Янушкевич Андрей Николаевич

Ливонская война. Вильно против Москвы 1558 – 1570

ВВЕДЕНИЕ

Моим родителям Николаю Васильевичу и Вере Ивановне

Ливонская война 1558–1570 гг. занимает особое место в военно-политической истории Великого княжества Литовского, Русского и Жемайтского (ВКЛ) и в истории его непростых отношений с восточным соседом — Московским государством (Великим княжеством Московским, Русским царством). Специфичность этой войны заключается в том, что ее непосредственной причиной был конфликт интересов в отношении соседнего государства — Ливонии. Такого давно не было в длительной истории противостояния двух государств-конкурентов. Экспансионистские планы ВКЛ и Московского государства привели к их прямому столкновению и возобновлению военной борьбы за доминирование на пространстве «русских» земель.

Ливония представляла собой конгломерат из пяти духовных государственных образований — Ливонского ордена, Рижского архиепископства и трех епископств: Дерптского, Эзель-Викского и Курляндского. Самоуправление имели также крупнейшие города — Рига, Ревель (Таллинн) и Нарва. В середине XVI в. Ливония оказалась в состоянии серьезного внутриполитического кризиса. Кризисные явления проявились в первую очередь в раздроблении политической власти и падении ее авторитета. Немалую роль в этом сыграли социальные и этнические антагонизмы. Построенные на средневековых принципах управления, структуры власти Ливонского государства показывали свою недееспособность в изменившихся условиях раннего Нового времени.

Для ВКЛ Ливонская война стала последним испытанием в борьбе за политическую самостоятельность. Более того, она послужила основной предпосылкой для ускорения интеграционных процессов с Польским королевством. Правда, постоянное упоминание в исторической литературе Ливонской войны в качестве важнейшей причины заключения Люблинской унии 1569 г. не приводило к детальному анализу роли этого события в развитии кризиса политической и экономической системы ВКЛ.

Жизнедеятельность государства, находящегося в состоянии войны, всегда приобретает экстремальные черты. Война является своеобразным индикатором его жизнеспособности, показателем его соответствия тенденциям развития эпохи. Военное положение особенно сильно подчеркивает взаимосвязанность и взаимозависимость внешнеполитических и внутриполитических процессов. Изучение хода Ливонской войны и ее влияния на развитие внутриполитической и хозяйственной жизни так или иначе поможет более точно охарактеризовать сущность социально-политических процессов в ВКЛ в середине XVI в. накануне переломного для его истории события — Люблинской унии 1569 г.

Вначале хотелось бы обратить пристальное внимание на важные проблемы хронологии и терминологии. В советской и современной российской историографии (и не только) закрепилась хронология Ливонской войны в период от 1558 до 1582 г. Это целиком оправданный подход при рассмотрении данного события в контексте истории России, для которой война была определенным законченным этапом в борьбе за прибалтийские территории и выход к Балтийскому морю. К тому же подобные хронологические рамки идеально вписываются в период правления Ивана Грозного.

Однако при постановке в центр исследования истории ВКЛ или других европейских стран такой подход вызывает серьезные возражения. Политика этого государства по отношению к прибалтийским землям, как будет показано, имела иной сущностный характер. Для княжества ливонский вопрос в 1582 г. еще не был решен окончательно. Закончился лишь определенный этап в его борьбе за прибалтийские территории. В начале XVII в. Речь Посполитая, в состав которой вошло ВКЛ, участвовала еще по крайней мере в двух войнах за Ливонию. На этот раз главным противником выступала Швеция.

Если посмотреть на сущность событий, хорошо видно, что борьба за Ливонию во время правления Сигизмунда Августа (1548–1572) и Стефана Батория (1576–1586) качественным образом отличалась как по своему характеру, так и по поставленным целям. В 60-х гг. XVI в. ВКЛ участвовало в затяжной войне и придерживалось оборонительной тактики, а при Стефане Батории Речь Посполитая перешла к активным наступательным действиям, перебросившимся на территорию Московского государства. Военные историки, кстати, считают эпоху его правления началом качественно нового периода в истории военного искусства Польши и ВКЛ[1].

Не стоит преуменьшать значение перемирия 1570 г. Его заключение de jure прекратило военные действия и поставило логическую точку в определенном этапе военного противоборства между ВКЛ и Московским государством. Перелом 1560 — 1570-х гг. зафиксировал не только перемены во внутриполитической жизни ВКЛ (заключение унии с Польским королевством, угасание династии Гедиминовичей (Ягеллонов), безкоролевье), но также и кардинальную трансформацию внешнеполитического положения княжества. То же самое можно в определенной степени сказать и о Московском государстве.

В конце концов, выделение отдельной Ливонской войны 1558–1570 гг. хорошо соотносится с общей периодизацией политической истории ВКЛ и Польского королевства, затем — Речи Посполитой. В польской историографии прекрасно осознавалось такое положение вещей. Наилучшие знатоки эпохи четко разделяли военную борьбу за Ливонию на два периода[2]. Даже единственное советское исследование, посвященное участию ВКЛ в Ливонской войне, определяет 1570 г. как границу между ее двумя качественно разными этапами[3]. С другой стороны, если рассмотреть события в контексте развития международных отношений в Восточной и Северной Европе, то мы увидим, что в 1570 г. заканчивается Северная война между Швецией и Данией, которая сильно повлияла на расстановку сил в Балтийском регионе. Таким образом, имеется достаточно оснований выделять в контексте международных отношений Восточной и Северной Европы Ливонскую войну 1558–1570 гг. в отдельное историческое событие.

Исходя из вышесказанного, мы рассматриваем в этом исследовании Ливонскую войну 1558–1570 гг. между ВКЛ и Московским государством как отдельный целостный эпизод из серии так называемых «балтийских» (или «северных», по терминологии Р. Фроста) войн, вызванных распадом Ливонского ордена. В то же время стоит помнить, что очень быстро для обоих государств конфликт из-за Ливонии превратился в очередной военный конфликт в рамках старой борьбы «за русские земли». Эти моменты, по сути, и определяют специфику тои войны.

Не менее важной является проблема терминологии. Особого внимания требуют терминологические характеристики государств и их обществ. Никоим образом нельзя переносить современные категории мышления и идеологические установки на исторические реалии XVI в., когда процессы образования наций еще не были завершены, а самоидентификация в политической сфере проводилась не по национально-этническим признакам, а на основании государственной и сословной принадлежности. По этим причинам мы считаем некорректным употребление понятий типа «Русское государство», «Белорусско-Литовское государство», «Россия», «Беларусь», «русские», «белорусы», «литовцы» и др. при исследовании военно-политической истории XVI в. По нашему мнению, подобные «модернистские» термины в отношении этого времени могут употребляться только при характеристике этнокультурных процессов и определении географическо-территориальных понятий. Заметим при этом, что термин «Литва» («литовский») используется нами как синоним термина «Великое княжество Литовское» и не имеет никакого отношения к литовской нации и ее современному государству — Литовской Республике. Принцип исторической аутентичности терминологии, на наш взгляд, позволяет избежать множества ошибок и противоречий, рожденных конфронтацией современных идеологем и исторических фактов. Что касается употребления нейтрального термина «Московское государство», то этим мы хотели бы устраниться от дискуссии на тему выбора наиболее подходящего определения — «Великое княжество Московское», «Русское царство», «Московское царство» и пр., так как этот вопрос был животрепещущей проблемой в дипломатических отношениях между Литвой и Московией в изучаемый период, приводившей зачастую к эскалации конфликта.

Участие ВКЛ в Ливонской войне и влияние военного положения на развитие внутренних процессов в этом государстве не рассматривалось в научной литературе как целостная исследовательская проблема. Существуют либо обзоры в обобщающих изданиях, либо узкие исследования сугубо локальных вопросов. Если внешней политике государств и военным действиям уделено достаточное внимание в исторических исследованиях, то другая, особо интересующая нас проблема — воздействие войны на внутреннюю политику и общественную жизнь — оставалась вне поля научных интересов. Разумеется, связь между внешнеполитическими и внутриполитическими процессами всячески подчеркивалась, но это не приводило к постановке конкретных исследовательских вопросов и не связывалось в четкую сюжетную целостность.

Наиболее значительный вклад в изучение Ливонской войны и участия в ней ВКЛ и Польского королевства за последние полтора столетия сделала польская историография. Начало специальным исследованиям было положено работой Я. Н. Романовского, посвященной «позвольскому походу» 1557 г.[4] В 1873 г. в свет вышла книга С. Карвовского, специально посвященная проблеме присоединения Ливонии к ВКЛ и Польше[5]. При всем своем нарративизме эта работа польского ученого имела важное научное значение, так как заложила фундамент основных концептуальных подходов польской историографии. Этой же теме было посвящено и краткое исследование Г. Мантойфеля (1894)[6].

В конце XIX в. вышел из печати один из первых очерков военных действий между ВКЛ и Московским государством, написанный известным специалистом по военной истории Польши К. Гурским[7]. Эстафету у него принял в 1922 г. Я. Натансон-Леский, издав монографию о процессе формирования восточной границы ВКЛ[8]. Значительное место ученый отвел анализу военных действий в годы Ливонской войны. На его взгляд, причина военных неудач ВКЛ заключалась не столько в устарелости военной организации, сколько в отсутствии у литвинов воли к победе. Для княжества эта война была типично оборонительной.

Обзорный экскурс в развитие военных действий проделал К. Пиварский в работе, посвященной сбору посполитого рушенья (так называлось в ВКЛ всеобщее земское ополчение) в 1567 г.[9] На отдельные события Ливонской войны обратил внимание в ряде своих статей P. Меницкий[10].

Впервые в Польше анализ ливонского вопроса на широком фоне борьбы за доминирование на Балтике был проделан А. Шеленговским в начале ХХ в.[11] Однако наиболее интенсивное развитие изучение балтийской политики Сигизмунда Августа получило после Второй мировой войны. Этой теме посвятили свои труды С. Бодняк, В. Конопчиньский, К. Лепши, В. Чаплиньский[12]. К сожалению, Ливонская война рассматривалась в них как вспомогательный сюжет избранной тематики.

Наиболее основательное исследование ливонской политики ВКЛ в 50 — 60-х гг. XVI в. появилось в 1939 г. Ю. Ясновский в историко-биографической работе, посвященной Николаю Радзивиллу Черному, на основе широкой документальной базы дал детальный анализ политики Сигизмунда Августа по подчинению Ливонии[13]. Ученый позитивно оценил вмешательство ВКЛ в ливонский конфликт и отметил, что оно являлось своевременным и адекватным ответом на действия Московского государства в Прибалтике.

Во второй половине ХХ в. интерес к событиям Ливонской войны в польской историографии начал постепенно падать. Как исключение, в конце 1970-х г. к проблеме генезиса ливонского конфликта обратился Я. Олевник. Результатом его работы стала защита кандидатской диссертации, которая, к сожалению, так и не была опубликована. Не так давно эту же проблематику затронул в своих исследованиях дипломатической деятельности прусского посла Асверуса фон Брандта Я. Виячка[14].

Важное значение для изучения нашей темы имеют работы И. Грали. В них ученый обращается к проблемам отношения общества к военным конфликтам между ВКЛ и Московским государством[15]. В монографии, посвященной жизнеописанию московского государственного деятеля Ивана Висковатого, польский историк дал обоснованную характеристику дипломатических отношений между двумя странами в годы Ливонской войны[16].

Необходимо отметить, что польских ученых постоянно интересовала и такая важная проблема, как организация вооруженных сил во время Ливонской войны. Главным образом они проявляли интерес к польскому контингенту наемных солдат, участвовавшему в обороне ВКЛ и Ливонии. Первыми эту проблематику в своих обобщающих трудах затронули К. Гурский и Т. Корзон[17]. В период между мировым войнами ею интересовались В. Семкович и Ю. Ясновский[18]. Во второй половине ХХ в. характеристикой деятельности польского войска в ВКЛ и Ливонии занимались Я. Виммер, М. Плевчиньский и Г. Блащик[19].

Кризис Ливонского государства и участие соседних стран в разделе его территории всегда вызывали живой интерес западноевропейских ученых. Эта тематика активно изучалась в XIX — начале ХХ в. немецко-прибалтийскими историками. Проблематика Ливонской войны так или иначе вводилась в работах западных ученых в контекст истории Балтийского региона. Данный подход, в частности, четко прослеживается как концептуальная основа в книге Т. Шиманна, который одним из первых посвятил особое исследование анализу взаимоотношений между Ливонией, Литвой и Московией[20].

Новый всплеск интереса к ливонскому конфликту наблюдался в Германии и скандинавских странах в послевоенное время. К анализу ливонской политики ВКЛ обращались К. Штеммлер, В. Кирхнер, В. Кюттлер, В. Ленц, 3. Доннерт и др.[21] Отметим при этом, что в исследованиях В. Кирхнера и марксистского историка из ГДР 3. Доннерта есть специальные разделы, посвященные анализу ливонской политики ВКЛ и Польского королевства[22].

Наиболее значительным достижением западноевропейской исторической науки в изучении распада Ливонского государства, безусловно, является книга датского историка К. Расмуссена[23]. В ней автор критиковал некоторые историографические стереотипы, успевшие укрепиться при анализе проблемы, и отразил сложность и противоречивость факторов, обусловивших действия участников борьбы за Ливонию.

Важной позицией для изучения участия ВКЛ в Ливонской войне является монография шведского исследователя Э. Тиберга, посвященная литовско-московским отношениям накануне и в начальный период войны[24]. Заметим, что это редкий в современной историографии случай, когда взаимоотношениям двух стран в середине XVI в. было посвящено специальное монографическое исследование. Несмотря на его определенные недостатки, вызванные неполнотой источниковой базы, с основным выводом автора трудно не согласиться. Э. Тиберг метко заметил, что политика ВКЛ была обусловлена рациональными стратегическими и экономическими интересами, и только слабость ресурсов не позволила княжеству подчинить себе Ливонию целиком.

В предвоенное время ливонской политикой ВКЛ заинтересовались историки прибалтийских стран. В частности, к анализу предпосылок Ливонской войны обратился литовский исследователь С. Сюжеделис[25]. В советское время тематика литовско-ливонских взаимоотношений находилась в поле внимания таких ученых, как Б. Дундулис и Р. Варакаускас[26]. Правовое и политическое положение Ливонии под властью ВКЛ и Речи Посполитой изучал эстонский историк Э. Тарвел[27].

Ливонская война занимает все большее место в наработках современной литовской историографии. В частности, ряд оригинальных историографических аспектов, а также предпосылки войны рассмотрел В. Станцелис[28]. Р. Рагаускене посвятила отдельное исследование анализу источников по Ульской битве 1564 г.[29] Наконец, совсем недавно Г. Лесмайтис защитил кандидатскую диссертацию по организации наемных войск ВКЛ, в которой большое место отведено интересующему нас периоду[30].

Нельзя сказать, чтобы в российской историографии проявлялся особый интерес к Ливонской войне. В XIX в. при освещении этой темы доминировал «государственнический» подход. Согласно ему война имела характер неизбежной закономерности и оценивалась как положительное событие в истории Российского государства. Балтийский вопрос, назревший в середине XVI в., требовал своего решения военным путем из-за враждебной позиции ливонских властей по отношению к стремлению Московского государства наладить непосредственные и тесные контакты с Западом, необходимые ему для преодоления отсталости в военно-технической и культурно-образовательной сферах. Наиболее ярко державная трактовка проявилась в разнообразных синтетических работах по истории России авторства Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева, К. Н. Бестужева-Рюмина, Д. И. Иловайского и др.[31]

Попытка Н. И. Костомарова оспорить эту господствующую концепцию, объясняя причины войны всепоглощающим стремлением Московского государства к расширению своей территории, не нашла широкого отклика в российской исторической науке[32]. Проблема же участия ВКЛ в Ливонской войне 1558–1570 гг. российскими историками в специальных исследованиях вообще не затрагивалась.

Особое место среди работ российских ученых занимают новаторские исследования Г. Ф. Форстена. В них на широкой документальной базе события Ливонской войны были проанализированы на фоне международной борьбы за доминирование на Балтийском море (dominium paris baltici)[33].

Советская историография Ливонской войны, по сути, началась с оригинального исследования Р. Ю. Виппера. Ученый характеризовал Московское государство времен Ивана Грозного как «военную монархию». По его мнению, милитаристский характер государства подчинял внутреннюю политику внешнеполитическим задачам. Он первым связал учреждение опричнины с проведением Ливонской войны. Он называл ее «военно-административной реформой, вызванной тяжестями войны»[34]. Восхваление личности Ивана IV не помешало ученому сохранить беспристрастность при анализе исторических фактов. Так, по его словам, режим, установленный в Полоцке после его захвата московской армией в 1563 г., носил явный оккупационный характер[35].

Любопытна с концептуальной стороны трактовка Ливонской войны, предложенная в 1920-х гг. М. Н. Покровским[36]. Он первым начал анализировать ее с позиций теории «классовой борьбы». В проведении войны были кровно заинтересованы поместное дворянство и купечество (торговая буржуазия), которым противостояло реакционное боярство. М. Н. Покровский сформулировал мысль, что после захвата Нарвы Ливонская война велась не за овладение морским побережьем Балтики, а исключительно за землю, с целью насаждения в Ливонии московского помещичьего землевладения. Таким образом, с помощью созданной этим марксистским историком «теории торгового капитала» удалось отобразить новые важные аспекты Ливонской войны.

В своем классическом виде советская концепция Ливонской войны сформировалась в 40 — 50-х гг. ХХ в.[37] Появилось множество биографических очерков Ивана Грозного, отдельные исследования были посвящены его военной деятельности, и в частности различным аспектам Ливонской войны. Фундаментом этой концепции стала «государственническая» схема, в модернизированном виде изложенная в 1923 г. известным российским историком С. Ф. Платоновым и апологетизация Р. Ю. Виппером личности Ивана Грозного[38]. Знаковой позицией для советской историографии стала изданная в 1954 г. монография В. Д. Королюка «Ливонская война»[39].

Концепции советских историков свойственен доведенный до крайности социально-экономический детерминизм и безудержный оптимизм в отношении результатов и значения Ливонской войны для развития России, несмотря на ее поражение. Закономерность войны обосновывалась «насущной необходимостью» для Московского государства выхода к Балтийскому морю. Достижение балтийских берегов должно было помочь Московии выйти на широкий европейский рынок и являлось необходимым условием для поступательного развития страны. Любопытно, что, в отличие от представителей «государственнической» школы XIX — начала ХХ в., декларировался преимущественно национальный, а не государственный интерес в проведении войны. Новой чертой стал показ справедливого характера войны: она рассматривалась с «великодержавной» точки зрения в соответствии с «бесспорным» правом Москвы на присоединение всех земель Руси, куда удивительным образом включались и прибалтийские территории[40]. Безусловно, важным элементом советской концепции являлся классовый подход при объяснении причин и результатов Ливонской войны. Согласно ему политика царя имела широкую социальную поддержку. Прогрессивным интересам дворянства и купечества противопоставлялись реакционные замыслы боярства, которое не желало воевать за Ливонию.

Работа ученых концентрировалась прежде всего на построении стройной схемы, которая давала бы ответы на все вопросы. Это делалось в ущерб источниковедческому исследованию. Источники не подвергались всестороннему критическому анализу. Это особенно хорошо видно по интерпретации сведений переписки Ивана Грозного с Андреем Курбским. В погоне за подтверждением собственной позиции историки не отягощали себя определением уровня объективности и беспристрастности авторов документальных источников. Поэтому при обосновании выводов прямая текстовая информация, безусловно, доминировала над информацией контекста. Заметен еще один методологический порок — так характерная для догматической советской историографии «путаница перспектив», когда при объяснении мотивации действий реальных исторических лиц причины подменялись результатами, когда последствия событий были спрогнозированы еще перед началом их реализации.

Необходимо отметить, что в 1956 г. в советской историографии впервые было рассмотрена проблема участия Великого княжества Литовского в Ливонской войне. В исследовании Л. Дербова рассмотрены причины вступления ВКЛ в войну, сущность литовской политики в период до 1570 г. Особого внимания заслуживает вопрос, как автор совместил классовый подход с «великодержавной» трактовкой Ливонской войны: «Говоря о том, что внешняя политика России и Польши в XVI в. была обусловлена классовой природой обоих феодальных государств и интересами их господствующих классов, мы, однако, не должны забывать, что между политикой Русского и Польско-Литовского государств была существенная разница. В то время как магнатско-шляхетские верхи Польско-Литовского государства проводили агрессивную, антиславянскую политику на востоке, направленную на порабощение украинцев и белорусов и организацию военных авантюр против России, в политике Русского государства заключались прогрессивные задачи как в решении балтийского вопроса, так и в решении другой важнейшей проблемы — освобождения из-под польского феодального ига украинских и белорусских земель и воссоединения трех братских восточнославянских народов»[41].

В 60 — 80-х гг. ХХ в. в советской историографии происходило «подтачивание изнутри» догматических постулатов официальной концепции. Сущность под критику не попадала, но выводы новых разработок противоречили логике господствующей схемы. Этим особенно выделяются работы Б. Н. Флори, Р. Г. Скрынникова, А. А. Зимина, И. П. Шаскольского и И. В. Курукина[42].

После распада Советского Союза в российской историографии наблюдается активное переосмысление внешней политики Московского государства в середине XVI в. В частности, благодаря работам А. Л. Хорошкевич, Б. Н. Флори, А. И. Филюшкина, А. В. Виноградова и других ученых происходит кардинальный поворот в изучении Ливонской войны. Исследователи, в частности, начинают по-новому смотреть на генезис и сущность ливонского конфликта.

Значительным событием стал выход первого обобщающего труда по истории внешней политики России. Большое место в нем отведено характеристике Ливонской войны. Однако выводы А. В. Виноградова, представленные в главах о предыстории и начале Ливонской войны, на наш взгляд, с концептуальной и аргументационной стороны не всегда убедительны[43].

А. И. Филюшкин дал развернутую критику двух распространенных в историографии дискурсов Ливонской войны. Он целенаправленно обосновывает положение, что Московия вовсе не вела Ливонскую войну для получения выхода к Балтийскому морю и не стремилась проявлять имперские амбиции по отношению к Европе. При этом он приводит широкую характеристику дипломатических отношений и военных действий в начале Ливонской войны[44]. Любопытно стремление изобразить военный конфликт из-за Ливонии в качестве «первой войны России и Европы»[45]. Исследователь, к сожалению, «забывает», что по крайней мере со времен Кревской унии Великое княжество Литовское принадлежало к ареалу европейской цивилизации, а значит, «войны России и Европы» начались намного раньше.

В 2002 г. из печати вышла монография А. Л. Хорошкевич, посвященная анализу внешней политики России в контексте международных отношений в Восточной Европе в середине XVI в. Ее критический анализ сделан нами в специальной рецензии[46]. Здесь отметим, что исследовательница в своих рассуждениях отталкивается от постулата о кардинальных разногласиях между царем Иваном IV и боярами по основным задачам внешней политики Московского государства и стремится показать важность внешнеполитических факторов влияния на ход событий[47].

Взвешенный подход к характеристике ливонской политики Московского государства и ВКЛ в середине XVI в. мы находим в биографии Ивана Грозного, написанной Б. Н. Флорей. Он последовательно показывает, что сущностью внешнеполитической программы Москвы в конце 50-х гг. XVI в. было стремление решить сразу две проблемы — ливонскую и крымскую. Неудача в осуществлении этого втянула Московию в широкомасштабную войну в Прибалтике и падение Избранной рады во главе с А. Адашевым и Сильвестром[48].

Особое внимание вызывает такое ключевое событие Ливонской войны, как взятие московской армией Полоцка в 1563 г. Российскому ученому Д. М. Володихину принадлежит специальное исследование посвященное этому событию[49]. Не отрицая его достоинств, стоит подчеркнуть, что проведенный им источниковедческий анализ вызывает серьезные нарекания. Отсеивая информацию источников по не совсем понятным критериям, исследователь очевидным образом пытается представить действия московского руководства в оправдательных тонах. Вызывает вопросы не столько описание кампании московской армии и осады Полоцка, сколько трактовка действий московитов в захваченном городе.

Белорусская историография, к сожалению, не может похвалиться длительной традицией изучения внешнеполитической истории ВКЛ. К тематике Ливонской войны она обратилась только после распада Советского Союза. Долгое время работы белорусских историков имели популярный характер. Стоит отметить стремление увидеть в войне собственный национальный интерес, что симптоматично отразилось, например, в использовании термина «Полоцкая война»[50]. Результаты научных исследований по отдельным проблемам, связанным с Ливонской войной, начали публиковаться в Беларуси примерно с середины 90-х гг. ХХ в. Авторами работ на данную тематику являются Г. Саганович, В. Бобышев, О. Яновский, А. Н. Янушкевич[51].

Проблемы влияния военного положения на внутреннее развитие ВКЛ по сравнению с самой Ливонской войной, как уже отмечалось выше, разрабатывались в историографии намного слабее. Наибольший вклад внесли российские дореволюционные историки М. К. Любавский и М. Довнар-Запольский[52].

Первый из них в своем фундаментальном труде «Литовско-русский сейм» дал обстоятельную характеристику почти всего комплекса проблем внутренней и внешней политики ВКЛ. Ученый убедительно показал, что Ливонская война была неподъемным грузом для государственных и общественных структур княжества и послужила катализатором объединительных процессов с Польским королевством. М. К. Любавский значительное место в работе отвел анализу организации оборонительных мероприятий и состоянию финансовых ресурсов ВКЛ. Стремясь создать цельную картину политического развития княжества, он достаточно подробно осветил военные события и дипломатические сношения.

М. Довнар-Запольский рассмотрел состояние и развитие государственного хозяйства в ВКЛ. Анализ данной темы не мог не затронуть проблему воздействия военного положения на хозяйственно-финансовую деятельность Сигизмунда Августа. Автор подчеркивал, что Ливонская война стала причиной усиления налогового бремени и кардинальных изменений в экономической политике государства. Он наиболее глубоко и детально рассмотрел взаимосвязь между участием в войне и кризисом финансово-экономической системы.

Польских исследователей истории ВКЛ интересовали прежде всего проблемы унии с Польским королевством и развития в стране модели «шляхетской демократии». В работах О. Халецкого, Л. Колянковского, Ю. Бардаха, Г. Виснера, Г. Люлевича и др. Ливонская война рассматривалась прежде всего как фактор, ускоривший заключение унии в условиях кризисного положения княжества[53]. Однако дальше констатации этого утверждения польские историки по большому счету не пошли. Нередко уния рисовалась как единственный путь спасения ВКЛ от угрозы поглощения Московией. Так же единодушны польские исследователи в большом значении польской военной и финансовой помощи княжеству.

Необходимо особо отметить оригинальную работу Р. Меницкого, посвященную проблеме московской колонизации на захваченной территории Полоцкой земли и демографических изменений в районе военных действий'[54]. В серьезном исследовании Г. Ловмяньского дается анализ демографического развития ВКЛ в XVI в.[55] Остается добавить, что ни белорусская, ни российско-советская, ни литовская историографии не уделяли внимания комплексному анализу влияния военного положения во время Ливонской войны 1558–1570 гг. на социально-политическое и экономическое развитие княжества.

На этом перечень основных работ по проблеме можно завершить. Как видим, состояние ее изучения является явно неудовлетворительным. Уже только это определяет актуальность предлагаемого читателю исследования. Оно построено в основном на материалах государственного архива ВКЛ — Метрики ВКЛ (Литовской Метрики)[56]. Некоторые ее книги почти полностью посвящены вопросам организации вооруженных сил и оборонительных мероприятий в годы Ливонской войны, мобилизации и распределению средств, идущих на военно-оборонительные цели.

Важным источником для характеристики развития правовых и политических отношений в ВКЛ являются памятники законодательной деятельности. В их числе в первую очередь следует назвать Статуты ВКЛ 1529 и 1566 гг., в которых определяются, в частности, характер и нормы выполнения земских повинностей, место и роль различных социальных слоев в политической структуре и жизни государства[57]. Среди других важнейших памятников законодательного характера следует упомянуть сеймовые постановления («ухвалы», «рецессы»), а также «господарские привилеи» (указы)[58].

Для характеристики дипломатических контактов между ВКЛ и Московским государством источником первостепенной важности являются посольские книги, содержащие ценные описания и отчеты посольств[59]. Особо информативны московские посольские книги. В них можно проследить стремление описать каждую, даже незначительную, деталь переговоров. Посольские книги ВКЛ более лаконичны и содержат в основном документы дипломатической переписки[60].

Для характеристики организации армии ВКЛ основным источником служат «пописы» (переписи) посполитого рушенья (земского ополчения) 1565 и 1567 гг.[61] Благодаря статистическим подсчетам можно определить характер военной мобилизации шляхты, скорость сборов, представительство воеводств и поветов. Однако их информация не является абсолютно точной из-за специфики и неполноты данных.

Нельзя обойти вниманием и другие документальные материалы статистического характера. Ценные сведения для характеристики социодемографической ситуации Полотчины на рубеже 60 — 70-х гг. XVI в. содержатся в московских писцовых книгах, вошедших в комплекс документов Метрики ВКЛ[62]. В них дано детальное описание формирования границы между ВКЛ и Московским государством по грамотам о перемирии 1570 г., зафиксированы размеры и количество земельных наделов, розданных московским помещикам, охарактеризовано состояние населенных пунктов Полоцкой земли. Благодаря этой информации стало возможным сделать подробную характеристику московской колонизационной политики и демографической ситуации на Полотчине.

В особую группу необходимо выделить нарративные источники разного происхождения, характера и содержания. Обстоятельное описание военных и политических событий дают польско-литовские хроники. Особенно ценны хроники Матея Стрийковского и Александра Гваньини, авторы которых непосредственно участвовали в событиях[63]. В них подробно изложен ход основных военных событий. Стремясь обосновать справедливость войны с польско-литовской стороны, авторы хроник нередко преувеличивали данные (особенно при описании военных походов и битв) и субъективно интерпретировали факты.

Важное место занимают летописные памятники. Значение летописей, созданных в Московском государстве, заключается прежде всего в отражении официальной точки зрения московского руководства на политические события и процессы в Восточной Европе[64]. Особое место занимают псковские летописи, отличающиеся большой степенью беспристрастности по сравнению с московскими летописными сводами[65].

В свою очередь, литовско-белорусские летописи в отношении к изучаемому времени малоинформативны. В них только констатируются наиболее важные факты политической жизни ВКЛ, не проводится подробный обзор событий и, как правило, не дается их оценка[66].

Для характеристики общественных настроений много интересной и важной информации дают мемуарные и эпистолярные источники. Среди мемуарных памятников следует отметить воспоминания Федора Евлашевского — участника военных событий[67]. В них он дает собственную оценку Ливонской войны, отражая отношение простого жителя ВКЛ к этому событию.

Эпистолярные источники представлены перепиской государственных деятелей ВКЛ и Польши. В них отражены политические взгляды ведущих политиков, их отношение к войне и ее перспективам, унийной политике господаря и др. Особенно содержателен комплекс писем Сигизмунда Августа к представителям магнатского рода Радзивиллов[68]. Бесценную информацию для характеристики ситуации в зоне боевых действий во второй половине 60-х гг. XVI в. дает переписка гетманов Григория Ходкевича и Романа Сангушко[69]. Заметим, что часто переписка магнатами лежит в основе «летучих листков» — прообраза массовых периодических изданий, распространявшихся на территории Европы.

Своеобразным «взглядом со стороны» на Ливонскую войну и внутриполитические процессы в ВКЛ являются реляции иностранных дипломатов и путешественников. Среди них необходимо отметить отчеты и письма папских нунциев Дж. Коммендоне и Ф. Руджери[70].

Важную роль при характеристике социально-политических процессов в ВКЛ в середине XVI в. выполняют разнообразные публицистические и полемические произведения. Они служили своеобразным идеологическим оружием в политической борьбе. Особо важное место среди них занимает «Беседа Поляка с Литвином», в которой отстаивается политическая самостоятельность княжества в борьбе с польским влиянием[71].

Было бы самонадеянно утверждать, что в нашем исследовании были использованы все известные документальные источники. Не все архивы и библиотеки оказались досягаемыми по ряду объективных и субъективных причин. Не наилучшим образом удалось воспользоваться наработками коллег из прибалтийских и западноевропейских стран. Вполне вероятно, что многие вопросы, поднятые в нашей работе, будут в будущем уточнены и, возможно, пересмотрены.

В определенный момент, однако, возникла необходимость поставить точку. Признаемся, что немалую роль в этом сыграло желание представить результаты продолжительной исследовательской деятельности научной общественности. Еще более существенным аргументом в пользу издания книги стала уверенность, что нам удалось построить концептуальную конструкцию, которую потенциальные уточнения и дополнения не должны существенно изменить. Также немаловажной мотивацией для появления на свет этой книги было стремление сделать свой вклад в изучение военной и политической истории ВКЛ, которая, к сожалению, имеет множество «белых пятен».

Надеемся, что нам удалось нарисовать реальную картину участия Великого княжества Литовского в Ливонской войне 1558–1570 гг. и ее влияния на внутренние процессы развития общества и государства. Она ждет своей конструктивной критики, которая в любом случае вызовет благодарную реакцию автора.

Эта книга не была бы создана без поддержки и помощи со стороны друзей и коллег. С теплыми словами благодарности обращаюсь к Геннадию и Альбине Семенчук, со студенческих лет вдохновлявших меня на научно-исследовательскую работу. Хотелось бы поблагодарить за ценные советы и указания во время работы над книгой своего научного руководителя Георгия Штыхова, а также Георгия Голенченко, Геннадия Сагановича, Юрия Бохана, Андрея Радамана и Алексея Шаланду. Отдельное спасибо — Гедиминасу Лесмайтису, без помощи которого многие источники для меня остались бы неизвестными. Особую признательность я выражаю Виктору Темушеву за с создание карты «Территория северо-восточной Беларуси во время Ливонской войны 1558–1570 гг.».

Благодаря помощи и опеке польских коллег Кшиштофа Петкевича, Анджея Закшевского, Генрика Люлевича, Иоланты Хоиньской-Мики, Марека Ференца, Марека Яницкого мне было значительно проще работать в архивах и библиотеках Варшавы, Познани и Кракова. Хотелось бы также поблагодарить российских историков Анну Хорошкевич, Александра Филюшкина, Андрея Кузьмина и Константина Иерусалимского за плодотворные дискуссии, которые помогали проверить свою точку зрения. Наконец, не могу не вспомнить о той уютной атмосфере, которую создавали моя супруга Алена и дочь Катарина, что позволило мне в конце концов завершить рукопись.

Исследовательская работа за границей не была бы возможна без материальной поддержки со стороны Белорусского института правоведения, Белорусского республиканского фонда фундаментальных исследований, Американского совета научных обществ (ACLS), Польского комитета ЮНЕСКО, Фонда поддержки науки «Касса им. Ю. Мяновского» (Варшава), Фонда королевы Ядвиги Ягеллонского университета (Краков), Немецкого исторического института в Варшаве, Музея истории Польши. Сотрудникам этих учреждений я выражаю искреннюю благодарность за помощь и сотрудничество. И — в завершение — я чрезвычайно признателен московскому издательству «Квадрига» за предоставленную возможность издания книги на русском языке.

ГЛАВА I

ВОЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ И ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ВЕЛИКИМ КНЯЖЕСТВОМ ЛИТОВСКИМ И МОСКОВСКИМ ГОСУДАРСТВОМ

§ 1. Начало борьбы за Ливонию (1558–1561 тт.)

Предыстория и начальный период Ливонской войны 1558–1570 гг. представляют особый интерес для исследователя, потому что именно в это время завязался клубок противоречий, определивший специфическую сущность военного противоборства между Великим княжеством Литовским и Московским государством.

Эти могущественные государства-соседи не преминули воспользоваться кризисным положением Ливонии в собственных интересах. Они почти синхронно перешли к действиям по расширению своего влияния в этой прибалтийской стране.

Великий князь литовский Сигизмунд Август начал проявлять острую заинтересованность ситуацией в Ливонии с 1552 г. В скором времени по инициативе прусского князя Альбрехта на великокняжеском дворе появились конкретные планы по усилению своего влияния в Ливонском государстве. В общих чертах они были разработаны в 1554–1555 гг.[72] Со второй половины 50-х гг. XVI в. ливонское направление постепенно становится приоритетным во внешней политике ВКЛ.

Заинтересованность ВКЛ в подчинении Ливонии была вызвана прежде всего стратегическое — оборонительными и торгово-экономическими интересами. Геополитическое положение Ливонии позволяло контролировать северные районы Московского государства, создать против него широкий наступательно-оборонительный плацдарм. Значительные стратегические выгоды от подчинения Ливонии предоставляли отличную возможность улучшить внешнеполитическое положение ВКЛ. Это было особенно актуальным в условиях беспрерывного противостояния с восточным соседом и угрозы возобновления военных действий.

Одновременно контроль над ливонской территорией давал возможность следить за развитием событий в Балтийском море и, учитывая наличие современной портовой инфраструктуры, — выстраивать собственную балтийскую политику. Как показали польские ученые, стремление к установлению своего контроля над бассейном Балтийского моря являлось одной из главных внешнеполитических задач для Сигизмунда Августа[73]. Ливонская политика великого князя была одним из основных элементов его широкомасштабных намерений овладеть ключевыми позициями в Балтийском регионе.

Контроль над Ливонией был важен с точки зрения торгово-экономических интересов ВКЛ. Западная Двина тесно связывала северо-восточные районы княжества с Ливонией. Крепко связанной с прибалтийской страной из-за своего географического местонахождения была также Жемайтская земля. Двинский торговый путь был одним из наиважнейших выходов в Балтийское море и соединял ВКЛ с Западной Европой[74]. Благоприятная конъюнктура в торговле зерном и другими товарами диктовала необходимость овладения ключевыми коммуникационными артериями для увеличения объемов торгового обмена. Контроль над портовыми городами в Ливонии давал возможность более свободно и непосредственно сотрудничать с торговцами с Запада.

Заинтересованность правящих кругов ВКЛ, безусловно, вызывали и богатые земли Ливонии. Возможность расширить владения за счет хорошо обработанных земельных угодий манило магнатерию и шляхту ВКЛ. Этот колонизационный фактор особенно выразительно проявился в настроениях литовского общества в первые годы Ливонской войны[75]. Однако руководство ВКЛ было вынуждено сдерживать подобные стремления, желая заручиться поддержкой местных элит в Ливонии.

Сущность планов Сигизмунда Августа и Альбрехта по подчинению Ливонии заключалась в овладении через своих ставленников ключевыми административными должностями и в дальнейшей секуляризации духовных государственных образований в Ливонии. За образец трансформации политического строя и государственных структур была избрана прусская модель, успешно реализованная в 1525 г. Проводником этих планов в Ливонии должен был стать рижский архиепископ Вильгельм[76].

Однако реализация этих планов столкнулась с жестким противодействием со стороны Ливонского ордена. Магистр Вильгельм Фюрстенберг справедливо увидел в них угрозу существованию Ливонского государства. Арест рижского архиепископа орденскими властями в 1556 г. резко ухудшил взаимоотношения Ливонского ордена с Польским королевством и ВКЛ. Сосредоточить внимание на ливонских делах руководству ВКЛ позволило заключенное в этом же году шестилетнее перемирие с Московским государством, а также мирные отношения с Крымским ханством. В 1557 г. Сигизмунд Август объявил войну Ливонскому ордену. Польско-литовско-прусская армия двинулась в направлении Ливонии. В результате проведенных на границе ВКЛ с Ливонией переговоров Орден был вынужден согласиться на условия правителя Польши и ВКЛ. Благодаря заключенному 14 сентября 1557 г. Позвольскому договору во внутриполитическом конфликте в Ливонии верх взяла пролитовская партия. В скором времени это изменение ситуации привело к выбору на должность магистра Ливонского ордена Готарда Кеттлера — главы этой партии[77].

Вместе с активизацией ливонской политики ВКЛ ждало обострение ситуации на южной границе. В конце 1557 г. крымские татары неожиданно совершили нападение на земли Волыни и Подолии, имевшее тяжелые последствия для местного населения. По московскому летописцу, татары захватили в плен более 40 тыс. человек[78].

Поход крымских татар на Волынь был вовсе не случайным. В январе 1558 г. Москву посетил крымский посол Янбулдуй Мелдеш, изложивший предложения своего правителя. Крымский хан хотел заключить двухстороннее соглашение с Московией. Оно имело бы четкую антилитовскую направленность — не случайно крымский посол, подтверждая серьезность намерений Крыма, ссылался на недавний поход татар на Украину[79].

Для крымских властей была характерна политика балансирования между двумя соседями, целью которой было обезопасить себя от ударов с их стороны и получение больших «поминок». Московия всю вторую половину 50-х гг. XVI в. вела наступление на земли Крымского ханства. Был предпринят ряд удачных военных походов. В Бахчисарае в ситуации внутренних осложнений ставка была сделана на примирение с Москвой.

В Кремле примирение с Крымским ханством категорически отвергли, указав на лицемерное поведение татар в отношениях с соседями[80]. Московиты не просто отклонили их предложения, арестовав и ограбив послов, но еще больше активизировали военные действия на крымском пограничье, воспользовавшись услугами перешедшего в ноябре 1557 г. на их сторону Дмитрия Вишневецкого. Одновременно с приемом посольства Янбулдуя Мелдеша в январе 1558 г. Иван IV отправил его в поход против Крымского ханства[81].

Очевидно, отказ от мира с Крымом был связан как с общей антимусульманской внешнеполитической стратегией Московии, которой она придерживалась в 50-е гг. XVI в., так и с тем, что в Москве решили объединить свои силы для борьбы с крымскими татарами с Литвой. Заключив соглашение с ВКЛ, московское руководство хотело заставить литвинов не препятствовать московскому вмешательству в Ливонии. Судя по всему, в Москве были полностью уверены, что в Вильно не откажутся от предложения антикрымского соглашения, имея перед собой результаты опустошительного набега крымских татар в конце 1557 г.

Получив отказ на свои предложения в Москве, крымский хан Девлет-Гирей был вынужден вернуться к поиску союза с Литвой. Наверное, это решение далось ему не без труда, так как крымское посольство посетило Литву только в начале 1559 г., через год после нападения татар на земли ВКЛ.

Тем временем в январе 1558 г. походом московского войска в глубь Ливонии началась Ливонская война. Непосредственной причиной начала военных действий стало невыполнение ливонцами своих обязательств по договору с Московией 1554 г. В историографии высказывалось мнение, что этот договор являлся своеобразной дипломатической подготовкой к войне[82]. Однако логика событий свидетельствует в пользу мнения, что Москва видела и мирные альтернативы решения поставленных задач, главной из которых было подчинение себе Ливонии. Убедительную аргументацию на этот счет привел И. П. Шаскольский[83]. Ультимативный тон некоторых статей договора, на наш взгляд, должен был лишний раз подчеркнуть решимость Московии в достижении поставленных целей. Правительство Ивана IV терпеливо ждало окончания трехлетнего срока перемирия и не занималось поиском новых поводов для начала к войне, хотя таких при желании можно было найти достаточно. Возможность войны, разумеется, не исключалась, но до 1558 г. московское руководство ограничивалось дипломатическими средствами для изменения характера своих отношений с Ливонией.

В тексте договора 1554 г. имелась также статья о запрете Ливонии вступать в военные союзы с Польшей, Литвой и Швецией. Однако при заключении Позвольского договора между ВКЛ и Ливонией в 1557 г. было подписано секретное соглашение о военной взаимопомощи. Важно отметить, что оно должно было начать действовать лишь после завершения в 1562 г. перемирия между ВКЛ и Московией. Если бы до этого Ливонское государство подверглось нападению, ВКЛ не было обязано помогать своему северному соседу[84].

На данный факт мало кто из советских и российских исследователей обращал внимание. В то же время нарушение данной статьи договора 1554 г. считалось в историографии непосредственным поводом для начала Ливонской войны. И. П. Шаскольский убедительно показал, что статья о запрете заключать военные соглашения с ВКЛ переходила с начала XVI в. с договора в договор, имея лишь формальное значение. Нигде в документальных источниках, появившихся на свет накануне или в начале Ливонской войны, нет упоминаний о нарушении этой статьи как основании для развязывания войны. Официальные московские источники — летописи и посольские книги — не рассматривают военный поход московской армии в январе 1558 г. на Ливонию как реакцию на вмешательство ВКЛ в ливонские дела'[85]. Очевидно, что связь между позвольскими событиями и началом Ливонской войны постулировалась только на основании хронологической близости событий.

По нашему мнению, на рубеже 1557–1558 гг. в Москве вообще не знали ни об осеннем походе литовского посполитого рушенья на Ливонию, ни о заключенном в Позволе соглашении. Это подтверждает позднейшая дипломатическая полемика. В грамоте от 6 сентября 1560 г., отправленной вместе с московским посланником Н. Сущевым, литовский господарь удивлялся, отчего Иван IV никак не отреагировал на позвольские события[86]. Более того, он прямо подсмеивался над царем за его незнание о развитии литовско-ливонских отношений летом — осенью 1557 г.[87]

Действительно, в ноябре 1557 г. большая московская армия стояла на границе с Ливонией[88]. Встает вопрос, почему она сразу не выступила в поход, зная о позвольских событиях? Это — еще одно доказательство, что в Москве о них не знали.

Вполне вероятно, что первоначально сбор войска задумывался лишь как демонстрация силы перед ожидавшимися ливонскими послами. Прибывшее в Москву в декабре 1557 г. посольство из Ливонии не привезло с собой так сильно ожидаемой «юрьевской дани». В Москве решили, что целью посольства является банальное затягивание времени[89].

Необходимо также учитывать, что собранное в ноябре 1557 г. московское войско несло большие расходы, связанные с продолжительным пребыванием на службе. В 1556–1557 гг. в Московии случились большие неурожаи, вызвавшие существенное ухудшение экономической и финансовой ситуации[90]. Московские дипломаты сообщали ливонским послам о значительном росте цен на оружие[91]. Вполне возможно, что «юрьевская дань» должна была компенсировать расходы на содержание армии.

Посол германского императора Иероним Гофман, посетивший Московию в 1560 г. с целью остановить эскалацию военного конфликта, писал, что, узнав об отсутствии у послов денег для выплаты «юрьевской дани» и соответствующих полномочий для ведения переговоров, «великий князь разгневался на них и в великой ярости стал рвать на себе одежду и сказал обоим посольствам (речь идет о посольствах орденского магистра и дерптского епископа), не считают ли они его за дурака, […] и велел опустошать дерптское епископство и всю Ливонию огнем»[92]. Возможно, именно эта вспышка ярости царя и привела к началу военных действий в Ливонии.

Б. Н. Флоря справедливо пишет, что в начале 1558 г. военная акция против Ливонии не рассматривалась в Москве как начало широкомасштабной войны[93]. По своему характеру этот поход напоминал тогдашние набеги крымских татар на «русские» земли, не ставившие своей целью захват территории[94]. После этого «предупреждения» в Москве снова рассчитывали на приезд ливонских послов, которые наконец-то выполнят условия договора 1554 г. По планам московитов, конфликт на этом будет исчерпан, а их влияние в Ливонии — окончательно укреплено.

В начале 1558 г. этот сценарий, казалось, полностью реализовывался. В марте 1558 г. магистр Ливонского ордена послал в Москву гонца с просьбой остановить военные действия и принять посольство. В Москве дали согласие, разумеется, ожидая безусловного выполнения своих условий[95].

В феврале 1558 г. с предложениями союза против Крымского ханства из Москвы был отправлен Роман Алферьев. В Вильно он прибыл 24 марта 1558 г.[96] В посольской книге мотивы его миссии были охарактеризованы следующим образом: «А царь крымской был с королем в дружбе, а ныне королю досаду учинил великую: ино б в то время короля о дружбе задрати, доколе меж себя не помирились, чтоб в то время от крымского его отвести»[97]. Итак, в Москве хотели упредить возможные намерения литвинов восстановить дружеские отношения с Крымским ханством, предложив им, со своей стороны, антикрымский союз.

В «наказной памяти» Р. Алферьева отчетливо видны планы Московии по отношению к Крымскому ханству: «А и над перекопским ныне промышляти хочет, сколько ему государю нашему Бог помочи подаст, а на христианство с ним заодин стояти не хочет, а хочет того, чтоб как ему христьянству избаву учинити от насилования татарского»[98]. Не вдаваясь в излишнее цитирование, добавим, что по тексту документа явно чувствуется, что Иван IV ощущал себя носителем высокой миссии освободителя христианства от татарской угрозы.

Как обычно, в задачи московского посольства входили разведочно-информационные цели. Оно должно было выяснить намерения литвинов в отношении Ливонии в связи с последними событиями. Особо московитов интересовал вопрос, будет ли Вильно оказывать ливонцам военную помощь[99].

Отметим, что в Москве сообщение о нападении крымских татар на украинские земли получили только в феврале 1558 г., т. е. уже после удара по Ливонии[100]. Это указывает на то, что московитов особо не интересовала реакция Вильно на начало военных действий против Ливонского государства. Вероятно, в Кремле были уверены, что Литва не вмешается в ливонский конфликт после инертной политики во время московско-шведской войны 1554–1557 гг.

ВКЛ в начале 1558 г. оказалось перед сложной проблемой определения приоритетов своей внешней политики. Поход крымских татар путал все карты, принуждая обратить пристальное внимание на ситуацию на южной границе. Почти одновременно пришло ошеломляющее известие о московском походе на Ливонию. В связи с этим становится вполне понятным, почему в Вильно с такой внимательностью отнеслись к московским предложениям, привезенным посольством Р. Алферьева.

Однако, заверяя московское посольство в своей заинтересованности в союзе против крымских татар, руководство ВКЛ решило проверить, имел ли Бахчисарай санкцию Стамбула на проведение антилитовских военных акций. Напомним, что Крымское ханство находилось в вассальной зависимости от Османской империи. Одновременно с отправлением посланника в османскую столицу для выяснения причин нападения крымских татар на украинские земли были возобновлены и связи с Бахчисараем.

Сигизмунд Август стремился сохранить мирные отношения с Крымским ханством. Забегая вперед, отметим, что к концу 1558 г. он сумел добиться от Стамбула гарантий безопасности со стороны Крымского ханства[101]. Прибывшее в Вильно в марте 1559 г. крымское посольство подтвердило нормализацию отношений. Их окончательное урегулирование состоялось летом 1559 г.[102] Как только крымский хан Девлет-Гирей прислал грамоту с подтверждением мира, в Вильно сразу же обратились к ливонской проблеме.

Литовским политикам приходилось долгое время лицемерить, заверяя московитов в своей заинтересованности в союзе против крымских татар. Неудивительно, что посольству Р. Алферьева в Вильно был оказан очень хороший прием. Уже только это должно было давать надежду московским дипломатам на удачную реализацию их планов. По посольскому отчету Р. Алферьева хорошо прослеживаются положительные отзывы литвинов на московские предложения[103]. Против них выступал лишь один неназванный человек[104]. Позволим себе допустить, хотя большой вероятности в этом нет, что им являлся канцлер и виленский воевода Николай Радзивилл Черный, известный своим скептическим отношением к перспективам антикрымского союза.

Р. Алферьев сообщал о конфронтации этого политика с наивысшим гетманом ВКЛ Николаем Радзивиллом Рыжим и трокским воеводой Иеронимом Ходкевичем. По словам московского посла, Н. Радзивилл Черный не пользовался поддержкой общественного мнения. В ВКЛ бытовало мнение, что поход под Позволь в 1557 г. был бессмысленной затеей, корысть от которой получил лишь он.

Датский историк К. Расмуссен считает, что литовские политики умышленно показывали свое благожелательное отношение к московским предложениям, чтобы тем самым выиграть время для нормализации отношений с Бахчисараем[105]. С этим мнением нельзя не согласиться. Тяжело представить, чтобы в Вильно сразу отказались от своих планов относительно Ливонии и взялись за ликвидацию крымской угрозы. Однако до выяснения отношений с Крымским ханством предпринимать какие-либо активные действия на ливонском направлении было опасно, учитывая потенциальную возможность войны на два фронта.

Результаты посольства Р. Алферьева позволяли московскому руководству с уверенностью думать, что Литва пойдет на подписание антикрымского договора, а значит, не будет вмешиваться в московско-ливонские отношения. Ливонская проблема никак не была затронута даже в конфиденциальных разговорах. Казалось, в Вильно молчаливо согласились с тем, что кризис в отношениях Ливонии с Московией, дошедший до военной конфронтации, является их внутренним делом.

Р. Алферьев вернулся в Москву 3 мая 1558 г.[106] А уже 11 мая 1558 г. состоялся захват московской армией во главе с Алексеем Басмановым важного торгового города-порта Нарвы[107]. Возникает вопрос, не взаимосвязаны ли эти события? Вполне возможно, что да, поскольку литвины никак не среагировали на действия московских солдат в Ливонии зимой 1558 г. Москва как бы получила санкцию на продолжение действий, направленных на подчинение этого прибалтийского государства.

В то же время является очевидным, что резкой перемены московской политики в связи с событиями в Нарве в апреле — мае 1558 г. не состоялось. Переход к захвату замков на территории Ливонии имел достаточно прозрачные мотивы. Из поля исследовательского внимания обычно исчезает один существенный факт. В апреле 1558 г. после двухсторонних обстрелов между Ивангородом и Нарвой посланцы из этого ливонского города «били челом государю о том, чтобы их взял в свое имя»[108]. 3То означает, что московские власти получили обещание перехода Нарвы под свою юрисдикцию. Но жители города вели двойную игру, затеяв в то же самое время переговоры с магистром Ордена об оказании помощи. Вскоре нарвенцы отказались от своих обещаний, что в Москве было расценено не иначе как предательство. Московское руководство, таким образом, получило формальное обоснование своих принудительных действий по установлению контроля над Нарвой. Данное обстоятельство показывает, что в Москве не стремились к безоглядному захвату ливонской территории, стараясь подчинить ее, не выходя за рамки правового поля, по крайней мере в своем понимании. И только когда эти меры не срабатывали, дело доходило до военного давления.

Тем временем в Москву прибыли посланники из Литвы Ян Волкович (Волчек) и Лука Гарабурда. Они подтвердили намерения руководства ВКЛ заключить антикрымское соглашение с Московией и попросили дать «опасные грамоты» для великих послов из ВКЛ[109].

В середине 1558 г. в Вильно продолжали серьезно беспокоиться за состояние дел на южной границе. Н. Радзивилл Рыжий предупреждал об опасности, грозящей украинским землям, призывая обратить на нее первоочередное внимание. Приходили сообщения, согласно которым турецкая армия выступила в Молдавию и ждала объединения с армией крымского хана. Не переставали совершаться «шкоды» мирным жителям пограничья[110].

Центральные власти ВКЛ делали необходимые шаги для обеспечения обороноспособности государства. В канцелярии Сигизмунда Августа летом 1558 г. были созданы некие «военные листы», наверняка касающиеся созыва посполитого рушенья против крымских татар. В пограничные крепости на Украине было послано продовольствие и выделены средства для вербовки наемных солдат (в частности, на «почт немалый» для киевского воеводы)[111]. Таким образом, в Литве всерьез были обеспокоены ситуацией на южной границе. Игнорирование московских предложений о союзе в данный момент было бы непростительной политической ошибкой.

Не будем утверждать категорически, но вполне возможно, что приезд литовских посланцев послужил сигналом для отправления большого московского войска в Ливонию[112]. В результате этой военной операции 18 июля 1558 г. был захвачен один из крупнейших ливонских городов Дерпт.

Захват московитами Дерпта встревожил руководство ВКЛ. Оккупация ливонской территории означала приближение угрозы для центральных земель княжества, особенно для его столицы Вильно. Не в меньшей степени вызывало тревогу состояние государственного скарба, оставшегося без средств после расходов на оборону южной границы. Для обсуждения этих проблем на 28 октября 1558 г. было назначено специальное совещание великого князя и радных панов ВКЛ[113]

Вероятно, по его результатам 28 ноября 1558 г. господарская канцелярия издала грамоты о возобновлении сбора серебщины (специального чрезвычайного налога на военные нужды) за 1556 и 1557 гг., которая не собиралась в эти годы в связи с продлением перемирия с Московским государством[114]. Одновременно были высланы специальные «листы» в Витебск, Полоцк и Браслав к местным воеводам и старостам. Им предписывалось оставаться на замках и в случае необходимости быть готовым созвать местное рушенье шляхты[115].

Таким образом, руководство ВКЛ уже в конце 1558 г. не исключало обострения отношений с Московией и решило заранее готовиться к возможной войне. При этом, как видно, к военной опасности относились со всей серьезностью. Вряд ли это была обыкновенная перестраховка.

Без сомнения, результаты октябрьского совещания повлияли на содержание посольской грамоты и высказываний посла Василия Тышкевича, отправленного в Москву 20 декабря 1558 г.[116] Такой поздний визит литовского посла (напомним, что «опасные грамоты» на его приезд были получены еще летом) можно объяснить тем, что в Вильно ожидали результата дипломатических миссий в Стамбуле и Бахчисарае.

Посольство В. Тышкевича, Н. Шимковича и Я. Гайко привезло предложение вечного мира между обоими государствами как необходимое условие для заключения антикрымского союза[117]. Московия должна была вернуть захваченный в начале XVI в. Смоленск и другие пограничные земли, а также отказаться от претензий на Киев и восточные земли ВКЛ. Коротко говоря, с помощью антимусульманского союза Вильно желало добиться от Москвы отказа от внешнеполитической программы «собирания русских земель». В пылу полемики В. Тышкевич заявил о перспективах совместной борьбы с Крымским ханством, что «и толко крымского избыв, и вам не на ком пасти, пасти вам на нас»[118]. Тем самым посол показал заинтересованность ВКЛ в существовании татарского государства как сдерживающего фактора экспансионистских устремлений Московии.

В Кремле явно не ожидали такого оборота событий. Реакция на литовские предложения была достаточно резкой. Их категорически отбросили, назвав «безлепицей». Литвины, в свою очередь, заявили, что без возврата захваченных земель заключение союза в виде «вечного мира» не имеет смысла. Разумеется, под подобной формулировкой скрывалось желание отказаться от московского предложения по совместной борьбе против Крыма.

11 марта 1559 г. литвины впервые в переговорах затронули ливонский вопрос. Обратим внимание на два момента. Поводом для упоминания ливонской проблемы послужили акты насилия, совершенные московскими солдатами во владениях дальнего родственника Сигизмунда Августа рижского архиепископа Вильгельма. Литовский господарь просил остановить военные действия, беспокоясь за безопасность родственника и мир среди всех христиан[119]. Это свидетельствовало о неравнодушии Вильно к происходящим событиям в Ливонии. Однако Сигизмунд Август не выступил в защиту Ливонского государства, а ограничился проявлением заботы о безопасности родственника. Очевидно, в Литве пока что не хотели выносить ливонский вопрос на официальный уровень.

Литовские послы получили ответ, в котором в категорической форме утверждалось, что, во-первых, ливонцы с давних пор подчинялись Московскому государству, во-вторых, военные действия начались из-за нарушения ливонцами обоюдных договоренностей и, в-третьих, московско-ливонские отношения больше никого не касаются. Не желая, однако, резкого обострения отношений с ВКЛ и вступления с ней в военный конфликт, Иван IV подтвердил обязательство сохранять перемирие до 1562 г.[120]

Казалось, в поведении литвинов произошла очевидная перемена. Проявленный послами интерес к ливонским делам вызвал некоторую обеспокоенность в Москве, хотя, скорее всего, там не были склонны думать, что в Вильно коренным образом изменят направление внешнеполитической активности.

Внимательное прочтение официальной летописи не оставляет сомнения, что на формирование внешней политики Московского государства в 1559 г. большое влияние оказывали иррациональные мотивы и причины идеологического характера, а не только прагматическое комбинирование в рамках реалий международных отношений. Иван IV чувствовал себя ответственным за исполнение миссии освобождения христиан от мусульманского притеснения. В этом царя еще больше уверяли «знаки с небес». Так, «видение» святого Николая-чудотворца в январе 1559 г. и наступившее вслед за ним отступление крымского войска с московской территории (вскоре после получения сведений о присутствии Ивана IV в Москве, а не в Ливонии) связывались в единую логическую цепочку[121]. В Москве, по-видимому, не ожидали выступления крымских татар в данный момент, поэтому во внезапном отходе неприятеля виделся результат заступничества небесных сил. Очевидно, это событие рассматривалось в Москве как своеобразный символ, подтверждающий правильность активной антикрымской политики.

Погоня за крымскими татарами хоть и не принесла результатов, но выявила слабость противника, отступавшего в большой спешке. Пленные сообщили, что Крымское ханство не владеет достаточными силами для отражения внешних ударов. В Москве посчитали, что созрело время для решающего удара. На Крымский полуостров были отправлены с войсками Д. Вишневецкий и Д. Адашев. Московское руководство даже не дождалось приезда литовских послов, чтобы выяснить цель их посольства. Вероятно, в Кремле по-прежнему были уверены, что Вильно не откажется от идеи уничтожения «крымского гнезда»[122].

Однако в марте 1559 г., во время переговоров с литовскими и датскими послами, оказалось, что расклад, сделанный в Кремле, не сработал. Литвины не только поставили невыполнимые условия для заключения антитатарского союза, но и подняли на повестку дня ливонский вопрос. Датские послы, прибывшие в Москву в марте 1559 г., также ходатайствовали за Ливонию[123].

В Москве должны были понять, что ливонская проблема волнует не только ее, но и ближайших соседей. Оказавшись в новом для себя положении, московиты согласились принять предложение датчан, заключавшееся в следующем: царь останавливает на краткий срок войну, а в это время в Москву приезжает магистр Ливонского ордена либо его доверенные лица с необходимыми полномочиями для признания своей «вины». При этом Дания выступила гарантом приезда ливонцев. Заметим, что никакого официального перемирия с Орденом не заключалось, как об этом часто повторяется в советских и новейших российских научных трудах. Любопытно, что согласие на прекращение военных действий было дано уже после отъезда посольства ВКЛ. Получается, что в Москве не учитывали возможность юридического подчинения Ливонии Литве.

Это «перемирие» не увязывается с суждением, что оно было заключено в связи с обращением московитов к радикальному решению крымской проблемы. Отправление московской армии против Крымского ханства произошло в феврале 1559 г., когда посольство ВКЛ еще не уехало, а датские послы не прибыли в Москву. Заметим, о приезде датчан в Москве знали уже 29 января 1559 г.[124] Почему же было решено выступить против крымских татар, не выслушав предложений датских послов? На мысль приходит только один ответ — в Кремле не осознавали, что ливонский конфликт постепенно перерастает в широкомасштабную войну с вмешательством третьих сторон. С прежним упорством московские политики стремились покончить с крымской проблемой, видя в состоянии дел в Ливонии лишь небольшую заминку.

Отметим, что в начале 1560 г. московиты снова отказались от предложения крымского хана о примирении, заявив: «Толко царь (крымский хан) оставит безлепицу, и будет чему верити (sic!), и царь и велики князь с ним помирится»[125]. Вскоре против Крымского ханства были возобновлены военные действия. Только 16 декабря 1561 г. московское руководство выразило намерения пойти на примирение с южным соседом, выслав в Бахчисарай соответствующую царскую грамоту[126].

В советской и российской историографии принято считать, что в решении остановить военные действия в Ливонии проявилась борьба различных политических группировок и внешнеполитических концепций[127]. Возможно, что это действительно так, однако в любом случае московское руководство было недальновидным в своем решении. Это еще раз показало, насколько нереально в Москве оценивали международную ситуацию вокруг Ливонии. Стремясь к ее подчинению, московские политики рассматривали военные действия в первые годы Ливонской войны как средство своеобразного дипломатического давления с целью принудить ливонское руководство признать московские правила двусторонних отношений.

После приезда В. Тышкевича в Москве предпринимались меры для выяснения действительных намерений западного соседа в отношении Ливонии. Летом 1559 г. в ВКЛ было отправлено посольство во главе с Романом Пивовым. Оно имело, судя по «наказной памяти», явные разведывательные цели. Московского царя интересовала внутриполитическая ситуация в соседней стране, и в особенности — намерения ВКЛ в отношении Ливонии. Хорошо видно, что в Кремле были обеспокоены отказом Литвы от антикрымского союза и требованием прекращения войны в Ливонии.

Руководство ВКЛ оказало Р. Пивову крайне холодный прием. Московскому посольству не давали продовольствия, великий князь не позвал посла на торжественный обед, привезенные подарки были возвращены назад. За три недели, проведенные в Вильно, московитов не выпускали за стены посольского двора. 31 июля 1559 г. Сигизмунд Август вручил московскому послу грамоту, давая тем самым понять, что его миссия завершена. Разумеется, поставленных задач по сбору информации посольство Р. Пивова не выполнило[128].

Для московского правительства такой результат был в определенной степени неожиданным. Стало очевидным, что позиция литвинов является твердой и просто так они от Ливонии не отступятся. Обратим внимание, что холодное обращение с московским посольством имело место незадолго до начала вального сейма ВКЛ. На наш взгляд, именно летом 1559 г. руководством страны было принято окончательное решение активизировать ливонскую политику. Прохладный прием посольства Р. Пивова стал первым последствием подобного развития событий.

Приостановление в марте 1559 г. военных действий дало ливонцам необходимое время для поиска внешней поддержки. Зная об урегулировании своих отношений с Крымским ханством, в Вильно решили изменить свое отношение к отчаянным просьбам ливонского руководства о помощи.

Однако у княжества были серьезные внутренние проблемы. Вмешательство в ливонский конфликт угрожало войной с Московией и требовало значительных военных и финансово-материальных средств. Также важным было знать мнение шляхты относительно перспектив участия ВКЛ в борьбе за прибалтийские земли.

Для принятия решения в апреле 1559 г. Сигизмунд Август решил снова обратиться к радным панам. Он сообщил, что магистр Ливонского ордена согласился передать под власть ВКЛ четыре замка на московской границе. Господарь просит все взвесить, так как вмешательство в ливонские дела может спровоцировать войну с Московией[129]. Беспокоясь за состояние казны, Сигизмунд Август в то же время исходил из того, что если сейчас княжество будет равнодушно наблюдать за событиями в Ливонии, то после окончания перемирия в 1562 г. Московское государство может нанести удар с севера, воспользовавшись удобным ливонским плацдармом[130]. Господарь требовал обсудить, как лучше обеспечить оборону Полоцка и Витебска — важнейших стратегических пунктов на северо-востоке, и ускорить выплату еще не собранных чрезвычайных налогов.

В этих обстоятельствах вмешательство в ливонский конфликт было предрешено. Окончательно участие ВКЛ в войне определилось в августе, когда было получено согласие вального сейма. Он целиком поддержал внешнеполитическую инициативу правительства, согласившись выслать войска для защиты Ливонии и собрать новые земские налоги. Энтузиазм шляхты прежде всего был вызван возможностями приобретения новых землевладений в Ливонии[131].

Летом 1559 г. Вильно посетил магистр Ливонского ордена Г. Кеттлер, подписавший там 31 августа 1559 г. договор, согласно которому территория Ордена переходила под протекторат Сигизмунда Августа. Литвины обязывались оборонять Ливонию от нападений московского неприятеля и отобрать захваченные им земли на северо-востоке страны. Взамен они получали под залог юго-восточную часть Ливонии с замками Бауска, Розитен, Люцен, Динабург и Зельбург. После завершения войны Орден имел право выкупить эти земли за большую денежную сумму. До окончания срока московско-ливонского «перемирия» в октябре 1559 г. литвины должны были выслать в Москву посольство с уведомлением о переходе Ливонии под их протекторат и требованием прекратить военные действия. В это же время в переданных замках должны были разместиться литовские гарнизоны. Определение границ между ВКЛ и Ливонией откладывалось на конец войны. На таких же условиях через две недели к Виленскому договору присоединился рижский архиепископ Вильгельм, отдав под залог замки Мариенгаузен и Леневард, а также дворы Лобань и Бирзен[132].

Когда в ноябре 1559 г. в Москву приехал гонец из ВКЛ Андрей Хаританович[133], в Кремле уже знали о подписанном договоре. Несмотря на холодное обхождение с посольством Р. Пивова, литовский гонец был встречен согласно с дипломатическим церемониалом: его подарки были приняты, царь позвал его к столу. Очевидно, в Москве не хотели испортить свои отношения с ВКЛ, не выяснив до конца его намерений.

В официальной господарской грамоте упоминались лишь «порубежные обиды». Перечисляя нарушения границы, совершенные московитами, Сигизмунд Август предлагал 1 февраля 1560 г. встретиться на границе судьям и комиссарам с обеих сторон для выяснения сущности этих жалоб[134].

Ливонский вопрос поднимался только на полуофициальном уровне. 7 декабря 1559 г. А. Хаританович встретился с руководителями московской внешней политики И. Висковатым и А. Адашевым. Литовский гонец передал слова канцлера и виленского воеводы Н. Радзивилла Черного с просьбой к боярам, чтобы «государей сводили на добрую склонность к любви, доколе лихо не начнетца»[135]. При этом Радзивилл подчеркивал миролюбивые намерения Сигизмунда Августа.

В Москве с недоверием отнеслись к словам посланника[136]. А. Адашев, передавая позицию Ивана IV, высказался следующим образом: «Король ныне вступился государя нашего в данную землю Ливонскую; и толко король того дела не оставит, и за то без кровопролитья быти не может»[137]. Таким образом, литовской стороне предлагалось отказаться от участия в решении ливонской проблемы ради сохранения добрых отношений.

Вероятнее всего, руководство ВКЛ через А. Харитановича хотело выяснить позицию московитов в связи с изменением ситуации в Ливонии. Возможно, этим шагом оно хотело выиграть время для размещения там своих гарнизонов.

Не дождавшись возвращения гонца, руководство ВКЛ послало в Москву Мартина Володковича[138]. В грамоте Сигизмунда Августа была конкретно определена позиция ВКЛ по ливонскому вопросу. Ее кратко характеризует следующая фраза, обращенная к Ивану Грозному: «Што колвек против Ифлянтом почнеш, то нам, брату своему и панству нашому чинити будешь, кгды в той земли на певных замькох гетьманы, старосты и люди наши розсказують, и ты бы брат наш правячи нам по доконьчанью, войск своих в тое панство нашо не всылал»[139]. Литовские власти делали акцент на том, что ливонцы добровольно и по собственной инициативе перешли под опеку ВКЛ. Одновременно отмечалось, что о «данничестве» Ливонии раньше ничего не было известно, что развязывание военных действий в Ливонии является несправедливой акцией, не имеющей ни морального оправдания, ни юридическо-документального обоснования.

Литвины ссылались на события 1557 г.: когда Сигизмунд Август выступил против Ливонского ордена и заключил с ним Позвольский договор, Москва никак не прореагировала. Это, по мнению литовской стороны, свидетельствовало о государственной самостоятельности Ливонии. События 1557 г. под Позволем представлялись как акт подданства ливонцев Литве. Сигизмунд Август в своей грамоте предлагал Ивану IV вывести свои войска и не воевать больше против Ливонии, не нарушая тем самым перемирие с ВКЛ, которое согласно прежним договоренностям будет сохраняться до 1562 г. Более того, руководство ВКЛ не отказывалось от идеи совместной борьбы с крымскими татарами и турками[140].

Официальные позиции сторон отличались категоричностью и неуступчивостью. Однако кулуарно проводился поиск компромиссных решений, который был, вероятно, инициативой Рады ВКЛ. На следующий день после приема у царя М. Володкович заявил А. Адашеву и И. Висковатому, что имеет к ним устное послание от господарского маршалка Остафия Воловича, и попросил их о конфиденциальной встрече. Вмешательство в ливонские события влиятельный литовский политик объяснял давлением поляков (!), что послужило причиной острого конфликта Н. Радзивилла Черного с политической элитой Польши. Позиция поляков, по словам литовского посланника, была резко воинственной. Они даже не видели необходимости отправлять посольство в Москву для переговоров. В отличие от них Н. Радзивилл Черный предлагал московитам найти мирный компромисс, а именно «зговор учинити»[141].

Обратим внимание на последние слова, в которых, возможно, подразумевалось предложение о разделе ливонской территории. Если бы московиты согласились на диалог, то литвины ознакомили бы наверное их с конкретным планом. Однако позиция московского двора была бескомпромиссной[142].

Руководство ВКЛ осуществило хитрый дипломатический маневр, прикрывая давлением поляков активизацию собственной политики в Ливонии. Известно, что первоначально в Польском королевстве достаточно равнодушно отнеслись к ливонской проблеме. Там считали, что Сигизмунд Август должен сосредоточиться на внутренних проблемах Польши, а не заниматься вмешательством в ливонские дела.

Однако акция литвинов вряд ли была успешной. Как справедливо считает И. Граля, подобные высказывания могли стать поводом для суждений в Москве о нерешительности литовской стороны. А значит, участие ВКЛ в ливонском конфликте вполне может остановить угроза широкомасштабной войны с Московским государством[143].

Тем временем руководство ВКЛ начало заниматься обустройством в Ливонии. В середине ноября 1559 г. туда был отправлен контингент наемных солдат (см. подробнее гл. II, § 2). На первом этапе их миссия осуществлялась не слишком удачно. Ливонцы были разочарованы: московиты захватили замок Мариенбург, а сами литвины не проявляли ожидаемой активности по защите Ливонии.

В 1560 г. дипломатические отношения между Литвой и Московией не прекращались. Грамота для нового московского гонца Никиты Сущева была подготовлена в апреле, но в дорогу он отправился лишь в июне 1560 г. Почему? Наверное, это можно объяснить отправлением в это же время большого войска в Ливонию.

Показательной является присылка вместе с Н. Сущевым опасной грамоты для великих послов ВКЛ. Царь снова напоминал про антикрымский союз, одновременно отстаивая свои права на Ливонию и обещая предоставить литовским послам соответствующие доказательства[144]. В Москве таким образом стремились оторвать внимание руководства ВКЛ от ливонских дел. Дипломатический маневр московского руководства, как будет видно далее, был в определенной степени успешным.

Н. Сущев разминулся с литовским гонцом Андреем (Станиславовичем?) Люлей, который вез в Москву господарский лист с требованием остановить войну в Ливонии[145]. Когда в июле 1560 г. он прибыл в Москву, то стало понятно, что смысла в ведении дальнейших переговоров нет: в Ливонию уже была отправлена армия и возвращать ее не собирались

Уже через четыре дня после приема Н. Сущева в Москву был отправлен Михайло Гарабурда. Сигизмунд Август этим шагом пытался спасти мир, уже зная о походе московской рати в Ливонию. В Вильно опасную грамоту восприняли как доказательство готовности московитов искать компромисс дальше. Господарь призывал Ивана Грозного прекратить военные действия в Ливонии до 1 апреля 1561 г. После этого можно было приступить к переговорам о примирении. М. Гарабурда должен был передать царю, что в связи с прибытием Н. Сущева Сигизмунд Август приказал вернуться посполитому рушенью, демонстрируя мирные намерения[146]. Однако грамота была доставлена царю только 17 сентября 1560 г., когда боевые действия в Ливонии уже закончились, а в Вильно отправилось посольство Федора Сукина.

Увидев провал своей дипломатической акции, Сигизмунд Август в грамоте с Н. Сущевым еще раз потребовал остановить войну. Он напомнил, что ливонцы теперь являются его подданными. Вывод войск обеих сторон из Ливонии, по его мнению, являлся первым условием продолжения переговоров[147].

Для Сигизмунда Августа главной задачей ливонской политики в 1560 г. было дальнейшее расширение зоны влияния в Ливонии. Руководство ВКЛ не спешило вступать в противоборство с московитами, под разными предлогами избегая участия в боевых действиях. На переговорах с ливонскими послами недвусмысленно намекалось, что более значительная военная помощь будет оказана только после размещения в их замках новых литовских гарнизонов.

Отправленная в Ливонию московская армия состояла из пяти полков, что свидетельствует о значительном масштабе операции. В обоснование похода добавились новые, в т. ч. религиозные мотивы: «За их за многие неправды и за порушение хрестьянскые веры и за позжение образов Божих и святых всех и за всех их неисправленье пред государем и за то, что королю городки многые позакладывал и поздавал и сам х королю ездил и со всею землею прикладывался и против государевы рати помочь емлет и из заморья наймует»[148].

Московиты осадили Вейссенштейн и Феллин — мощные крепости в Центральной Эстонии. Если первая из них сумела выдержать осаду, то феллинский гарнизон 19 августа сдался. В плен был взят бывший магистр Ливонского ордена В. Фюрстенберг. Летняя кампания 1560 г. была для московитов успешной.

Посполитое рушенье ВКЛ во время осады ливонских замков бездействовало. На призывы Г. Кеттлера как можно быстрее объединиться с рыцарями Ордена и нанести совместный удар по неприятелю литвины не ответили необходимыми активными действиями[149]. 2 августа 1560 г. орденское войско потерпело сокрушительный разгром в битве под Эрмесом[150]. Литвины заняли традиционную выжидательную позицию; И. Ходкевич находился со своей группировкой в Пебальге, продвинувшись на север от Зельбурга лишь на 50 км[151].

Тем не менее в августе 1560 г. состоялись первые столкновения московитов с литвинами. Грамота Сигизмунда Августа, посланная с Н. Сущевым, упоминаниет, что «некоторые офочие люди и под войско твое приходили, поторжки с тобою мели»[152]. Согласно хронике М. Стрыйковского, передовой отряд под командованием Александра Полубенского в количестве 400 человек дважды встретился под Венденом (и под Мариенбургом (?)[153]) с московским авангардом. В стычках победа была на стороне литвинов. В плен был взят воевода — некий Иван. Само же войско во главе с Андреем Курбским, насчитывавшее 50 тыс. человек, услышав о литвинах, ушло на московскую территорию[154]. Численность русских сильно преувеличена, неконкретны сведения о пленном воеводе и месте столкновения, поэтому к информации хрониста нужно относиться с осторожностью.

Сам А. Курбский позднее в «Истории» описывал собственные успехи в борьбе с литвинами в 1560 г.[155] Его информации также трудно доверять, так как он, безусловно, является заинтересованным лицом. Констатация победы московского войска содержит также только в Псковская летопись[156].

Никоновская летопись не сообщает о столкновениях московитов с литвинами в 1560 г. Это косвенное свидетельство о том, что московиты не преуспели. Иван Грозный подчеркивал боязнь московских военачальников вступать в бой с литвинами: «Потом послахом вас с начальником вашим Олексеем [Адашевым] со многими зело людьми; вы же едва един Вильян (Феллин) взясте, и туто много наряду нашего погубисте. Како уже убо тогда от литовское рати детскими страшилы устрашистеся!»[157] Царь в своем мнении был солидарен с М. Стрыйковским. Косвенно подтверждает неудачу и московская посольская книга, сообщив о нападении литвинов на московских воинов под Венденом[158]. Все это, на наш взгляд, свидетельствует о большей вероятности литовской победы.

Литовские поиски компромисса в Ливонии не увенчались успехом. Московское государство с помощью военной силы стремилось подчинить страну. Однако после первых столкновений с литвинами московиты более не заходили на территорию, контролируемую ВКЛ.

На дипломатическом поле в это время появилась новая возможность примирения. В августе 1560 г. Иван IV выслал в ВКЛ очередное посольство во главе с Ф. Сукиным. Посол должен был тайно проинформировать литовское руководство о желании царя жениться на одной из сестер Сигизмунда Августа, следствием чего стало бы урегулирование конфликта. Заманчивая идея встретила возражения со стороны правящих кругов ВКЛ. Основным из них была опасность распространения московской власти на ВКЛ в ближайшей перспективе[159].

Сигизмунд Август не отказывался от переговоров о браке, рассчитывая потянуть время. Это могло гарантировать временный мир в Ливонии, задача организации обороны в сложный зимний период переставала быть актуальной. Передышка могла быть использована для укрепления литовских позиций в Ливонии.

Впрочем, «наказная память» посольства Ф. Сукина ясно показывает, что в Москве не питали особых надежд на положительный ответ на царское предложение, помня о лицемерной дипломатии ВКЛ в 1558–1559 гг.[160]

Гонец Ян Шимкович, прибыв в Москву в начале 1561 г., привез невыполнимые политические условия для заключения брака с сестрой Сигизмунда Августа Катариной: собрать пограничный съезд литовских радных панов и московских бояр, на котором мог быть заключен «вечный мир» и утверждены окончательные условия брака. В Москве ответ посчитали проявлением отказа. Московско-литовские отношения зашли в тупик.

Камнем преткновения снова стал ливонский вопрос. Московиты соглашались на продление перемирия, если оно не будет касаться Ливонии. Но такое решение вопроса не удовлетворяло литвинов, которых волновало восстановление мира в Прибалтике. Московское руководство, в свою очередь, не собиралось безучастно смотреть на переход ливонских замков под контроль ВКЛ[161]. Посланнику было прямо заявлено: «А похочет за Ливонскую землю стояти, и он (Иван IV) за нее стоит, как хочет»[162]. Я. Шимкович, отметившийся скандальным поведением, отправился в обратный путь. Переговорный процесс до конца 1561 г. был заморожен.

Тем временем руководство ВКЛ последовательно расширяло сферу влияния в Ливонии. Осенью 1560 г. оно добилось передачи под свою власть стратегически важных замков Кокенгаузен, Роннебург, Венден, Трикатен, Гельмет, Эрмес и Каркус, получив контроль над территорией приблизительно до границы между современной Латвией и Эстонией.

Несмотря на благожелательное отношение к ВКЛ, в Ливонии выражали серьезную озабоченность декларативным характером действий литвинов. Руководство ВКЛ не предпринимало мер для отвоевания захваченных московитами земель. Стремясь не потерять доверие ливонского общества, оно решило активизировать деятельность по организации обороны страны. Этому способствовало окончательное понимание того, что урегулирование отношений с Московским государством вряд ли состоится.

Угрозы Ивана IV, переданные через Я. Шимковича, в Вильно были восприняты со всей серьезностью. 11 марта 1561 г. татарским хоругвам был отдан приказ собираться через две недели в Вильно, откуда они должны были двинуться в Роннебург под командование А. Полубенского[163]. Позднее срок прибытия был перенесен на 29 апреля[164]. Это было первое свидетельство военных приготовлений Литвы. 21 марта 1561 г. ко всем старостам пограничных замков на востоке ВКЛ были направлены «листы», «абы до замкох своих ехали и у осторожности мешкали»[165]. Был провозглашен и сбор посполитого рушенья (см. гл. II, § 1).

Согласно М. Стрыйковскому, 108-тысячное московское войско (!) отступило из Ливонии, как только узнало о выступлении посполитого рушенья ВКЛ. Передовой отряд во главе с Ю. Тышкевичем и Г. Трызной количеством 5 тыс. человек опустошил волости, захваченные московитами, вплоть до самого Дерпта[166]. Другие источники не подтверждают информацию об отступлении московской армии. Заметим, что информация М. Стрыйковского снова не заслуживает высокого доверия из-за явной гиперболизации фактов.

Апогеем военного противостояния в 1561 г. стала осада и захват литвинами замка Тарваст (Таурус). Этой операцией литовское войско начало реальные действия по отвоеванию ливонской территории у московитов. Причины активизации лежат на поверхности. Литвины нуждались в доброжелательном отношении к себе со стороны ливонцев, так как на повестке дня стояла задача присоединения Ливонии к ВКЛ. Руководство ВКЛ хотело, чтобы это произошло на добровольной основе. К тому же переход Ревеля под контроль Швеции в июне 1561 г. показал, что литвины могут потерять инициативу и должны принять соответствующие меры.

Согласно хронике М. Стрыйковского, пассивная осада Тарваста наемниками под руководством Ю. Тышкевича и Г. Трызны продолжалась три недели. В конце августа 1561 г., после подхода основных сил во главе с наивысшим гетманом Н. Радзивиллом Рыжим, был произведен подрыв укреплений. Через проделанный пролом 31 августа 1561 г. Тарваст был захвачен литвинами[167]. При этом они потеряли одного ротмистра — Я. Модревского. Хронист подчеркивает, что победа была достигнута благодаря тому, что шляхтичи слезли с лошадей и приняли непосредственное участие в штурме[168]. Такое поведение было несвойственно для посполитого рушенья.

Московские источники, в свою очередь, сообщают, что, несмотря на подрыв оборонительных укреплений, штурм крепости был неудачным: «И как взорвало и Литовские люди взошли на город, и царя и великого князя люди их с стены збили». Московиты согласились сдаться, получив обещание быть отпущенными на волю. Однако литовские воины, не сдержав до конца своего слова, ограбили пленных[169].

Есть свидетельства, согласно которым московские воеводы сдали замок после уговоров Н. Радзивилла Рыжего перейти на службу к литвинам. Как известно, московиты не сделали этого, что, не спасло их от подозрений в предательстве со стороны Ивана Грозного и заключения в тюрьму на год[170].

Для войска ВКЛ осада Тарваста проходила непросто. 22 августа 1561 г. Радзивилл писал господарю, что войско не сможет находиться в Ливонии больше чем две недели из-за недостатка провианта[171]. Через неделю гетман сообщал, что радные паны и шляхта посполитого рушенья категорически высказываются за роспуск войска после взятия Тарваста. Сигизмунд Август потребовал, чтобы армия осталась в Ливонии до прихода польского наемного контингента, который был сформирован и отправился в Ливонию в начале августа 1561 г.[172]

Вскоре после захвата Тарваста литвины покинули город, решив не оставлять там гарнизон. А. Гваньини, непосредственно участвовавший в штурме замка, дал нелицеприятную оценку их действиям. По словам хрониста, литвины вели себя как татары, опустошив город и не предприняв ничего для восстановления оборонительных укреплений[173].

В скором времени в Тарваст вернулись московиты и целиком сожгли замок. Им удалось отомстить за эту потерю: осенью 1561 г. они перехватили отряд литвинов, двигавшийся в Пернаву, разбили его и взяли литовских солдат в плен[174].

Потеря Ревеля летом 1561 г. и его переход под юрисдикцию Швеции, ставшей последним участником Ливонской войны, принудил руководство ВКЛ ускорить реализацию плана более плотного подчинения контролируемой территории Ливонского государства[175]. Роль его непосредственной реализации взял на себя Н. Радзивилл Черный. В августе 1561 г. состоялся его визит в Ригу. Радзивилл изложил предложения своего господаря, включавшие переход Риги и правобережной Ливонии под непосредственный протекторат Сигизмунда Августа.

Был подан список условий, на которых ливонские правящие круги соглашались перейти под власть ВКЛ: сохранение свободы протестантского вероисповедания, подтверждение прежних привилегий и льгот, защита перед возможными обвинениями германского императора в предательстве вассальных обязательств, гарантия назначения на государственные должности представителей местного немецкого населения, ведение войны за полное освобождение оккупированной московитами ливонской территории. Магистр Ордена Г. Кеттлер и рижский архиепископ Вильгельм желали сохранить власть в качестве вассалов Сигизмунда Августа[176].

Переговоры продолжились в Вильно осенью 1561 г. Ливонцы стремились перейти под протекторат не только ВКЛ, но и Польского королевства. Их не удовлетворяли объемы и эффективность военной помощи. Рада во главе с H. Радзивиллом Черным не желала делиться с поляками выгодами от подчинения Ливонии. Польский сейм, в свою очередь, занял индифферентную позицию по отношению к ливонскому вопросу, призывая Сигизмунда Августа обратиться к внутренним проблемам. На некоторое время переговоры в Вильно повисли в воздухе. Учитывая угрозу нанесения московитами новых ударов по Ливонии, компромисс был найден. В заключенном 28 ноября 1561 г. договоре (в историю он вошел под названием Pacta Subiectionis) Ливония переходила под персональную юрисдикцию (протекторат) Сигизмунда Августа как правителя Польши и Литвы[177]. Рижские послы отказались ставить свои подписи, мотивируя это недостатком полномочий и необходимостью согласования с высшим руководством города[178].

Договор 28 ноября 1561 г. предусматривал ликвидацию Ливонского государства в его старом виде и создание на его территории новых государственных структур, подчиненных польско-литовскому господарю. На левобережной части Ливонии было создано Курляндское герцогство во главе с новоиспеченным герцогом Г. Кеттлером. На правом берегу Западной Двины образовывалось Задвинское герцогство, формально принадлежащее Сигизмунду Августу как верховному правителю. Властные полномочия здесь также получил Г. Кеттлер[179]. Статьи договора включали основные просьбы ливонцев. К ним добавились: право чеканить собственную монету, номинал которой не отличался от литовского гроша, придание автономного статуса судебным органам, освобождение от налогов на неопределенный срок в связи с военными опустошениями, запрет торговли для евреев.

Таким образом, ливонцы сохранили полную самостоятельность во внутриполитических делах. Ливония фактически получила статус «государства в государстве». Благодаря гарнизонам ВКЛ контролировало ситуацию в Ливонии. Сигизмунд Август не мог пойти на реальное присоединение (инкорпорацию) ливонской территории к ВКЛ из-за нежелания портить отношения со Священной Римской империей германской нации, чьим вассалом номинально считалась Ливония. Важным было также позитивное отношение к ливонской политике ВКЛ со стороны европейского общественного мнения. В компромиссном характере решения «ливонской проблемы» хорошо видно использование методов, свойственных политической деятельности Сигизмунда Августа, не очень любившего обращаться к военным средствам. Стоит при этом отметить, что вскоре — в 1566 г. — Ливония все-таки была присоединена к ВКЛ, перестав пользоваться широкой внутриполитической автономией[180].

Заключение договора 1561 г. было очевидным успехом политики ВКЛ, однако он не был полным из-за уклонения рижан от его подписания[181]. Рига связывала двинский путь с Балтийским морем. Это обуславливало важное стратегическое значение города. Развитая портовая инфраструктура создавала отличные возможности для торговли с Европой. Установление контроля над городом было одной из главных задач для руководства как ВКЛ, так и Московского государства. В дальнейшем в ответ на миролюбивые предложение литвинов московиты требовали передачи им именно Риги.

Выражая в 1561 г. лояльность господарю ВКЛ, Рига соглашалась только на сотрудничество в военной сфере. Однако литовский гарнизон там так и не был размещен. Город оставался независимым вплоть до 1581 г. Правда, во внешних сношениях его самостоятельность была номинальной. Литвины установили контроль за выходом рижских кораблей в Балтийское море через выкуп Дюнамунда, расположенного в самом устье Западной Двины[182].

Сохранение самостоятельности Риги и широкая внутриполитическая автономия, предоставленная Ливонии, вызвали у Н. Радзивилла Черного разочарование и неудовлетворенность результатами ливонской политики ВКЛ. «Молотьба сена» — так он характеризовал в конце 1562 г. свою деятельность в Ливонии[183].

Действительно, с одной стороны княжество достигло значительных успехов, распространив свое влияние на большую часть территории бывшего Ливонского государства. Однако представители политической элиты ВКЛ не получили возможность занимать в Ливонии высокие должности в структуре управления и приобретать землю. Вместо этого на княжество была возложена задача обороны Ливонии от ударов Московского государства. Княжество было вынуждено максимально напрягать финансово-материальные ресурсы для поддержания своего присутствия на прибалтийской территории. Уже в начале 60-х гг. XVI в. обнаружился недостаток средств для организации эффективной защиты Ливонии. Кроме того, появилась реальная угроза широкомасштабной войны с Московией.

Политика Великого княжества Литовского в рассматриваемый период вызывала у ученых справедливый вопрос, какие же цели преследовало его руководство, соглашаясь на оказание военной помощи Ливонии. Среди большинства историков преобладает мнение, что ВКЛ, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, реализовывала собственные геополитические интересы, пользуясь благоприятным стечением обстоятельств. Помощь простиралась до границ интересов Литвы, имея явный прагматический оттенок[184].

Представление об искреннем и благородном стремлении ВКЛ помочь погибающей от нападений московитов Ливонии является, на наш взгляд, обычной историографической проекцией того идеологического обоснования вступления ВКЛ в войну, которое делалось руководством страны и сохранилось в актовых материалах и нарративных источниках. Выставлять подобную идеологическую аргументацию в качестве мотиваций политического действия просто нельзя.

Ливонская политика ВКЛ была направлена в первую очередь на защиту собственных государственных интересов. Объективные обстоятельства существования государственного организма (недостаточность финансовых ресурсов, отсутствие мобильной армии и др.) не могли позволить руководству страны положить в основу стратегической инициативы активную наступательную политику. Для концентрации внимания на ливонском направлении необходимо было обеспечить стабильные мирные взаимоотношения с другими соседями, прежде всего с Крымским ханством. Несмотря на большие обещания, сделанные ливонцам в заключенных с ними соглашениях, ВКЛ не могло дать больше, чем это было возможно. И эта ситуация руководством ВКЛ хорошо осознавалась. Именно отсюда вытекала его склонность к оборонительным действиям в Ливонии, постоянное внимание к сохранению перемирия и акцентирование собственного миролюбия на дипломатических переговорах с московитами.

Последняя попытка сохранить мир была обречена на неудачу. Посольство Боркулаба Корсака, которое находилось в Москве в начале 1562 г., ничего, по сути, изменить уже не могло. По замыслу руководства ВКЛ оно должно было оттянуть начало военных действий, которые могли начаться после окончания перемирия 25 марта 1562 г. Но в Москве, судя по всему, разгадали намерения литвинов и нарочно задержали посла, чтобы использовать фактор неожиданности при нападении на восточные земли ВКЛ. Масло в огонь подлил перехват литовских послов, которые везли к крымскому хану господарскую грамоту с просьбой напасть на Московию в случае, если она начнет войну против ВКЛ. В ответ Иван Грозный послал Сигизмунду Августу грамоту, в которой обосновывал начало войны с ВКЛ, не преминув особо отметить факт двойной игры литовских политиков[185].

Таким образом, московская сторона не видела оснований для продолжения перемирия. Зато поводов для развязывания войны было предостаточно. Это и отказ выдать замуж сестру Сигизмунда Августа Катарину, и захват Тарваста, и заключение Pacta Subjectionis с Ливонией. Литвинам удалось перехватить инициативу в ливонском конфликте, и Иван Грозный жаждал взять реванш за это внешнеполитическое поражение. В начале 1562 г. его ничто не сдерживало от новой широкомасштабной войны с Великим княжеством Литовским.

§ 2. Начало широкомасштабной войны. Полоцкая кампания 1563 г.

Несмотря на предупреждения, нападение московитов на пограничные земли ВКЛ сразу же после окончания перемирия 25 марта 1562 г. стало для литовского руководства неприятной неожиданностью. Сообщения о сборе московской армии в Смоленске, отосланные в пограничные замки 22 марта 1562 г., оказались запоздалыми[186]. Надежды на сохранение мирного положения до возвращения Б. Корсака были напрасными. Его задержка в Москве не повлияла на планы московитов начать войну против ВКЛ. Вероятно, после перехвата литовских гонцов в Крымское ханство принципы дипломатической этики ими больше не учитывались[187].

В конце марта 1562 г. «люди, вторгнувьши московские под Полоцко на рубежы, села выпалили и немало людей в полон побрали»[188]. 25 марта 1562 г. группировка под руководством татарского царевича Ибака и Ивана Шереметьева совершила набеги на окрестности Орши, Дубровны и Мстиславля, опустошив их и забрав большое количество пленных. В Дубровне был сожжен посад. Одновременно путивльский наместник Григорий Мещерский, выступив со Стародуба, воевал «могилевские и чичерские и пропойские места»[189].

20 мая 1562 г. большая московская армия во главе с А. Курбским подошла к Витебску. Трехдневное стояние возле города закончилось поджогом посадов и опустошением окрестностей. Московские источники сообщают, в результате осады был взят «острог», но это вряд ли соответствует действительности. Вскоре московиты вернулись в Великие Луки, сжегши по дороге посады Сурожа[190].

В цели московитов не входило взятие хорошо укрепленных городов, так как на это были необходимы соответствующие средства. Целевой характер московских операций заключался в опустошении пограничных районов ВКЛ и насилии над местным населением.

В ответ Сигизмунд Август приказал «замькам, местам, волостям и селам того неприятеля нашего московьского к тамошнему краю прилегьлым и где досягьнути можеш, таке ж плен, пустошенье и шкоду мечом и огнем и вьсяким способом и обычаем неприятельским чинити»[191]. Программа действий руководства ВКЛ, как видно, заимствовала тактику противника.

Одновременно, как известно, в Вильно искали военной поддержки извне, в первую очередь со стороны Крымского ханства. В начале июля 1562 г. крымское войско подошло к Мценску. На это известие Иван IV приказал остановить подготовку большого похода против ВКЛ, направив все имеющиеся силы на отпор татар[192]. Крымское войско, узнав о подходе московитов, поспешно отступило назад[193]. Так или иначе, татары отвлекли внимание основных московских сил от военных действий против Литвы.

20 апреля 1562 г. Сигизмунд Август постановил собрать посполитое рушенье на 16 мая 1562 г. на традиционном месте — на Друцких полях[194]. Во главе с гетманом Н. Радзивиллом Рыжим это ополчение совершило несколько ударов на московские волости, в частности, были сожжены окрестности Смоленска и безуспешно атакованы велижские укрепления[195]. Другая военная группировка опустошила в середине мая 1562 г. районы Себежа и Опочки: «Литва воевали по волостям, и сем волостеи вывоевали, и Себежщину вывоевали, и монастыри пожгли»[196]. Вероятно, это были наемные солдаты из польского контингента[197].

В свою очередь, московский отряд во главе с Петром Серебряным в июле 1562 г. направился из Дорогобужа на Мстиславль[198]. Московиты разбили тех литвинов, которые вышли за сцены города для отражения удара[199]. В августе 1562 г. другой московский отряд во главе с Василием Серебряным совершил поход в район Дрисы, дойдя вплоть до Двины[200].

Наиболее значительное событие в ряду этих двухсторонних ударов состоялось 19 августа 1562 г. возле Невеля. Группировка наемных солдат во главе с польским ротмистром Станиславом Лесневольским столкнулась с московским войском, которым командовал А. Курбский. Согласно оценке Ивана Грозного, 15 тыс. московских солдат противостояло 4 тыс. воинов со стороны ВКЛ[201]. В письме Ф. Зебжидовского к Н. Радзивиллу Рыжему, отправленному через два дня после этого столкновения, встречается цифра 45 тыс. московских солдат[202]. Ее же повторяют хроники М. Бельского, М. Стрийковского и Л. Гурницкого[203].

Основное ядро войска ВКЛ составляли девять польских конных рот (см. гл. II, § 3). Это примерно полторы тыс. человек, что совпадает с данными, имеющимися в хрониках А. Гваньини и М. Бельского[204]. В хронике М. Стрийковского это войско выглядит несколько иным образом: поляков в нем была одна тысяча, литвинов — 200, остальную часть составили казаки и люди, входившие в состав двора полоцкого воеводы Станислава Довойны[205].

Польские наемники удачно расположились в тесном болотистом месте, которое с двух сторон было окружено водой. Заняв удобную оборонительную позицию, они в течение дня сдерживали натиск превышающих сил противника и делали успешные вылазки небольшими группами конников. В конце концов, использовав благоприятный момент, наемные роты с честью отступили[206].

Потери живой силы выразительно показали, на чьей стороне осталась победа. Польское войско потеряло всего лишь 16 человек, в то время как московиты, согласно различным данным, оставили на поле боя от 1500 (наиболее реальная цифра) до 7–8 тыс. человек[207]. Поражение московской армии стало одной из причин ухудшения взаимоотношений между Иваном Грозным и Андреем Курбским.

Боевые действия на этом не прекратились. Осенью 1562 г. большей активностью отличалась литовская сторона. Московиты в это время были заняты широкомасштабной подготовкой похода на Полоцк. В сентябре 1562 г. литвины снова совершили нападение на псковские волости, на этот раз на Муравеино, Овсище, Коровий Бор, при этом «полону много взяша, скота, людей посекоша, и церкви пожгоша, и дворы боярския и земледельцев»[208]. Остерский державца Филон Кмита и гомельский староста Каленицкий Тышкевич совершили поход под Стародуб, где имели «поторжки з людьми московскими». Из них они вышли победителями. Продолжая поход, литовские воины столкнулись с большим отрядом московитов. В результате сражения литвины «на голову поразили» противника, при этом в плен попало более тысячи человек, в их числе двести «детей боярских». В плену оказался и московский воевода — князь Василий Темкин. За совершенный успешный рейд в глубь московской территории Ф. Кмита получил благодарность от господаря[209].

Двухсторонние удары в 1562 г. не имели целью достижение каких-либо значительных результатов, разумеется, если не считать таковыми опустошение беззащитных поселений и грабеж местного населения. В задачи обеих сторон не входила долговременная осада укрепленных пунктов и планомерное завоевание территории противника. В целом эти действия должны были показать имеющиеся силы и ресурсы у каждого из воюющих государств. Они отразили примерно одинаковое, равное состояние обеих армий при локальных формах военной борьбы.

С сентября 1562 г. московское руководство начало готовиться к широкомасштабному походу на ВКЛ. Само время его подготовки и проведения показывало, что московские власти стремились в максимальной степени использовать фактор неожиданности. В осенний период боевые действия, как правило, свертывались в силу неблагоприятных погодных условий и отсутствия возможностей обеспечить армию провиантом без значительных расходов. В зимнее же время на фронте наблюдалось почти полное затишье.

На выбор зимы, безусловно, повлияла и меньшая опасность нападения крымских татар на земли Московского государства. К тому же Иван Грозный сделал необходимые шаги для налаживания прервавшихся дипломатических контактов с Крымским ханством, что в определенной степени позволяло московитам надеяться на спокойное состояние на крымской границе[210].

В этих обстоятельствах московское правительство решило осуществить, без преувеличения, дерзкую военную операцию. Мало кто мог предположить, что для удара будет выбран Полоцк. Этот город был одной из наиболее укрепленных крепостей на территории Восточной Беларуси. Накануне Ливонской войны в Полоцке провели ремонт оборонительных укреплений[211]. Город был отрезан от остального мира непроходимыми лесами и болотами, особенно с северной стороны. Эта естественная преграда, а также достаточно большая отдаленность от границы с Московским государством позволяла надеяться, что неприятель на Полоцк не нападет.

Действительно, выбор Полоцка противоречил военно-стратегической целесообразности. Увидеть в нем рациональные мотивы достаточно тяжело. Историки пробовали объяснять этот выбор различными причинами: важным политическим и экономическим значением Полоцка, расположением города на Двине, что чуть ли не позволяло нанести удар по Риге (sic!), целенаправленной политикой по присоединению «русских» земель и т. д.

Вся подобная аргументация рассыпается, стоит только взглянуть на географическую карту. Об угрозе Ливонии не может идти речи, так как путь вверх по Двине был перекрыт такими замками, как Дриса, Дисна, Браслав. Московиты, кстати, в дальнейшем времени и не пытались продвигаться в данном направлении. Если бы они беспокоились о расширении территории своего государства и улучшении военного баланса, то логичным выбором для удара был Витебск[212]. Его взятие создавало бы выгодный плацдарм для дальнейшего наступления в западном направлении и надежное прикрытие для Смоленска, который был важнейшей военно-пограничной базой на западных рубежах Московии.

Как показало дальнейшее развитие событий, овладение Полоцком привело московитов к серьезным трудностям при коммуникации со своей территорией. На востоке преградой был Витебск, воспользоваться на этом направлении двинской территорией не было никакой возможности, на севере, как уже говорилось, находились огромные массивы лесов и болот, которые осложняли освоение захваченных земель Полотчины. Тот клин, который образовался в результате захвата Полоцка, на самом деле не создал для московитов каких-либо серьезных стратегических преимуществ. Угроза для столицы ВКЛ Вильно была достаточно призрачной, и в реальности ее никто не рассматривал. Московским властям так и не удалось создать из Полоцка опорную базу для ударов по территории ВКЛ. Для этого просто не было объективных оснований, как с точки зрения коммуникационных проблем, так и беря под внимание отсутствие необходимой замковой инфраструктуры в Полоцкой земле и ее слабые материально-демографические ресурсы.

Почему же Иван Грозный атаковал именно Полоцк? Для нас очевидны религиозные мотивы его действий. Этот выбор был продиктован, как и в случае похода на Казань в 1552 г., активизацией наступательной политики на Крымское ханство во второй половине 50-х гг. XVI в. и в определенной мере развертыванием военных действий в Ливонии, мессианской идеей освобождения православных христиан от поганого бусурманства и еретиков. Именно так воспринимались протестанты — отщепенцы от веры, нарушавшие традиционный уклад конфессиональной жизнедеятельности и ломавшие своими «еретическими» подходами и взглядами созданную за века систему представлений о взаимоотношениях Бога, общества и государства.

Московские летописи свидетельствуют, что полоцкому походу предшествовала широкомасштабная акция религиозного содержания. Характеризуя причины похода, летописцы объясняли, что он осуществляется «наипаче же горя сердцем о святых иконами о святых храмех свяшеных, иже безбожная Литва поклонение святых икон отвергше, святыя иконы пощепали и многия поругания святым иконам учинили и церкви разорили и пожгли и хрестьянскую веру и закон оставльше и поправше и люторство восприаши»[213]. Обратим особое внимание на слова про глумление над иконами. Что-то подобное происходило в мае 1558 г. в Нарве…

В 1562 г. в Полоцке разгорелся конфликт между православной иерархией и местными протестантами, которые имели, без сомнения, молчаливую поддержку со стороны локальных властей. Но неизвестно точно, в чем была его сущность. В письме Сигизмунда Августа к виленскому воеводе и канцлеру ВКЛ Н. Радзивиллу Черному от 13 июля 1562 г. содержится скупая информация о деструктивной деятельности лютеран в Полоцке[214]. Руководство страны всерьез обеспокоилось возможностью бунта православных жителей против властей. Вполне возможно, что имелся факт иконоборства.

В этом контексте важной является информация о существовании каких-то контактов между жителями Полоцка и московскими властями накануне боевого похода. Один из полоцких посланцев был у Ивана Грозного в Можайске, это значит — в самом начале операции, второй виделся с московским царем в Великих Луках[215]. В Вильно полагали, что именно тогда Иван Грозный принял решение об осаде Полоцка. К сожалению, информатор литовских властей не знал, от кого были направлены эти посланцы. Важен, однако, сам факт подобных контактов, которые, бесспорно, оказали влияние на дальнейшее развитие событий.

Кто же мог искать связи с московитами? Кто ждал от них заступничества и защиты? События в Полоцке после его сдачи дают много интересной информации к размышлению. Выглядит совсем неслучайным, что миссию капитуляции города взял на себя местный архиепископ. Через несколько дней после вхождения московских войск в Полоцк — 18 февраля 1563 г. — православные священники во время службы в софийском соборе поблагодарили Ивана Грозного за освобождение «от люторского насилования», за то, что «те люторы отпали святыя православныя веры, церкви разорили и иконам не поклонялися (sic!) и поругание чинили великое»[216]. По нашему мнению, на этом круг замыкается и можно смело утверждать, что между конфликтом на религиозной почве в 1562 г., выбором удара по Полоцку и благодарностью священников есть прямая причинно-следственная связь.

Особый религиозный колорит полоцкому походу придавала взятие московским царем с собой креста Ефросиньи Полоцкой, до сих пор хранившегося в Смоленске. На Ивана Грозного огромное впечатление произвело знаменитое проклятие, выгравированное на кресте: «Царь крест взя с собою и имея надежу на милосердого бога и на крестную силу победити враги своя»[217]. Таким образом обосновывалась справедливость военной кампании, принимавшая характер возвращения святыни на свое место[218].

Кроме религиозных мотивов, в летописях описываются и другие причины поход на Полоцк, которые целиком вписываются в контекст тогдашних московско-литовских отношений. Это, во-первых, игнорирование литовской стороной царского титула Ивана Грозного; во-вторых, столкновение интересов в Ливонии; в-третьих, наступление крымских татар на московские земли[219]. Внимание при этом акцентировалось прежде всего на ливонской проблеме, где в противостоянии с ВКЛ Московское государство проиграло первый раунд борьбы.

Решение о подготовке Иваном Грозным большого похода на ВКЛ было принято в сентябре 1562 г.[220] Сбор войска на местах был назначен на день святого Николая (6 декабря 1562 г.). Подготовка к кампании должна была проводиться в строгой секретности. Ее официальным началом необходимо считать 30 ноября 1562 г., когда из Москвы в Можайск выступил царь Иван IV. Совершив там роспись полков, он назначил окончательный сбор армии на 5 января 1563 г. в Великих Луках[221]. Процесс подготовки и ход похода московских войск на Полоцк детально описан Дмитрием Володихиным, что освобождает нас от необходимости повторять подробности этих мероприятий[222].

Сложным и открытым для дискуссии остается вопрос о количестве солдат в московской армии, которая была задействована при захвате Полоцка. Все источники повторяют, что она была чрезвычайно огромной. Про это, например, за несколько дней до осады сообщал в частном письме полоцкий воевода С. Довойна, подчеркивая, что в московской армии находится больше простолюдинов, чем дворян[223]. Однако конкретные данные в различных источниках сильно расходятся между собой. Польские и литовские хроники, а также западноевропейские источники называют цифру от 150 до 300 тыс. человек[224].

Польские исследователи некритически относились к информации этих источников, полностью им доверяя[225]. Из числа российских историков только Р. Скрынников предпринял попытку детально подсчитать количество московских воинов. В результате он обосновал количество войска в 50–60 тыс. человек, при этом дворянское ополчение составляло 31 546 человек[226]. В это число Р. Скрынников не занес вспомогательные силы, которых насчитывалось не менее 80 тыс. человек. Точку зрения российского ученого поддержал белорусский исследователь Г. Саганович[227]. Д. Володихин придерживается мнения, что минимальное количество солдат составило 130 тыс. человек, не отрицая возможности присутствия и 200–300 тыс. человек. При этом собственно дворянское войско, по его версии, составляло 50–55 тыс. человек[228]. А. Хорошкевич в своем новейшем исследовании только фиксирует данные разных источников, не сосредотачивая внимания на решении этой проблемы[229].

После сопоставления различных данных и мнений стоит выделить два существенных момента. Во-первых, это наличие в московской армии большого количества вспомогательных сил — так называемой «посохи». Во-вторых, активная часть вооруженных сил составляла не более 60 тыс. человек, что совпадает с подсчетами Р. Г. Скрынникова. Необходимо также отметить, что у московитов было 150–200 артиллерийских орудий разного калибра[230].

Что же такой огромной армии смогли противопоставить литвины? Количество вооруженных людей, попавших в плен после захвата полоцкого замка, составило всего только 2 тыс. человек[231]. Известно, что в Полоцке размещались три-четыре наемные роты польских драбов (пехотинцев) в общем количестве 500 человек. В замке находилось лишь 20 или 40 пушек[232]. Баланс сил, как видим, складывался вовсе не в пользу полочан.

В пограничных замках ВКЛ про сбор московской армии в Великих Луках узнали уже в начале 1563 г.[233] В середине января информация про поход дошла до господаря, который находился в Польше[234]. Примерно в это время московское командование поняло, что военная операция перестала быть тайной для литвинов.

Однако лихорадочные попытки господарской Рады ВКЛ организовать помощь Полоцку закончились полным фиаско. 6 января 1563 г. Рада издала «военные листы» к поветовым хоружим и шляхте с просьбой немедленно направиться в Минск в лагерь посполитого рушенья[235]. В середине января 1563 г. были получены известия, что московское войско движется в направлении Полоцка[236]. В посланиях радных панов к населению ВКЛ от 23 января 1563 г. к участию в борьбе с неприятелем призывались уже все жители страны, что само по себе было чем-то новым для феодального общества: «…хто не винен служити воины, ино для примноженья учтивости будучи до того охвоч»[237]. При этом, призывая шляхту выступить в ополчение, радные паны не угрожали наказанием, а только напоминали о почетной обязанности защищать свою страну, внимание акцентировалось на скором приезде Сигизмунда Августа в Литву, а вместе с ним — польских армейских подразделений. Именно с этим связывалась последняя надежда на спасение Полоцка[238].

Через две недели — 6 февраля 1563 г. — разные паны в целях скорейшего сбора посполитого рушенья пообещали шляхте заплатить за выход в войско (см. гл. II, § 1). Однако времени для реализации этой выходящей за всякие рамки инициативы уже не было.

Стоит заметить, что сбор посполитого рушенья был назначен на 6 декабря 1562 г. (т. е. на тот день, что и первоначальный сбор московских солдат). Однако шляхтичи не спешили идти в военный лагерь. Даже через месяц, в первой половине января 1563 г., в Минске при наивысшем гетмане Н. Радзивилле Рыжем находилось всего лишь около 100 конников (!)[239]. В дальнейшем ситуация в лучшую сторону не изменилась. Во время осады Полоцка под командованием гетмана было только 2 тыс. солдат из ВКЛ и 1400 польских наемников[240]. Сражаться против московской армады с таким мизерным войском было невозможно. Литовская армия простояла в бездеятельности на реке Черница все время осады и была вынуждена отступить перед опасностью удара превышающих сил московитов[241].

Московская армия подошла к Полоцку 31 января 1563 г. и за короткое время окружила город со всех сторон. Осмотр полоцких укреплений заверил московитов, что осада не будет легкой и кратковременной. 4 февраля 1563 г. Иван Грозный распорядился послать в Великие Луки людей для создания запасов провианта на всю зиму и весну[242]. Это, безусловно, свидетельствует о подготовке московитов к долгому «сидению» под стенами Полоцка.

Жители Полоцка все время осады находились один на один с противником. Лебедевская летопись отметила высокомерную позицию полочан накануне и в начале осадной операции. Они заперлись в городе и первоначально отказались пойти на переговоры о сдаче города, явно надеясь на надежность своих укреплений и внешнюю поддержку со стороны посполитого рушенья. Присланного московского гонца, который привез предложение о капитуляции, полоцкие власти приказали покарать смертью[243].

Защитники города сразу начали создавать препятствия московской армии, обстреливая ее позиции и предпринимая боевые вылазки в лагерь противника[244]. Уже на второй день осады — 1 февраля 1563 г. — полочане понесли серьезную потерю. От пушечного ядра погиб ротмистр Григорий Голубицкий[245], который, судя по контексту информации М. Стрийковского, фактически являлся руководителем обороны города[246]. После его смерти командные функции взял на себя полоцкий воевода С. Довойна.

В начале операции московиты взялись за строительство особых приспособлений для осады («туры») и попытались войти в острог (посадскую часть города). Полочане отбили атаку московских стрельцов, выгнав их из захваченной башни[247]. Это было, наверное, наиболее значительное непосредственное столкновение воюющих сторон во время осады Полоцка.

Однако ход событий развивался явно не в пользу полоцких защитников. Помощь извне не приходила, а московиты постепенно улучшали свои позиции. 5 февраля 1563 г. полоцкие власти решили пойти на переговоры с московитами[248]. Они просили прекращения огня до 9 февраля 1563 г. для того, чтобы выяснить, согласны ли полочане на сдачу города. Полоцкий посланник Василий Грибун сообщал московитам о настроениях в Полоцке, что «люди многие мысльми своими шатаются: иные люди бить челом хотят (московскому царю), а иные не хотят»[249]. Это была очевидная дипломатическая хитрость, сделанная с целью выиграть время.

Однако московское командование разгадало намерения полоцких властей и воспользовалось переговорами для дальнейшего улучшения своих позиций вокруг города. Московиты целенаправленно приближали свои пушки к стенам полоцкого посада. В конце концов вечером 7 февраля 1563 г. к Полоцку подошла тяжелая артиллерия, сыгравшая в дальнейшем главную роль в массированном обстреле города[250].

9 февраля 1563 г. С. Довойна, поняв безрезультатность переговоров и увидев, что московская артиллерия расположилась под стенами посада, принял фатальное решение, определившее, по сути, судьбу Полоцка. Воевода распорядился зажечь и покинуть хорошо укрепленный городской посад. Лебедевская летопись отмечает, что при этом солдаты из Полоци «посадских людеи из острогу учали забивати (загонять. — А. Я.) в город»[251]. Московские воины не остались в стороне от этого происшествия. Они ворвались в посадскую часть и завязали бой с полочанами. Простые жители, увидев такой поворот событий, решились идти не в Верхний замок, а податься в московский лагерь. Эту версию поддерживает немецкий «летучий листок»: мещане под впечатлением от обстрела сами решили покинуть город[252]. М. Стрыйковский рисует другую картину событий. Он сообщает о сознательном изгнании из города укрывшихся из близлежащих сел крестьян, называя это решение очередной ошибкой С. Довойны[253]. Очевиднее всего, крестьяне и мещане стали жертвой неудачного боя литвинов с московитами, в результате которого у них не было возможности отойти в замок. По разным данным, в московском лагере очутилось от 11 до 20 тыс. полочан[254].

Официальная московская интерпретация этих событий содержится в отчете посольства ВКЛ, находившегося в Москве в декабре 1563 — январе 1564 г.: «A что за неделю до взятья городцкого нам били челом всею землею и хотели нам нашу отчину сдати без кровопролитья, да в том нам изменили, зажегши, острог покинули, а сами в город побежали, и которой народ в остроге остался и из острога вышел, ино тот народ рать взела»[255]. Эта цитата подтверждает неожиданную для московитов инициативу полочан покинуть посад (острог). Очевидно, что полоцкие жители оказались наедине с бедой. У них не было другого выбора, как выйти в московский лагерь и сдаться в плен. Это решение, скорее всего, было добровольно-принудительным.

Действия С. Довойны вызвали протест со стороны местной шляхты и польских ротмистров[256]. Так, против поджога посада и отхода в замок выступил Ян Глебович, который, вероятно, возглавлял оппозицию воеводе[257]. Очевидно, в Полоцке не было единства мнений насчет ведения обороны. Еще 8 февраля 1563 г., когда переговоры между московитами и полочанами были в самом разгаре, абсолютно неожиданно из полоцких орудий был обстрелян московский представитель М. Безнин[258]. Это могли совершить только противники переговоров[259]. Раздор в лагере защитников не способствовал налаживанию эффективного сопротивления и, без сомнения, послужил одной из причин неудачной обороны города.

Пожар позволил московитам подтянуть еще ближе к замковым стенам свою артиллерию. Л. Гурницкий отмечает, что это удалось сделать благодаря неправильному ведению переговоров С. Довойной, который не добился от московитов условия не передвигать свои пушки вперед[260]. Однако, по нашему мнению, в тех сложных обстоятельствах, в каких оказался город, вряд ли воевода мог диктовать подобные условия.

Вполне возможно, что еще одним существенным просчетом полоцкого командования являлась уверенность в отсутствии у противника тяжелой артиллерии. Это обстоятельство позволяло надеяться, что в хорошо укрепленном замке удастся отсидеться продолжительное время.

Однако подход тяжелой артиллерии под стены Полоцка стал решающим фактором противостояния. Повторим, что, на наш взгляд, это стало полной неожиданностью для защитников города. Отчаянная попытка отбросить московитов подальше от замка в ночь с 12 на 13 февраля 1563 г. была безуспешна[261].

К 13 февраля 1563 г. артиллерийские орудия были расставлены по всему периметру замковых укреплений. От московских ядер теперь просто не было куда спрятаться. Сплошной обстрел замка на протяжении 13–14 февраля 1563 г., а также поджог замковых стен окончательно решили дело в пользу московской стороны. В крепости разгорелся пожар, который не было возможности потушить. Полочане активно не сопротивлялись, явно впечатленные мощным и интенсивным артиллерийским обстрелом. Московский летописец в связи с этим отмечал: «нападе бо на них страх и ужас и ничим же противитися могуще»[262]. Безнадежное положение вещей вынудило полочан пойти на переговоры и сдаться на милость врага. 15 февраля 1563 г. московские солдаты вошли в город.

Можно ли говорить про предательство полочан? Вряд ли. Уже само продвижение к 9 февраля 1563 г. московских «тур» и пушек к полоцким укреплениям должно было сильно напугать тех, кто заперся в Верхнем замке. Очевидно, с началом массированного обстрела в Полоцке стали нарастать отчаянные настроения. Ситуация для защитников города явно складывалась неблагоприятно. Поджог замковых стен лишь довершил дело.

В подобных сложных условиях всегда возникает вопрос: оборонять город до конца, без всякой надежды на успех, либо сдаться на выгодных условиях, чтобы спасти его от разрушения и разграбления? Именно такая дилемма стала перед полочанами, когда они принимали решение о капитуляции. К тому же московское командование обещало сохранить жизнь и даже «дать волю». Вероятно, среди защитников города снова вспыхнули разногласия. О расхождениях во взглядах ясно свидетельствует тот факт, что уже после решения полоцкого воеводы о капитуляции польские роты и полоцкая шляхта продолжали сражаться с московитами в проделанной ими дыре в замковой стене[263].

Вряд ли в самом Полоцке была какая-либо влиятельная «промосковская партия». Московское руководство на переговорах с литвинами в конце 1563 г. категорически заявляло, что никакого содействия со стороны полочан при взятии города не было. Полоцк был взят благодаря военной силе московитов — «огнем и мечом»[264]. Источники свидетельствуют, что единственной группой полоцкого населения, которая приветствовала приход московитов, стало православное духовенство (см. выше). В дальнейшем к ним со стороны московских властей было особо доверительное отношение[265]. Со своей стороны те отвечали активным сотрудничеством. Так, православный протопоп Григорий Щитов информировал московитов о границах Полоцкого воеводства[266].

В ВКЛ, кстати, вопрос о предательстве полочан не был обойден вниманием со стороны центральных властей. Еще перед осадой С. Довойна беспокоился, не распространяются ли в среде полоцких мещан предательские настроения. Мещанская элита Полоцка твердо заверила воеводу в патриотизме горожан, их готовности стоять до конца в борьбе с любым врагом[267]. После потери Полоцка подозрения в предательстве не подтвердились. По крайней мере, нам не встречались документы, в которых полочане обвинялись бы в этом. Официальный Вильно считал причиной быстрой сдачи Полоцка прежде всего тактические просчеты С. Довойны, хотя крайним его никто и не делал[268]. В то же время прекрасно осознавалось беспомощное положение Полоцка, который без поддержки центра не мог выстоять в борьбе с сильным противником.

На московско-литовских переговорах в конце 1563 г. возникла дискуссия, не нарушил ли Иван Грозный данное полоцкому воеводе слово отпустить шляхту на волю в случае прекращения обороны замка. Литвины акцентировали внимание на добровольности этого решения, принятого взамен на гарантии свободы. Московиты же подчеркивали безвыходность положения полочан, которые были вынуждены согласиться на сдачу города. По их словам, никаких обещаний отпустить на свободу московский царь не давал, так как сама постановка такого вопроса со стороны полоцких жителей была бы нонсенсом. Московские политики следующим образом трактовали ситуацию: «…и их огонь отовселева обшел, и им было от наших сабли померети. И как уже они узнали над собою наш гнев, и они почали бити челом, живота просити, чтобы их мы побити не велели»[269].

Однако Лебедевская летопись свидетельствует, что такое «слово» московитами все таки было дано: «[Иван IV] велел свое жалованное слово всем людем сказывати, чтобы из города все вон вышли, а государь им милость показал, побити их не велел и дал им волю, кто куды похочет»[270]. Получается, что они обманули, по крайней мере, полоцкую элиту, превратив ее представителей из шляхты в обычных пленных. При встрече с ними в Москве литовские послы услышали, что никакого «слова» отпустить на свободу не давалось. Вполне вероятно, что пленные не отважились сказать правду под страхом наказания. Так, Ян Глебович уклонился от простого ответа за загадочной фразой: «А о слове ведает Бог да он, как пожалует, попамятует»[271].

В Москве объясняли, что полоцкие шляхтичи стали пленными из-за своего «нестоятелства» — колебаний от принесения присяги на верность царю до поспешного отказа от нее и просьб отпустить на волю. Подобная просьба, мол, появилась, когда полочане увидели, что польские наемники, поставив требование сохранения полной свободы, были отпущены назад в Литву. Однако Иван Грозный в ответ приказал депортировать шляхтичей в Московию.

С мещанством так не церемонились. Оно с самого начала рассматривалось московскими властями как несвободное сословие: «А которые бурмистры и мещане и лавники нам били челом на наше имя, ино мы ведь в своих людех волны, где тех хотим, тут держим»[272].

Любопытно, что в немецких «летучих листках» говорится не про колебания полочан, а про изменчивость московской политики. Московское руководство сначала держало полоцких жителей под стражей: «[Иван IV] приказал поставить их на горе, крепко охранять и пять дней не давать ими никакой пищи, чтобы подумали, что хочет заморить их голодом»[273]. Затем, еще через три дня, им было предложено перейти на московскую службу. Вполне вероятно, что в этот момент в сознании полочан альтернативой этому вырисовывалась только голодная смерть в заключении. Царь обещал отпустить на свободу тех, кто не захочет служить, но через некоторое время несколько полоцких пушкарей было взято на московскую службу силой. Судя по всему, версия «летучих листков» выглядит более правдоподобной.

Установление новых порядков не обошлось без кровопролития и проявления жестокости. Татарские воины московской армии по неизвестным причинам посекли католических монахов-бернардинцев[274]. Московский царь приказал утопить всех евреев, отказавшихся принять крещение. Об этом сообщает большинство источников, не только антимосковских, но и созданных в самом Московском государстве. Имеется в виду в первую очередь Псковская летопись, где в беспристрастной форме сообщается об этом происшествии[275].

В то же время сведения о массовых убийствах полоцких мещан и шляхты, так характерных для позднейших западных памфлетов и хроник, скорее всего, являются недостоверными. Имея четкую антимосковскую направленность, они имели целью увеличить эффект от описаний ужасов правления Ивана Грозного. Д. Володихин, подчеркивая этот момент, попытался идти от обратного и реабилитировать московского царя: организованных Иваном Грозным массовых убийств не было, данные источников противоречат один одному, а значит, верить им нельзя. Если и были единичные случаи убийств, то они были естественным следствием военного положения[276].

С такой оценкой категорически нельзя согласиться. В своем желании обелить Ивана Грозного Д. Володихин приводит достаточно шаткую аргументацию, которая часто противоречит очевидной логике. «Опровержение» литовских, польских, западноевропейских авторов превратилось на самом деле в обыкновенное отбрасывание неудобных источников, притом сделано это не очень убедительно.

Политику Ивана IV в отношении полочан никак нельзя назвать мягкой и доброжелательной. Данное им слово отпустить на свободу было нарушено. Большая часть населения Полоцка пережила насильственную депортацию вглубь Московского государства. Согласно иностранным источникам, в Московию было выведено до 50–60 тыс. человек[277]. Немецкие «летучие листки» сообщают об одном любопытном обстоятельстве: депортация затронула только «литвинов», а «русины» остались на месте под стражей[278]. Однако никак не назовешь «литовцами» по национальному происхождению полоцких шляхтичей Петра Корсака, Луку Гарабурду, представителей рода Есманов и других, попавших в плен. Д. Володихин считает, что в данном случае подобное национальное деление ровнялось делению социальному, а это значит, что в Московию были отправлены лица именно шляхетского происхождения[279]. Это не совсем так. Точно известно, что депортировались мещане, в большинстве своем являвшиеся православными «русинами»[280].

Больше повезло польским наемным солдатам. Их московский царь действительно отпустил на свободу, одарив при этом разного рода подарками. Этим шагом московское руководство хотело показать, что не собирается воевать с Польшей. Московская сторона не была заинтересована в непосредственном вмешательстве Польского королевства в Ливонскую войну. Подобное обращение с польскими солдатами вызвало в дальнейшем обвинения в их адрес в сотрудничестве с московитами[281].

Взятие Полоцка московской армией, бесспорно, было наиболее крупным событием Ливонской войны 1558–1570 гг. Овладение Полоцком дало московитам выгодное стратегическое положение. На их стороне оказалось значительное военное преимущество. Успех московитов имел большой международный резонанс[282].

Положение ВКЛ в связи с потерей Полоцка существенно ухудшилось. Полоцкие события ярко показали, что без внешней помощи княжество не способно противостоять противнику. Они послужили дополнительным аргументом для сторонников более тесной унии ВКЛ с Польским королевством.

В чем руководство ВКЛ видело причины полоцкой катастрофы? Позиции господаря и канцлера Н. Радзивилла Черного при ответе на этот вопрос разошлись. По горячим следам магнат обвинил Сигизмунда Августа в равнодушии к литовским проблемам, переключении своего внимания на польские дела. Такие упреки прослеживаются в конце февраля — начале марта 1563 г.[283] Господарь со своей стороны заявлял, что причины потери Полоцка имеет более сложный и глубокий характер, который коренится в самой сущности общественно-политических отношений в ВКЛ: «Потери Полоцка никаких других причин не видим, кроме тех, которые обычно приводят к упадку и уничтожению всех государств: внутреннее земское несогласие, а следом за ними — равнодушие и неаккуратность в исполнении земских повинностей. Если бы на спасение Полоцка двинулись спешно все вместе, точно бы неприятель ничего так важному клейноту нашего отечества не сделал бы, а еще бы с потерями и убытками вынужден был отойти от города» (собств. перевод. — А. Я.)[284].

Официальная сжатая версия полоцких событий была изложена в «военных листах» 1565 г.: «Неприятель наш великий княз московский, убезьпечивши кглейтом на послы и под тым часом кгды есмо до Коруны Польское отьехали, замок наш Полоцко взял и посел, и воеводу полоцкого з многими поддаными нашими народу шляхетьского, такь же и посполитых людей убезпечивши их обетьницою и словом своим выпустити добровольне, того не вчинил, але полоном звел народ хрестьянский, вольностями от продьков наших и от нас г[о]c[no]д[а] ра обьдароных за верные и цнотливые их служьбы зневолили, только драбов польского народу на том же замьку взятых выпустил»[285]. Как видим, при характеристике событий ударение делалось (делался акцент) на вероломность московитов.

Оказавшись в сложном положении и не имея возможностей для быстрого реванша, руководство ВКЛ решило как можно скорее заключить перемирие. Московский двор согласился придерживаться мира до 1 сентября 1563 г.[286] В июне 1563 г. московское руководство предложило продолжить перемирие до 1 ноября 1563 г.[287] В свою очередь, литовская сторона заявила о желании сохранять мир до 25 марта 1564 г.[288] Однако в Москве согласились продолжить перемирие лишь до 6 декабря 1563 г.[289] Дипломатические контакты должны были закончиться приездом в Москву великого посольства из ВКЛ.

Заключение перемирного соглашения сразу же после захвата Полоцка было охарактеризовано А. Хорошкевич как досадное поражение царской военно-политической линии. Иван IV был вынужден уступить давлению бояр, не желавших далее воевать с «братьею» — литовскими радными панами. При этом остановка армии в пределах Полоцка, по мнению российской исследовательницы, являлась грубейшей стратегической ошибкой[290].

С подобными умозаключениями тяжело согласиться. На наш взгляд, московское руководство просто примирилось с объективными реалиями войны. Полоцкий поход был грандиозной акцией, требовавшей чрезвычайных усилий. А. Хорошкевич не задается вопросом, имело ли огромное московское войско в неблагоприятных зимних условиях ресурсы для продолжения военной операции. К тому же тяжело оспорить тот факт, что после захвата Полоцка инициатива в войне твердо перешла в руки Москвы. Кратковременное перемирие для возобновления сил было ей только выгодным.

Тот факт, что московская армия остановилась в границах города, вполне объясним. Как свидетельствует содержание дипломатических переговоров, московское руководство исходило с того, что после захвата главного административного центра территория всего «повета» переходит под новую власть. Да и что можно было захватить в Полоцкой земле, кроме неукрепленных поселений? Походы московских вооруженных отрядов в глубь Полотчины с целью принятия у местного населения присяги на верность царю часта заканчивались выступлениями против оккупантов (см. гл. IV, § 3). Контролировать ситуацию в подобных условиях можно было только с хорошо укрепленных замков.

Неубедительно А. Хорошкевич интерпретирует факт посещения Иваном Грозным по дороге с Полоцка в Москву усадьбы лидера «боярской оппозиции» Владимира Андреевича Старицкого, который приходился царю двоюродным братом[291]. По нашему мнению, это событие лишний раз показывает, что никакого конфликта из-за решения заключить перемирие с литвинами между царем и боярами не существовало.

Несмотря на достигнутое соглашение о перемирии, на границе все равно было неспокойно. По собственной инициативе Михайло Вишневецкий в июне 1563 г. совершил набег из Черкасс на Северщину. Это была типичная казацкая акция. Сжегши села и забрав большое количество пленных, его отряд был вынужден отбиваться от московитов, атаковавших литвинов по дороге назад. Пленные были отбиты, литовские солдаты, потеряв часть своих людей, были вынуждены поспешно отойти на свою территорию[292].

Наличие договоренности о перемирии не помешало московитам заняться присоединением земель на левом берегу Двины. Они исходили из очевидного для себя положения, что теперь все Полоцкое воеводство по праву сильнейшего принадлежит им. Результатом московских рейдов в глубь Полоцкой земли, состоявшихся летом 1563 г., было приведение местного населения к присяге на верность московскому царю, а вместе с этим — привычное опустошение территорий. Был сожжен Лукомль, «шкоды немалые» были нанесены в Лепели, Череи (самая далекая точка на юге, достигнутая московитами), Глубоком, Березвечи, Голомысли и др. Множество «людей тамошних» было схвачено вместе со всем имуществом в плен[293]. В августе 1563 г. ожидался удар московитов по Дрисе. Ротмистр М. Сенявский звал на помощь ближайшие польские роты и просил подмоги у центральных властей страны[294]. Московиты действительно прошлись по дриских окрестностях, опустошив их[295].

Таким образом, нападения московских войск летом 1563 г. испытала почти вся левобережная Полотчина. Это была самая развернутая кампания московских вооруженных сил на территории Полоцкой земли за все время Ливонской войны 1558–1570 гг.

Действия неприятеля вызвали нарекания со стороны руководства ВКЛ[296]. Оно заявило, что московиты не имеют права, учитывая перемирие, переходить Двину и устанавливать в левобережной Полотчине свои порядки. На эти жалобы московский двор отвечал, что вся Полоцкая земля после овладения Полоцком является вотчиной московского царя: «что ни есть в Полотцком повете чье ни буди, то все наше»[297].

Несмотря на намерения участвовать в мирных переговорах, в ВКЛ вовсе не надеялись заключить мир с Московским государством. В Вильно были уверены в неудаче переговоров и подготовке московитов под их прикрытием к новому удару. В письме к крымскому хану Сигизмунд Август сообщал, что в Москву послы отправлены лишь ради освобождения пленных. Действительно, в ВКЛ, несмотря на отправку посольства в Москву, был объявлен сбор посполитого решения на 21 ноября 1563 г.[298] В Вильно надеялись на помощь крымских татар, которых просили при необходимости выступить в направлении Смоленска, где могло бы состояться соединение вооруженных сил ВКЛ и Крымского ханства.

Однако настоящий реванш в ВКЛ планировали осуществить летом 1564 г. Именно по этой причине послы, отправленные в Москву, должны были соглашаться на заключение перемирия лишь до 1 июля 1564 г. Сигизмунд Август снова большие надежды возлагал на поддержку со стороны Крымского ханства, прося о совместном ударе по московских землях[299].

Посольство ВКЛ в составе крайнего Юрия Ходкевича, маршалка дворского, ляховичского державцы Григория Воловича и писаря Михайла Гарабурды прибыло в Москву 5 декабря 1563 г.[300] Переговоры начались с выдвижения московитами максимальных территориальных претензий. Этим шагом они стремились засвидетельствовать свое преимущество и право диктовать свои условия. Участники переговоров с московской стороны особо настаивали на признании за Иваном Грозным царского титула. Литвины, разумеется, отбросили московские требования, выдвинув собственные. Они потребовали возвращения Полоцка и Смоленска в качестве безоговорочного условия «вечного мира». После этих дискуссий стороны перешли к обсуждению конкретных проблем.

Московские бояре прямо высказались за включение в состав оккупационной территории всей Полоцкой земли, вместе с Лукомлем и Дрисой. Естественно, литовские послы не соглашались с такой позицией. Они считали, что временной границей между ВКЛ и зоной московского господства в Полоцкой земле должна быть линия реки Двины. Этот вариант полностью не удовлетворял московитов, которые после захвата Полоцка имели лучшее стратегическое положение. Литвины пошли на маленькую уступку, дав согласие на признание за московской стороной территории, лежавшей на одну милю (примерно 8–9 км) от левого берега Двины. В Ливонии литвины предложили признать актуальное состояние владений каждой из сторон. Однако московитов не удовлетворил такой раздел их «вотчины», и поэтому переговоры закончились безуспешно[301]. Любопытно также отметить, что московская сторона настаивала на заключении долгосрочного перемирия на 10–15 лет, в то время как литвины соглашались сохранять мир только до 1 июля 1564 г. Московские дипломаты резонно указывали, что благодаря этому в Вильно хотят переждать зиму и заручиться поддержкой своих союзников[302].

Безрезультатность переговорного процесса, естественно, означала возобновление военных действий. Посольство ВКЛ было в спешном порядке отправлено в обратную дорогу. Следом за ним в сторону Литвы двинулась московская армия…

§ 3. Неожиданная победа: Ульская битва 1564 г.

Вполне вероятно, что зимняя военная кампания 1564 г. против Литвы планировалась в Кремле уже перед началом переговоров с посольством Ю. Тышкевича. Напомним, что московиты не пожелали продлевать перемирие до весны 1564 г., остановившись на дате 6 декабря 1563 г. Символично, что за год до этого именно на этот день был назначен первичный сбор московских войск для похода на Полоцк.

Видя безрезультатность переговорного процесса, 18 декабря 1563 г. московские бояре угрожающе заявили: «И государь наш, з Божиею волею вотчину Полотпцко взял, так и вперед своего искати хочешь, и делом своим длити не хочет, рать государя нашего готова на конех сидит»[303]'. Сам факт, что в Полоцке и ближайших московских замках было расквартировано большое количество воинов, свидетельствует о готовности в любой момент возобновить военные действия. Стоит взять под внимание и начало движения московских военных группировок сразу после окончания миссии литовского посольства в Москве. Таким образом, вероятно, московское руководство намеревалось повторить прошлогодний успех, реализовав молниеносное нападение в не самый благоприятный зимний период.

Одновременно из Полоцка и Смоленска выступили две большие военные группировки[304]. По словам Н. Радзивилла Рыжего, полоцкая группировка начало поход 23 января 1564 г.[305] Обе группировки должны были двигаться в направлении Орши и встретиться недалеко от этого города — в селе Бораны. Для их объединения были определены точные место и время. После соединения московская армия должна была двинуться в сторону Минска и Новогрудка (sic!): «…а от Орши итти к Меньску и к Новугородку к Литовскому воевати…»[306]. Эта цитата показывает, что в намерения московитов не входила осада укрепленных пунктов и оккупация территории ВКЛ. Их основной целью являлось опустошение земельных владений, грабеж имущества, захват в плен и истребление местного населения. В «листе о новинах» сообщается, что московское войско, выступившее из Полоцка, «мело ити до Друцких поль через панство его королевской милости, чинечи плен и шкоду…»[307]. В этом просматривается тактика татарских молниеносных набегов в глубь территории противника. Ближайшую аналогию этой кампании по своем характере (но не по масштабности!) можно обнаружить в военных действиях 1562 г.

Московские разрядные книги подают роспись полков московской армии, участвовавших в зимней кампании 1564 г. Как полоцкая, так и смоленская группировка состояла из трех полков — передового, большого и сторожевого. Командующим полоцкой группировкой являлся Петр Шуйский, а смоленской — Василий Серебряный. После объединения московская армия перегруппировалась в пять полков — с дополнением полков левой и правой руки. Состоялась и смена командования (см. табл. 1.3.1).

Необходимо отметить, что в Никоновской и Александро-Невской летописях в качестве второго воеводы упоминается Семен Яковлев[308]. Об исполнении им воеводских функций сообщает также «лист об новинах»[309]. Известно, что он после битвы был назначен на должность одного из полоцких воевод[310]. Поэтом вполне возможно, что он действительно брал участие в Ульской битве. В качестве полкового воеводы упоминается также Яков Болтин[311]. Однако это имя больше нигде не встречается в источниках.

Таблица 1.3.1.

Командный состав московского войска во время зимней кампании 1564 г. (по Разрядной книге 1550–1636 гг.)

Название полка

Полоцкая группировка

Смоленская группировка

Объединенное войско^2

Большой полк

кн. П. И. Шуйской*, кн. Ф. И. Татев, кн. И. Залупа Охлябинин^1, И. И. Очин (-Плещеев)2

царевич Кайбула^3, кн. В. С. Серебреной*

Ибак, кн. П. И. Шуйский*, З. И. Очин (-Плещеев)

Передовой полк

З. И. Очин (-Плещеев)

Ибак^4, кн. П. С. Серебреной*

кн. П. С. Серебряной*, кн. Ф. И. Татев

Сторожевой полк

И. В. Шереметев-Меньшой*, кн. Д. Гундоров^2

кн. П. Д. Щепин

кн. И. (Залупа), Охлябинин

Полк левой руки

И. В. Шереметев-Меньшой*, кн. Д. Гундоров

Полк правой руки царевич

Кайбула, кн. В. С. Серебреной*, И. И. Очин (-Плещеев)

Примечания:

Звездочкой (*) помечены члены Боярской думы.

1 В Разрядной книге 1559–1605 гг. находится в передовом полку.

2 Отсутствует в Разрядной книге 1559–1605 гг.

3 В Разрядных книгах 1475–1605 и 1475–1598 гг. находится в передовом полку.

4 В Разрядных книгах 1475–1605 и 1475–1598 гг. находится в большом полку.

Можно с уверенностью сказать, что зимняя кампания 1564 г. по своим масштабам была значительным событием: армией руководили члены Боярской думы и татарские царевичи, входившие в наивысшую государственную элиту, а сбор пяти полков указывает на большое количество воинов в московской армии.

На этом акцентируют свое внимание литовские и иностранные источники. Однако очередной раз подчеркнем их склонность к гиперболизации данных. Чем больше времени проходило с момента битвы, тем большие цифры приводились в хрониках и летописях. Наименьшую и, наверное, наиболее вероятную численность солдат в московской армии упоминает Н. Радзивилл Рыжий — 17–18 тыс. человек, — отмечая при этом, что обосновывает ее богатым опытом подобных подсчетов[312]. Нужно также учитывать, что Радзивилл был непосредственным очевидцем событий и его письмо к брату было написано на следующий день после битвы. Это придает ему дополнительную ценность.

Второй основательный источник — «лист об новинах» — сообщает о 24 тыс. московитов, противостоявших литвинам[313]. Б. Папроцкий в своем «Гербовнике» пишет о 25 тыс. московских солдат[314], а хроники М. Стрийковского и М. Бельского сообщают число 30 тыс. человек. Смоленская группировка, согласно их данным, насчитывала 50 тыс. человек[315].

Сведения о численности войск ВКЛ являются не менее противоречивыми. Наиболее весомые источники — письмо Радзивилла и «лист об новинах» ничего не сообщают на этот счет. Папский нунций Я. Коммендони упоминает, что московской армии противостояло 6 тыс. литвинов[316]. М. Стрыйковский пишет, что гетманы ВКЛ имели войско «не более годных к бою чем четыре тысячи»[317]. Это число называет и Б. Папроцкий[318]. Я. Уханьский сообщал, что в литовских войсках было 5 тыс. конников[319]. В свою очередь, М. Бельский упоминает, что в Ульской битве участвовало 10 тыс. литвинов[320].

Во главе литовской армии находились наивысший гетман Н. Радзивилл Рыжий и польный гетман Г. Ходкевич. Также среди командующего состава были земский стольник Ян Ходкевич[321], рогачевский староста Богдан Соломерецкий[322], житомирский староста Роман Сангушко, луцкий староста Богуш Корецкий, браславский староста Юрий Остик, остерский державца Филон Кмита. В битве участвовал младший сын наивысшего гетмана Криштоф[323].

Зная по другим источникам количество наемных рот, можно определить число наемников, участвовавших в битве. Их было не более за тысячу конников. А. Гваньини пишет, что литвины атаковали московитов «с малым войском, которое так быстро могло собраться…»[324]. Известно, что военное командование ВКЛ должно было быстро реагировать на сведения о марше московской армии из Полоцка. По информации Я. Коммендони, из-за быстрого движения конницы к месту битвы не смогли вовремя дойти пехотные роты[325]. Радзивилл писал, что по этой причине не смогла принять участия в битве и артиллерия[326].

Тяжело судить о роли, какую сыграла в Ульской битве посполитое рушенье. О его хоругвах в источниках ничего не говорится. Наверное, оно не участвовало в первой атаке и было задействовано лишь при основном ударе и погоне. Это соответствует информации «листа об новинах», в котором сообщается, что наивысший гетман подошел со всем войском (в том числе с пушками и пехотой) вскоре после первого столкновения[327].

Наиболее существенные сведения о ходе битвы подает «лист об новинах». Другие источники добавляют детали, касающиеся скорее характера битвы. К примеру, оперативное письмо очевидца событий — Н. Радзивилла Рыжего — совсем не описывает ход боя. Это было вызвано определенными причинами, о которых будет говориться ниже.

Перед битвой основные силы армии ВКЛ находились в Лукомле. Хорошо поработала литовская разведка, благодаря которой «певная и частая ведомость о тых людех неприятельских доходила»[328]. Получив сведения о движении московских войск, 26 января 1564 г. литвины выступили навстречу в направлении реки Ула. Когда войско ВКЛ подошло к Чашникам, гетманы узнали о столкновении «сторожи» с неприятельскими дозорами. Вперед были посланы роты Б. Корсака и Г. Баки. Вскоре состоялось первое столкновение их с московским авангардом. Судя по всему, атака была успешной, хоть ротмистры и просили о подмоге. На помощь были отправлены роты князя Соломерецкого и М. Сапеги. Через некоторое время на большое поле под деревней Иванск подтянулась основная группировка солдат. Литовская армия старательно подготовилась к удару: «Там обачивши Московские гуфы застановилися, и сождавшися, вси сполечне гуфы росправили»[329].

Чрезвычайно противоречивы сведения источников о состоянии московской армии. Было ли оно готово к участию в сражении, было ли для него нападение литвинов неожиданным? Ответ является ключом для понимания хода и характера Ульской битвы.

Н. Радзивилл Рыжий сообщает, что войско П. Шуйского ожидало литвинов на поле битвы в полной готовности[330]. Подобные сведения подает и Я. Коммендони. Оба пишут, что московский военачальник даже дал литвинам время для развертывания боевого строя. Я. Коммендони объясняет это «варварской гордыней» московитов и тем, что они знали о малочисленности литовской армии. Про развертывание боевых порядков литвинов папский нунций сообщает интересные сведения: литовские солдаты выходили редкими и смешанными группами из кустарника[331]. Это может свидетельствовать о том, что литвины старались остаться незамеченными.

«Лист об новинах» также ничего не сообщает о подготовительных мероприятиях московской армии. Описание характера сражения в этом источнике позволяет заключить, что литвины использовали при ударе фактор неожиданности, который в немалой степени обусловил успех. Литовские гуфы, «в справе будучи на местцу стояли, и, зготовившися, з росказанья пана гетьмана навышшого, пан гетман дворный подступил к ним з людом и росказал учинити потканье…»[332]. Из его содержания следует, что войско ВКЛ стояло далеко от противника.

Избегается тема подготовительных мероприятий и в хрониках М. Стрийковского и А. Гваньини. Однако они сообщают важную информацию о том, что группировка П. Шуйского разбила лагерь на Чашницких полях под Иванском[333]. Это может свидетельствовать о том, что литовское войско атаковало московитов не во время марша, а именно тогда, когда они находились в лагере. Это подтверждается тем, что битва началась поздним вечером или даже ночью[334]. Логично допустить, что вряд ли в такое время войско было на марше.

Московские летописи, описывая событие, сообщают, что удар литовской армии был неожиданным. Московские солдаты не имели при себе оружия и не стояли в боевых рядах: «Царевы же и великого князя воеводы не токмо доспехи [не] успели на себя положити, но и полки стати не успели, занеже пришли места тесные и лесные»[335]. Летописец обвиняет воинов в недобросовестном исполнении своих обязанностей: «Шли не по государьскому наказу, оплошася, не бережно и не полки, и доспехи свои и всякой служебной наряд везли в санех»[336]. Как видим, в Москве вину за поражение возлагали на воевод, ко-торые оказались не способны подготовить свои войска к встрече с противником.

Хорошо видно, что между московским и литовским описаниями начала сражения существует четкая конфронтация. Однако не все источники литовского (точнее — западного) происхождения говорят об открытом характере Ульской битвы. Среди них диссонансом звучит «Хроника европейской Сарматии» А. Гваньини. Согласно ей, литовские солдаты «по московитам ударили, которые были беспечны, и не могли быстро взяться за оружие, а наши им не давая передохнуть, без устали рубали, кололи кого только могли достать»[337]. Московитам в такой ситуации ничего не оставалось, как броситься наутек: «Московиты, видя, что им тяжело сопротивляться, коней распустили по холмам, полям и лесам, и уходили, куда кто мог»[338].

А. Гваньини пишет, что удар литвинов оказался для московитов полной неожиданностью; московиты не смогли опомниться и оказать сопротивление. Эта информация созвучна со сведениями из Никоновской летописи. Добавим, что в одной из московских разрядных книг есть упоминание, что литвины совершили нападение на группировку П. Шуйского «без вести»[339].

Как же происходило нанесение главного удара по московскому войску? «Лист об новинах», на наш взгляд, лает снова наиболее детальную информацию. Согласно описание его неизвестного автора, литвины нанесли удар с двух сторон — фронтальной, а затем тыльной: «Яко ся з ними (московитами) поткали, заразом их сперли, аж потом почали тыл додавати, и так теж гонячи за ними били их»[340]. Эта атака сразу же принесла успех, так как погоня началась через довольно короткое время после нее. Как свидетельствует «лист об новинах», литвины «за ласкою божьею тое войско на голову поразили…»[341].

Созвучное с этим источником описание хода сражения дает Я. Коммендони. Однако между этими описаниями наблюдается одно существенное различие. Согласно сообщениям Я. Коммендони, роты «бурграва из Полоцка» (Б. Корсака?) и Г. Баки первыми вступили в открытый бой с основной частью московской армии. Затем к ним присоединились роты Ю. Зеновича и князя Соломерецкого. Бой имел равный характер, и лишь после подхода новых отрядов конников в места, где натиск литвинов слабел, победа склонилась на литовскую сторону. Битва продолжалась примерно два часа. Переломным моментом стало бегство с поля боя раненого П. Шуйского, после чего в московской армии началась всеобщая паника[342].

Факт панического бегства московитов и погони за ними литовского войска подтверждает большинство источников. Литовские солдаты гнались за московитами примерно 5 километров. Я. Коммендони добавляет, что погоня происходила в направлении реки Кривица, где литвины остановились. Он, а также А. Гваньини сообщают, что при этом много московитов потонуло в реках и погибло от рук крестьян из близлежащих сел[343]. Описание в источниках заключительной части сражения не оставляет сомнений, что именно во время погони погибло основное количество московитов.

Таким образом, перед нами встают два варианта развития сражения: в одном из них битва имеет характер открытого боя, в другом сначала были разбиты передовые отряды московитов, и лишь потом состоялась генеральная атака, которая была, скорее всего, неожиданной для противника. По нашему мнению, второй сценарий ближе к действительности: это была быстрее сеча, чем открытая битва в классическом виде.

Польское наемное войско не участвовало в Ульской битве 1564 г. Во время боя оно находилось поблизости Борисова. Узнав о сражении, оно двинулось в сторону театра военных действий, оно вскоре было задержано по приказу наивысшего гетмана Н. Радзивилла Рыжего, который после разгрома московитов не видел необходимости в привлечении поляков. Стоит заметить, что в письме, направленном в Варшаву, Радзивилл еще надеется на скорый подход польского войска, чтобы объединенными силами ударить по противнику, находившемуся на то время под Оршей[344]. Я. Коммендони, сообщая 10 февраля 1564 г. кардиналу Борромею в Рим о состоянии дел в ВКЛ, высказывал мнение, что после соединения литовской и польской армии она должна двинуться на Полоцк. Ничего подобного, как известно, не произошло. Польские солдаты позднее сетовали, что их нарочно задержали вдалеке от места боевых действий, чтобы не делиться с ними результатами эффектной победы[345].

При анализе сражения встает еще одна важная проблема: роля наивысшего гетмана Н. Радзивилла Рыжего в достижении победы. Польский исследователь М. Плевчиньски довольно скептически относится к его способностям военачальника[346]. Источники косвенно свидетельствуют, что, несмотря на высшую военную должность и присутствие в армии, Радзивилл не сыграл главной роли в Ульской битве. Об этом можно судить по словам самого Радзивилла, который писал, что победа состоялась благодаря содействию Ходкевича (наверное, имеется в виду Григорий), при этом сам Радзивилл «сделал все возможное»[347]. Вероятно, наивысший гетман не участвовал непосредственно в атаке, наблюдая за ходом боя с безопасного расстояния. На это может указывать и отсутствие в Радзивилловском письме описания хода боя.

Вопрос о том, сколько московитов погибло во время Ульской битвы, на наш взгляд, остается открытым. Чрезвычайно большой является разница в цифрах, представленных московскими и литовскими источниками. Она сама по себе дает основания для сомнений в их достоверности. Согласно свидетельству Радзивилла, погибло по крайней мере 9 тыс. человек[348]. Эту информацию повторяет и Я. Коммендони[349]. Любопытно, что в детальном описании битвы в «листе об новинах» подобные сведения вовсе отсутствуют. Приведенная Радзивиллом и Коммендони численность погибших была с течением времени значительно завышена (в «реестре Ульской битвы», сохранившемся в сборах Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге, она составила уже 16 тыс.[350], у Л. Гурницкого — 18 тыс.[351], у М. Стрийковского — 25 тыс.[352], у А. Гваньини — 30 тыс.[353], в «Хронике литовской и жмойтской» — 45 тыс. человек[354]). Если учитывать характер битвы, то ничего сверхособенного в огромных потерях московитов нет. К примеру, в 1567 г. в битве под Сушей, согласно официальному реестру, хранящемуся в Метрике ВКЛ, московиты потеряли убитыми 5400 человек[355].

С другой стороны, в московских летописях отмечается, что «на том деле детей боярских побили и в полон взяли и которые безвестны — до полутораста человек»[356]. О небольшом количестве убитых сообщает и Псковская летопись. Однако ее внимательное прочтение позволяет прийти к выводу, что литвины убили или взяли в плен в первую очередь людей, входивших в военную элиту: «Князя Петра оубили и иных воевод и дворян, а иных воевод живых поимали, […] а детей боярских побили не много, а иные все розбеглися…»[357].

Эти данные становятся немаловажным аргументом в дискуссии о характере и результатах Ульского сражения. Возможно, число 150 погибших находится не так далеко от реальности и является более достоверным, чем сведения наивысшего гетмана ВКЛ и папского нунция. Можно заключить, что уничтожение командующего состава войска имело большую ценность для оценки значительности события, чем просто количественные показатели. Гибель главнокомандующего армией и взятие в плен иных военачальников — что могло быть лучшим доказательством блестящей победы над противником? С другой стороны, Радзивилл мог преувеличить численность погибших на поле боя и тем самым создать образ не просто победы, а полного разгрома неприятельского войска.

Самый подробный перечень погибших и взятых в плен дает хроника М. Стрийковского[358]. Однако в нее закралось много недостоверных данных. Содержательный список убитых и взятых в плен есть в «Реестре Ульской битвы»[359]. Информация о пленных московитах имеется также в «листе об новинах»[360]. Однако все эти данные требуют своей верификации.

Все источники подтверждают гибель П. Шуйского, главного военачальника полоцкой группировки и одновременно первого полоцкого воеводы. А. Гваньини сообщает, что раненый П. Шуйский был убит во время отхода московитов крестьянином из близлежащего села с помощью топора[361]. Бреденбах добавляет, что труп П. Шуйского нашли через несколько дней в колодце[362]. Московские источники раскрывают новые подробности: «Князя Петра Шуйского збили с коня, и он з дела пеш утек, и пришел в литовскую деревню, и тут мужики, его ограбя, и в воду посадили»[363]. Есть также сведения, что московского военачальника убил шляхтич Каспар Швейковский[364].

Для проверки информации относительно других погибших лиц были задействованы в первую очередь московские разрядные книги. Из большого списка имен, приведенных М. Стрыйковским, подтверждаются только сведения о гибели Осипа Быкова, который командовал артиллерией, князей Семена и Федора Палецких[365], а также, возможно, Данилы Колычева[366]. После 1564 г. их имена не упоминаются в разрядных книгах. В то же время эти источники не подтверждают факта гибели либо попадания в плен С. Яковлева[367], И. Шереметьева-Меньшого[368], А. Прозоровского[369], М. Одоевского[370].

С достаточной вероятностью можно говорить, что в плен были взяты Захарья Плещеев[371], Иван Охлябинин[372], князь Василий Колычев-Темкин[373], сын боярский из Великого Новгорода Иван Нороватый[374], дворяне великого князя Воин Ржевский и Афанасий Чихачев[375], стрелецкий тысячник Семейко Хохолин[376].

С литовской стороны погибло 20–22 человека и примерно 600–700 солдат было ранено[377]. Наибольшие потери понесли роты князя Соломерецкого и Ю. Зеновича. Я. Коммендони отмечает, что в хаосе битвы литвины порубили 50 одетых «в русскую одежду» московитов, которые перешли на их сторону[378].

Можно с уверенностью утверждать, что контраст между потерями обеих сторон был значительным. Московиты потерпели внушительное поражение.

В результате победы литвинами был захвачен большой обоз («кош»). Количество подвод составляло от 3 до 5 тыс.[379]. В обозе находилось множество разнообразных вещей: от оружия и доспехов до провианта и одежды. Радзивилл и Коммендони высказали мнение, что эти вещи везлись специально для войска В. Серебряного, которое шло без необходимого вооружения и запасов. Папский нунций отмечает, что литовские солдаты, участвовавшие в сражении, после захвата обоза заметно обогатились[380].

Командование армии ВКЛ хорошо знало о присутствии в границах страны второй неприятельской группировки. На момент битвы под Улой она находилась в районе Дубровны, сделав там, по сведениям Я. Уханьского, укрепленный лагерь[381]. Это не позволяло считать, что военная угроза полностью устранена. Поэтому после первоначальной эйфории наступило понимание, что необходимо расправиться и со смоленской группировкой противника, которая еще не знала о разгроме войска П. Шуйского. «Лист об новинах» сообщает, что «скоро по той битве их милость панове гетманове зо всим войском рушилися ближей к Орши и мели положити кош в Соколине»[382].

Ведущую роль в контракции против смоленской группировки сыграл остерский державца и ротмистр Ф. Кмита. Он, а также браславский староста Ю. Остик, овручский державца Андрей Капуста и господарский маршалок Каленик (Каленицкий) Тышкевич выступили навстречу ней. Всего под командованием Ф. Кмиты находилось от 500 до не более чем 2 тыс. конников[383].

Вероятнее всего, эта военная акция состоялась в начале февраля 1564 г. Я. Уханьский сообщает о дате 15 февраля 1564 г.[384], но, наш взгляд, ошибочно. Ему противоречат другие источники. Я. Коммендони писал из Варшавы в Рим об отступлении московитов к Смоленску 10 февраля 1564 г. В «листе об новинах», датированном 11 февраля 1564 г., уже сообщалось о том, что войско В. Серебряного поспешно отошло на московскую территорию.

Разузнав о точном размещении московского войска, Ф. Кмита решил спровоцировать в неприятельском лагере панику. Ротмистр выслал в сторону московской армии трех дубровлянцев во главе с неким Жданом. Они будто бы везли до командующего дубровенским гарнизоном письмо, в котором сообщалось, что вскоре к этому замку подойдет большая армия литвинов. Высланные Ф. Кмитой люди имели при себе специально составленный реестр погибших и взятых в плен московитов в Ульской битве. Маршрут был разработан таким образом, чтобы они не могли не попасть в руки московской «сторожи». Как и ожидалось, после ознакомления с отобранными бумагами в московской армии началась паника. Московские воеводы не желали встретиться с литовской армией, думая лишь об отходе в безопасное место[385].

Так выглядит развитие событий в «Гербовнике» Б. Папроцкого, в котором даются наибольшие подробности. Любопытно, что сообщая о высылке отряда Ф. Кмиты впереди основного войска, автор «Листа об новинах» не упоминает о его хитроумной уловке: «Там же вжо за Оршою, под Дубровною, сторожу московскую, Москву и Татар громили, и двух мурз а десят москвитинов поймали: бо войско московское великое кошом положилося за Дубровною у мили»[386]. В универсале Сигизмунда Августа к рыцарству ВКЛ от 7 апреля 1564 г. дана наступная формулировка событий: «…а другое [войско московитов], што было с Серебреным и Бойбулою (Кайбулой — А.Я.), царевичом, устрашившися панов гетманов и войск наших, утекло, кош весь покинувши»[387]. Все это может наводить на определенное сомнение относительно правдивости сведений Б. Папроцкого. Отметим, однако, что Сигизмунд Август подчеркивал особые заслуги Ф. Кмиты в Ульской битве и даже в качестве исключения распорядился повысить его роте заработок за службу на 25 %[388].

Литовские источники свидетельствуют, что возвращение смоленской группировки на московскую территорию напоминало поспеш-ное бегство, а не отступление: «…послышавши о нашем войску до себе тягнучи, повтекали, возы и сани порубали, и тегиню покинувши и сами на вьюки складшися в скок побегли до своее земли; […] ияко за три дня у Смоленска стали»[389]. Отряд Ф. Кмиты, согласно Б. Папроцкому, во время погони убил множество московитов и захватил 100 знатных особ[390]. Очень противоречивы сведения Я. Уханьского: сначала он пишет, что в результате этой акции погибло 9 тыс. человек, в частности, три военачальника, а затем — что московское войско пустилось в бегство, как только узнало от схваченного слуги (puer) о поражении под Улой[391].

Судя по сведениям «листа об новинах», результаты акции Ф. Кмиты были куда более скромными. Как и в битве под Улой, был захвачен большой обоз: «оршанцы поведають, иж такое великое добычи и при великой битве Оршаньской (имется в виду, вероятней всего, Оршанская битва 1514 г.) не взято»[392]. То же самое подтверждается в письме Я. Уханьского. М. Стрыйковский пишет, что в обозе находилось 25 тыс. (!) подвод с вооружением, амуницией и провиантом на 6 тыс. человек[393].

Московские же летописи сообщают, что по дороге назад войско В. Серебряного без особой спешки опустошило близлежащие окрестности: «…они в Литовской земле войну роспустили и Литовские места воевали Дубровинские, Оршанские, Дручские, Березынские, Копосские, Шкловские, Могылевские, Радомльские, Мстиславские, Кричевские и королевские села и деревни жгли и в посылках во многих заставы Литовских людей побивали и языки имали и в полон многих людей и з животы поимали»[394]. Оно спокойно вернулось в границы Московского государства 9 февраля 1564 г., не потеряв ни одного человека.

В противостоянии свидетельств источников тяжело найти однозначную правду. К сожалению, сопоставление с другими сведениями не приводит к положительным результатам, поэтому вопрос о характере отступления московитов остается открытым. С точностью можно утверждать лишь то, что московская армия, получив известие о поражении группировки П. Шуйского, отошла на свою территорию, не выполнив поставленных перед ней задач.

При характеристике последствий сражения необходимо отметить, что руководство ВКЛ стремилось использовать победу в Ульской битве в пропагандистских целях. Литовская пропаганда отлично сработала, акцентируя внимание на том, что литвины справились с московитами собственными силами, без помощи поляков. Королевский двор в Польше, а следом за ним и широкие общественные круги узнали о битве прежде всего из письма Радзивилла. Автор создал образ открытого, честного боя, стремясь добиться максимального эффекта воздействия на читателя. Рисунок немецкого «летучего листка» показал встречу военачальников перед началом сражения на фоне подготовленных к битве войск. Напомним еще раз, наивысший гетман ВКЛ «забыл» описать сам ход боя.

Письмо стало основой для других реляций в Европу. Вскоре оно усилиями Н. К. Радзивилла Сиротки было напечатано в Германии. Молва о Ульской битве разнеслась по всей Европе[395].

Победа под Улой сильно повлияла на развитие внутриполитических процессов в ВКЛ. В это время в Варшаве на коронном сейме происходили переговоры о заключении унии между Короной и княжеством. Одной из причин их возобновления было ухудшение военно-стратегического положения ВКЛ в результате потери Полоцка.

Разгром московитов в Ульской битве давал мощные аргументы для обратных утверждений. Следует признать, что пропагандистская акция Радзивиллов имела положительные последствия. Судя по письмам Я. Коммендони, участники польского сейма были впечатление литовской победой. Пользуясь этим обстоятельством, Н. Радзивилл Черный свернул переговоры о унии, сославшись на важные дела в ВКЛ.

Главный военный результат Ульской битвы 1564 г. для литвинов заключался в уничтожении значительного количества живой силы противника, в первую очередь командного состава армии. Сражение имело и определенное психологическое значение. После зимних событий 1564 г. московиты больше не решались идти в глубь территории ВКЛ и вступать в открытый бой большими силами вплоть до середины XVII в.[396]

Однако отсутствие территориальных изменений после битвы снижает ее военно-стратегическое значение. Войско ВКЛ не приняло мер по возвращению захваченных противником земель. Московиты сохранили господство на всем пространстве правобережной Полотчины и ее части на левом берегу Двины.

§ 4. Вялая война на истощение: события 1564–1570 гг.

После успеха в Ульской битве руководство ВКЛ стремилось перехватить инициативу и осуществить широкомасштабную военную операцию против Московского государства, чтобы окончательно взять реванш за поражение под Полоцком. Эти намерения четко прослеживаются в переписке Сигизмунда Августа с Н. Радзивиллом Черным. Канцлер ВКЛ призывал господаря не проводить сеймы в благоприятное для боевых действий весеннее и летнее время, а всеми силами ударить по врагу. Сигизмунд Август отвечал, что невозможно организовать наступление без утверждения сбора посполитого рушения и новых чрезвычайных налогов[397].

В мае — июне 1564 г. в Бельске на Подляшье проходил вальный сейм ВКЛ. В нем участвовала вся политическая элита, поэтому думать об осуществлении крупной военной кампании в это время действительно не приходилось.

Летом 1564 г. военные действия снова, как и в 1562 г., приняли форму внезапных нападений небольших военных отрядов на пограничные территории противника. Беспрерывно осуществлялись походы литовских солдат из Ливонии на Псковщину и дерптскую округу[398]. В августе 1564 г. литовские военные разгромили противника под Мстиславлем, взяв при этом в плен командира вражеского отряда. В это же время литовские и польские наемники совершили успешную вылазку под Полоцк, во время которой они убили несколько «московских ротмистров», а шестнадцать «зацных» людей взяли в плен[399].

Московиты тоже не прекращали военных действий. 22 июня 1564 г.[400] Юрий Токмаков с 8-тысячным войском направился из Невеля к Озерищу — наиболее отдаленной крепости на северно-восточной границе ВКЛ[401]. Четыре дня продолжалась ее осада, пока на помощь не подошел 2-тысячный отряд литвинов, высланный из Витебска Станиславом Пацем[402]. В его составе находилась витебская шляхта, двор воеводы, две наемные роты солдат. Согласно информации литовских источников, литвины вчистую разгромили московитов, отобрав у них артиллерию, военное снаряжение и провиант. Если верить М. Стрыйковскому, погибло 5 тыс. московских солдат[403]. Сам Токмаков был ранен и еле ушел с поля боя[404]. Неизвестно, насколько достоверны эти сведения, так как московская летопись сообщает о счастливом отходе московитов от Озерища. Более того, согласно ее информации, им удалось встретиться с литовским авангардом и разбить его, взяв в плен 50 человек[405].

Одним из основных центров, откуда совершались нападения на территорию ВКЛ, по-прежнему оставался Смоленск. В Никоновской летописи отмечено, что в конце июля 1564 г. смоленский воевода Василий Бутурлин воевал мстиславские, кричевские и могилевские волости, взяв в плен 4787 человек[406]. В августе 1564 г. Василию Вешнякову удалось разгромить отряд литвинов около Красного городка в Псковской земли[407].

К идее осуществления широкомасштабной операции против Московского государства в ВКЛ вернулись осенью 1564 г. Теперь ставка была сделана на наемные силы. Согласно московским данным, войско ВКЛ насчитывало 50 тыс. литвинов и 12 тыс. поляков[408]. Эти цифры, конечно, значительно преувеличены. Больше соответствует действительности информация краткого пописа (описи) польских рот, задействованных в этой мероприятии. В войске находилось 4900 конников и 3700 драбов, не считая рот из ВКЛ, в которых, как пишет составитель пописа, были «почти все поляки»[409].

Целью военного похода был выбран Полоцк. Согласно с московской летописью, литовско-польская армия подошла к городу 16 сентября 1564 г. Военный лагерь разместился в 2 верстах от него — между Двиной и Полотой[410].

Войско ВКЛ не было подготовлено к ведению осады, оно не имело достаточного количества пушек. Литовское командование надеялось на выход московитов из замка и открытое сражение[411]. Однако московиты спрятались за городскими стенами, выбрав для себя обычную тактику длительного отсиживания. Вскоре на помощь Полоцку выступила крупная военная группировка из Великих Лук, однако ее присутствие не потребовалось. 4 октября 1564 г. литвины отступили, так и не начав активных действий по осаде замка[412].

Таким образом, в ВКЛ в 1564 г. не смогли как следует организовать реванш против московитов. Войско ВКЛ оказалось неспособным вести осадные операции, а это было в тогдашних условиях войны необходимой вещью для возвращения захваченных территорий.

Стоит отмстить, что руководство ВКЛ имело отличную возможность использовать так называемый «крымский фактор». «Крымский аукцион», по образному выражению российского историка А. Виноградова, в котором платой за мирные отношения с татарами были обещания больших поминок, выиграла литовская сторона. Ситуация поменялась в начале августа 1563 г., когда в Крым прибыл гонец Сигизмунда Августа с уверениям в скорой отправке «поминок» в двойном размере[413]. В Бахчисарае окончательно решили не разрывать союзнических связей с ВКЛ.

Осенью 1564 г. литвины действовали согласованно с крымским войском. Когда литвины подошли к Полоцку, крымские татары выступили в поход против Московского государства. Это стало полной неожиданностью для Кремля, рассчитывавший после налаживания дипломатических контактов с Бахчисараем на сохранение спокойного положения на крымской границе. Со своей стороны, крымские татары надеялись на отход Ивана IV с армией на «литовское дело». В этом случае они собирались атаковать Москву. По крайней мере, о таких намерениях сообщает Александро-Невская летопись[414].

В начале октября 1564 г. крымские татары подошли к Рязани. Однако, узнав о том, что московский царь находится недалеко от столицы, они не решились продолжать наступление. Четырехдневное стояние под Рязанью закончилось поджогом посадов и опустошением окрестностей. Вскоре татарское войско отошло на свою территорию.

Неудачу осенней военной кампании Сигизмунд Август ставил в вину радным панам. Господарь считал, что, не имея возможностей как следует подготовиться к осаде Полоцка, лучше было бы обратить внимание на менее крупные укрепленные пункты, приводя в качестве примера Невель. М. Радзивилл Черный, в свою очередь, обвинял в неудаче этой военной кампании самого Сигизмунда Августа, который потратил благоприятное время впустую и не принял активного участия в ее проведении[415].

Пассивные действия под Полоцком вскоре обернулись для литвинов болезненным поражением. Выступив из Великих Лук, московское войско под командованием казанского царя Симеона, Ивана Пронского и Василия Серебряного 6 ноября 1564 г. захватило Озерище. Местечко и его жители сильно пострадали: «Многих дворян и Ляхов и дрябеи и всяких земских людей побили наголову, а которые запирались в стрелнях и в баштах и в хоромех, и те погорели, а город и до основания выгорел, […] и никаков человек из города не утек»[416]. При обороне города погибли ротмистры Дзержинский и Прогалинский[417]. Озерищский державца и ротмистр Мартин Островицкий попал в плен к московитам[418].

Эта потеря угнетающим образом подействовала на руководство ВКЛ. Радные паны дошли даже до того, что предложили господарю сжечь Дрису, Дубровно, Сураж и Радомль, считая, что надежды на их удержание уже не существует[419]. М. Радзивилл Черный главную причину озерищской катастрофы видел в отсутствии в княжестве великого князя, без которого государственный механизм просто не функционировал в нормальном режиме[420]. Не видя возможностей исправления ситуации во время отсутствия Сигизмунда Августа, он вместе со всей Радой фактически предложил заключить перемирие с Московией[421].

Однако Сигизмунд Август категорически высказался против этого. Любой мир в подобных обстоятельствах, по его мнению, был бы для него оскорблением и значительно понизил бы рейтинг ВКЛ на международной арене. Господарь не сомневался, что Москва предложит перемирие на крайне невыгодных условиях для княжества. Трезво оценивая ситуацию, он приходил к выводу, что, пока будет иметь место «великая людская безответственность и медлительность» («niedbalosc i tak wielkie sploszenstwo ludzkie») в выполнении земских обязанностей, организовать эффективное сопротивление врагу не представляется возможным. Обращаясь к конкретным причинам падения Озерища, Сигизмунд Август акцентировал внимание на неожиданности прихода московитов и провале в работе литовской разведки[422]. Это привело к тому, что Озерище осталось один на один с неприятельским войском. Господарь предлагал исправить просчеты обороны и как следует подготовиться к решающему наступлению на врага летом 1565 г.[423]

Захват Озерища был особенно досаден на фоне блестящей победы под Улой в начале года. Это событие зафиксировало оцепеневшее состояние оборонительной системы княжества, ее неспособность оперативно реагировать на внезапные действия противника. Выразительно проявилась и еще одна порочная черта: обособленность замков на восточной границе ВКЛ и отсутствие между ними взаимопомощи. Безусловно, господарь был прав, когда говорил о плохой работе литовской разведки. Все эти проблемы было необходимо без промедления решать, вырабатывая новую модель оборонительных действий в изменчивых условиях войны.

Одной из наиболее заметных военных событий 1565 г. стал рейд польской конной группировки по территории Псковской земли. Он был совершен в начале марта 1565 г. и продолжался полторы недели. После кратковременной осады Красного городка польские солдаты встретились с отрядом И. Шуйского, который подошел из Великих Лук[424]. Успех, очевидно, был за польскими конниками. После этого столкновения они ходили за московитами в погоню, но, не догнав их, опустошили всю юго-западную часть Псковщины: «…воевали много земли псковскои, […] полону много вывели, и помесщиковы и христианьские дворы жгли, церквей не жгли»[425]. Отметим, что псковские, а также дерптские волости являлись и в дальнейшем объектом беспрестанных нападений со стороны литовской Ливонии.

Ситуация на восточном пограничье ВКЛ также была неспокойной. Расквартированные здесь польские наемники во главе с С. Тиковским совершили поход в район Смоленска. Они сожгли предместья города и разбили отряд противника, попытавшийся помериться силами в открытом столкновении. Затем группировка польских конников повернула в сторону Северской земли, где опустошила немало волостей[426].

Удачным походом на Почеп выделился Ф. Кмита. Сжегши город и забрав значительную добычу, его отряд направился к Стародубу, сжег окрестные волости[427]. Однако совершенная им вместе с киевским воеводой К. Острожским весной 1565 г. вылазка на Чернигов окончилась безрезультатно[428]. В это же время успешную боевую акцию в глубь территории противника провели князья Б. Корецкий и А. Курбский. Активно действовали в неприятельских землях витебская шляхта и наемники во главе с местным воеводой С. Пацем[429].

Время от времени московитам удавалось успешно противодействовать нападениям литвинов. Так, 8 июня 1565 г. смоленский воевода П. Морозов разбил отряд казаков под командованием С. Бирюли, воевавших смоленскую округу. В плену оказалось 62 человека, в том числе князь Сергей Лукомский. Через два дня был разбит мстиславский отряд, насчитывавший 1200 человек. Московиты взяли в плен 23 языка. Неудачным для литвинов оказался и поход на рославльские волости — при возвращении на отряд под командованием И. Лычка было совершено нападение, в результате чего в плен был взят сам командир[430].

Боевые действия 1565 г. не были интенсивными и значительными по своим результатам, а представляли собой типичные набеги с целью грабежей и опустошений. Активным военным действиям в 1565–1566 гг. сильно помешала эпидемия чумы, охватившая Новгородчину, Полотчину и Смоленщину[431]. Районы, откуда приходили вести о чуме, делались запретной зоной. Эпидемия утихла лишь во второй половине 1566 г.

В августе 1565 г. были возобновлены дипломатические сношения ВКЛ с Московским государством. По инициативе разных панов В. Протасевича, Г. и Я. Ходкевичей в Москву был отправлен гонец Ленарт Узловский. Московские власти согласились возобновить переговоры и прислать в Вильно своего посланника с «опасными грамотами» для великих послов ВКЛ[432]. В ноябре 1565 г. в столицу ВКЛ с грамотами прибыл московский гонец Владимир Желнинский[433]. Таким образом, была подготовлена почва для новой попытки примирения между воюющими сторонами.

В июне — июле 1566 г. в Москве состоялись очередные переговоры с великим посольством ВКЛ. Княжество представляли троцкий каштелян Юрий Ходкевич, брестский воевода Юрий Тышкевич и писарь Михайло Гарабурда. Послы имели полномочия на заключение перемирия либо «вечного мира», в зависимости от позиции московских властей. На эти переговоры в Вильно возлагали большие надежды и желали получить передышку в войне для восстановления сил и завершения внутренних реформ. Нужно согласиться с мнением А. Хорошкевич, что для литвинов мир с Московией был исключительно важной задачей[434].

По этой причине программа литовского посольства имела компромиссный характер, в ней было довольно много уступок в пользу московитов. Так, предлагая «вечный мир», литвины впервые отказались от Смоленска, требуя возвращения лишь Полоцка и Озерища. В Ливонии должно было сохраниться положение status quo — каждая из сторон контролировала свою территорию. Против шведов предлагалось ведение совместной борьбы. Московиты, однако, не согласились на вполне приемлемый вариант и перешли к переговорам о заключении перемирия[435].

Литовские послы были готовы к такому обороту событий и предложили проект кратковременного перемирия на срок от пяти до семи лет. Литвины признавали за московитами права на Полоцк, однако не хотели отдавать левобережную часть Полоцкого воеводства. Граница на время перемирия должна была пройти в 5 верстах на юг от Полоцка и 15 — на север и на восток от реки Оболь[436]. Московиты, как и прежде, настаивали на признании за ними всей территории Полоцкой земли, при этом на западе и юге граница должна была проходить в 25–30 верстах от Полоцка[437]. Срок перемирия, на их взгляд, должен был составлять не менее десяти лет.

Наиболее острые споры вызвала проблема разграничения зон влияния в Ливонии. Московиты требовали передачи всей территории Задвинского герцогства, делая акцент на принадлежности Риги. Литвины, разумеется, не могли согласиться на подобные условия. Насколько важным для московского руководства являлся вопрос принадлежности Ливонии, указывает тот факт, что Иван Грозный собирался даже вернуть литвинам Полоцк в обмен на прибалтийские земли. Правда, эта идея не была озвучена в присутствии послов[438]. Ее невыполнимость была слишком очевидной.

Не был обойден вниманием и вопрос освобождения полоцких пленных. Московиты требовали равнозначного обмена: они, к примеру, не соглашались обменять полоцкого воеводу С. Довойну на князя Василия Темкина, который был, по их словам, всего лишь «сельским князем»[439]. Сначала московиты потребовали дополнительно заплатить 25 тыс. «золотых угорских». В отношении других лиц обменные списки с литовской и московской стороны также расходились по содержанию. Московские власти, заметив упрямство литовских послов, заковали пленных в цепи и бросили за решетки. Поводом для этого, по словам бояр, стало подобное отношение литвинов к московским пленным.

После упорного торга было решено, что за С. Довойну будет выплачен дополнительный выкуп в размере 10 тыс. золотых[440]. Однако освобождение полоцкого воеводы состоялось только в июле 1567 г.[441] Во время нахождения посольства в Москве состоялся обмен лишь Дмитрия Корсака на Кибиря Козловского и Ивана Лижиносова[442].

Во время миссии послов ВКЛ в Москве собирался Земский собор. Его участники единодушно высказались за продолжение войны, указывая, что соглашаться на условия литвинов никоим образом нельзя. Полоцк без левобережной Полотчины будет находиться в изоляции, а отказ от Риги и остальной Ливонии может привести к реальной военной угрозе для Пскова и Новгорода. Таковым было мнение московских бояр. Один из ведущих московских дипломатов И. Висковатый высказался за смену тактики ведения переговоров с Вильно. Он предложил не добиваться от литвинов передачи Риги, а только заручиться их нейтралитетом и невмешательством в рижские дела[443].

В результате была достигнута договоренность о продолжении переговоров в Вильно и сохранении перемирия до января 1567 г. Таким образом, претензии московитов на территорию правобережной Ливонии, как и в 1563 г., стали основной причиной неудачи переговоров. По большому счету, в Москве не собирались идти на компромисс на литовских условиях. Доказательством этого стала новая тактика действий московской стороны в контролируемой части Полоцкой земли.

В Литве искренне надеялись, что ведение дипломатических переговоров позволит не волноваться за состояние дел на фронте. Однако в августе 1566 г. руководство ВКЛ с удивлением узнало, что под прикрытием переговоров московиты начали строительство в Полоцкой земле небольших замков для размещения военных гарнизонов.

Первой стала крепость Усвят (Усвяты). Она появилась рядом с одноименным местечком в Витебском повете в июле 1566 г.[444] Этот укрепленный пункт стал последним звеном в цепи крепостей (Невель — Усвят — Озерище), которые прикрывали московские земли на старой границе с ВКЛ.

Вскоре, в октябре этого же года, на устье реки Ула появился одноименный замок[445]. Он имел важное стратегическое значение. Этот замок прикрывал Полоцк со стороны Витебска, перекрывая путь по Двине между этими двумя городами. Ульский замок контролировал путь по одноименной реке, благодаря чему московиты могли осуществлять охранные функции на значительном пространстве левобережной Полотчины. Для литвинов строительство этого укрепленного пункта было особенно обидным, так как они также собирались укрепиться в этом выгодном месте.

В декабре 1566 г. на месте впадения реки Нища в Дрису был построен замок, получивший название Сокол[446]. Он прикрывал московскую зону влияния на западе — со стороны литовских замков Дисны и Дрисы.

Согласно разведки ВКЛ, весной 1567 г. московиты планировали перенос работ по строительству укрепленных пунктов на территорию левобережной Полотчины. Новые замки должны были появиться в Чашниках, на реке Сара и два — вблизи Дрисы (в устье Сволны и на расстоянии 1 км от Дрисы)[447]. Таким образом, в намерениях Кремля было охватить цепью замков все Полоцкое воеводство[448].

В ВКЛ понимали, что московиты могут значительно расширить зону контроля в Полоцкой земле. Это не могло не вызвать с литовской стороны реакции. Однако жалобы по дипломатическим каналам ничего не меняли. В ответ на грамоту, привезенную в Москву гонцом В. Загоровским, литвины услышали стандартные выражения о принадлежности всего Полоцкого воеводства к Московскому государству, а значит «мы в своей вотчине городы где хотим, тут ставим»[449].

Наивысший гетман Г. Ходкевич предлагал принять контрмеры и также начать строительство опорных пунктов в прифронтовой зоне. Наиболее перспективными площадками для этого считались Вороночское городище и устье реки Ула[450]. В Вороноче еще в 1564 г. появились первые укрепления. Теперь был размещен военный гарнизон под командованием Оникея Корсака. 28 октября 1566 г. московиты напали на этот недостроенный замок[451].

Во второй половине 1566 г. в целях противодействия московской политике был значительно увеличен контингент наемников. Широкие полномочия (в том числе военного характера) были даны местным шляхетским лидерам — Б. Корсаку и Ю. Зеновичу. Однако проблемы действительно сдвинулись с места только весной 1567 г., когда на северо-восточные земли ВКЛ прибыл брацлавский воевода Роман Сангушко для исполнения обязанностей польного гетмана.

Уже одна из его первых боевых акций на новой должности стала успешной. В июле 1567 г. московиты заняли остров на озере Суша, чтобы воздвигнуть там свой очередной форпост[452]. Литвинам было необходимо помешать противнику занять удобную позицию в глуби левобережной Полотчины.

20 июля 1567 г. в окрестностях озера состоялась битва, во время которой было разгромлено большое московское войско. По словам Сигизмунда Августа, оно насчитывало 17 тыс. человек[453]. Один из пяти московских воевод — уже известный нам Ю. Токмаков — успел запереться на укрепленном острове и в самой битве не участвовал[454]. В распоряжении P. Сангушки находилось до 2 тыс. наемных солдат численностью, среди которых было 1350 всадников, более за 400 пехотинцев и 150 казаков[455].

Развитие событий напоминает Ульскую битву 1564 г. Чтобы использовать фактор достичь неожиданности, было решено атаковать московский лагерь за несколько часов до рассвета. Драбам удалось без шума очистить путь к ограждениям, сделанным противником. Удар застал врасплох московское войско, которое не успело осмотреться, как уже было разбито[456]. Как вспоминает М. Стрыйковский, от него мало что осталось. Были убиты татарский военачальник Амурат (Мурат?) и князь Василий Палецкий. Второму воеводе московского войска Петру Серебряному удалось спастись бегством в Полоцк[457].

Конкретные сведения о потерях московитов сообщает Метрика ВКЛ: в битве погибло 3 тыс. «сынов боярских», 500 татар («мордвы и черемисы»), 400 пехотинцев и 1500 «посохи». Добычей военных из ВКЛ стало 1300 подвод со снаряжением[458]. У литвинов погибло только 12 человек, а ранено было 30[459].

Несмотря на победу, Р. Сангушко не удалось захватить плацдарм на Суше, который московиты успели подготовить к обороне. Ю. Токмаков имел в своем распоряжении 17 орудий, не считая гаковниц и ручниц[460]. Лишь в первой декаде августа 1567 г. польный гетман начал блокаду крепости. Раньше это сделать не позволяло отсутствие артиллерии. Однако через несколько недель литвины были вынуждены снять осаду из-за нехватки боеприпасов и продовольствия[461].

Пикантность ситуации с этой битвой заключалось в том, что в это время в Литве находилось московское посольство во главе с Ф. Умным-Колычевым (см. ниже). По неписаным законам войны и дипломатии воюющие стороны должны были воздерживаться от военных действий. Понимая это, Сигизмунд Август все-таки положительно оценил победу Р. Сангушко. Он, в частности, писал в его адрес «Ино ачколвекь под тым часомь пр бытности в нас послов того неприятеля нашого, князя Московского, з обудвух сторон межи панствы нашими и его покой захован быти мель, але иж се то не от нас, але оть него, который несправедливе панство нашо поседати хочеть, всчало и всчинаеть»[462]. Безусловно, ему придавал уверенности сбор посполитого решения, которое могло стать надежной заслоной от массированных ударов со стороны Московии в ответ на нарушение дипломатической этики.

23 августа 1567 г. состоялось еще одно столкновение литовской армии с отрядом И. Щербатого и Ю. Борятинского, направлявшимся из Улы в Сушу. Он насчитывал примерно 2 тыс. человек[463]. Неожиданный удар Р. Сангушко (2129 всадников и 4 пешие казацкие роты) привел московских воинов в замешательство. В плен попали главные воеводы и 80 «важных людей». Потери литвинов составили трое убитых и тридцать ранеными[464].

В соответствии с договоренностями в феврале 1567 г. в ВКЛ отправилось московское посольство во главе с боярином Федором Умным-Колычевым, дворецким Григорием Нагим и дьяком Василием Яковлевым. Однако к литовскому великому князю в Гродно оно прибыло только в июле 1567 г., с связи с длительными задержками по дороге, вызванными, по мнению А. Л. Хорошкевич, ожиданием известий о результатах миссии И. Козлова[465] (см. ниже).

Московское посольство имело только разведывательные цели[466]. Содержание грамоты Ивана Грозного Сигизмунду Августу отчетливо показывает, что в Москве не собирались идти на примирение. Были выдвинуты невероятные требования (выдача А. Курбского и т. д.)[467]. В посольских документах не были точно определены полномочия послов. На широкое обсуждение проблемы границ и условий перемирия они не были уполномочены, везя с собой грамоту от имени господаря ВКЛ, которую тот при согласии на семилетнее перемирие должен был подписать.

Для литвинов неконструктивная позиция московского посольства быстро стала очевидной. Радные паны заявили после первого раунда переговоров, что «нам се видит, что вы пришли не за делом»[468]. Было понятно, что обе стороны не найдут компромисса по принципиальным вопросам — принадлежности территории и употребления царского титула. Под конец своей миссии — 16 августа 1567 г. — послы даже не взяли письма Сигизмунда Августа царю, так как его титул не был написан в соответствии с его пожеланиями, а Я. Ходкевич назывался администратором и гетманом Ливонии[469].

Как видно, московиты приехали в Гродно диктовать свои условия, а не искать компромисса. Оснований для примирения не существовало. Неудача переговоров привела к эскалации конфликта, что проявилось в крупномасштабной подготовке обеих сторон к возобновлению военных действий.

Сразу после отъезда посольства Ф. Умного-Колычева к московскому царю был направлен литовский гонец Юрий Быковский. В господарской грамоте, которую он вез с собой, фактически декларировалось объявление войны[470]. С дипломатом обошлись жестко — его взяли под стражу и держали в плену до июня 1568 г.[471]

Отметим, что в 1567 г. в ВКЛ для борьбы с неприятелем решили использовать внутреннюю оппозицию в Московском государстве. Там лютовал опричный террор, затрагивающий все слои общества, в том числе верхи господствующего сословия. Согласно донесениям литовских шпионов, среди московской политической элиты все сильнее нарастали антицарские настроения.

Сигизмунд Август и родные паны ВКЛ попробовали использовать эти благоприятные для себя обстоятельства для перелома ситуации. В Москву с секретной миссией был направлен некто Иван Козлов со специальными письмами от радных панов. Он должен был склонить ряд московских бояр на сторону господаря ВКЛ.

Из этого замысла, однако, ничего не вышло. В ВКЛ плохо просчитали возможности выступления «оппозиции» и, безусловно, слишком сильно надеялись на внутренние потрясения. Вероятно, сами бояре донесли Ивану Грозному информацию про литовские предложения. В результате к радным панам были отправлены ответы, авторство которых большинство исследователей приписывает царю[472]. Благодаря им мы знаем, кого в Литве хотели склонить к выступлению против режима. Это — бояре И. Д. Бельский, И. Ф. Мстиславский, М. И. Воротынский и И. П. Федоров. Необходимо отметить, что ожидание результатов миссии И. Козлова привело к задержке выезда Сигизмунда Августа в военный лагерь и, как следствие, к потере благоприятного времени для военных действий.

1567 год стал пиком напряжения военных ресурсов ВКЛ. В лагере посполитого решения под Молодечно и Радошковичами осенью этого года съехалось почти 30 тыс. боеспособных шляхтичей. Однако никакими активными действиями это огромное войско не проявилось. Растратив время в бессмысленном ожидании, в начале 1568 г. шляхта начала разъезжаться по домам (см. гл. 11, § 1).

Единственное значение посполитого рушенья состояло в том, что оно в очередной раз стало фактором устрашения противника. Иван Грозный воздержался от нападения на Ливонию, узнав о сборе значительных вооруженных сил в ВКЛ.

В феврале 1568 г. по инициативе ливонского гетмана Я. Ходкевича литвины решили совершить наступательную акцию против московитов. Под его командование были направлены почты радных панов и шляхтичей, которые еще остались в лагере посполитого рушенья[473]. Объектом для удара был выбран замок Ула[474].

Его осада продолжалась с 12 февраля по 4 марта 1568 г. Она закончилась полным фиаско. В своем отчете Я. Ходкевич жаловался на нежелание пешего войска предпринимать активные и результативные действия: «Ротмистрове шли хотя добыть неспешне, ведь же однак волоклися, колько могучи, але драбы их вси по лесе, по ровах и по подречью похоронилися; так же за великим воланьем, напоминаньем, пригоняньем (же ми аж иж до того пришло, ижем руки мои окровавил, припужаючи их до штурму), вшакож жеданого поступку по собе и справы рыцарской оказать не хотели, але чим их больш до того гнано, тым ся болш крыли и утекали»[475].

Разлаженность действий литовских солдат чуть не привела к захвату московитами во время отчаянной вылазки артиллерийских орудий. Вскоре защитник крепости получили подкрепление из Полоцка, сведя тем самым шансы литвинов на успех к минимуму. После трехнедельного нахождения под стенами замка войско Я. Ходкевича было вынуждено отступить, «боючися теж того, абы про тот голод люди […j до конца не повтекали»[476]. Согласно сведениям с московской стороны, Я. Ходкевич потерял под Улой 5 тыс. человек[477].

Хронисты называют различные причины отхода литвинов от Ульского замка. М. Стрыйковский утверждает, что на принятие этого решения повлияла гибель ротмистра Яна Курницкого[478]. Л. Гурницкий считает, что неудача ульской операции была вызвана невозможностью наладить эффективную осаду замка в условиях зимы[479]. По мнению А. Гваньини, ситуацию переломил как раз-таки подход подмоги в замок из Полоцка[480].

Более удачно действовал оршанский староста Ф. Кмита, который почти одновременно с акцией Я. Ходкевича под Улой осуществил поход в направлении Смоленска. Группировка под его командованием насчитывала 4 тыс. человек. Наверное, в большинстве это были шляхтичи с посполитого рушения, решившие не возвращаться домой без встречи с противником. Точно известно, что здесь находились шляхтичи со Шклова и Дубровно. Отряд московитов, который вышел со Смоленска для отпора, был разгромлен. Погарцевав по окрестностям, литовские воины вернулись назад[481].

Центром активной деятельности литовских воинов все время оставался Витебск, где воеводой с 1566 г. являлся Станислав Пац. В 1566–1569 гг. витебчане нанесли несколько смелых ударов по противнику. Объектами нападения обычно было два замка — Усвяты и Велиж. Случались столкновения и по пути к ним.

Так, 12 декабря 1567 г. витебские казаки во главе с С. Бирюлей разбили значительный московский отряд под Велижем[482]. Московские солдаты были вынуждены бежать с поля битвы, множество их утонуло в Двине. В этом же году Бирюля разгромил на озере Ситно отряд московитов численностью 300 человек, захватив при этом большое количество вооружения[483].

5 января 1568 г. снова пострадал Велиж: город был сожжен, а 300 московитов, вышедших из замка для отпора, были разбиты. Уже 17 января 1568 г. солдаты из Витебска подошли к Усвятам, где «в острог ся вломили и людей многих побили, на частности боярской собе не шкодовали и стрелку побрали»[484]. А. Гваньини пишет, что удалось бы взять и замок, но московитам пришла помощь извне[485]. 28 января 1568 г. витебчане вернулись к Велижу и смогли то ли сжечь посады, то ли зажечь замковые стены, а также захватить в плен при разгроме отряда противника приближенного царя Петра (Ивана?) Головина[486]. Литвины вернулись в Витебск со значительной добычей.

Активные военные действия витебчан не прекращались и в дальнейшем. А. Гваньини отметил, что 29 августа 1568 г. литвины снова напали на Усвяты, зажегши строения под замком[487].

Отметим, что нападения наемников на московские замки и военные отряды чаще всего были вызваны желанием захватить добычу. Об этом открыто пишет в своей «Хронике» А. Гваньини, который сам неоднократно был участником подобных акций[488].

27 августа 1568 г.[489] состоялось одно из наиболее значимых событий Ливонской войны. Наемное войско ВКЛ захватило хорошо укрепленный замок Ула, построенный московитами в 1566 г. Подробные сведения об этом событии оставил Б. Папроцкий[490]. Неизвестно, кто был его информатором, однако его описание на удивление точно соответствует сообщениям М. Стрыйковского и А. Гваньини, которые на то время служили в Витебске[491]. Со слов итальянского хрониста известно, что он являлся пассивным участником штурма. Это значительно повышает ценность его информации.

Командовал операцией по захвату крепости P. Сангушко. Толчком для начала действий послужила информация разведчиков, согласно которой большая часть гарнизона покинула замок. Разведка, однако, допустила серьезную ошибку, не заметив, что в Улу прибыл новый отряд московитов. От радости, что прибыло пополнение, гарнизон приложился к горячительным напиткам, и его бдительность значительно снизилась.

Литвинам удалось без шума подступить к стенам замка. Штурм начали с полоцкого направления роты К. Тарновского и Ю. Рачковского. С другой стороны казаки из рот Бирюли, Оскерки и Минки, проложив через лес дорогу для всадников, подожгли замок и начали сечь ворота. Несмотря на неожиданность осады, московиты оказывали упорное сопротивление.

Перелом произошел после перехода роты Н. Сологуба через р. Ула. Это стало полной неожиданностью для московитов. Обнаружение брода позволило, судя по всему, окружить крепость. Вскоре мощный натиск конных рот Г. Войны, Ю. Тышкевича и Б. Лукомского окончательно решил исход дела. В плен было взято 300 человек знатного происхождения, среди которых оказались и воеводы замка братья Вельяминовы. Крепость почти полностью сгорела. От огня не удалось спасти ни амуниции, ни оружия, ни продуктовых запасов.

Любопытно, как московиты толковали причины потери Ульского замка. На переговорах 1570 г. они заявили, что литовские воины заняли пустой город, в котором население повымирало от чумы[492]. Без сомнения, здесь мы видим неудачную попытку оправдать обидную потерю важного стратегического пункта.

Насколько хорошо, в отличие от литвинов, московиты снабжали собственные гарнизоны на Полотчине, свидетельствует тот факт, что в Уле находилось 27 пушек и 300 гаковниц. Гарнизон состоял из 800 стрельцов с ручницами, не считая большого количества вспомогательного персонала[493]. Численность литовских солдат, задействованных в штурме Ульского замка, вряд ли превышала 1,5 тыс. человек[494].

Взятие Улы было значимым военным событием, придавшим оптимизма литовским военачальникам. Р. Сангушко предлагал, казалось бы, авантюрную идею — идти на Полоцк, где, по его сведениям, не было большого неприятельского гарнизона. Для этого ему было необходимо боеспособное и обеспеченное военным снаряжением войско. На подобной позиции стоял наивысший гетман Г. Ходкевич. Он в связи с взятием Улы надеялся на скорое возвращение Сигизмунда Августа в Литву и, как следствие, обращение к военным проблемам («сам через себе таковых знатных и статечных послуг их залецать…»)[495]. Любопытно, что в октябре 1568 г. польный гетман предлагал Сигизмунду Августу отправить гонца в Москву для возобновления дипломатических контактов, но не ради примирения с противником, а для выигрыша времени для надлежащей подготовки к решающему удару по московитами[496].

Стратегическое положение Ульского замка требовало скорейшего восстановления его укреплений. Сигизмунд Август приказал высшим чинам господарской Рады сделать для этого все возможное. На некоторое время это стало главной задачей для руководства ВКЛ. Наивысший гетман Г. Ходкевич вспоминал, что он делал для восстановления Улы «уставичне без перестаня в ден и в ночи не всипаючи пильность и старане працовитое»[497].

Деятельность литовской администрации заметно активизировалась. Земский подскарбий Н. Нарушевич собирался перенаправить в Улу всех людей со строительства замков на Полотчине, а также набрать новых работников. Наивысший гетман намеревался лично отправиться на защиту Улы со всеми наемными солдатами, которые находились в Полоцком крае[498].

Тем не менее, дела в Уле продвигались медленно. Давали о себе знать старые пороки организации оборонительных мероприятий. Волович скептически высказывался о возможности быстрого восстановления замка: «Иж речи лениво идуть, трудно за так короткий час, яко ся осень вжо близко примкнула, может тот замок стати»[499].

Московиты, разумеется, не могли смириться с потерей стратегически важной крепости. Для возвращения Улы осенью 1568 г. готовился крупномасштабный поход. Помехой в его реализации стала весть о «моровом поветрии» в окрестностях Полоцка и Улы. Поход на полдороге был остановлен[500]. Литвины получили необходимое время для прочного укрепления в этом замке[501].

Вместо похода на Улу 6-тысячное московское войско 29 сентября 1568 г. подошло к Витебску. Зажгя посады, оно простояло под городом два дня, не осуществив больше никаких активных действий. Защитники города совершали частые вылазки из замка, благодаря чему на третью ночь московиты были вынуждены отступить. Витебчане и здесь не оставили их в покое, продолжая атаковать отступавшее неприятельское войско[502]. Однако, вероятнее всего, действия витебских защитников не были решающим фактором отхода московских солдат[503].

В дальнейшем беспокойство руководства ВКЛ вызывал Витебск. В начале ноября 1568 г. Г. Ходкевич, ссылаясь на письмо Ф. Кмиты[504], сообщал радным панам об усилении опасности московского нападения на город. Очевидно, что наивысший гетман боялся повторения событий 1563 г., когда в зимнее время был потерян Полоцк[505]. Господарь реагировал более спокойно: он советовал усилить деятельность разведки и как можно быстрее заняться сеймовыми делами, после чего сосредоточить внимание на обороне пограничья[506]. Сигизмунд Август согласился с идеей засечь дороги с Полоцка в Сушу и Туровлю, заблокировав новопостроенное замки и с течением времени овладеть ими. Любопытно, что Н. Радзивилл Рыжий высказался против этих шагов, боясь нарушить хрупкий мир. Осознавая отсутствие достаточных сил для активных действий в прифронтовой зоне, господарь предлагал хотя бы обеспечить защиту столицы княжества, выслав дополнительные подразделения в Браслав и Друю[507].

В конце 1568 г. были возобновлены дипломатические контакты между Москвой и Вильно. В октябре этого года в Москву был отправлен гонец Улан Букряба. Грамота, занесенная в посольскую книгу Метрики ВКЛ, помечена 30 июля 1568 г.[508] Это означает, что она была написана сразу же после возвращения предыдущего посланника Юрия Быковского из московского плена. Миссия Букрябы была секретной: кроме господаря, о ней знали лишь Н. Радзивилл Рыжий, Г. и Я. Ходкевичи, О. Волович. Их особенно беспокоило, чтобы миссия осталась втайне от поляков[509], объясняя это тем, что польская сторона взамен на военную помощь надеется получить доступ к литовским урядам и землевладениям, на что литвины принципиально не согласны. Поэтому примирение с Московией не лежало в сфере интересов поляков[510].

Улан Букряба, однако, пересек границу с Московским государством лишь 26 октября 1568 г. Чем был вызвана такая длительная задержка? Возможно, в Литве решили подождать реакции на взятие Улы. Это предположение вписывается в хронологию событий. С другой стороны, Букрябу могла остановить эпидемия чумы, охватившая Полотчину осенью 1568 г.

Программа визита литовского посланника должна была показывать мирные намерения литвинов. В рапортах московских дипломатов, занесенных в посольскую книгу, сообщается про упрашивание литвинами господаря заключить мир[511]. Вероятно, это был тактический ход — показать мирные намерения литвинов в отличие от агрессивных польских, чтобы увеличить шансы на удачный исход миссии.

На это были направлены слова гонца об отсутствии на границах литовской армии. Букряба в частной беседе с московским приставом Афанасием Битяговским сообщил, что наивысший гетман Г. Ходкевич стоит в Минске со своим двором[512], к польному гетману Р. Сангушко в Бельмаки около Чашник было направлено 2 тыс. наемных солдат. Кроме того, в Уле, где отстраивался замок, стояла рота Станислава Тарновского и передислоцированная из Витебска казацкая рота Семена Бирюли[513].

Такая оценка организации обороны мало отличалась от действительного положения вещей. Поэтому передача московитам информации о неудовлетворительном военном обеспечении на первый взгляд носит странный характер. Кто же сообщает противнику о собственной неподготовленности к отпору нападения? Однако это имело логику в том, чтобы продемонстрировать отсутствие воинственных намерений. Однако даже сообщение о 2 тыс. наемников вызывало испуг и заставляло думать о агрессивных планах литвинов[514].

Самым интригующим моментом миссии Букрябы стало обращение к Ивану IV с царским титулом[515]. На удивление московских дипломатов литовский гонец ответил, что «ему приказали царское имя говорити от короля радные паны», отправлявшие его в Москву. На наш взгляд, это было основной уловкой Сигизмунда Августа, благодаря которой он был уверен в спокойствии на военном фронте. Царский титул не был прописан в господарской грамоте, разумеется, чтобы не давать московитам прецедента в дальнейшем дипломатическом давлении. Вероятно, этим можно объяснить отсутствие текста грамоты в московской посольской книге. Для нее были подготовлены два чистых листа, которые так и остались пустыми[516].

Это обстоятельство, однако, не помешало удачному завершению миссии Букрябы. В ответной грамоте, направленной Иваном IV к Сигизмунду Августу, было дано согласие на прекращение военных действий и — что немаловажно — на отказ от строительства новых замков на оккупированной территории ВКЛ: «Мы за твоим брата нашего писанием рать свою воротили и по всем своим пограничным городом бояром своим и наместником и воеводам и всем воинским людем в твою землю брата нашего войною входити и городов и мест заседати и новых городов ставити не велел, докуды послы твои брата нашего у нас будуть и меж нас дело доброе постановят»[517]. Любопытно, что во время миссии не было сказано ни одного слова о событиях под Улой. Никто не хотел портить отношения в сложной политической ситуации.

Букряба выполнил главную цель поездки — получил опасные грамоты для великих послов ВКЛ. Уже 18 ноября 1568 г. гонец выехал из Москвы, а 2 декабря пересек границу[518].

Начало 1569 г. чуть не привело к срыву переговорного процесса. 11 января 1569 г. литовский отряд численностью 800 человек во главе с братьями Полубенскими совершил нападение на крепость Изборск на границе Псковской земли с Ливонией. Гарнизон от неожиданности не оказал активного сопротивления. Литвины удерживали город 14 дней. Московское руководство в спешном порядке отправило под крепость большое войско во главе с М. Морозовым и И. Шереметьевым-Меньшим. После кратковременной осады литвины сдали крепость. В московском плену оказалось примерно сто человек[519].

Казалось, после этих событий движение к примирению будет снова остановлено. Из-за изборского взятия предыдущие договоренности и выданные послам грамоты теряли свою силу[520]. Однако Кремль сам проявил инициативу и отправил в ВКЛ гонца Федора Мясоедова с новыми грамотами[521]. Это означало, что в Москве были серьезно заинтересованы в перемирии, что было вызвано рядом внутренних и внешних обстоятельств.

После захвата Изборска в военных действиях наступило затишье. Витебский воевода С. Пац в октябре 1569 г. сообщал, что «новин на тот час з загранича от неприятеля нияких нет. З ласки Божей от неприятеля в покою мешкаем»[522].

Однако «тихая борьба» за территорию продолжалась. Литовские воины в конце 1569 г. захватили плацдарм для строительства крепости на озере Тетча (Паульское?)[523]. Вероятно, городок получил название Лебедь (Лебедок)[524]. Московитам при точно неизвестных обстоятельствах удалось поставить на озере Оталово (Отулово) замок Кречет. Любопытно, что сначала плацдарм для строительства захватил литвин Франц Жук, служебник Григория Ходкевича[525]. В первые месяцы 1570 г. (до апреля) московскими солдатами был построен также замок Красный на озере Плюсна[526].

В середине 1570 г. Иван Глазунов «с товарыщи» вышел из Лебедя и предпринял попытку занять место для возведения укреплений на озере Гомне (Гомель). Однако оставленным литвинами местом уже завладел отряд московитов. По приказу царя, стремившегося выполнять условия неформального перемирия, наспех построенные укрепления были разрушены[527].

Обмен гонцами тем временем не прекращался. В марте 1569 г. в Москву приехал Федор Скумин-Тышкевич с сообщением, что литовское посольство прибудет перед Пасхой[528]. Московиты, в связи с приближением праздника, предложили иной срок — день святого Петра (29 июля)[529]. Отправке посольства, однако, помешал Люблинский сейм, на котором решалась дальнейшая судьба унии между Польшей и ВКЛ.

Люблинская уния изменила расклад сил на международной арене, прямо отразившись на московско-литовских отношениях. В сентябре в Москву со специальным сообщением о заключении государственного союза прибыл гонец Андрей Халецкий. Он от имени господаря ВКЛ просил новые «глейты» для совместного польско-литовского посольства. Любопытно, что в господарских письмах Иван Грозный был титулован всего лишь «великим князем московским»[530]. Сигизмунд Август хотел показать, что теперь сила на его стороне.

Положение ВКЛ в конце 60-х гг. XVI в. существенно улучшилось, не только в результате образования Речи Посполитой. Швеция из непримиримого врага после смены власти в 1568 г. стала союзником княжества. Было заключено прочное перемирие с Османской империей[531].

Позиции Московского государства, наоборот, значительно ухудшились. Оно осталось без союзников. Если ВКЛ и Швеция не проявляли в это время большой активности на военной арене, то Османская империя со своим вассалом Крымским ханством начала весной 1569 г. масштабную агрессию против Московии[532]. Для нее возникла угроза войны на два фронта. Кроме этого, углубился внутриполитический кризис, вызванный опричниной и экономическими осложнениями[533]. Иван IV был вынужден искать временного примирения с ВКЛ.

В начале 1570 г. в Москву отправилось великое посольство Речи Посполитой в составе вроцлавского воеводы Яна Кротовского, минского каштеляна Николая Тальвоша, радеевского старосты Рафала Лещиньского и новогрудского подкомория Андрея Харитановича. Послы имели секретную инструкцию господаря с условиями «вечного мира» либо перемирия[534]. Как показывает анализ переговоров, послы с точностью выполнили требования господаря, не отходя от них ни на йоту. Проект перемирия с польско-литовской стороны мало чем отличался от проекта 1566 г. Как и раньше, ВКЛ было готово признать status quo в Ливонии и провести разграничение Полоцкой земли без передачи московитам ее левобережной части.

Послов надолго задержали в ожидании возвращения царя из Новгорода, где он учинил массовую резню населения. Власти ВКЛ эта задержка заставляла скептически относиться к перспективам примирения. К тому же в Вильно вскоре стало известно о действиях датского принца Магнуса, который пошел на соглашение с Иваном Грозным с целью создания «Ливонского королевства» под протекторатом Московии[535].

Переговоры начались только в мае 1570 г. Согласно традиции, первоначально была рассмотрена возможность заключения «вечного мира». Поляков и литвинов удовлетворяло признание состояния status quo в Ливонии, при этом они, как и в 1566 г., предлагали обменять ближайший к московской границе замок Мариенгаузен на Адзель. Что касается восточного пограничья, то литвины отказывались от прав на Смоленск до смерти обоих монархов, требуя вернуть Полоцк вместе с нововозведенными замками на оккупированной территории ВКЛ. Московиты без обсуждения отбросили эти предложения, сославшись на то, что и Ливония, и Полотчина являются извечной отчиной московского царя[536].

При переговорах посольство стремилось показать наличие оснований для формирования широкой антимосковской коалиции. Во-первых, ВКЛ в рамках объединенного государства теперь могло опираться на военный потенциал Польши[537]. Во-вторых, послы подчеркивали союзнические отношения Речи Посполитой со Швецией, где королем в 1568 г. стал шурин Сигизмунда Августа Юханн. Они предложили подключить шведов к переговорному процессу с целью примирения Москвы и Стокгольма[538]. Московские власти горделиво отказались, заявив, что отношения со Швецией традиционно принадлежат к полномочиям новгородского наместника[539]. И, в-третьих, посланники из Речи Посполитой не забыли напомнить про Османскую империю, с которой было заключено прочное мирное соглашение.

Давление не принесло желаемого эффекта. Продолжая переговоры о перемирии, московиты упрямо держались за свои принципы. Послы Речи Посполитой, теряя терпение, заявляли о возможности возобновления войны и борьбы за потерянные территории. Московиты не провоцировали ситуацию, отговариваясь ссылками на философско-религиозные притчи[540]. Сила на этот раз была не на их стороне. Ход переговоров отчетливо показал, что московское руководство не отпустит посольство без заключения соглашения.

В конце концов московская сторона отказалась от претензий на крепости, находившиеся под контролем литвинов, в том числе и от Улы. Длительные споры вызвало разграничение в Полоцкой и Витебской землях. Стороны так и не пришли к консенсусу, оставаясь по отдельным вопросам на разных позициях. Были созданы разные для обеих сторон списки границ[541]. Проанализировав их, Р. Меницкий сделал вывод, что московский вариант был более реалистичен и точен и больше соответствовал фактическому состоянию дел[542].

В Ливонии московское руководство соглашалось признать за Речью Посполитой все земли на левом береге Двины, что расходилось с признанием территориального status quo. Пожалуй, впервые представители ВКЛ и Польши сделали заявление о том, что Ливония является «отчиной» Сигизмунда Августа. Этот статус аргументировался тем, что Ливонское государство «дано в оборону от цысаря христьянского (т. е. от императора Священной Римской империи. — А. Я.) и ото всех околных немецких государей и от арцыбискупов и бискупов и маистров»[543]. Московиты ответили, что, пока Иван IV не начал военные действия, ливонцы не собирались переходить в подданство к Сигизмунду Августу. Нельзя не отметить, что это соответствовало действительности.

Спор о правах на ливонскую «отчину» закончился тем, что Иван Грозный согласился на предложения послов Речи Посполитой при условии, что точные границы в Ливонии не будут зафиксированы в перемирных грамотах. После недолгих дискуссий о сроке перемирия было решено, что оно заключается на три года, начиная с 18 июня 1570 г.[544] На основании достигнутых решений были составлены перемирные грамоты с разными списками для сторон[545].

Таким образом, в 1570 г. после более чем десятилетней войны между Великим княжеством Литовским (с 1569 г. — Речью Посполитой) и Россией было подписано временное мирное соглашение на основе uti possidetis. Сам ход переговоров отразил вынужденный характер компромисс для обеих сторон. И Литве, и России было необходимо остановить военные действия из-за исчерпанности ресурсов и срочности решения внутренних проблем. Особенно характерной здесь выглядит позиция литвинов. Несмотря на существенное улучшение внешнего положения ВКЛ в конце 60-х гг. XVI в., оно продолжало искать примирения с московитами.

В последнее время в историографии развернулась дискуссия вокруг значения перемирия 1570 г. И. Граля утверждает, что оно не соответствовало чаяниям ни Москвы, ни Вильно. Кремль не достиг цели — овладения всей Ливонией и выходу к Балтийскому морю. Своеобразной компенсацией за это стали территориальные приобретения в Полоцкой земле. По мнению польского исследователя, перемирный компромисс отразил равновесие сил в затяжной войне[546]. С такими выводами не согласилась А. Л. Хорошкевич, полагающая что перемирие зафиксировало полный провал политики царя Ивана. Московское государство не достигло ничего, кроме не определенных до конца границ и краткого прекращения войны[547].

Трудно увидеть правоту в словах российской исследовательницы. Перемирие закрепляло фактическое положение вещей, и, по крайней мере, московиты ничего не потеряли при его заключении. Значительная часть Ливонии вместе с Нарвой (а значит, и выходом к морю) и Дерптом, а также большая территория Полотчины находилась в их руках. Таким образом, с точки зрения территориальных приобретений и потерь в выигрыше, безусловно, оказалось Московское государство. Достижением же литвинов можно назвать только то, что после бесплодных переговоров 1563 и 1566 гг. им в конце концов удалось добиться перемирия. На тот момент это был реальный компромисс, приемлемый и для литовской, и для московской стороны[548].

Другое дело, как была использована полученная передышка в будущем. Для ВКЛ, объединенном в единое государство с Польским королевством, были лучшие условия с точки зрения материального потенциала, так и благоприятной международной ситуации. Дело стояло за осуществлением реванша за военные поражения.

На наш взгляд, победителя в Ливонской войне 1558–1570 гг. определить невозможно. Было очевидно, что перемирие носит кратковременный характер и борьба не закончена. Все зависело от того, смогут ли враждующие стороны мобилизовать силы и использовать в своих интересах внешние и внутренние факторы.

Военные действия показали бесспорное преимущество вооруженных сил ВКЛ в открытых сражениях. Литвины уступали в осадных операциях, что привело к значительным территориальным потерям ВКЛ в Полоцкой земле. После широкомасштабного московского наступления 1563–1564 гг. военные действия приобрели локальный характер. В 1566 г. московиты создали ряд новых оборонительных пунктов на Полотчине. Во второй половине 60-х гг. XVI в. литвинам понемногу удавалось склонить военное преимущество на свою сторону. Важнейшей победой стало взятие замка Ула (1568).

ВКЛ, в отличие от Московского государства, где стремительно набирали силу централизационные тенденции, не смогло реализовать широкомасштабных военных мероприятий. В конце 60-х гг. XVI в. княжеству была необходима передышка для возобновления ресурсов и решения внутренних проблем. Не менее заинтересована в мире была и Московия, испытавшая опричный террор и масштабные удары со стороны Османской империи и Крыма. Результатом компромисса стало заключение трехлетнего перемирия в 1570 г.

ГЛАВА II

ОРГАНИЗАЦИЯ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ ВКЛ

§ 1. Кризис возможностей: посполитое рушенье ВКЛ во время Ливонской войны

Посполитое рушенье являлось основным элементом военно-оборонительной системы Великого княжества Литовского. Оно представляло собой всеобщее шляхетское ополчение и сформировалось еще в период становления ВКЛ. С давних времен участие шляхты в обороне своей страны было ее важнейшей почетной обязанностью. Выполнение этой «земской повинности», по сути, санкционировало шляхту как привилегированное сословие общества. По этой причине посполитое рушенье выполняло, кроме военно-оборонительной, важную социальную функцию, являясь гарантом социально-политического устройства ВКЛ.

Порядок службы в рушенье был определен в начале XVI в. В 1528 г. состоялась первая известная перепись шляхетских землевладений с целью определения количественного состава земского войска[549]. А в Первом Статуте ВКЛ, вступившем в действие в 1529 г., порядок его формирования и деятельности приобрел правовое оформление[550].

Спецификой посполитого рушенья было наличие в его составе только конных воинов. Для представителя шляхетского сословия считалось оскорбительным служить в пехоте. Командовал посполитым рушеньем наивысший гетман ВКЛ. Эта должность становится в XVI в. одной из главных в государственной иерархии. Гетман входил в господарскую Раду и являлся одним из приближенных к великому князю лиц.

Согласно определенному в начале XVI в. порядку земской службы, шляхтичи со своими «почтами» (вооруженными отрядами) по приказу господаря должны были собраться под командой хоружего в своих поветах. Величина «почтов» зависела от размеров владений. В 1502 г. было решено, что один всадник должен выставляться с каждых 10 земельных «служб». В 1529 г. эта норма была уменьшена до 8 «служб». С 1554 г. окончательно вернулись к установленной в начале столетия норме в 10 «служб» (либо волок)[551].

Сформированная поветовая хоругва должна была прибыть в определенный «военными листами» срок и место сбора посполитого рушенья. Кроме этого, отдельные отряды воинов должны были выставлять радные паны, князья, паны, вдовы магнатов и ряд высших чинов.

Этот порядок действовал на начало Ливонской войны. До вмешательства ВКЛ в ливонские дела посполитое рушенье длительное время не собиралось. Последняя попытка его сбора была предпринята в 1545 г. (если не считать позвольскую кампанию 1557 г.)[552]

Впервые посполитое рушенье с целью обороны Ливонии было собрано летом 1560 г. Оно складывалось со шляхты жемайтских и завилейских земель ВКЛ. Войско должно было собираться в двух точках. Около ливонского городка Бауска под командование жемайтского старосты Иеронима Ходкевича был назначен сбор ополчения с жемайтских поветов (в господарских листах упомянуты Ковно, Вилькея, Скерстамоны и Рассеяны). Второй частью армии должен был руководить наивысший гетман Н. Радзивилл Рыжий[553]. Однако командующим стал князь А. Полубенский, разместивший солдат под Люценом. По сведениям Радзивилла, войско ВКЛ насчитывало невероятно большое количество вооруженных шляхтичей — 29 тыс. человек[554].

С помощью этих сил в Вильно хотели показать ливонцам серьезность намерений Литвы защищать их страну. Для московского противника они должны были стать фактором устрашения и сдерживания. Сигизмунд Август писал в письме к И. Ходкевичу, что приходом литовского войска «тым людем земьли Инфлянтское серца додаси, а непрыятель теж будеть ведати о людех прибылых»[555]. Идти на эскалацию конфликта и вмешиваться в военные действия без выяснения позиции московской стороны по ливонскому вопросу руководство ВКЛ, безусловно, не хотело.

Действительно, войско ВКЛ, отправленное в Ливонию, не приступило к наступательным действиям. Лишь авангард во главе с А. Полубенским вступил в локальный бой с московским отрядом, возглавляемым А. Курбским. 10 октября 1560 г. посполитое рушенье было распущено[556].

Поставленные руководством страны задачи были выполнены. Московиты, увидев новый фактор сопротивления, не решились продвигаться дальше на юг Ливонии, как это было в предыдущие годы. Боязнь московских военачальников нарваться на отпор литвинов в дальнейшем подтвердил сам Иван Грозный[557].

В 1561 г. становится очевидным распад Ливонского государства и его раздел соседями. В этих условиях (особенно после перехода Ревеля под контроль шведов) руководству ВКЛ было необходимо проявлять большую активность в деле обороны Ливонии. Наемники, размещенные в ливонских замках, могли служить только пассивной силой. Для осуществления операций наступательного характера было необходимо привлечение дополнительных военных ресурсов, которые могло дать лишь посполитое рушенье.

Стремясь очередной раз продемонстрировать ливонцам, что ВКЛ серьезно относится к их защите, Сигизмунд Август в апреле 1561 г. распорядился собрать посполитое рушенье со всех западных районов княжества в ливонском городе Зельбурге 24 мая. Однако в середине мая из-за нехватки фуража для лошадей он был перенесен на 15 июня. Надо отметить, что в военный лагерь намеревался прибыть сам господарь[558].

Посполитое рушенье начало действовать только в августе 1561 г. Перед ним была поставлена новая задача — не только не допустить противника в границы контролируемой территории, но и по возможности вернуть захваченные московитами в 1558–1560 гг. ливонские земли. В результате ополчение было задействовано при осаде Тарваста.

Здесь случился тот редкий случай, когда шляхтичи слезли с лошадей для штурма замковых укреплений[559]. У энтузиазма было объяснение — шляхта надеялась на щедрое вознаграждение после присоединения Ливонии. Свою роль сыграл и тот факт, что многие впервые после долгого перерыва оказались в посполитом рушенье. Они еще не испытали тягот длительной военной службы.

Однако ситуация изменилась уже во второй половине года. Для литвинов осада Тарваста проходила непросто. 22 августа 1561 г. наивысший гетман Н. Радзивилл Рыжий писал к господарю, что войско не сможет находиться в Ливонии больше чем две недели из-за нехватки провианта[560]. Через неделю он сообщал, что радные паны и шляхта рушенья категорически высказались за роспуск войска после взятия замка. Сигизмунд Август настойчиво требовал, чтобы оно осталось в Ливонии хотя бы до прихода польского наемного контингента[561]. Вероятно, вскоре после захвата Тарваста земское ополчение было все-таки распущено.

Уже в 1561 г. в посполитом рушенье начали проявляться те острые проблемы, которые далее сопутствовали шляхетской армии все время Ливонской войны. Шляхта стремилась различными способами уклониться от службы, умышленно уменьшая свои «почты». Поэтому в господарских «военных листах» особо оговаривалось, чтобы шляхтичи прибывали в войско в точно определенный срок и согласно с определенными Статутом нормами «подлуг можности имений»[562].

Другой существенной проблемой была медлительность при сборах. 21 июня 1561 г. Н. Радзивилл Черный писал своему брату Н. Радзивиллу Рыжему, что вся шляхта и паны еще сидят дома и нельзя рассчитывать, что через три недели они прибудут в военный лагерь[563]. В начале июля господарь констатировал, что к наивысшему гетману «еше нихто не поспешился, яко ж маем ведомост, же многие за сплошеньством и недбалостью своею и до сего часу з домов своих не выехали»[564].

Чтобы как-то исправить положение, власти огласили решение о сборе посполитого рушенья на рынках и в храмах городов и местечек. Судя по тому, что войско все-таки собралось, акция имела результат. С другой стороны, ее проведение свидетельствовало о неудовлетворительной информации и элементарном незнании поветовой шляхтой содержания «военных листов».

Значительной проблемой становилось поведение вооруженных шляхтичей по дороге на место сбора. Дело в том, что они должны были покупать продовольствие по рыночным ценам. Однако часто под угрозой оружия у населения продукты просто отбирались, доходило и до столкновений[565]. Проход военных отрядов через шляхетские имения уже в 1560 г. нанес владельцам огромный ущерб[566].

Боясь обострения отношений с Московским государством после заключения Pacta Subiectionis, господарская канцелярия в начале декабря выдала новые оповещения о сборе посполитого рушенья на Рождество. Второй сбор за год, тем более в зимний период! Такая частая мобилизация была неслыханным событием.

Руководство ВКЛ на самом деле не планировало сбор армии. Оно стремилось вытянуть из шляхты денежные средства для найма новых регулярных наемных рот. С этой целью в тех же листах шляхте предлагалось откупиться от земской повинности. Освобождение от службы в посполитом рушенье стоило две копы литовских грошей за каждого всадника, который должен был выставляться согласно с действующим законодательством[567].

Маловероятно, чтобы шляхта отозвалась на эту инициативу с необходимой энергией. Осознавая ее крах, в конце января 1562 г. Сигизмунд Август согласился, что в условиях снежной и холодной зимы угроза московских ударов является невелика и собирать войско нецелесообразно[568].

Подобные действия властей в самом начале войны выразительно показывали, что посполитое рушенье не рассматривалось ими как надежная военная сила. Однако отказаться от его использования было невозможно. Скарб (казна) не мог себе позволить содержать на постоянной основе большую наемную армию.

В 1562 г. ливонский конфликт перерос в широкомасштабную войну ВКЛ с Московским государством. Возникла необходимость защищать не только Ливонию, но и все восточное пограничье ВКЛ. При нанесении противником ударов с целью опустошения территории посполитое рушенье должно было остановить продвижение московского войска и провести контрнаступление на неприятельские земли.

Очередной сбор земского войска был назначен около Друцка на 16 мая 1562 г. «Военные листы» высылались в поветы целых три раза — 20 апреля, 1 и 6 мая[569]. Как и в предыдущем году, информацию о созыве посполитого рушенья с самого начала предписывалось озвучивать в наиболее оживленных публичных местах — в костелах, церквях, на городских рынках[570].

В последнем из «военных листов» были уточнены условия службы. Особое внимание обращалось на то, чтобы шляхта сама шла в войско, а не посылала вместо себя своих подданных. Так называемая «братья дельная» должна была в полном составе выехать в военный лагерь. Раньше она могла выслать от своего имени одного представителя. Земским урядникам предписывалось выезжать на военную службу самим, оставляя на своих урядах «шляхтичов недостаточных», т. е. беднейших, которые выставляли в посполитое рушенье не более одного всадника. Согласно Статуту, господарская власть угрожала за уклонение от земской службы конфискацией имений[571].

Таким образом, руководство государства не чуждалось идти против установленных правил военной мобилизации. Из предыдущих просчетов при сборах были сделаны определенные выводы. Разумеется, власти пошли на эти чрезвычайные меры в первую очередь с целью обеспечения надлежащей численности армии.

Шляхту ждал еще один сюрприз, расходившийся со «стариной». Ради увеличения мобильности и усиления эффективности посполитое рушенье было разделено на несколько частей. Шляхта украинских земель должна была 12 мая 1562 г. отдельно собраться под Речицей[572]. Руководителем украинских хоругв был назначен староста луцкий, веницкий и брацлавский Богуш Корецкий. Он должен был координировать действия с наивысшим гетманом, в частности, по его приказу провести передислокацию в назначенное место. Украинская шляхта должна была прикрывать от московских ударов территорию Юго-Восточной Беларуси и Северо-Восточной Украины.

10 июня 1562 г. жомойтской шляхте было выдано предписание изменить маршрут и двинуться под команду польного (дворного) гетмана Г. Ходкевича в Ливонию. Местом назначения было выбрано «Новое место» (?) пана (Юрия?) Остика[573]. Внезапная переброска жомойтских хоругв была вызвана угрозой осады Пернавы[574].

Это решение было принято без предварительного согласования с наивысшим гетманом. Господарь объяснял это насущной необходимостью. Н. Радзивилл Рыжий был против деления армии и хотел видеть жемайтскую шляхту и польного гетмана рядом с собой в военном лагере в Восточной Беларуси[575].

Таким образом, посполитое рушенье было разделено на три части. Это соответствовало стратегической рациональности и позволяло оперативно реагировать на удары противника по протяженной пограничной линии.

Однако это противоречило традиции неделимости посполитого рушенья, что вызвало нарекания со стороны шляхты. К тому же жемайтская шляхта уже успела отправиться в дорогу на первоначальное место сбора на Друцких полях. На Виленском сейме 1563 г. она жаловалась, что изменение маршрута обернулось для нее большими «накладами»[576]. Жемайтам удалось получить от господаря заверения, что больше подобные действия повторяться не будут, но в дальнейшем власти не сдержали слова[577].

Несмотря на категорические требования выхода в войско и угрозы наказания за игнорирование земской службы, шляхта снова осталась сидеть по домам. В июле 1562 г. в Вильно были вынуждены признать, что значительное количество шляхтичей не вышло на военную службу: «Многие з вась будучи повиньни служьбе земскои, и будучи тежь дельными з братьею и вьчастники своими, дома зостали и тепер мешькаете, не едучи ку тои послузе нашои и потребе земьскои»[578]. Жемайтская шляхта, в частности, прикрывалась болезнями, и такое явление в этом регионе приобрело массовый характер[579]. На Волыни и Подолье также легкомысленно отнеслись к сбору посполитого рушенья. 14 мая 1562 г. в адрес волынской и подляшской шляхты был издан повторный лист с категорическим требованием выйти на земскую службу[580].

Власти увидели, что в посполитое рушенье отказывались идти вовсе не бедные шляхтичи, а те, кто мог без особых проблем для своего финансового положения служить в армии. Многие хоружие скрывали информацию о таких лицах[581]. В переписке с Н. Радзивиллом Рыжим Сигизмунд Август предлагал собрать сведения о тех, кто игнорировал вызовы в посполитое рушенье, призывая даже к использованию доносов от соседей. В качестве поощрения доносчикам предполагалось передавать имения наказанных нарушителей[582].

Однако эти намерения, вероятнее всего, остались лишь на бумаге. Господарь закрыл глаза на провинности шляхты и решил не осуществлять конфискаций. Был выдан новый приказ о выходе на земскую службу. За его игнорирование определялось более строгое наказание — не только конфискация недвижимого имущества, но и угроза лишения свободы и жизни: «…не одно под cnраченьем именей, але и под горлы вашими […] абы есте жадной надеи в пофолькгованью не мели»[583]. Но почти половина шляхтичей проигнорировала сбор посполитого рушенья в 1562 г.[584]

Реализованные летом 1562 г. боевые акции не имели результатов, которые могли бы облегчить тяжелые условия службы. Невыносимость такого положения привела к выставлению шляхтой, ссылавшейся на угрозу голода и сильную усталость, требований распустить войско. Более того, в военном лагере под Витебском состоялось оформление «просьб» чисто политического характера.

Реакция господаря на подобное поведение шляхетской армии была одновременно резкой и компромиссной. Он понимал обоснованность просьб шляхты и еще в начале августа 1562 г. писал, что «если бы земяне остались на зиму, то не будут способны выйти на военную службу и платить налоги в следующем году»[585]. В посланном к посполитому рушенью письме указывалось, что значительная часть шляхтичей не выполнила надлежащим образом распоряжений о военных сборах: не взяла, как было приказано, продовольствия на длительный срок, опоздала с приходом на место назначения. Идя навстречу шляхетским просьбам, Сигизмунд Август разрешил воинам разойтись. Тем, кто не присутствовал либо опоздал в военный лагерь, было приказано быть готовым к оперативным сборам в осенний и зимний период. Выяснить, кого касалось данное решение, было поручено «справьцам местца гетманьского» — подляшскому воеводе Василию Тышкевичу и господарскому подчашему Николаю Кишке[586].

На этом военная кампания 1562 г. завершилась. Перед властями ВКЛ стояла задача наладить оборону на восточных границах в осеннее и зимнее время. Несмотря на естественное снижение военной активности, связанное со сменой погодных условий, угроза внезапных ударов не исчезла. Необходимо было готовиться к худшему развитию событий.

В Вильно знали о подготовке Московского государства к новой кампании. Об этом свидетельствует господарский лист от 3 ноября 1562 г., объявший очередной сбор шляхты на 6 декабря 1562 г. в Минске. В нем, в частности, говорилось, что «неприятель нашь княз[ь] великии московьскии злымь умысломь наполнивши ся на паньство н[а] шо воиско свое збираеть»[587]. На этот раз речь шла о настоящей военной мобилизации в зимнее время.

Однако в столице не надеялись на то, что шляхтичи с пылом направятся на службу. В начале декабря 1562 г. были выданы новые листы, в которых призывались только те, кто проигнорировал сбор посполитого рушенья летом 1562 г. Они должны были собраться в Лукомле под команду польного гетмана Г. Ходкевича. Любопытно, что на этих листах стоит дата 3 ноября 1562 г.[588] На наш взгляд, они были написаны заранее и припрятаны до необходимого времени. Вероятно, руководство ВКЛ надеялось, что шляхтичи, не отягощенные службой в середине 1562 г., вскоре прибудут в лагерь.

К началу 1563 г. в Вильно не знали о точных планах московитов. 6 января 1563 г. разные паны уже имели информацию о марше московской армии, однако в качестве его окончательной цели рассматривался либо Полоцк, либо Витебск. Из-за серьезности опасности в специальном обращении к шляхетскому сословию его призывали в спешном порядке прибыть в посполитое рушенье под Минск, где находился с малыми силами Н. Радзивилл Рыжий[589]. В первой половине января 1563 г. у него было только 100 всадников![590]

23 января 1563 г. от перебежавшего московита Семена Буйко руководство ВКЛ узнало о планах московитов по захвату Полоцка. Господарская Рада в пламенном призыве обратилась ко всем, кто пожелал бы принять участие в защите страны, не делая при этом ни сословных, ни этноконфессиональных различий, что было само по себе знаменательным фактом: «…яко на кгвалть вси однастаине хто яко способити ся можеть, боронячи паньства г(о)с(по)д(а)рьского и вольностей, свободь нашихь стольныхь, такь хрестияне, яко и армяне, турцы и татарове»[591].

Однако эти меры не оказали необходимого воздействия на привилегированное сословие. 6 февраля 1563 г. Рада выдала новые листы, в которых обещала шляхтичам, отправившимся в посполитое рушенье, заплатить: всаднику с полным снаряжением и драбу (пехотинцу) с собственным оружием — по 5 польских злотых, всаднику с казацким снаряжением и драбу без оружия — по 4 злотых. Оговаривался и срок прибытия в войско — 8 — 15 дней, в зависимости от места жительства[592].

Фактически эти меры означали попытку превращения посполитого рушенья в наемное войско, содержавшееся за плату. Опасность заставляла искать нетрадиционные способы привлечения шляхты к военной службе.

Однако и эта оригинальная и в то же время отчаянная попытка собрать армию не увенчалась успехом. 15 февраля 1563 г. Полоцк был сдан. Н. Радзивилл Рыжий во время осады располагал лишь 2 тыс. литовских всадников. Вероятно, не все они принадлежали к посполитому рушенью. Среди них могли быть и солдаты из наемных рот.

Полоцкое поражение обнажило проблемы организации обороны ВКЛ. Ежегодные длительные военные сборы выматывали силы шляхты. Ее ресурсы не могли выдержать такое напряжение. Не следует забывать, что основной базой ректрутирования являлись западные регионы ВКЛ. Для местной шляхты переход на далекое расстояние в бедные и опустошенные районы на востоке княжества оказывался особенно тяжелым. Для многих участие в посполитом рушенье создавало реальную перспективу банкротства и в материальном плане являлось самоубийственным шагом. Отсутствие господаря в ВКЛ вынуждало шляхту считать, что он равнодушно относится к войне, из-за чего в ее сознании военные сборы представлялись второстепенной задачей. Возможно, свою роль сыграл и тот факт, что сборы 1561 и 1562 гг. не были санкционированы сеймовыми постановлениями. Шляхтичи по этой причине массово игнорировали рушенье.

Для обсуждения проблем обороны в мае — июне 1563 г. в Вильно был созван вальный сейм. На нем были приняты важные решения, которые в дальнейшем определили суть военно-оборонительной политики ВКЛ.

Захват московитами Полоцка больно ударил по честолюбию шляхты. Как магнатам, так и рядовой шляхте было понятно, что реализовать реванш невозможно без значительных мобилизационных и организационных усилий. Понимание такого положения вещей нашло свое четкое отражение в сеймовой ухвале 1563 г.

Ход Виленского сейма 1563 г. четко показал, что государственные структуры власти целенаправленно искали взаимопонимания со шляхтой. Подобные ощутимые перемены были вызваны не столько позицией шляхты, усилившейся в результате постепенной политической эмансипации (такое утверждение чаще всего можно встретить в историографии), сколько безвыходным положением государства при организации обороны. Массовое игнорирование шляхтой земской службы стало главной причиной отсутствия сил для отпора врага под Полоцком. Государство не могло отказаться от использования посполитого рушенья, недостаток средств в казне не позволял создать ему замену в виде наемной армии. Привлечь внешние заимствования также было нереально. Поэтому поиск компромисса со шляхтой, которая являлась основным ресурсом вооруженных сил, был единственным выходом из кризисной ситуации.

Несмотря на конструктивное отношение заинтересованных сторон, в работе сейма остро проявилась борьба между правящей элитой и рядовыми сеймовыми делегатами, которые были представлены прежде всего хоружими. Они проявили на заседаниях высокую активность и предложили ряд конкретных эффективных мер по повышению обороноспособности страны. При этом некоторые предложения выходили за рамки традиционной политической практики и их Сигизмунд Август не решился одобрить.

В частности, можно не сомневаться в том, что именно по инициативе «меньшего стана» было предложено присоединить к земской службе урядников, которые «врады доживотным правом мають, а до скарбу господарьского платов не дають»[593]. Такие же истоки имела просьба об участии в организации сбора поветовых хоругвей не только хоружих, но также державцев и старост[594]. Это позволило бы более эффективно построить работу на местах.

Вальным сеймом было однозначно решено, что военной повинности должны подлежать все без исключения земли, которые находились на «земском праве»: заставные, вдовиные, находящихся под опекой и в собственности иностранцев (в случае их женитьбы на литвинках) и др.[595] Те шляхтичи, которые «ся поддали паном з ыменьями своими для обороны» (яс!), должны были вернуться в подчинение поветовых хоружих[596]. Освобождавшие от военной службы листы, выданные прежде, переставали действовать, за исключением инвалидов, вдов, сирот и беженцев с Полотчины[597]. Вообще же, по материалам источников отчетливо видно, что к военной мобилизации в той или иной форме предлагалось подключить почти все категории населения. Это резко контрастировало с обычными представлениями о земской службе[598].

Для повышения боеспособности армии делегаты выступили с инициативой, чтобы цена коня и вооружения была не менее чем 6 коп литовских грошей, притом за нарушение этой статьи угрожала конфискация половины движимого и недвижимого имущества[599]. Великий князь согласился с этим, добавив, что за выставление неполных почтов шляхетские имения могут быть вообще изъяты. В этом случае две трети отходили господарю, а одна передавалась тому, кто предоставит информацию о нарушителе[600].

В сеймовом постановлении 1563 г. подтверждались прежние нормы выставления одного всадника с 10 «служб»[601]. Четко определялся порядок выхода и пребывания в посполитом рушенье. Строго запрещались спекуляция продовольствием (за них определялось наказание «злодейской виною»[602]), заимствование чужих лошадей и оружия при пописе. Особое наказание ожидало тех, кто решил бы направить вместо себя слуг (наемников) или самовольно уехать из военного лагеря. Им грозило «каранье горлом», т. е. назначался смертный приговор[603].

Нарушая положения Статута 1529 г., теперь все «братья недельные» (т. е. совместно обладающие одним имением) так или иначе должны были участвовать в исполнении военного долга. В посполитое рушенье направлялся один «годнейший» брат. Остальные должны были идти на наемную службу в роты или почты панов за соответствующее вознаграждение. Только в случае старости отца один из сыновей мог остаться «для пригледанья дому». Наказанием за невыполнение этих предписаний определялось заключение под стражу на 12 недель, что было для шляхты большим позором[604].

Вопреки Статуту господарь позволил шляхте, находившейся на службе у панов, остаться в их почтах, заменив себя в поветовых хоругвах «так добрым шляхтичом, яко сам»[605]. В этом видна явная уступка магнатерии, которая, безусловно, хотела иметь рядом с собой ближайших и верных соратников.

Особое внимание обращалось на своевременный сбор войска. В господарских листах указывалось, что шляхта должна «не одно днемь, але и годиною того року не омешкиваючи» прибыть в армию. Власти обещали, что любое нарушение правил «оть сего часу жадному пропушчоно не будеть»[606].

Руководство страны понимало, что осуществление осадных операций с помощью только конных отрядов обречено на неудачу. Требовались пехотинцы — драбы, притом в большом количестве. Для формирования пешего войска вальный сейм пошел на новый неординарный шаг. По инициативе господаря было одобрено выставление во время созыва ближайшего посполитого рушенья одного драба с каждых 20 волок. Он должен был быть вооружен ручницей либо рогатиной, а также иметь при себе топор. Волость освобождалась от уплаты налогов за таких рекрутов. Его земельный надел должны были обрабатывать остальные жители волости до его возвращения из армии[607].

Сбор очередного посполитого рушенья первоначально был назначен на 1 августа 1563 г. в Крево[608]. Однако уже 26 июля были разосланы новые листы, в которых в связи с предложением московитов продлить перемирие до 1 ноября 1563 г. сбор войска откладывался на 29 сентября 1563 г. Это было сделано, несмотря на окончание благоприятной для военных действий летней поры. Решение объяснялось двумя причинами — желанием провести переговоры об освобождении полоцких пленных и невозможностью быстрого сбора шляхтичей с отдаленных земель[609].

Однако на этом переносы военных сборов не закончились. 31 августа сбор посполитого рушенья был перенесен на 18 октября[610], а в начале октября — на 21 ноября[611]. Причиной переносов стало продление перемирия до 6 декабря 1563 г.

Несмотря на принятие на Виленском сейме 1563 г. конкретных и детальных решений, руководство страны не надеялось на их полное исполнение. Вскоре после окончания сейма на сбор в войско на 8 августа были дополнительно приглашены путные бояре[612]. Осенью 1563 г., когда сбор посполитого рушенья откладывался, власти перешли к попыткам непосредственного набора в армию крестьян. 26 сентября господарь предписал пограничным старостам и державцам организовать отправку в армию с каждых десяти «служб» одного «человека», вооруженного рогатиной и топором, с запасом продовольствия на полгода. Кроме того, такой воин должен был сопровождать подводу с продуктами, собранными с этих «служб»[613].

К подобным чрезвычайным мерам, целиком расходившимся с представлениями о рыцарской службе, руководство ВКЛ вынудили объективные сложности, связанные со сбором шляхетского ополчения.

Об этом свидетельствуют ценные фрагменты пописа (переписи) посполитого рушенья 1563 г.[614] К сожалению, мы не знаем с точностью, когда он был проведен. Вероятнее всего, перепись солдат состоялась либо в в декабре 1563 г., либо в начале 1564 г. На это косвенно указывает упоминание о том, что жомойтские почты «зьехалися на послугу военную року 15б3 на рок [15]64»[615].

Согласно этому попису, в 1563 г. из 27 жемайтских волостей (тивунств) в войско прибыли 2062 всадника (по подсчетам составителя пописа — 2060), 67 пеших шляхтичей (68) и 147 драбов (140). Среди них только 519 (503) — 23 % от общей численности — имели оружие[616]. Для рядового шляхтича отправление земской службы с необходимым вооружением и снаряжением являлось сложной задачей.

Значительная часть шляхты снова уклонилась. Согласно проведенному хоружими попису, в Гераненской хоругве отсутствовало 54 % шляхтичей, Берестейской — 60 %. В Берестейском повете 18 человек выслали вместо себя слуг, из них 8 объясняли это собственной старостью и болезнями, 7 — урядницкими обязанностями, а трое не назвали причин[617] (см. табл. 2.1.1).

Таблица 2.1.1.

Данные об отдельных хоругвах посполитого рушенья 1563 г. (по фрагментам пописа)

Гераненская хоругва

Берестейская хоругва

Присутствующие на службе

73 конника и 1 драб

50 конников

из них выслали слуг

нет данных

18 конников

Присутствующие на службе, но не прошедшие попис

3 конника

нет данных

Прошедшие попис, но отсутствующие на службе

5 конников

нет данных

Отсутствующие на службе

40 конников

30 конников

Таблица сост. по: АСАР. AR. Dz. II. Nr 21.

Сравнение с пописами 1565 и 1567 гг. показывает, что в 1563 г. так и не удалось добиться максимального сбора шляхты. Жемайтская земля в 1567 г. была представлена 2887 всадниками, что на 40 % выше 1563 г. С Берестейского совета в 1565 г. на земскую службу вышло 136 человек, а в 1567 г. — 421. Напомним, что в 1563 г. с этого повета в посполитом рушенье находилось только 50 человек.

С другой стороны, в Керновской волости в 1563 г. собралось 52 солдата, а в 1565 г. — только 24. Уменьшение численности шляхтичей наблюдалось и в Гераненской хоругве — с 74 до 59 человек. Эти цифры, однако, не могут быть надежным свидетельством успешности сборов в 1563 г., так как посполитое рушенье 1565 г. было, наверное, самой неудачной мобилизацией вооруженных сил ВКЛ за время Ливонской войны и, безусловно, не отражало их реальный потенциал.

Почему же, несмотря на принятые вальным сеймом 1563 г. шаги, надлежащая численность шляхетского войска снова не была достигнута? В зимнее время шляхта неодобрительно смотрела на военную службу, так как содержание их и их боевых лошадей стоило значительно больше, чем летом. Не благоприятствовал выходу и многократный перенос сроков сбора. Тем самым власти не проявляли воли к решительным действиям, отдавая предпочтение дипломатическим средствам. Этими действиями идея военного реванша была скомпрометирована и похоронена. Для шляхетского общества военные приготовления постепенно теряли свой смысл.

Победа в Ульской битве, достигнутая в том числе посполитым рушеньем, показала, что оно сохранило мощный военный потенциал. Ополчение было официально распущено 27 февраля 1564 г.[618]

При его роспуске наивысший гетман сообщил, что вскоре оно должно собраться снова. Это решение поддержал господарь. Сохранившийся «военный лист» к князьям Сангушко указывал на день святого Николая в Друцке. Для тех, кто не выехал в войско предыдущий раз, предписывалось собраться с почтами в двойном размере в Мяделе 24 апреля 1564 г.[619] Вряд ли это произошло. Скорее всего, по-прежнему мобилизация земского ополчения происходила медленно.

Известно, что в военный лагерь планировал приехать сам Сигизмунд Август. Однако в начале августа 1564 г., получив сведения о татарской угрозе Волыни и Подолья, он отказался от выезда в ВКЛ[620]. Армия, уже успевшая собраться, вероятно, была использована при неудачной попытке осады Полоцка в сентябре 1564 г.[621]

Осенью 1564 г., когда московитами осуществлялась осада Озерища, руководство ВКЛ не нашло другого выхода, как выдать новые «военные листы» об очередном сборе рушенья на 25 ноября в Минске. Господарь снова обратился к поветовым урядникам и шляхте с просьбой выставить в войско драбов согласно постановлению Виленского сейма 1563 г. Он разъяснял, что в новых условиях войны пешее войско выполняет все более важную роль, что именно благодаря пехоте московиты достигают успехов. Безусловно, на это решение повлиял неудачный результат похода под Полоцк. Шляхте гарантировалось, что это «вь жадную пошлину вамь не пойдеть и шкодити николи не будеть»[622].

Господарь ставил перед рушеньем не только военные, но и политические задачи. Руководство ВКЛ планировало, согласно формулировке источника, превратить военный лагерь в «зьездь военьный». Причиной такого решения стала необходимость обсуждения Бельского привилея 1564 г. и определение порядка его реализации.

Форма «военного съезда» позволяла обеспечить нужды обороны и служила альтернативой вального сейма — главного представительского института власти в ВКЛ. При созыве посполитого рушенья можно было надеяться на значительное представительство шляхты. С другой стороны, издание Бельского привилея 1564 г. и предложение его обсудить могли способствовать более активному прибытию шляхты в войско.

Детальных сведений о ходе съезде и его решениях не сохранилось[623]. Известно, что оно действительно состоялось[624]. Однако очень сложно что-либо сказать о репрезентативности шляхты. Вполне возможно, что она была низкой.

В установленный срок посполитое рушенье не собралось. В середине января 1565 г. господарь с явным пессимизмом надеялся, что земское войско все-таки соберется. В качестве основной оборонительной силы, способной в случае опасности сдержать натиск врага, рассматривался в это время польский наемный контингент[625].

О порядке сбора в 1565 г. мы знаем немного. В недатированных «военных листах» господарь призывал к добровольному и всеобщему выходу в рушенье всех слоев общества, сообщая о своем желании выехать в военный лагерь после завершения польского сейма в Петркове[626].

Известно любопытное распоряжение Сигизмунда Аугуста, датированное летом 1565 г., о приглашении на военную службу ремесленников, путных бояр и крестьян. Два крестьянина должны были выставляться с 20 волок, иметь «воз з двема клячами добрыми», рогатину и топор, а также вспомогательные средства — два серпа и косу. Вооружение путных бояр должны было состоять из ручницы, а также сабли либо меча. Господарь приказал мещанам отправить на службу пивоваров, пекарей, зодчих и кузнецов. Они должны были быть обеспечены необходимым провиантом на полгода. Важно отметить, что призыв в войско представителей непривилегированных сословий непосредственно связывался с прибытием Сигизмунда Августа[627].

Его решение возглавить войско и характер подготовительных мероприятий демонстрировали, что в 1565 г. господарь хотел принять решительные меры борьбы с Московским государством. Этот год должен был стать переломным в ходе войны[628].

Однако реализации замыслов помешали эпидемия чумы и старые проблемы комплектования рушенья, сбор которого был назначен под Раковом[629]. Сам Сигизмунд Август не выполнил обещания возглавить войско[630]. Чем больше проходило времени, тем больше падала энергия правящей элиты и рядовой шляхты.

Это явление хорошо отражает ход сбора посполитого рушенья в 1565 г. Благодаря сохранившемуся попису мы знаем о нем больше, чем о предыдущих. Перепись воинов, прибывших в войско, продолжалась с 9 июля по 15 октября 1565 г.[631]

Попис 1565 г. дает отличную возможность проследить динамику сбора шляхты (см. график). По нашим подсчетам, наибольшее количество солдат собралось в первые дни объявленного срока — 2191 человек. Потом это количество за период времени (в этом качестве была взята половина месяца) неуклонно уменьшалось. Основная масса шляхты прибыла в первый месяц сбора (примерно с 9 июля по 15 августа) — 4514 (68 %) человек. Это было связано с сохранявшейся возможностью приезда в войско господаря. На графике видно, что во второй половине сентября и в октябре прибытие шляхтичей сильно сократилось — 357 (5 %) человек. На срок, очевидно, влияла также отдаленность поветов от места сбора: шляхта с Подляшья в большинстве начала прибывать только в августе 1565 г.

Много ценной информации для размышления дает анализ количества прибывших солдат из отдельных поветов. Численность воинов в поветовых хоругвах составила 4140 человек (51 % от всего войска). Остальную часть представляли собственные почты крупных землевладельцев, князей и разного рода урядников, а также хоругвы татар. Как видим, крупные феодалы выставляли почти половину армии, что свидетельствует о важном значении их отрядов в посполитом рушенье.

Что касается отдельных поветовых хоругвей, то наибольшее количество солдат прибыло из поветов Трокского воеводства — 2382 человека (57,5 % от всех поветовых хоругвей). По непонятным причинам в их число включена подляшская шляхта — 1002 человека (24,2 %) — достаточно большое число по сравнению с другими хоругвами. Шляхта из Подляшья даже превысила по численности шляхту Виленского воеводства, которой прибыло только 929 человек (22,4 %). Волынская земля, Новогрудский и Киевский поветы выставили малое количество солдат — соответственно 567 (13,7 %), 226 (5,5 %) и 36 (0,9 %) человек. Восточные земли ВКЛ и Жемайтия вообще не были представлены в пописе. Вероятнее всего, хоругвы из Жемайтии планировалось в случае опасности перебросить в Ливонию, поэтому их не вызвали под Раков.

Таблица 2.1.2.

Сбор посполитого рушенья ВКЛ в 1565 г. (раскладка по военно-территориальным единицам и периодам прибытия)

Военно-терр. единицы

Периоды прибытия в военный лагерь

Всего

9-19.07.

20–30.07.

1-15.08.

16–31.08.

1-15.09.

16–30.09.

1-15.10.

Виленское воеводство

Хоругвы:

Ошмянская

253

18

19

7

5

2

304

Кревская

56

8

2

66

Медницкая

46

6

11

63

Рудоминская

40

31

7

11

12

5

106

Немежская

4

16

18

5

43

Лидская

6

52

3

3

64

Гераненская

43

3

8

3

2

59

(Воложинская)

1

8

9

Гедройтская

2

3

63

12

1

81

Неменчинская

2

2

Мейшагольская

5

5

10

Вилькомирская

5

2

13

5

25

Керновская

3

8

2

2

9

24

Оникштенская

23

4

4

31

Пунянская

1

2

3

1

7

Корклевская

10

18

2

2

3

35

Сумма

487

105

176

101

32

9

16

929

Трокское воеводство

Хоругвы:

Берестейская

18

69

39

10

136

Кобринская

37

101

15

1

154

Пинская

40

45

15

7

7

114

Слонимская

25

1

57

13

21

6

123

Волковысская

28

10

61

45

8

14

166

Василишкская

8

19

40

10

3

10

6

96

Остринская

7

5

17

3

2

1

35

Коневская

12

12

Радуньская

58

58

Эйшишкская

2

16

9

5

5

37

Трокская

1

1

Сумилишкская

1

1

8

10

Лепунская

21

21

Долговская и Перелайская

1

6

37

44

Жижморская

2

1

5

8

Высокодворская

2

9

36

47

Стоклишкская

5

1

6

Олитская

1

4

2

25

32

Дорсунишкская

1

3

4

Бирштанская

2

1

3

Переломские бояре

1

1

Городенская

6

73

90

60

8

16

253

Упитская

1

6

11

1

19

Сумма

178

326

356

243

105

65

107

1380

Подляшское воеводство

44

39

511

336

72

1002

Новогородское воеводство

44

7

7

19

117

9

23

226

Волынская земля

402

101

58

6

657

Киевское воеводство

36

36

Почты радных панов

12

50

62

Почты маршалков, старост, урядников

82

286

71

42

481

Почты вдов панов

412

60

106

578

Почты князей

31

94

19

34

178

Почты «панячих»

291

119

86

56

195

15

762

Дворная хоругва

116

20

43

28

16

12

235

Сумма за отдельный период времени

2191

1024

1299

868

855

159

198

6594

Примечания

1. Подсчитывались только конники.

2. Несовпадение окончательной численности в наших подсчетах с указанной в пописе итоговой суммой (РИБ.Т. 33. С. 430) может проистекать из указанного в источнике факта, что многие магнаты не представили сведений о численности своих почтов.

Таблица сост. по: РИБ. Т. 33. С. 237–430.

Попис посполитого рушенья в 1565 г. зафиксировал чрезвычайно низкие сборы шляхты. Основной причиной по-прежнему оставалось отсутствие необходимых средств для выхода на земскую службу. Финансово-экономический кризис, охвативший ВКЛ в 1564–1565 гг., непосредственным образом повлиял на осуществление военно-оборонительных мероприятий. Немалое воздействие на сбор шляхты должны были также оказать известия об эпидемии чумы, распространившиеся в северно-восточных районах ВКЛ. Важной причиной игнорирования шляхтой земских обязанностей являлось отсутствие в военном лагере великого князя.

Источники сохранили об этом непосредственные свидетельства. Так, волынские шляхтичи жаловались на вальном сейме 1565/1566 гг., что из их имений к крупным землевладельцам перебежало множество крестьян, поэтому они не имеют возможности выполнять земскую службу и платить налоги в положенном объеме.

Шляхта жаловалась на то, что князья и паны скупили на Волыни большое количество владений и не несут с них военную повинность. Объемы сокращения службы были очень значительны: если раньше Волынская земля выставляла четыре хоругвы, то теперь не набиралось и одной[632].

Поведение господарской власти четко показало отсутствие рычагов воздействия на нарушителей права. Сигизмунд Август порекомендовал волынянам составить реестр нарушений и передать гетману. Такие меры, разумеется, не могли заставить крупных землевладельцев выставлять в войско надлежащие почты. В сущности, это означало отказ от решения проблемы.

Имея пред собой неудачные результаты мобилизации вооруженных сил, власти уже не пытались постановить сбор посполитого рушенья на собранном в Вильно в конце 1565 г. вальном сейме. Главное внимание на нем было сконцентрировано на поиске новых средств на ведение войны и других аспектах организации обороны.

При работе сейма были затронуты проблемы, связанные с организацией земского войска. Сеймовые сословия просили об обязательном и неотложном наказании проигнорировавших военную службу: «абы за некарностью у большую недбалость и сплошенство не приходили»[633]. Вносилось конкретное предложение ввести должность «инстигатора» для выявления уклонявшихся от службы. Одновременно шляхта просила смягчить наказание — вместо конфискаций имущества предоставить шанс откупиться от каждого пропущенного сбора посполитого рушенья (взяв за точку отсчета 1563 год) пятью копами литовских грошей[634].

Вообще говоря, впечатляет обоснованность просьб шляхты, ее желание рационализировать военную службу. Симптоматична «просьба» о проведении ревизии всех без исключения владений (в том числе и духовных) «на земском праве» для определения точных размеров службы. Было ясно, что данные 1528 г. давно устарели. Однако господарь не согласился с этим предложением, перенеся его исполнение на послевоенное время.

Динамика прибытия воинов на место сбора посполитого рушеньа ВКЛ в 1565 г.

Это решение, безусловно, учитывало интересы крупных землевладельцев, которым было чрезвычайно невыгодно переписывать свои имения. Это становится очевидным, если учесть, что в сеймовой «просьбе» содержится предложение конфискации скрытых имений[635].

В апреле 1566 г. слухи об подготовке московитов к военному походу вынудили Сигизмунда Августа назначить очередной сбор посполитого рушенья на 9 июня 1566 г. в Друцке. Этим решением господарь частично обошел артикул нового Статута, согласно которого сбор войска должен был быть одобрен вальным сеймом. Сигизмунд Август сослался на постановление сейма 1563 г., факт незавершенности войны и в конце концов пояснил, что от оперативного решения проблем обороны зависит жизнь самих шляхтичей, их семей и сохранность имущества[636].

Проведение широкомасштабных внутренних реформ не изменило отношения шляхты к сборам земского ополчения. В конце июня 1566 г. в Вильно отмечали, что шляхтичи «лениво ся на войну выправують»[637]. Ситуация не изменилась и через месяц. Как сообщал наивысший гетман Г. Ходкевич, «обыватели того Великого Кназьства Литовского неборздо до мене у воиско зьеждчаються»[638].

С другой стороны, очевидно, что сбору армии не уделялось большого внимания. Созыв посполитого рушенья был пассивной оборонительной реакцией на слухи о подготовке противника к нападению. В это время в Москву было отправлено посольство, что позволяло надеяться на сохранение мира.

Под прикрытием мирных переговоров московиты взялись за укрепление своих позиций на оккупированной территории Северо-Восточной Беларуси. Они строили вдоль линии противостояния с литвинами небольшие замки — укрепленные пункты опоры московской власти на прилегающих к Полоцку и Витебску землях.

Активизация московитов привела к роспуску в августе 1566 г. Берестейского сейма. Под конец своей работы сейм определил чрезвычайные условия военной службы. К выходу в посполитое рушенье призывались все желающие жители ВКЛ, невзирая на сословную принадлежность. Им, а также шляхтичам, которые выставят дополнительных солдат в свои почты, обещались особая благодарность господаря и плата по ставке 5 коп грошей за всадника[639].

Не ожидая бурного отклика на эти предложения, власти ВКЛ предписали выйти на военную службу всем урядникам (старостам) и лесничим, притом выставить почты не только со своих земских имений, но и с владений, находящихся в служебном распоряжении. Земской повинности без всяких ограничений подлежали также землевладельцы-чужеземцы и господарские дворяне. Наказанием за невыход на службу определялась конфискация имений, даже если ими владели жены или вдовы[640].

Шляхта и на этот раз не изменила поведения, массово проигнорировав призыв. 18 августа 1566 г. после получения информации об этом от наивысшего гетмана ВКЛ Сигизмунд Август с горечью констатировал, что «до сих часов никого з станов рыцерских ку Вашей Милости у войско ся не зьехало, и не было с ким часу потребы неприятелю отпору чинити»[641]. Как только до руководства ВКЛ дошли сведения об отправке в ВКЛ московских послов, в конце августа по решению Г. Ходкевича немногочисленное войско было распущено[642].

После постройки Усвята московиты не только не остановились, но еще шире развернули строительство замков на захваченной территории. Такой ход событий стал полной неожиданностью для руководства ВКЛ. В августе — октябре 1566 г. оно приняло ряд контрмер с привлечением местных сил. Видя их малую эффективность, в Вильно решили созвать в декабре 1566 г. очередной вальный сейм «для обмышлеванья обороны скутечное и валки потужное»[643].

Ход и результаты работы представительного собрания продемонстрировали стремление максимально мобилизировать военный потенциал княжества. Сигизмунд Август заявил о решении возглавить войско в ответ на просьбы «всех станов, сойму належачих»[644].

Господарское решение имело прямое влияние на характер сеймовых постановлений по подготовке военных мероприятий. Категоричность их положений исходила из уверенности в успешности военной кампании, возглавленной господарем.

Важно отметить, что участники сейма выдвинули два обязательных требования выполнения сеймовых решений: в военном лагере должен находиться господарь и должны вестись только активные военные действия на территории противника[645]. Необходимо обратить также внимание на слова господаря, в которых он засвидетельствовал свое обещание на протяжении двух ближайших лет посвятить себя военным делам: «А мы, господарь, в тыхь двухь годехь не маемь ихь (т. е. сеймовые сословия. — А. Я.) ни до чого иного вести, ани взывати, одной войне потужной з неприятелемь досыть чинити»[646].

Что же содержали в себе решения Городенского сейма 1566/1567 гг.? Как и в 1563 г., был одобрен сбор не только конных всадников, но и драбов. Они собирались исключительно для «до битвы и ку штурму и до потреб шанцовых», т. е. для проведения осадных мероприятий. Один драб должен был отправляться с каждых 20 волок либо 40 дымов. Из них два должны были быть вооружены ручницами, а третий — рогатиной и топором. «Убогая» шляхта от выставления драбов освобождалась[647].

Один всадник должен был выставляться с каждых 10 волок либо 20 дымов. Образцовый воин должен был выглядеть следующим образом: «пахолокъ добрый, збройный, шляхтичь цветный, а конь за коп десять, а з живностью возь одинь, двема конми особливыми, кромь почтового коня, прикрытый сукномь черленымь, также и возница; а при возе мает мети рыдль железны, мотыку, сокиру, рогатину»[648]. Обратим внимание нв чрезвычайно выткую сто имо с «ь коня. В сравнении с 1563 г. она выросла на целых 4 копы литовских грошей.

В отношении службы мелких шляхтичей сейм существенно нарушил старый порядок. Обычно «убогая» шляхта практиковала отправку в войско одного представителя с 10 «служб» (дымов). На сейме 1566/1567 гг. в качестве разовой меры мелким шляхтичам предписывалось «не смотрети чергь своихь звыклыхь» и прибыть лично со снаряжением, которое они могли себе позволить[649]. Отдельным пунктом такие же условия определялись для подляшской шляхты, где количество «убогих» было особенно велико.

Эти принципы земской службы (напомним, они расходились со статутными нормами) должны были действовать в течение двух ближайших лет.

Наказание за невыход шляхтичей в войско определялось согласно Статуту в виде конфискации имений[650]. Кроме того, впервые сословие предупреждалось о возможности лишения права пользоваться «вольностями»[651].

Господарь сообщил о распоряжении привлекать к судебной ответственности не заплативших по 5 коп грошей за прошлые невыходы на службу[652]. Таким образом, власти снова декларировали обращение к карательным мерам, которые вписывались в сеймовые постановления 1563 г.

Впервые в формировании земского войска должно было принять участие частновладельческие города. С каждых 10 дымов предписывалось выставить одного пешего солдата с ручницей и мечом. На трех таких драбов мещанам было нужно собрать и отправить в военный лагерь один воз с провиантом, дополнительным вооружением (рогатина, топор) и инструментом, необходимым для осадных операций. С городов, которые «на волях седять», земская служба должна была осуществляться в соответствии с общими правилами[653].

Церковные владения в военной мобилизации не участвовали. Как и прежде, служба должна была нестись только с частных имений духовных лиц. Господарь рекомендовал иерархам рассмотреть возможность отправки в армию солдатских почтов «заровно со всими станы светскими водлуг теперешнее уфалы соймовое»[654].

В военный лагерь были обязаны прибыть все главные урядники из регионов, господарские дворяне, не задействованные на службе при дворе, лесничие и ревизоры из господарских владений, а также взрослые цыгане. В поветах оставались лишь три «возные», притом это могли быть исключительно шляхтичи, выставлявшие в войско по одному всаднику. Особо подчеркивалось, что земской службе подлежат все имения, принадлежащие женам, вдовам и чужеземцам. В войско очередной раз приглашались все желающие «якого колвекь стану»[655]. Эти меры повторяли постановления предыдущих сеймов, на которых также принимались чрезвычайные шаги для увеличения численности вооруженных сил.

Дата и место военной мобилизации на самом сейме не определялись. Оговаривалось, что в случае чрезвычайной необходимости шляхта должна была готова выступить в любой момент[656]. Стоит, на наш взгляд, добавить, что планы по сбору армии имели место уже в приглашениях на вальный сейм от 5 ноября 1566 г. В них было сказано, что в случае острой необходимости поветовая шляхта должна выехать в войско сразу после окончания сеймовых заседаний[657].

Таким образом, Городенский сейм 1566/1567 гг. одобрил чрезвычайные меры по организации посполитого рушенья. Его решения засвидетельствовали готовность шляхты вести наступательную войну до победного конца и пожертвовать ради этого необходимые средства. Стоит отметить, что это было первое после 1563 г. санкционирование вальным сеймом сбора шляхетского ополчения.

В апреле 1567 г. было принято окончательное решение о сборе рушенья 17 мая в районе Молодечно. В разосланных по поветам «военных листах» оно обосновывалось в первую очередь продолжением строительства московских замков на Полотчине, а также отсутствием посольства из Московского государства[658].

Послы, однако, вскоре приехали. Начавшиеся переговоры на некоторое время прервали мобилизацию вооруженных сил. Руководство ВКЛ скоро поняло, что московиты просто затягивают время, и возобновило подготовительные мероприятия к военной кампании.

Таблица 2.1.3.

Сбор посполитого рушенья ВКЛ в 1567 г. (раскладка по военно-территориальным единицам и периодам прибытия)

Военно-терр. единицы

Периоды прибытия в военный лагерь

Всего

Всего по данным "пописа"1

28.06–15.07

16.07–30.07

1.08–15.08

16.08–31.08

1.09–15.09

16.09–30.09

1.10–15.10

16.10–31.10

1.11–15.11

после 16.11

Виленское воеводство

Хоругвы:

Виленский повет

7

5

1

50

2

156

198

38

33

–

490

508

Браславский повет

–

–

–

–

–

65

5

1

–

6

77

(81)

Ошмянский повет

61

119

35

99

4

87

189

77

–

5

676

696

Вилькомирский повет

–

–

–

–

–

49

65

451

–

56

621

653

Лидский повет

–

–

–

–

–

94

589

60

37

19

799

(800)

Сумма

68

124

36

149

6

451

1046

627

70

86

2663

Трокское воеводство

Хоругвы:

Трокский повет

–

–

–

–

10

2

518

48

–

12

590

614

Городенский повет

–

–

–

–

12

194

345

97

–

29

677

714

Ковенский повет

–

–

–

–

2

19

175

113

385

–

694

694

Упитский повет

–

–

–

–

–

233

89

25

–

–

347

358

Новогородский повет

–

–

–

2

9

114

282

16

1

14

438

465

Слонимский повет

5

–

14

–

2

20

184

10

6

8

249

285

Волковысский повет

2

–

–

–

–

17

278

31

17

–

345

357

Сумма

7

—

14

2

35

599

1871

340

409

63

3340

Берестейское воеводство

Хоругвы:

Берестейский повет

6

3

6

–

–

216

142

39

–

9

421

420

Пинский повет

–

–

–

–

113

21

49

25

6

20

234

234

Сумма

6

3

6

—

113

237

191

64

6

29

655

Менское воеводство

Хоругви:

Менский повет

4

47

13

11

16

40

57

13

–

5

206

221

Речицкий повет

–

–

20

5

9

10

–

–

–

–

44

44

Мозырский повет

–

–

–

–

–

4

–

1

15

6

26

24

Сумма

4

47

33

16

25

54

57

14

15

11

276

Витебское воеводство

Хоругвы:

Оршанский повет

–

–

–

–

–

3

–

4

–

–

7^2

(6)

Сумма

—

—

—

—

—

3

—

4

—

—

7

Подляшское воеводство

Хоругви:

Дрогичинский повет

–

–

–

–

–

33

–

3719

–

–

3752

(3752)

Бельский повет

–

–

–

–

–

28

3494

44

–

2

3568

(3568)

Сумма

—

—

—

—

—

61

3494

3763

—

2

7320

Жемайтское староство

–

–

–

–

–

–

2887

–

–

–

2887^3

(2887)

Волынская земля

–

–

–

–

–

604

51

–

–

42

697

(697)

Почты радных панов

469

–

–

–

–

229

657

2606

220

709

4890

4890

Почты центральных урядников

75

27

–

–

30

30

253

620

160

6

1201

880

Почты князей

–

–

–

30

–

599

264

197

192

3

1275^4

1162

Почты панов

33

–

8

–

49

95

422

379

181

71

1238

1243

Почты дворян

–

–

–

–

–

107

240

106

–

2

455^5

416

Дворная хоругва

10

51

–

2

–

67

66

1

30

–

227

232

Почты татар

–

236

81

105

16

1

1

9

–

8

457^6

(495)

Сумма за отдельный период времени

672

488

178

304

274

3137

11500

8720

1283

1032

27588

Примечания:

* подсчитывались только конники.

1 в скобках указаны данные по "Суммариушу", находящемся в конце переписи войска: РИБ. Т. 33. С. 1374–1378.

2 остальная оршанская шляхта осталась в Оршанском замке.

3 в списке жемайтской шляхты указана только дата начала переписи.

4 в число общей суммы почтов князей включены почты князей Друцких и Лукомских.

5 в число почтов дворян включены почты, выставленные дворянами, которые служили во время сбора посполитого рушенья при дворе.

6 окончание переписи татар не сохранилось.

Таблица составлена no: РИБ. Т. 33. С. 537 — 1378.

Сбор армии с самого начала имел неторопливый характер. Это было связано в первую очередь с отсутствием господаря. Наивысший гетман Г. Ходкевич, указывая на эту причину, писал, что «не был на пописе нихто, одно толко з горсть калекь приехало и тые ся зась по от[ь]еханью моемь здеся до короля Его Милости проч роз[ь]ехали»[659]. В середине июля 1567 г. власти были вынуждены признать, что в военный лагерь «людей велми мало прыбыло, а з иных поветов нихто не приехал»[660]. В государственной канцелярии издавались повторные листы с призывом собираться в войско, «днем и ночью яко на кгвалт поспешаючися»[661].

Как выполнялось данное распоряжение, можно увидеть в данных по прибытию солдат (см. табл. 2.1.3. и соответствующий график). За лето под Молодечно собрались немногочисленные воины только близлежащих поветов — Виленского, Минского и Ошмянского, а также татарские хоругвы, всегда отличавшиеся наибольшей оперативностью при военных сборах. С наивысших урядников свои почты в конце июня выставили лишь наивысший гетман Г. Ходкевич и берестейский воевода Ю. Тышкевич.

Магнаты ожидали выезда в лагерь господаря, имея право сослаться на сеймовое постановление об обязательном участии Сигизмунда Августа в кампании[662]. Интенсивное прибытие почтов радных панов началось лишь с 18 сентября, когда господарь двинулся в военный лагерь. Он прибыл под Молодечно в октябре[663]. Основная масса шляхтичей также съехалась в войско лишь во второй половине сентябре — октябре. Возможно, причиной было окончание сельскохозяйственных работ, после которых шляхта могла спокойно покинуть свои имения и заплатить налоги из средств, полученных от сбыта продукции.

Наибольшее количество солдат прибыло из поветов Подляшского воеводства — 7320 всадников. большая группа была выставлена от Жемайтской земли — 2887 человек. Их перепись, кстати, проводил не польный писарь, а служебник Я. Ходкевича Григорий Борейша, что свидетельствует об особом положении жемайтских почтов в посполитом рушенье. Вполне вероятно, что эти почты остались на месте для использования в случае нападения московитов на Ливонию. Остальные поветы среднего размера, находящиеся в западной и центральной части ВКЛ, выставили солдат в количестве 300–800 всадников. Слабо была представлена Волынь — всего лишь 697 всадников. Согласно подсчетам Г. Ловмяньского, с Волыни не приехало не менее 37 % шляхтичей[664]. Отсутствовали солдаты из Полоцкого и Мстиславского воеводств, а также из Витебского повета. Это было обусловлено приграничным положением регионов и большими потерями, понесенными их населением за годы войны. Кроме того, пограничные земли требовали боеспособных людей для обороны. Из Оршанского повета, к примеру, в посполитое рушенье прибыло только 7 человек, а остальная шляхта, как сказано в тексте пописа, осталась служить при оршанском замке[665].

Доля почтов магнатов и центральных урядников (в их число включались радные паны, господарские урядники, канцелярские служащие, князи, паны и дворяне) в составе армии была достаточно большой — 9286 всадников (34 % от численности всего посполитого рушенья). По сравнению с переписью 1528 г. доля магнатских почтов в процентном отношении уменьшилась, несмотря на рост в абсолютных цифрах[666]. Возможно, причиной было сокрытие магнатами действительных размеров владений. Наиболее состоятельные магнаты вообще не подали польному писарю реестров. Вместо этого они дали устную информацию о размерах земской службы со своих имений. Так сделали Н. Радзивилл Рыжий, Я. Ходкевич, Н. Кишка и некоторые менее заметные лица.

Много крупных и средних землевладельцев выставили по собственной инициативе «на ласку господарскую» дополнительных солдат. Господарь обещал в будущем заплатить за них соответствующую цену. Всего таких воинов насчитывалось 1455 всадников, что составило приблизительно 15 % от общей численности. Они быстро вернулись домой — их имена редко встречаются в составленном в начале 1568 г. втором перечне солдат (так называемом «втором вызове»)[667].

Общая численность посполитого рушенья ВКЛ, собравшегося под Молодечно в конце осени 1567 г., составила примерно 27–28 тыс. конных и пеших солдат (по нашим подсчетам — 27 588 всадников)[668]. В лагере находилось около 100 пушек разного калибра.

Это был наибольший сбор посполитого рушенья не только за период Ливонской войны, но и вообще за весь XVI в. Любопытно сравнить эти цифры с информацией, содержащейся в одной из реляций в Ватикан папского нунция Ю. Руджери. Он писал, что максимальный потенциал посполитого рушенья ВКЛ составлял 70 тыс. человек, но в реальности может собраться не более 40 тыс. человек. В Польше, по его словам, эти цифры составляли соответственно 100 и 50 тыс. человек[669].

Как видим, мобилизационные и организационные усилия государственных структур власти ВКЛ в 1567 г. принесли свои плоды. Нельзя сказать, что шляхта не выполняла сеймовых постановлений и господарских распоряжений относительно сборов земского ополчения. Штрафные санкции, о которых предупреждало руководство страны, являлись для мелкой и средней шляхты реальной угрозой. В Радошковичах радные паны по согласованию с господарем издали постановление, согласно которому на местах должны были начаться «увязанья» в имения[670]. В декабре 1567 г. господарские дворяне приступили к их конфискации: «…господар росказал тым посланьцом, которые в поветы посланы, увязывать ся в ыменя таковых всих, кого дома зостануть»[671]. К тому же не будем забывать, что именно в 1567 г. руководство страны особое внимание обратило на мелкую шляхту[672]. Очевидно, по этой причине наибольшее количество шляхтичей собралось с Подляшья и Жемайтии, где преобладало мелкое землевладение[673].

К сожалению, собранное войско ничем себя не проявило в военных действиях. Далее нами будет обосновано, что по крайней мере осенью 1567 г. планы господарской власти изменились и посполитое рушенье собиралось не столько для выполнения военных задач, сколько для осуществления внутриполитических замыслов. Не следует забывать и о версии хроники М. Бельского, что Сигизмунду Августу войско было необходимо для возможной поддержки оппозиции в Москве, готовившей государственный переворот[674].

В конце января 1568 г. господарь констатировал, что большая часть шляхты самовольно разъехалась по домам[675]. Перед этим она отправила к великому князю своего посланца И. Есмана с просьбой распустить рушенье из-за холодной погоды и недостатка провианта. Шляхта также жаловалась, что «несколько сот особ людей зацьных и можных з немалыми почты у войску пры пану гетману не были и тепер их нет»[676].

Динамика прибытия воинов на место сбора посполитого рушенья ВКЛ в 1567 г.

В свою очередь, минский воевода Гаврило Горностай сообщал, что шляхта не хочет идти под неприятельские замки, продолжая самовольно разъезжаться. Отправленный в Браслав военный отряд разбежался, не дойдя до места назначения. В результате московиты без помех совершили нападение на браславские окрестности. Самовольно разъехались и польские солдаты. Радные паны просили вернуть из них хотя бы тысячу человек. Согласно информации Г. Горностая, всего в военном лагере осталось лишь около ста человек знатной шляхты[677].

В этой ситуации господарь разрешил наивысшему гетману распустить рушенье, предварительно обсудив охрану приграничных земель[678].

Однако по самовольному отъезду из военного лагеря позиция господаря была бескомпромиссной. Удовлетворяя просьбу шляхты, он подчеркивал, что «без роспущенья от пана гетмана нихто з войны зьехати не мог и не можеть»[679]. В поветы были разосланы листы с предписанием составить реестры не прибывших на земскую службу либо покинувших ее по собственной инициативе. Одновременно Сигизмунд Август рекомендовал наивысшему гетману составить список присутствовавших при роспуске посполитого рушенья[680]. Нарушителей порядка ожидало строгое наказание.

Шляхта понимала, что отъезд может вызвать наказание. Оригинальную попытку его избежать предприняла шляхта Бельского повета. Она пообещала за разрешение уехать из военного лагеря выплатить в казну по одному польскому злотому с одного «дыма»[681]. Эта просьба была удовлетворена. На Городенском сейме 1568 г. господарь решил пойти таким путем в отношении к шляхте всей страны[682].

Роспуск земского ополчения не означал отказ от намерений воевать с противником. Почтам радных панов было приказано отправиться под командованием жемайтского старосты Я. Ходкевича добывать Улу[683]. Вместе с ним отправился и Р. Сангушко, а вскоре должен был также присоединиться Г. Горностай[684]. После нападения московитов на земли Браславщины некоторое количество солдат из посполитого рушенья во главе с мстиславским воеводой и браславским старостой Ю. Остиком было направлено под Браслав[685]. Ф. Кмита был послан «з некоторым рыцерством нашым» (по сведениям М. Бельского и М. Стрийковского — 4 тыс. человек[686]) воевать смоленские окрестности. Любопытно, что великий князь приказывал шляхте после проведения боевых мероприятий не разъезжаться по домам, а остаться в Орше для охраны пограничья[687].

Важнейшим результатом сбора посполитого рушенья в 1567 г. было то, что эта демонстрация военной силы вынудила московитов прекратить подготовку наступления на Ливонию и заняться обороной своих границ[688]. Однако переломить досадную традицию пассивных действий и реализовать широкомасштабную наступательную операцию снова не удалось.

Это был последний сбор шляхетского ополчения за время Ливонской войны 1558–1570 гг., что объясняется несколькими причинами. Во-первых, его мобилизационные ресурсы оказались на грани полного исчерпания. Во-вторых, противник начал проявлять меньшую активность, поэтому острой необходимости собирать посполитое рушенье не было.

На Городенском сейме 1568 г. было принято решение, согласно которому в случае чрезвычайной необходимости шляхтичи «не с почты повинными, але яко хто можеть, на отпор неприятелеви бечи и ку пану гетману ехати мають»[689]. Это фактически означало, что власти отказались от сбора посполитого рушенья по традиционным принципам. Стараясь добиться в первую очередь быстрой мобилизации и осознавая недостаток средств, руководство страны требовало выхода на земскую службу только самих шляхтичей.

Сбор земского войска должен был состояться лишь при самых тяжелых обстоятельствах. Одобрение новой серебщины сеймом 1568 г. показало, что руководство страны очередной раз признало неэффективность посполитого рушенья, больше рассчитывая на материальные ресурсы шляхты.

В начале ноября 1568 г. Г. Ходкевич, остерегаясь нападения московитов на Витебск, полагал, что вооруженные силы у ВКЛ отсутствовали: «Людей пенежныхь мало, поиска земьского вь готовности не будет». Наивысший гетман просил поддержки радных панов, рекомендуя в случае опасности собрать посполитое рушенье без рассылки господарских листов в поветы[690]. Великий князь, однако, не был склонен преувеличивать масштабы угрозы и отложил рассмотрение вопроса о созыве ополчения на ближайший съезд в Вогине[691].

Таким образом, посполитое рушенье в период Ливонской войны 1558–1570 гг. хотя и подтвердило статус основной военной силы в ВКЛ, однако так и не сумело обеспечить победу в военных действиях. Шляхетское ополчение являлось малоподвижной структурой, неспособной оперативно реагировать на ситуацию на фронте. Вызывала вопросы боеспособность шляхтичей, которые за длительное время «простоя» попросту разучились воевать. Сборам постоянно сопутствовали уклонение от службы, сокрытие действительных размеров почтов, насилие по отношению к мирному населению по пути к месту сбора.

Будет неправильным утверждать, что со стороны шляхты, мечтавшей о польских свободах и вольностях, имел место сознательный саботаж посполитого рушенья. Часто такое суждение можно встретить в литературе. Наоборот, рядовая шляхта, боясь наказания, стремилась выполнять распоряжения властей. Другое дело, что для многих выход в войско был невозможен из-за отсутствия материальных средств. А вот состоятельные магнаты нередко показывали пример недобросовестного поведения во время военной мобилизации.

В сборах посполитого рушенья в годы Ливонской войны можно выделить два периода. Первый продолжался до 1563 г.: оно созывалось без сеймовых постановлений, по принципам «старины». Для государственных структур обращение к рушенью являлось забытым и непривычным делом. Основные ожидания возлагались на добровольное желание шляхты защищать страну. Уже в начале Ливонской войны проявились кризисные явления в организации рушенья, стала очевидной недостаточность шляхетских ресурсов для регулярной мобилизации вооруженных сил.

Качественные изменения в организации посполитого рушенья наблюдаются в 1563 г., когда на Виленском сейме было определены правила выхода и нахождения в армии, а также приняты меры по его модернизации в новых условиях войны. Несмотря на проведенную регламентацию, превратить посполитое рушенье в эффективную военную силу не удалось. Для шляхты военные сборы оставались изнурительным мероприятием. Сокрытие реальных размеров владений отрицательно отражалось на численности войска. Господарь не спешил в военный лагерь, из-за чего престиж посполитого рушенья еще больше падал и приводило к массовому уклонению шляхты от земской службы. Только в 1567 г., когда Сигизмунд Август все-таки прибыл в войско, привилегированное сословие проявило необходимую активность. Численность солдат в посполитом рушенье достигла максимума. Однако вместо военного реванша эта безрезультатная военная мобилизация привела страну к углублению внутреннего кризиса и подтолкнула ВКЛ к унии с Польшей.

Обреченность властей на использование посполитого рушенья в качестве основной военной силы была главной причиной общего кризиса военно-оборонительной системы ВКЛ. Дефицит финансовых средств и постоянная военная угроза вынуждали руководство страны снова и снова обращаться к этому «бесплатному» источнику вооруженных сил. Земское ополчение собиралось почти каждый год. В 1561 и 1564 гг. его даже пытались созывать дважды.

Спорадические попытки его трансформации в оплачиваемую армию, привлечение в его ряды представителей непривилегированных сословий не завершились успехом. Стремлениям государственной власти заменить выход в земское войско чрезвычайными налогами для найма регулярных наемных рот было суждено закончиться неудачей из-за низкой платежеспособности шляхты.

Не надо забывать и о социально-идеологическом значении посполитого рушенья. Для шляхты оно служило знаком принадлежности к рыцарскому сословию и определяло ее привилегированный социальный статус. По этой причине даже мысль о коренной реформе военно-оборонительной системы ВКЛ являлась невозможной. Это приобретало еще большее значение в государстве, ставшем на путь построения «шляхетской демократии».

§ 2. Неоправдавшиеся ожидания: наемное войско в структуре вооруженных сил ВКЛ

Вторым важнейшим составным элементом вооруженных сил ВКЛ являлось наемное войско, несшее службу за денежную плату. Эта служба, как правило, являлась основным родом занятий. Это определяло профессиональный характер наемного войска, позитивно отражаясь на боевых качествах. Наемная служба имела регулярный характер, что, правда не всегда, выдерживалось.

В XVI в. роль наемной армии постоянно росла. Это было связано в первую очередь со сменой характера военных действий, социальной трансформацией рыцарского сословия — шляхты, а также с общей тенденцией к профессионализации вооруженных сил. С течением времени в правящих кругах нарастало понимание необходимости формирования регулярной армии. Особое значение наемное войско приобретало еще потому, что в отличие от традиционного посполитого рушенья в него входили пешие солдаты — драбы.

По структуре наемное войско состояло из подразделений — рот, которыми командовали ротмистры. Рота делилась на несколько структурных единиц во главе с поручниками и «товарищами». Как правило, рота насчитывала 100–200 солдат. Существовали роты всадников и драбов, а также казаков. Более мобильное конное войско использовалось в наступательных операциях. Роты драбов чаще всего размещались в укрепленных пунктах, обеспечивая их защиту, а также участвовали в осадных мероприятиях.

Служба наемной роты начиналась с выдачи великим князем «приповедного листа». В этом документе оговаривались условия службы, ее срок и ставки оплаты («заслужоное»). Часто в дополнение выдавалась «устава», фиксировавшая цены на продукты и фураж. В приповедном листе, как правило, определялся порядок взаимоотношений наемников с местными властями и мирным населением в местах дислокации роты, что было важно при разрешении конфликтных ситуаций. Весь нанесенный наемниками ущерб должен был записываться в специальный реестр, который затем посылался гетману и местным властям[692].

Во время службы ротмистры и обычные солдаты должны были руководствоваться военными «артикулами», выдававшимися гетманами. Известно три списка подобных артикулов, выданных во время Ливонской войны Григорием и Яном Ходкевичами[693]. Кроме того, ротмистры приносили присягу на верность господарю и государству[694].

Наемная армия требовала значительных денежных средств. Казна ВКЛ в середине XVI в. испытывала перебои с ресурсами, не позволяя властям стабильно финансировать военные мероприятия. С начала войны оплата наемников была важной и сложной задачей.

Обеспечение литовского контроля над Ливонией согласно Виленскому договору 1559 г. было поручено наемному контингенту ВКЛ из 500 всадников и 500 драбов во главе с «гетманами» (командующими) Юрием Зеновичем и Яном Ходкевичем. В источниках содержатся имена ротмистров: кревского державцы Николая Остика (вскоре стал старостой в Розитене), оршанского державцы Петра Корсака, Каленика (Каленицкого) Тышкевича[695] и Лукаша Свирского[696]. Известно, что Я. Ходкевич, несмотря на командование драбами, получал «пенези» на наем конной роты в i00 человек[697].

Главной задачей направленного в Ливонию войска являлось занятие отданных под залог по Виленскому договору замков на юго-востоке страны. Это удалось сделать не без трудностей, поскольку ливонским ротам, размещавшимся в крепостях, не заплатили за службу. Литовским наемникам пришлось довольно долго ждать в Друе, пока ливонские гарнизоны оставят замки. Лишь в конце декабря 1559 — начале января 1560 г. литвины смогли там разместиться[698]. Предполагаем, что не в последнюю очередь из-за этого они допустили взятие московитами Мариенбурга в феврале 1560 г.[699]

В данных «гетманам» инструкциях ставилась задача не допустить противника в пределы района, отданного ВКЛ под залог, а также информировать руководство о происшествиях на местах для оперативного реагирования на них. При попытках московской армии осадить замки гарнизоны должны были закрыться и ждать помощи. При переходе малых отрядов противника границы с целью опустошения ливонской территории солдаты должны были их выгнать обратно. В любом случае строго запрещалось переходить границу с Московским государством и осуществлять активные действия наступательного характера. Напомним, что руководство ВКЛ хотело соблюдения перемирия с Московией и не собиралось давать основания для его срыва. Согласно одному из секретных пунктов инструкций предписывалось оставаться в замках в том случае, если магистр Ордена будет просить наемников идти в глубь Ливонии для ведения боевых действий против московитов[700].

Условия службы были тяжелыми. Уже в марте 1560 г. многие из литовских солдат высказали пожелания оставить службу. Господарь в достаточно жесткой форме приказал Ю. Зеновичу задержать их еще хотя бы на четверть года, боясь полной потери контроля над территорией[701]. Однако роты П. Корсака и К. Тышкевича оставили ливонские замки, а из роты самого командующего выехало большинство солдат. Вина за это была возложена на Ю. Зеновича, которому Сигизмунд Август пригрозил строгим наказанием[702].

Летом 1560 г. власти ВКЛ планировали увеличить наемный контингент до 2 тыс. всадников, присоединив его к посполитому рушенью жемайтских и завилейских земель[703]. Известно, что «справкой» над наемниками стал вместе с Я. Ходкевичем Ю. Тышкевич[704]. Однако точных сведений о реальном увеличении числа наемников не сохранилось.

Стремление контролировать Ливонию заставляло руководство ВКЛ нанимать новые военные формирования. В середине 1561 г. там уже находилось 11 конных и 18 пехотных рот численностью более 1200 всадников и 1050 драбов[705] (см. табл. 2.2.1 и 2.2.2). Они расположились с разрешения ливонских властей в важнейших стратегических точках от Ревеля до Динабурга. Таким образом, благодаря привлечению наемных сил Сигизмунду Августу удалось установить контроль над большей частью территории Ливонского государства.

Таблица 2.2.1.

Конное наемное войско ВКЛ в Ливонии в 1561 г.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат

Место дислокации

Примечания и дополнения

1

Сапега Николай

108

Венден

2

Скиндер Станислав

100

Вольмар

3

Жижемский (Петр)

100

Каркус

4

Болько

100

Каркус

вероятно, Лукаш Свирский

5

Левонь Ян

100

Шваненбург

с 1567 — староста в Дынемюнде

6

Лопот Ян

не указано

Трикатен

7

Голубицкий Григорий

100

Гельмет

8

Сурвило Станислав

не указано

Эрмес

8

Полубенский Александр

200

Ронебург

с 1561 — староста в Вольмаре

9

Тишкевич Юрий

200

не указано

10

Остик (Николай)

200

не указано

Таблица сост. по: LM. Kn. 564. Р. 40–41.

Таблица 2.2.2.

Пешее (драбское) наемное войско ВКЛ в Ливонии в 1561 г.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат

Место дислокации

Примечания и дополнения

1

Белинский Климонт

200

Вейсенштейн

2

Стравинский Мартин

100

Вейсенштейн

3

Волович Фридрих

100

Венден

4

Миклашовский Петр

100

Вольмар

5

Гловацкий Станислав

200

Каркус

6

Оборский Адам

?

Шваненбург

7

Стравинский Балтромей

?

Трикатен

8

Модревский Ян

300

Ревель

убит при осаде Тарваста в августе 1561 г.

9

Талипский Лаврин

100

Ревель

10

Клюковский Ян

100

Эрмэс

11

Вронский Андрей

?

Мариенгаузен

12

Змиевский Борк

100

Динабург

13

Корицкий Ян

?

Розитен

14

Куницкий Станислав

?

Кокенгаузен

15

Мора Антоний

200

Пернава

сбежал со службы в мае 1562 г. (BRacz. Rkps. 78. K. 41)

16

Оборский Прецлав

50

Люцен

17

Щастный Губа

100

Гельмет

18

Цедровский Ян

?

Ронебург

Таблица сост. по: LM. Кп. 564. Р. 40–41.

Зимой 1562 г., не выдержав тяжелых условий службы и не видя возможности обогащения, солдаты начали дезертировать. Сначала власти угрозой наказания призывали их вернуться[706]. Однако уже в апреле 1562 г. содержание господарских писем свелось к просьбам остаться на службе и обещаниям скорой выплаты жалованья. Это было связано с тем, что изыскать денежные средства в нужном количестве так и не удалось. Шафарам в Ливонии (ответственным за подготовку и хранение провианта) было предписано выдавать наемникам продовольствие без оплаты. Интересно, что задержку денег в Вильно объясняли «выданьемь немалое сумы зь скарбу нашого на служобьные до воиска польского»[707].

В такой незавидной ситуации власти были вынуждены сократить контингент. В ноябре 1562 г. значительное количество рот было отправлено в ВКЛ на «лежи» либо для расформирования. Причиной этого являлось «трудное выхованье людей служебных про недостаток живности в земли Ифьлянтскои»[708].

Присутствие литовских вооруженных сил в Ливонии неуклонно уменьшалось. Исключением стало приповедывание службы 30 апреля 1563 г. 21 роте[709] (см. табл. 2.1.3). Это было, скорее всего, откликом на полоцкие события и боязнью их повторения в Ливонии. Из писем к ротмистрам следует, что существовала серьезная угроза ухода наемников после окончания приповедного срока из-за невыплаты им денег. Господарь просил их подождать «малое время» и не оставлять замки, заверяя в скорой выплате, рекомендуя искать компромиссы при конфликтах с местным населением[710].

В последующие годы встречаются только спорадические сведения о литовских военных подразделениях в Ливонии. Защита ливонских замков была возложена на старост ВКЛ. Как правило, они одновременно являлись ротмистрами местных рот. Эффективность подобного сочетания функций доказывалась не единожды. В частности, с лучшей стороны проявили себя зельбургский староста Николай Тальвош и вольмарский Александр Полубенский.

Таблица 2.2.3.

Наемное войско в Ливонии весной 1563 г.

№

Фамилия и имя ротмистра

Род роты

Место дислокации

Примечания и дополнения

1

Млодавский (Каспар? Мацей?)

др.

Вольмар

2

Миклашевский (Петр)

др.

Вольмар

последнее упоминание в источниках

3

Щастный Губа

др.

Кирхгольм

последнее упоминание в источниках

4

Закревский (Ян)

др.

Венден

5

Змиевский

др.

Зеквалге

последнее упоминание в источниках

6

Стравинский (Балтромей)

др.

Зеквалге

последнее упоминание в источниках

7

Клюковский Ян

др.

Динемюнд

последнее упоминание в источниках

8

Вонсович (Станислав?)

др.

Динемюнд

встречаются в 1561 г. в составе польского контингента. Убит в 1563 г.

9

Вронский Андрей

др.

Мариенгаузен

упоминается в списке от 1.04.1563; последнее упоминание в источниках

10

Стецкович Богдан

др.

Кокенгаузен

староста; упоминается в списке от 1.04.1563

11

Талипский (Лаврин)

др.

Кокенгаузен

упоминается в списке от 1.04.1563

12

Слуцкий Павел

др.

Люцен

упоминается в списке от 1.04.1563

13

Гловацкий (Станислав)

др.

Люцен

упоминается в списке от 1.04.1563

14

Оборский Адам

др.

Шваненбург

упоминается в списке от 1.04.1563

15

Куницкий (Станислав)

др.

Шваненбург

упоминается в списке от 1.04.1563

16

Мисевич Адам

не указано

Розитен

упоминается в списке от 1.04.1563; последнее упоминание в источниках

17

Гладыш Павел

не указано

Венден

первое и последнее упоминание в источниках

18

Полубенский Иван

не указано

не указано

упоминается в списке от 1.04.1563

19

Полубенский Александр

к.

Вольмар

староста; упоминается в списке от 1.04.1563

20

Тальвош Николай

к.

Динебург

староста; упоминается в списке от 1.04.1563

21

Остик Николай

к.

не указано

последнее упоминание в источниках

Примечания

1. «к.» — конная рота

2. «др.» — драбская рота

Таблица состп. по: РИБ. Т. 30. С. 647–650.

Качественное улучшение организации обороны в Ливонии связано с именем Я. Ходкевича. В ноябре 1565 г. он по собственной инициативе выставил почт численностью 1200 всадников. Через полгода, не получив обещанной финансовой поддержки государства, был вынужден сократить его до 700 человек[711].

Приличное финансовое обеспечение после назначения Я. Ходкевича на должность администратора и гетмана Ливонии позволило увеличить наемные силы в ноябре 1566 г. до 3266 конных солдат[712]. Этих усилий, однако, надолго не хватило. Еще в 1567 г. Я. Ходкевичу удавалось содержать 2500–2700 всадников[713]. А вот в следующем году власти решили оставить в Ливонии только 300 солдат[714]. Вскоре, правда, наемный контингент был увеличен до тысячи всадников[715].

В дальнейшем численность солдат в Ливонии сократилась до минимума. Известно, что в 1574 г. король Речи Посполитой Генрих, ссылаясь на решение Сигизмунда Августа, постановил держать в Ливонии небольшой почт численностью 200 всадников и 50 драбов[716]. Без сомнения, это решение появилось на свет в конце правления последнего Ягеллона.

Таким образом, использование наемного войска в Ливонии сопровождалось для руководства ВКЛ существенными проблемами. Организация обороны края была непростой задачей, поскольку требовала значительных финансовых затрат. Отсутствие средств не позволяло княжеству держать большое количество наемных рот. Даже в годы максимального внимания к обороне Ливонии контингент наемников был незначительным. С его помощью можно было обеспечить лишь защиту замков. Для осуществления масштабных операций против неприятеля, декларированного возвращения захваченной территории, имеющихся сил наемников явно не хватало.

Следует отметить, что наемное войско выступало средством давления в политических отношениях между ВКЛ и Ливонией. Литовские власти использовали военное присутствие в Ливонии прежде всего для более тесного подчинения этого края. Наемный контингент увеличивался, как только появлялись подобные намерения. Речь идет о 1561 и 1566 гг., когда Сигизмунд II Август и его соратники навязывали ливонским элитам договоры инкорпорационного характера. Таким образом, наемные войска служили дополнительным аргументом в пользу позиции литовской стороны.

***

Традиционно обеспечение обороны восточного пограничья ВКЛ происходило преимущественно за счет местного рушенья шляхты и мещан, а также с помощью таких слоев населения, как путные бояре, казаки и др. Центрами обороны являлись замки, в которых местные старосты и державцы были обязаны содержать за счет субсидий из государственной казны (и налоговых льгот) вооруженные почты конных и пеших солдат[717].

С началом широкомасштабной войны с Московским государством стало очевидным, что без привлечения дополнительных сил обеспечить надежную защиту приграничных земель невозможно. Использование в качестве чрезвычайного ресурса посполитого рушенья не было эффективным из-за специфики военных действий, которые заключались в «татарской» тактике внезапных и быстрых нападений для опустошения территории.

В первой половине 60-х гг. XVI в. проблему пытались решить с помощью польского наемного войска. Оно было переброшено в Северную Беларусь вскоре после окончания литовско-московского перемирия — в мае 1562 г. Однако эта попытка оказалась не совсем удачной из-за высоких требований польских наемников к условиям службы и недоброжелательного отношения к ним как со стороны местного населения, так и со стороны политической элиты ВКЛ. На территории княжества польская армия находилась с перерывами до 1567 г. (см. гл. II, § 3).

Собственно литовского контингента наемных солдат как целостной группировки на восточном пограничье ВКЛ долгое время не существовало. Первоначально формирование наемных рот происходило из почтов местных землевладельцев и урядников с дополнительным наймом солдат из числа желающих, которые хотели разбогатеть за счет «заслужоного» либо военной добычи. Для местных элит необходимость охраны владений от врага являлась важным стимулом службы. Власти стремились использовать совпадение частного интереса с общегосударственным. С начала войны в перечне ротмистров встречаются имена выходцев из состоятельных полоцких и витебских родов: Корсаков, Зеновичев, Есманов, князей Соколинских, Лукомских, Жижемских и др.

Источником пополнения наемного войска служил господарский двор. В августе 1564 г. Н. Радзивилл Черный предложил великому князю отправлять на военную службу в качестве ротмистров господарских дворян с их дворскими почтами. Сигизмунду Августу понравилась эта идея[718]. Можно полагать, что отныне в армию начало привлекаться все большее число дворян.

На наемной службе находились ротмистры-иностранцы, в подавляющем большинстве из Польши. Необходимо отметить, что после роспуска польского контингента в 1566 г. многие ротмистры из его состава остались на военной службе в ВКЛ. Встречались ротмистры и из более далеких стран. В 1564–1569 гг. в наемных ротах служили два итальянца — Амброжей Гваньини и его сын Александр[719]. В 1563–1564 гг. на службе находился чех Ян Павчич[720].

Помимо традиционных рот всадников и драбов к наемному войску необходимо отнести и казацкие отряды. На проблеме участия казаков в обеспечении защиты следует остановиться особо. Трудно поверить, чтобы тогдашние «казаки» в белорусских городах в большинстве своем выводились из украинского казачества, которое в то время в левобережной Украине начало выделяться в отдельный социальный слой[721]. Это пытается доказать украинский исследователь С. Лепявко. На наш взгляд, это упрощение проблемы, стремление придать изучаемому явлению чисто «украинский» характер.

Исследователя ввел в заблуждение термин «казаки». Упоминания о казаках в Полоцкой земле прослеживаются уже в начале XVI в.[722] Однако следует помнить, что в отношении этой прослойки вооруженных людей в годы Ливонской войны использовалось и другое название — стрельцы. Поэтому даже терминологически связывать украинское казачество XVII столетия и казаков-стрельцов пограничных замков Беларуси Ливонской войны не правомерно.

На наш взгляд, в данный период казаки стали обычным элементом организации обороны на всех приграничных территориях ВКЛ, находившихся под постоянной угрозой или в состоянии войны. Существенных различий между белорусским и украинским пограничьем, между организацией обороны, к примеру, в замках Орша и Остер не существовало. Для властей ВКЛ, которые ощущали постоянный недостаток ресурсов, казаки стали удобным инструментом для осуществления оборонительно-охранных функций.

Это впервые проявилось в господарском листе от 15 ноября 1561 г., в котором оршанскому державце А. Одинцевичу предписывалось «закликати там у Орши (sicl) и што будеть там людеи служебьных козаковь»[723]. Таким образом, уже первый документ государственной канцелярии, посвященный найму казаков, показывает, что их поиск осуществлялся не только на Украине.

Другие свидетельства не менее показательны. В октябре 1563 г. господарь очередной раз объявил набор добровольцев на военную службу. Пограничным урядникам по всей линии границы с Московским государством предписывалось, чтобы «росказаль кликати на торгохь и по селамь при церквахь, жебы козаки пешие и люди волостные (sic!), которые бы хотели за п[е]н[е]зи наши у войско ити, до рейстру писати на конехь и пешо, яко хто усхочеть, и з бронями, каковую хто мети можеть»[724]. В июле 1568 г. витебский воевода С. Пац просил польного гетмана Р. Сангушко, чтобы казацкий ротмистр С. Бирюля «здешнего люду проч не зводил, нехай бы себе з ыншых сторон, з Литвы (С. Лепявко при цитировании подчеркнутые слова пропустил), албо з наших поветов набывал»[725]. Если добавить, что понятие «казак» применялось даже в отношении служащих в армии ВКЛ татар, то больше аргументов, кажется, не надо, чтобы показать, что казаки в данный период — не только украинское явление[726].

Кто же такие казаки? По нашему мнению, это лица нешляхетского происхождения, которые имели опыт военной службы, но в мирное время занимались сельским хозяйством или ремесленным производством. Это — своеобразный переходный тип между мирным крестьянином и военнообязанным человеком, готовый по первому призыву властей взяться за оружие. М. Довнар-Запольский в свое время высказал мнение, что казаки являлись свободным социальным элементом и первые из них были переселенцами из Московского княжества[727].

Если проанализировать их службу, то от драбов и конников они отличались тем, что имели худшее вооружение и несли службу на полупрофессиональной основе, могли возвращаться в свободное время к мирным занятиям[728]. Казаки привлекались к выполнению дополнительных работ, строительству укреплений, охране грузов и др., а также к разведывательной деятельности. Дешевизна, нетребовательность и универсальность казаков привела к организации казацких рот, которые эффективно выполняли поставленные перед ними военные задачи.

Такими были источники наемного войска в ВКЛ. Обратимся теперь к анализу его организации на восточном пограничье страны в годы Ливонской войны.

Впервые сведения о приповедывании службы наемным ротам встречаются в сентябре 1562 г. Среди тех, кто получил приповедные листы, оказались Павел и Богдан Соколинские, Николай Есман, (Мартин?) Курч, Якуб Шемет и Михаил Кунцевич. Юрий Тышкевич, (Мартин?) Яцинич и (Петр?) Миклашевский были просто направлены в Оршу, а Серебринский (Серебрицкий?) — в Сураж. Кроме того, Оникей Корсак и некий Подберезский получили «листы уставные» с направлением на «лежи» в Копыль. Это означает, что перед этим они уже несли военную службу. Такие же письма получили татарские князья из числа пятиборцев[729]. Следует добавить, что Б. Корсак со своей ротой был направлен в сентябре 1562 г. на Полотчину на место дислокации польского наемного контингента[730].

Эти сведения свидетельствуют, что никакого плана формирования наемного контингента у руководства ВКЛ не было. Переломным моментом стало одобрение Виленским сеймом 1563 г. чрезвычайных сборов серебщины, которая стала основным источником содержания наемников. В августе 1563 г. Сигизмунд Август сообщил старостам пограничных замков, что «люди служебьные прибылые у здешнем паньстве нашем Великом Князьстве Литовьском великий почот через час немалый ховати есьмо умыслили…»[731]. Из контекста этого листа вытекает, что формирование наемного войска предусматривалось делать за счет чужеземцев — прежде всего поляков.

Осенью 1563 г. началось приповедывание службы и литовским наемным ротам. По расчету «заслужоного» для роты Ф. Кмиты известно, что она начала службу с 18 октября 1563 г. Можно с уверенностью утверждать, что в это время приповедные листы получили и другие роты.

20 октября 1563 г. господарь распорядился объявить на рынках и в церквях о найме «козаков пеших и людей волостных» на военную службу «на конях и пешо, яко хто усхочеть, и з бронями, каковую хто мети можеть, и с чим умее». В зависимости от рода службы, качества лошади и вооружения для них определялась ставка оплаты. В частности, за квартал пеший воин должен был получить 2, конник — 3–6 польских злотых[732].

О составе наемной армии в второй половине 1563 — начале 1564 г. мы можем судить по участникам Ульской битвы. Хронист М. Стрыйковский упоминает ротмистров Ю. Зеновича, Б. Корсака, Г. Баку[733], Николая Сапегу, Ю. Тышкевича[734] и Яна Волминского[735]. Всего в этом сражении приняло участие около 1 тыс. конных наемников. Известно, что в мае 1564 г. Ю. Зенович получил гарантии от великого князя в скорой выплате денег за службу роты[736]. А Ф. Кмите было даже обещано повышение ставки «заслужоного» — с 3,5 до 4 коп литовских грошей[737].

Литовские наемники принимали участие в неудачной осаде Полоцка в сентябре 1564 г. Перепись польских рот свидетельствует, что там кроме них находились также и литовские роты, состоявшие преимущественно из поляков[738].

Во второй половине 1564 г. власти были вынуждены сократить набор на наемную службу из-за отсутствия средств. В отчете Ф. Кмиты сообщается, что, несмотря на издание приповедных листов, его рота не служила вплоть до 11 ноября 1565 г. «для неданья пенезей зь скарбу»[739]. Тот факт, что в ноябре 1564 г. власти попытались созвать второй раз за год посполитое рушенье, указывает, что альтернативы ему не было.

Определенный наемный контингент в ВКЛ зимой 1564 — весной 1565 г. все же существовал[740]. В апреле 1565 г. господаря проинформировали, что с пограничья ушли все (!) польские и литовские наемники. Это, скорее всего, было связано с окончанием срока службы. Денег на новый срок не было, что с досадой констатировал Сигизмунд Август[741].

Желая предупредить оголение границы в результате роспуска посполитого рушенья, господарь в октябре 1565 г. обратился к радным панам на съезде в Трабахе о выставлении наемников за собственный счет. Он просил собрать 4 тыс. солдат в дополнение к уже имевшимся 4 тыс.[742]. Эта неординарная просьба очередной раз показала ограниченность средств власти.

По нашим подсчетам, на призыв великого князя откликнулось 16 человек. Большинство магнатов и урядников выставило традиционные по численности роты — от 100 до 250 человек (см. табл. 2.2.4). Следует выделить жемайтского старосту Я. Ходкевича, который выставил 1200 всадников (!)[743]. Общая численность солдат составила около 3,5 тыс. Довести ее до требуемого количества не удалось. Солдатам назначалась высокая ставка «заслужоного» — 5 коп литовских грошей на квартал. Служба этой группировки начиналась от 11 ноября 1565 г.

Господарь гарантировал магнатам возмещение затрат за счет налогов, которые должны быть одобрены на ближайшем сейме в Вильно. Специально оговаривалось, что они имеют право распустить свои почты в случае, если на третий квартал службы солдаты не получат деньги вперед.

Таблица 2.2.4.

Наемные конные роты (почты), вышедшие на службу по постановлению Трабского съезда 1565 г.

№

Фамилия и имя магната

Численность солдат

Примечания и дополнения

1

Ходкевич Ян

1200

201 к. (НИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 45. Арк. 120 — 120адв.)

2

Ходкевич Григорий

?

3

Вишневецкий Константин

200

был ротмистром

4

Дорогостайский Николай

200

в источнике — «Кухмистровичь»

5

Сновский (Малхер)

200

6

Война Григорий

150

был ротмистром

7

Кмита (Филон)

150

100 к. (АСД. Т. 4. С. 212–213). Был ротмистром

8

Остик (Юрий?)

150

9

Сапега (Николай)

100

в источнике — «пан Сопега маршалок». Упоминание в качестве маршалка только от 3.04.1566 (Urzednicy. S. 93).

10

Козинский (Михайло)

100

11

Пац Павел

100

12

Шимкович Ян

100

13

Волович Остафий

200+50

14

Курбский Андрей

200

был ротмистром

15

Сапега Павел

100

был ротмистром

16

Девялтовский Станислав

?

был ротмистром

Таблица сост. по: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 120 — 120об.; Ед. хр. 47. Л. 6об., 10, 13, 31об. — 32, 36 об. — 37об., 107об. — 108; АСД. Т. 1. С. 138–140; Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 155–156. Прил.

Перед 1 декабря 1565 г. вальный сейм дал согласие на оплату службы наемников. То же сделал великий князь, разрешая даже «тых пенезей (т. е. «заслужоного») на именьяхь нашихь смотрети»[744]. Однако через полгода, когда срок службы наемных солдат истек, он не смог выполнить данных осенью — зимой 1565 г. обещаний. Ротмистрам и солдатам не выплатили существенные денежные суммы на протяжении всего 1566 г. (см. гл. III, § 2).

Остерегаясь нападения московитов, Сигизмунд Август велел в марте 1566 г. наивысшему гетману Г. Ходкевичу собрать имевшиеся наемные силы[745]. Однако неоплаченное войско ждало окончания приповедного срока, не желая делать лишних движений.

Приповедывание службы в это время носило скорее спорадический характер. Из рот, выставленных после Трабского съезда, на третий квартал осталось служить не более половины. Известно точно, что продолжали службу конные роты Ф. Кмиты[746], Г. Войны[747], К. Вишневецкого[748], А. Курбского[749]. От почта Я. Ходкевича осталось 700 всадников[750]. Остальные имена исчезают из источников.

Строительство московитами замков на оккупированной территории заставило руководство ВКЛ обратиться к защите приграничных земель. В августе 1566 г. власти попытались реорганизовать оборонительную систему Полотчины. Были определены два опорных пункта — Дисна и Лепель. Дисненский староста Б. Корсак должен был осуществлять общее руководство обороной западной части края. Новоназначенный лепельский староста Ю. Зенович возглавил оборону южной части Полоцкой земли, а также все местные наемные роты и земское ополчение. Волости между Лепелем и Дисной подлежали разграничению «для прилеганья ку замку»[751]. Эти меры свидетельствовали о введении в крае чрезвычайного положения.

Но их было явно недостаточно. Для оперативного противодействия намерениям противника на пограничной территории необходимо было разворачивать постоянные вооруженные силы. Понимание этого в конце концов привело к качественным изменениям организации наемных сил ВКЛ.

Переломным моментом стали решения Городенского сейма 1566/1567 гг. Сейм дал согласие на займ в 64 тыс. коп грошей под гарантию выплаты из сборов серебщины 1567 и 1568 гг. Средства предназначались для найма 10 тыс. солдат на полугодовую службу[752].

Уже в начале работы вольного сейма приповедные листы на полгода получил контингент из 9 конных рот[753] (см. табл. 2.2.5). «Заслужоное» было определено в 4 коп грошей за квартал. Все без исключения ротмистры либо принадлежали к шляхетским родам из восточных регионов страны, либо были связаны с ними кровными узами. Общая численность группировки составила 1600 человек. Это были небольшие силы. Однако сам факт приповедывания службы для конных рот на зимнее время показывает, что в Вильно решили организовать действительно эффективное сопротивление неприятелю, продолжавшему окружать территорию Полотчины цепью замков.

Таблица 2.2.5.

Конные роты наемного войска ВКЛ в конце 1566 — начале 1567 г.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат

Место дислокации

Примечания и дополнения

1

Зенович Юрий

200

Лепель

староста

2

Корсак Боркулаб

200

Дисна

староста

3

Соколинский Павел

200

Витебск

подкоморий; имел землевладения около Кривино на Полотчине

4

Корсак Оникей

200

Вороноч

державца

5

Яцынич Мартин

200

не определено

отец М. Яцинича был женат на Анне Лукомской (Boniecki А. Herbarz polski. Т. 7. 5. 138); господарский дворянин

6

Тышкевич Юрий

150

не определено

имел землевладения в восточной Беларуси

7

Шолуха Остафий

150

Кричев

державца

8

Масальский Андрей

150

Друя

господарский дворянин

9

Курч Мартин

150

не определено

в 1561 г. женился на Полонее Васильевне Корсак (из линии бобыничских Корсаков) (Boniecki А. Herbarz polski. Т. 11. 5. 178)

Таблица сост. по: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 151–152. Локализация сделана автором.

Первый перечень драбских рот, которым была приповедана служба на очередной полугодовой срок, датирован 20 февраля 1567 г. Благодаря ему мы имеем возможность проанализировать состояние пешего войска в начале 1567 г. Власти заверили наемников в выплате всех задолженностей, определяя конкретные сроки окончательных расчетов — сразу после Пасхи (30 марта) и в день святого Мартина (11 ноября). Это означает, что указанные роты служили в наемном контингенте и раньше[754] (cм. табл. 2.2.6).

Таблица 2.2.6.

Драбские роты наемного войска ВКЛ в начале 1567 г.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат

Место дислокации

Примечания и дополнения

1

Гваньини Амброжей

200

Витебск

итальянец; впервые упоминается 26.04.1564 (AGAD. ASK.Oddz. 2. Sygn. 23. K. 21 — 21у.). Со следующего года — в Витебске: НИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 45. Арк. 129.

2

Любатовский Войцех

150

Витебск

ротмистр с таким именем встречается в польском контингенте с 1564 (ASW. Oddz. 86. Sygn. 18, 21)

3

Вилковский Ян

не указано

Витебск

поляк; королевский дворянин (Ferenc M. Dwor Zygmunta Augusta: Organizacja i ludzie. Krakow, 1998. 5. 205)

4

Пребыславский Франц

не указано

Витебск

впервые упоминается 26.08.1566 (НИАБ… КМФ-18. Воп. 1. Спр. 47. Арк. 58–59)

5

Курницкий Петр

200

Мстиславль

встречается с 23.06.1563 (АЛРГ. Т. 2. С. 149 — 151)

6

Бабоед Дмитрий

100

Мстиславль

встречается впервые

7

Закревский Ян

не указано

Мстиславль

упоминается весной 1563 в Вендене (см. табл. 2.2.3)

8

Оборский Адам

300

Дисна

направлен в Дрису в 1566 (НИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 47. Арк. 6 — 6адв.)

9

Вербицкий Ян

не указано

Дисна

встречается в польском контингенте с 1564 (BN. Rkps III.6609; АСАР. ASW. Oddz. 86. Sygn. 18); умер в 1568 (Ferenc М. Dwor Zygmunta Augusta. S. 248)

10

Белявский Мацей

не указано

Дисна

встречается один раз; ранее в польском контингенте упоминался Рох Белявский (AGAD. ASW. Oddz. 86. Sygn. 18; в 1566 в Витебске — НИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 39. Арк. 723адв. — 728)

11

Гульбицкий Бернат

не указано

Дисна

встречается один раз

12

Русецкий Станислав

200

Лепель

без имени встречается в польском контингенте с 1564 (BN. Rkps III.6609), в ASW встречается Петр (AGAD. ASW. Oddz. 86. Sygn. 18)

13

Рачковский Юрий

не указано

Лепель

вероятно, поляк; встречается впервые

14

Гинтолоть Ян

не указано

Лепель

итальянец, указан как «поручник венецыянов»; встречается впервые

15

Каменецкий (Каменский?) Валентин

100

Сураж

встречается впервые

16

Серебринский Петр

не указано

Сураж

впервые встречается 22.09.1562 (LM. Kn. 564. Р. 120)

17

Ленский (Криштоф)

не указано

Гомель

Встречается с 16.03.1557 (НИ АБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 37. Арк. 213 — 213 адв.)

18

Пресмыцкий (Алексей)

200

Гомель

встречается впервые

19

Збышевский Станислав

не указано

Вороноч

встречается впервые

20

Курницкий Ян

не указано

Вороноч

впервые встречается 19.08.1566 (HИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 47. Арк. 35 адв. — 36)

21

Селицкий Богуш

100

Орша

встречается впервые

22

Каменский (Каменецкий?) Сымон

150

Кричев

встречается впервые; вероятно, неправильно подано имя Валенти. См.: НИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 529. Арк. 211 адв. — 212 адв.

23

Голубицкий (Станислав)

100

Чечерск и Пропойск

встречается впервые

24

Стужинский Каспар

не указано

Киев

встречается в 1557 (НИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 37. Арк. 315)

Таблица сост. по: Н ИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 157–158.

В Витебске, Мстиславле, Дисне и Лепеле располагалось по три-четыре роты. Этим городам отводилась роль основных центров обороны. Среди ротмистров упоминаются иностранцы — два поляка и один итальянец. Сопоставляя данные, можно приблизительно подсчитать общее число драбов — не менее 3 тыс.

25 марта 1567 г. приповедные листы получили 10 конных ротмистров. Имена половины из них для нас знакомы по предыдущему списку. Остальные встречались на наемной службе ранее. Исключением являются Г. Чаплич и Я. Гостский, которые упоминаются в источниках единожды[755] (см. табл. 2.2.7).

Таблица 2.2.7.

Список конных рот наемного войска ВКЛ от 25 марта 1567 г.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат

Примечания и дополнения

1

Трызна Григорий

150

на восточном пограничье ВКЛ встречается впервые

2

Бабинский

150

встречается 22.09.1562 в Дубровне (LM. Kn. 564. Р. 120); происхождением с Волыни (AS. Т. 7. S. 125 — 127)

3

Чаплич Григорий

150

встречается один раз; происхождением с Волыни (AS. Т. 7. S. 125–127)

4

Стравинский Мартин

150

в 16.09.1566 встречается в Могилеве (НИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 267. Арк. 78–78 адв.)

5

Гостский Ерофей

150

встречается один раз; происхождением с Волыни (AS. Т. 7. 5. 125–127)

6

Соколинский Павел

200

встречается в списке от 2.12.1566 (см. табл. 2.2.5)

7

Курч Мартин

150

встречается в списке от 2.12.1566 (см. табл. 2.2.5)

8

Масальский Андрей

150

встречается в списке от 2.12.1566 (см. табл. 2.2.5)

9

Тышкевич Юрий

150

встречается в списке от 2.12.1566 (см. табл. 2.2.5)

10

Шолуха Остафий

150

встречается в списке от 2.12.1566 (см. табл. 2.2.5)

Таблица сост. по: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 160 — 160об.

Власти реорганизовали командование наемным войском. С наступлением весны 1567 г. общее руководство было возложено на брацлавского воеводу Р. Сангушко, который стал исполнять обязанности польного (дворного) гетмана[756]. Это было неожиданное решение. Должность оставалась вакантной с марта 1566 г., когда предыдущий гетман Г. Ходкевич пошел на повышение. Предполагалось, что звание перейдет в соответствии с традицией к опытному и заслуженному в военных делах человеку. Однако было решено передать полномочия молодому князю с Украины, который успел проявить качества военачальника при организации обороны юго-украинских земель.

Решение господаря вызвало неоднозначную реакцию местной шляхты. Ю. Зенович почти открыто выразил протест. Узнав о назначении нового польного гетмана, он отказался командовать расквартированными на Полотчине наемными ротами[757], поскольку увидел уменьшение своих полномочий. Возможно, Ю. Зенович сам рассчитывал на гетманскую должность. В Полоцком крае он был наиболее титулованным шляхтичем и авторитетным военачальником и рассчитывал на служебное повышение.

Необходимо обратить внимание на интересную и важную тенденцию. В середине 60-х гг. XVI в. все ключевые командные должности постепенно перешли в руки родственников Г. Ходкевича. Полагаем, что назначение Р. Сангушко польным гетманом было обусловлено не только профессиональными качествами, но женитьбой на дочери наивысшего гетмана Софии. Назначение завершило расстановку людей, непосредственно связанных с Г. Ходкевичем.

Личные связи позволили наладить контакт и взаимопонимание, что позитивно сказалось на осуществлении оборонительных мероприятий. Активизация боевых действий в 1567–1568 гг. не в последнюю очередь была результатом умелой координации деятельности военного руководства.

Р. Сангушко приехал на Полотчину в первой половине мая 1567 г. Для нового польного гетмана с самого начала задачей номер один стало прекращение строительства московитами новых замков на территории Полоцкой земли, что беспокоило руководство ВКЛ. Г. Ходкевич в апреле с тревогой отмечал, что русские собираются ставить крепости на реке Сорица и даже в Лукомле[758].

Действительно, летом 1567 г. московиты перенесли строительство замков вглубь левобережной Полотчины. Для укреплений было выбрано удобное место на озере Суша. Появление замка имело бы значительные стратегические последствия не только военно-политического, но и торгово-экономического характера: «…для того тое местцо на Суши засел, иж бы ся далей в Литву внес и замки свои подставил, а звлаще водле на[й]бол[ь]шого преможеня своего усилуеть Витебск и вси дороги Витебские одыймует, бо на тые местца ездчивали Видбляне, до Риги и до Двины и пред ся яко тако, хотя ж сухим путем торг собе мели и сол[ь] оттоле проводили, а тепер вжо и тую дорогу неприятел[ь] отнял»[759].

Слова Г. Ходкевича показывают, что руководство ВКЛ хорошо осознавало значение плацдарма. Построив здесь замок, московиты обеспечили бы защиту Полоцка от внезапных ударов литвинов с востока и юга. Необходимо добавить, что форпост был бы непосредственно связан с Улой и позволил бы контролировать район Полоцк — Суша — Ула. Он создал бы реальную угрозу городам Южной Полотчины — Лепелю, Чашникам и Лукомлю на последней линии обороны перед московской зоной контроля территории.

Для Р. Сангушко укрепление московитов на озере Суша стала первым серьезным испытанием в новой должности. В июле 1567 г. ему удалось разбить неприятельский отряд, который шел к занятому плацдарму. В битве участвовало около 2 тыс. солдат, из них 1350 всадников, более 400 драбов и 150 казаков. Ее результат ясно показал, что наемники могут успешно справляться с московским противником в открытых столкновениях. Однако для того, чтобы вернуть занятые московитами плацдармы, сил у литвинов явно не хватало. Московиты остались на Суше и вскоре продолжили строительство замка.

Помимо нанесения неожиданных ударов, эффективным методом противодействия могло быть строительство собственных укрепленных пунктов: еще в 1564 г. началось возведение и обновление укреплений в Лепеле, Вороноче и Дрисе. Делалось это достаточно инертно, строительные работы не были завершены.

Активизация московитов заставила вернуться к строительству. Особое внимание было обращено на Вороночское городище, которое московиты неоднократно пытались захватить. Отразив очередную атаку, в ноябре 1566 г. для защиты Вороноча была направлена рота Ю. Зеновича. Отсюда он должен был беспокоить противника и не давать ему возможности как следует укрепиться на Уле.

Однако наиболее важной задачей виделось строительство здесь серьезных замковых укреплений. Вороноч приобретал очень существенное значение. Находясь недалеко от Полоцка, этот форпост прикрывал дорогу на Вильно и обеспечивал оборону Юго-Западной Полотчины. Поэтому Сигизмунд Август велел бросить все местные силы на работы по укреплению Вороночского замка, особо обращая внимание Ю. Зеновича на защиту лежащих неподалеку земель[760].

Весной — летом 1567 г. литвины стремились опередить московитов и построить укрепления на наиболее выгодных стратегически местах Полотчины. Постоянно находилось в поле зрения строительство замка в Чашниках. Князья Лукомские просили возвести замок в Лукомле для защиты их отчины[761]. Однако наибольшее внимание командования привлекали три плацдарма на Двине — Сорица, Туровля и Кривино.

В апреле 1567 г. литвины заняли плацдарм в устье реки Сорица между Улой и Витебском. Сюда были направлены роты М. Курча и М. Яцынича[762], но до строительства замка дело не дошло.

Вскоре свое внимание власти переключили на Кривино — место близ впадения реки Кривинка в Двину, в 4 км от Витебска. В начале июля Г. Ходкевич посоветовал Р. Сангушко покинуть укрепление на Сорице и вплотную заняться устройством на новом месте. Известно, однако, что литовские военные находились на Сорице еще в сентябре 1568 г. Наверное, интерес со стороны властей ВКЛ к ней исчез только после захвата Ульского замка[763].

Кривино должно было стать альтернативой не только Сорице, но и второму по значению плацдарму. Им являлось место впадения реки Туровля в Двину, как раз посередине между Полоцком и Улой. Этот плацдарм особенно заинтересовал Г. Сангушко. Для польного гетмана укрепление на Туровле стало на некоторое время приоритетной задачей. Он указывал на угрозу овладения московитами этим плацдармом и негативные последствия отказа от него, прося центральные власти оперативно обеспечить присутствие на Туровле всеми необходимыми средствами — от строительных материалов и продовольствия до военной охраны[764].

Чем же Туровля выделялась со стратегической точки зрения? Размещение здесь военного гарнизона создавало хорошие возможности для контроля над ситуацией в наиболее «горячей» зоне военного конфликта. Литвины отрезали бы от Полоцка Улу, и это прекрасно осознавалось военным командованием ВКЛ: «Естли бы был забудован (замок на Туровле), тогды на великой перешкоде был бы Полоцку, а Ула без всякое трудности была бы нашей»[765].

Намерения польного гетмана вызвали сдержанную реакцию Г. Ходкевича. Осознавая достоинства плацдарма, он скептически относился к возможности строительства здесь замка: «Спытать бы первей неприятеля о то, естли того допустит, бо бы певне того не терпел, а почавши, а не доконать што ж было, одно горший сором»[766]. Гетман сетовал на отсутствие средств: людей для строительства, продовольствия, оружия. Даже если бы удалось отправить на место постройки замка дополнительных наемников, то обеспечить питанием из окрестной местности не представлялось возможным. Эта проблема замедляла реализацию многих инициатив военного руководства. Г. Ходкевич жаловался также на постоянное отсутствие финансовых средств в казне и «непоспешность врадников скарбных»[767].

Наивысший гетман предложил строить замок в более безопасном и отдаленном месте, где не существовало непосредственной московской угрозы. Он советовал обратить внимание на Кривино: «Напрод, иж реки Двины з него будеть боронить, а проходу к Витебску не пропустит; другое, тым замком и Сорыцы боронити будеть, а надто за Двину проход будеть вольный»[768]. В постройке замка в Кривино были заинтересованы князья Соколинские, обещавшие выделить подданных на строительные работы. Не существовало там и проблем со строительными материалами, в первую очередь с лесом. В дополнение Г. Ходкевич приводил аргумент, что из-за отдаленности своих крепостей московиты не смогут воспрепятствовать действиям литвинов[769].

Р. Сангушко настаивал на своем варианте, и на краткое время ему удалось убедить наивысшего гетмана в своей правоте. Но Сигизмунд Август высказался за концентрацию сил на одном пункте, чтобы не распылять и так небогатые ресурсы. Таким пунктом был определен Вороноч. Чтобы обеспечить должный темп строительных работ, отказались от строительства замка в Чашниках[770]. Свидетельством организации в Вороноче жизни (а без строительства замковых укреплений этого не могло произойти) служит господарский лист к крестьянам и мещанам страны с приглашением переселяться в новое местечко[771].

Хотя у литвинов не хватало возможностей для быстрого возведения новых замков, до конца Ливонской войны им удалось построить укрепления в Вороноче, Чашниках, Лепеле и Лукомле. Предпринимались попытки закрепиться на новых выгодных плацдармах[772]. В конце 1569 г. литвинам удалось обосноваться на озере Тетча, создав угрозу для московского замка на Суше[773].

Активизация действий литвинов принесла результат. Московиты, получив ряд болезненных ударов, остановили возведение укрепленных пунктов на территории левобережной Полотчины (см. гл. II, § 4).

Симптоматичным в связи с этим являются данные источников. К Б. Корсаку в середине сентября 1567 г. дошли слухи, что после строительства замка на Суше московский воевода Ю. Токмаков намеревался построить поблизости еще одну крепость. Однако Иван IV не дал согласия[774]. Только в мае 1568 г. московиты сумели построить замок Туровля на месте, к которому ранее примерялись литвины[775].

Во второй половине 1567 г. благодаря мерам по налаживанию финансового обеспечения в ВКЛ был сформирован значительный наемный контингент. Он насчитывал по приблизительным подсчетам 20 рот, почти 4 тыс. всадников. Об этом мы знаем из двух списков ротмистров, первый датирован 19 ноября, а второй — 1 декабря 1567 г.[776] Они отражают состав наемного конного войска во второй половине 1567 — начале 1568 г.[777] (см. табл. 3.1.4).

Списки были составлены в соответствии с решением военного съезда в Лебедеве по ускорению выплаты второй «раты» серебщины. В господарском листе указывалось, что это делалось для того, чтобы «людеи служебьныхь для потужнеишое воины задержати»[778]. Можно предполагать, что наемники должны были действовать совместно с посполитым рушеньем (подробнее см. гл. III, § 2).

Несмотря на сбор в 1567 г. двух «рат» серебщины, в следующем году власти были вынуждены вновь всерьез задуматься над поиском ресурсов для содержания наемников. Задолженность росла чрезвычайно быстро. Солдаты уже не верили в обещания властей вернуть долги, прямо заявляя, что покинут службу, если им не выплатят аванс на следующий срок[779].

Очередной приповедный срок наемной службы заканчивался на Пасху — в конце апреля 1568 г. Для разрешения кризисной ситуации Сигизмунд Август отправил в марте в Борисов лист к радным панам и шляхте, еще находившимся в посполитом рушенье, с предложением обсудить «обычай, чимь бы такимь небезьпечьностямь забегаючи границы змоцнити»[780]. В ответ было внесено предложение собрать вальный сейм, в чем явно просматривается нежелание принимать решение в обход парламентской процедуры. Сигизмунд Август согласился, не желая назначать наемникам очередной срок службы без одобрения сеймом новых чрезвычайных налогов[781].

Одним из главных решений Гродненского сейма 1568 г. стало одобрение сбора двойной серебщины для обеспечения оперативного найма новых рот для замены земского ополчения.

Право распоряжаться финансами получил наивысший гетман. Он должен был отправлять ротмистров со своими квитами к поветовым сборщикам налогов, которым предписывалось выплатить указанные в них денежные суммы. Важным моментом сеймового постановления было указание выплачивать из серебщины 1568 г. «заслужоное» только новонабранным ротам. Особо отмечалось, что воеводы, старосты и державцы на пограничных землях не могут рассчитывать на оплату рот из новых налогов[782]. Они могли компенсировать задолженность лишь из штрафов за невыход шляхты в предыдущее посполитое рушенье.

Вероятно, шляхта увидела в серебщинных деньгах средство обогащения пограничных урядников. По ее мнению, содержание рот в пограничных замках входило в функции местных урядников, поэтому выделять им дополнительные средства было признано нецелесообразным.

«Сеймовые сословия» не стеснялись в «просьбах» о реорганизации наемного войска. Они предложили великому князю выбирать ротмистров из числа поветовых шляхтичей, чтобы с них было легче требовать компенсации за нанесенный ущерб. Сигизмунд Август категорически отказал, заявив, что на выбор ротмистров будет влиять в первую очередь их военное мастерство[783].

Чтобы укрепить оборону пограничья, во время работы Гродненского сейма в мае 1568 г. было решено отправить на службу тысячи «людей пенежных» (наемников). «Отправу» из скарба получило семь рот. Рядом со знакомыми именами ротмистров М. Курча, Ю. Тышкевича, Б. Лукомского встречаются и новые — Н. Сологуб, Е. Жижемский и некий Розский. В составе этого контингента оказался Г. Война, который до этого служил в Ливонии. Все они имели роты по 150 всадников[784]. Г. Ходкевич сообщал, что этот контингент направлен в Лукомль в распоряжение Р. Сангушко[785].

Несмотря на выплату денег, наемники не спешили на место назначения. Пока рота Г. Войны дошла до Лукомля, срок ее службы вышел. Рота Н. Сологуба, прибыв на место службы в конце июня 1568 г., через несколько недель начала расходиться, как только закончился квартальный срок службы. Солдаты заявляли, что «без пенезей готовых (аванса. — А. Я.) служити нехотят»[786]. Р. Сангушко получил заверения господаря, что скоро к ним дойдет серебщина, одобренная Городенским сеймом[787].

Несмотря на тяжелые условия службы, наемному войску удавалось достичь значительных побед. Самой блестящей из них стал захват Ульского замка в августе 1568 г., в котором участвовали конные роты Р. Сангушко, Н. Сологуба, Г. Войны, Ю. Тышкевича и Б. Лукомского, драбские Ю. Рачковского и С. Тарновского, а также казацкие отряды Бирюли, Минки и Оскерко[788].

Очевидно, к осени 1568 г. власти воздерживались от масштабного приповедывания службы. Недатированные списки ротмистров, помещенные в книге публичных дел № 7 Метрики ВКЛ, на наш взгляд, следует отнести именно к этому времени.

В доказательство тому есть несколько аргументов. Во-первых, именно в это время казна должна была получить деньги собранной серебщины. Во-вторых, овладение Улой диктовало необходимость усиления обороны. В-третьих, в середине сентября Г. Ходкевич сообщал Р. Сангушко о некоем сборе наемников в Минске[789]. И, наконец, в-четвертых, земский подскарбий Н. Нарушевич засвидетельствовал в письме, что в первой половине октября ротмистры получили «отправу» из казны[790].

Сразу отметим, что эти списки мало отличаются от списков 25–30 сентября 1569 г.[791] Вероятно, за год состояние наемного войска существенно не изменилось (табл. 2.2.9).

Ухвала Городенского сейма 1568 г. внесла существенные коррективы в содержание наемной армии. Она запрещала приповедывание службы местным урядникам, определяя, что серебщина пойдет только на наем новых рот, а это означало, что старые долги возмещаться не будут[792].

Показательным является резкое обновление имен ротмистров. Из 12 человек только четверо ранее упоминались в этом качестве. Это Ю. Тышкевич, В. Заболоцкий, М. Яцинич и татарский «царевич Пуньский». Почему ради них нарушили сеймовую ухвалу, неизвестно. Скорее всего, их отстоял наивысший гетман[793].

Безусловно, во второй половине 1568–1569 гг. на службе оставались и другие роты местных землевладельцев и урядников. Теперь, однако, они действовали без официального приповедывания, а значит, без казенной оплаты. В источниках упоминаются уже не роты, а «почты слуг»[794]. В начале сентября 1568 г. гетманы привлекают к выполнению важных заданий отряды П. Соколинского и А. Шолухи[795]. По крайней мере до осени 1568 г. продолжал служить в Чашниках Б. Лукомский[796].

Таблица 2.2.8.

Конные роты наемного войска ВКЛ во второй половине 1568–1569 гг.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат

Примечания и дополнения

1

Тышкевич Юрий

200

2

Ходкевич Андрей

200

сын Григория

3

Зенович Криштоф

200

сын Юрия

4

Яцынич Мартин

200

5

Заболоцкий Владимир

200

впервые встречается 11.07.1567 (AS. Т. 7. 5. 156–157)

6

Курч Макар

150

брат Мартина

7

Ярославович Николай

150

встречается впервые

8

Тур Григорий

100

встречается впервые

9

Иванович Илья

100

10

Уланович Гасан

100

татарин

11

«царевич Пуньский»

100

татарин; не встречается во втором списке; идентифицировать не удалось

12

Свидерский Ян

не указано

поляк

Таблица сост. по: первый список — НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 213; второй список — LM. Kn. 532. Р. 85.

Примечательно и появление в списке рот во главе с Криштофом Зеновичем и Макаром Курчем. Первый — сын известного Ю. Зеновича, а второй — родной брат Мартина, который был на наемной службе с 1566 г. Очевидно, что командование ротами было поручено родственникам с целью обхода сеймовой ухвалы.

Многие роты добрались с опозданием или вообще не прибыли на место назначения, как и в середине 1568 г. В середине октября 1568 г. Г. Ходкевич с сожалением узнал, что они не дошли до Р. Сангушко[797]. 7 декабря земский подскарбий Н. Нарушевич сообщал, что многие ротные командиры, получив за 6–8 недель до этого денежные средства, либо не выехали из Вильно, либо направились на Подляшье, не собираясь служить[798].

Подобное положение вещей подтверждает письмо неизвестного адресата Р. Сангушко, написанном в начале 1569 г. Автор сообщал, что роты расходятся, не дослужив по 4–6 недель приповедного срока или прибывают за 3–4 недели до его завершения, получив «заслужоное» авансом[799].

В 1568–1569 гг. по сравнению с началом 1567 г. существенно изменилась картина и среди драбских рот[800] (табл. 2.2.10).

Гарнизоны пограничных замков существенно обновились. Только восемь ротмистров остались служить на старом месте при той же численности солдат. С. Збышевский (Збыховский) и В. Любатовский поменяли соответственно Вороноч и Сураж на Витебск, а Я. Серебрицкий (Серебринский?)[801] из Витебска отправился служить в Мстиславль. В 1569 г. рота К. Новоселецкого перешла из Браслава в Мстиславль, а рота И. Ракусы оставила службу. Исчезли из списков роты Я. Вилковского, Ф. Пребыславского (Витебск), Я. Закревского (Мстиславль), А. Оборского, М. Белявского, Б. Гульбицкого (Дисна), К. Ленского (Гомель), П. Серебрицкого (Сураж)[802]. Имена девяти ротмистров встречаются впервые. Изменилось и распределение рот по замкам. В Витебске, Дисне, Лепеле и Вороноче количество рот уменьшилось. В то же время в списке появились новые названия — Дриса, Чашники, Борисов[803].

Таблица 2.2.9.

Драбские роты наемного войска ВКЛ во второй половине 1568–1569 гг.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат

Место дислокации

Примечания и дополнения

1

Гваньини Амброжей

200

Витебск

итальянец; см. табл. 2.2.6

2

Гваньини Александр

200

Витебск

итальянец; раньше, скорее всего, служил в роте отца — Амброжея

3

Збышевский (Збыховский) Станислав

200

Витебск

см. табл. 2.2.6

4

Курницкий Петр

200

Мстиславль

см. табл. 2.2.6

5

Серебрицкий Ян

100

Мстиславль

см. табл. 2.2.6

6

Бабоед Дмитрий

100

Мстиславль

см. табл. 2.2.6

7

Вербовский Бальцер (Бальтозар)

200

Дисна

поляк; встречается впервые в 1564 г. (ASK. Oddz. 2. Sygn. 23. K. 148–165; ASW. Oddz. 86. Sygn. 18)

8

Янович Петр

100

Дисна

9

Буяновский Ян

150

Чашники

встречается впервые

10

Соколинский Семен

50

Чашники

направлен на службу в июле 1567 (AS. Т. 7. S. 162–163)

11

Любатовский Войцех

150

Сураж

поляк; см. табл. 2.2.6

12

Каменский Валентин

100

Сураж

см. табл. 2.2.6

13

Селицкий Богуш

100

Орша

см. табл. 2.2.6

14

Жижемский Фридрих

100

Орша

встречается впервые; 27.05.1568 с «отправу» на службу получил Ян Жижемский (AS. Т. 7. 5. 267–268)

15

Пресмыцкий Алексей

200

Гомель

см. табл. 2.2.6

16

Громовский Гераним

100

Гомель

встречается впервые

17

Русецкий Станислав

200

Лепель

встречается в польском контингенте с 1564 г.

18

Новоселецкий Каспар

50

Браслав

встречается впервые

19

Ракуса Иван

100

Дриса

городничий, встречается один раз

20

Радиминский Ян

100

Вороноч

20.08.1566 в Браславе встречается Ян Радимский (НИАБ. Ф. КМФ-18. Воп. 1. Спр. 47. Арк. 37 адв. — 38)

21

Каменецкий Сымон

150

Кричев

см. табл. 2.2.6

22

Голубицкий Станислав

100

Пропойск

см. табл. 2.2.6

23

Ставский (Славянский?) Юрий

100

Чечерск

встречается впервые

24

Здравец (Здоровец) Ян

100

Борисов

встречается впервые

Таблица сост. по: первый список — НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 211об. — 212об.; второй список — Lm. Kn. 532. Р. 85–87.

Власти решили обратить более пристальное внимание на состояние укреплений пограничных замков[804]. Весной 1568 г. было возобновлено строительство и ремонт укреплений замков Полотчины[805]. В июле 1568 г. туда для работ предполагалось отправить 1400 человек с инструментом[806]. Руководство ВКЛ беспокоило состояние укреплений в Дрисе, Дисне, Вороноче, Лепеле, Чашниках. Активизация действий была связана со строительством противником крепости на месте впадения Туровли в Двину[807].

После взятия Улы важнейшей задачей властей стало обеспечение обороноспособности замка. В Вильно не без оснований опасались, что московиты попытаются вернуть себе этот важный стратегический пункт. Сигизмунд Август приказал срочно отправить туда рабочих для проведения строительных работ, продовольствие из «шпихлеров», солдат из ближайших крепостей.

Военачальники задействовали собственные средства. Г. Ходкевич выразил готовность приехать в Улу, отправив туда рабочих и продовольствие из имений в Восточной Беларуси[808]. Р. Сангушко выдал 720 коп грошей на оплату гарнизона[809].

В 1568–1569 гг. вместе с наступлением затишья на военном фронте внимание к наемной армии начинает заметно ослабевать. Власти занимаются внутриполитическими проблемами, в частности заключением унии с Польшей. Немалую роль играло и хроническое отсутствие средств в скарбе ВКЛ. В марте 1569 г., приняв решение участвовать в Люблинском сейме, Полотчину покинул Р. Сангушко[810]. Его функции на короткое время перешли к Б. Корсаку. Однако тот не пожелал выполнять тяжкую миссию командующего дезорганизованной и не обеспеченной снаряжением армией. Сам Р. Сангушко видел преемника в лице молодого подстолия Андрея Ходкевича. Сигизмунд Август был не против, однако свой голос против подал наивысший гетман — отец А. Ходкевича[811].

Подводя итоги, необходимо отметить, что содержание наемного войска в ВКЛ вплотную зависело от сбора чрезвычайных налогов. Из-за нехватки продовольствия и денег в казне зима и ранняя весна становились кризисным периодом для содержания наемников. Последние часто переходили к злоупотреблениям — к грабежам мирного населения, создавая власти дополнительные проблемы (подробнее см. гл. III, § 2).

Однако отказаться от наемных рот не было возможности, так как они более-менее эффективно устраняли те прорехи в системе обороны, которые было не под силу закрыть посполитому рушенью и местным вооруженным силам. Наемники позволяли поставить оборонительные мероприятия на стабильную профессиональную основу.

§ 3. Польский наемный контингент: иллюзия помощи или неиспользованные возможности?

Для усиления вооруженных сил ВКЛ Сигизмунд Август с самого начала вмешательства в ливонский конфликт стремился привлечь наемный контингент из соседней Польши. Польские солдаты были известны своей хорошей подготовкой и высокими боевыми качествами. Поэтому они могли значительно увеличить военный потенциал ВКЛ, ресурсов которого было явно недостаточно для успеха в Ливонской войне.

Польские наемники составляли отдельное военное формирование, занимавшее самостоятельное место в структуре вооруженных сил ВКЛ в 1561–1566 гг. Польские солдаты сознательно не желали «смешиваться» с литовскими ротами, требуя для себя отдельного командования, особых условий службы и даже судебного иммунитета.

В апреле 1561 г. польские ротмистры выставили Сигизмунду Августу «кондиции» — список условий, на которых они соглашались нести службу в Литве[812]. Их первым требованием было назначение гетмана (командующего) из Польши. Они категорически отказывались подчиняться военному командованию ВКЛ[813]. Наемники требовали четкого определения ставок «заслужоного», срока службы и компенсаций за потенциальные убытки. Деньги должны были выдаваться в обязательном порядке при поступлении на службу. Еще одним требованием являлось выдача отдельной «уставы» на продукты питания.

Следует подчеркнуть, что в «кондициях» однозначно заявлялось о «недоброжелательности всех граждан Литовского княжества по отношению к польскому народу», о том, что «нас (поляков) считают врагом»[814]. Ротмистры даже вспоминали о нежелании литвинов идти на заключение унии с Польшей как показателе подобного отношения. Это ярко показывает, что польские солдаты относились к жителям ВКЛ недружелюбно, что не могло не сказаться в дальнейшем на двусторонних отношениях. Ротмистры подчеркивали, что военная помощь союзнику будет оказываться только в виду просьбы Сигизмунда Августа. Впервые польская сторона поставила оказание помощи в зависимость от перспективы польско-литовского объединения.

Великий князь пошел навстречу этим требованиям, назначив гетманом над ними люблинского каштеляна Флориана Зебжидовского[815]. Польские ротмистры после присяги еще раз уточнили свои условия, вновь подчеркнув нежелание подчиняться литовской стороне. Ротные командиры обосновывали это тем, что берут деньги из королевского скарба[816]. Более конкретно были также обозначены вопросы, связанные с содержанием военнослужащих. Так, например, ротмистров беспокоила проблема приемлемого уровня цен на продовольствие.

Первоначально в Польше планировалось завербовать 2 тыс. конников и 1 тыс. драбов[817]. По данным первой переписи рот, который состоялся на территории Короны 9 — 12 июня 1561 г., польский контингент насчитывал 2304 всадника и 1381 драба[818] (по другим данным — 1216 драбов[819]) и состоял из 15 конных и 8 арабских рот.

Поляки медленно двигались в Ливонию и не успели принять участие в штурме Тарваста, предпринятом литвинами. Сигизмунд Август оценил их в 1561 г.: «От польских наемников большой ущерб, а пользы еще никакой не проявилось»[820].

Многие роты осенью 1561 г. для восстановления сил были направлены на «лежи» в Завилейской Литве. Были отмечены первые уходы со службы: ее оставили конные роты Адриана Лоского и Станислава Шафранца.

Первая зимовка в Ливонии стала серьезным испытанием для польских драбов. Их численность существенно уменьшилась. Характерным примером может служить рота Петра Брандыса. За зиму она потеряла 50 человек: кто-то убежал, много солдат умерло от болезней. В апреле 1562 г. ротмистру удалось пополнить роту и вновь довести ее состав до 150. Численность польской пехоты оставалась относительно невысокой — всего 600 человек[821].

В мае 1562 г. польский контингент был передислоцирован на территорию Северо-Восточной Беларуси. Это было связано с переносом военных действий на границу с Московским государством. Господарская канцелярия издала специальные листы к шляхте и урядникам Полоцкой земли, в которых обосновывалась необходимость размещения наемных солдат и оговаривалась процедура решения спорных вопросов с местным населением. Польские военные получили специальную «уставу» на продукты питания. Посредником при урегулировании конфликтов между наемниками и жителями Полотчины был назначен авторитетный шляхтич Б. Корсак[822].

Бедные и опустошенные пограничные районы значительно отягощали условия службы польских солдат. Пребывание на Полотчине в 1562–1564 гг. сопровождалось для них значительными проблемами с питанием и хронической задержкой денег за службу. Поляки жаловались, что «в том краи живности с потребу на себе и на кони свои достати [и] купить не могуть, а хотя дей што и достагуть, ино вельми дорого платити мусять»[823]. Ситуация была настолько сложной, что в военном лагере возник голод. Среди солдат было много больных и умерших. Начались побеги. Даже вылазки на территорию Московского государства диктовались желанием добыть продовольствие[824].

Солдаты не могли проявить себя на поле боя. Они должны были заниматься поиском противника, который отнюдь не стремился к прямому столкновению. В августе 1562 г. польским наемникам наконец удалось наткнуться на большую группировку А. Курбского под Невелем. Невельская битва стала наиболее громким военным событием с участием польских военных за все время Ливонской войны 1558–1570 гг. Известно, что в ней участвовало 9 конных рот[825].

Польские солдаты, проявив инициативу в поиске противника, действовали без согласования с литовским командованием. Об этом свидетельствует письмо Ф. Зебжидовского, в котором он сообщил о намерении пересечь границу у Невеля, чтобы дать бой московитам и захватить добычу[826].

Инициатива вызвала большое неудовольствие наивысшего гетмана ВКЛ Н. Радзивилла Рыжего. Власти ВКЛ умышленно не давали полякам как следует развернуться на поле боя, поскольку не были заинтересованы в их большей активности по сравнению с литовской армией.

Осенью 1562 г. польский наемный контингент существенно уменьшился. На службе остались только 6 конных рот численностью 1308 солдат. Из армии уехал гетман Ф. Зебжидовский. Временно его функции выполнял ротмистр Станислав Лесневольский.

Трагической для ВКЛ зимой 1563 г. польский контингент был минимален. По М. Стрийковскому в распоряжении Н. Радзивилла Рыжего во время осады Полоцка находилось лишь 1400 польских всадников[827]. Три или четыре роты польских драбов были в городе[828].

Потеря Полоцка показала необходимость привлечения внешних ресурсов для организации обороны. Коронный сейм одобрил чрезвычайные налоги на содержание наемного контингента в ВКЛ и Ливонии. Новые роты прибыли, вероятно, в середине 1563 г. Их численность увеличилась почти до 9 тыс.[829]. Однако сбор огромного войска оказался бессмысленным, поскольку перемирие сохранялось до начала 1564 г.

Большинство наемников в преддверии зимы традиционно разошлась на «лежи». Польское войско уменьшилось до 1130 всадников и 1970 драбов. В начале 1564 г. оно находилось в районе Борисова и можно предположить, что его основной задачей являлась охрана территории между Полоцком и Вильно. После провала переговоров в Москве война разгорелась с новой силой, но Н. Радзивилл Рыжий преднамеренно держал их вдали от театра боевых действий.

Летом 1564 г. численность польских военных вновь существенно увеличилась. В неудачном походе на Полоцк в сентябре 1564 г. участвовало 4900 всадников и 3700 драбов, что соответствовало 23 конным и 18 драбским ротам[830]. Это была единственная значительная акция, в которой союзники принимали совместное участие.

Эта достаточно большая группировка осталась зимовать на территории ВКЛ и Ливонии[831]. В начале 1565 г. она разделилась на три части: одна численностью 2 тыс. конников во главе с М. Потоцким двинулась в Витебское воеводство, вторая осталась в районе Глубокого («па hlobowskim goscincu»), третья дислоцировалась в Ливонии или на ее границе в Жемайтии[832]. Вероятно, именно последняя из упомянутых совершила известный рейд на Псковщину в марте 1565 г.

По данным Скарбово — военных актов Главного архива древних актов (Варшава), в 1565 г. польское войско достигло своей максимальной численности. Только всадников было от 7080 до 7200 человек[833]. Масштабная мобилизация была вызвана намерениями господаря нанести сокрушительный удар противнику. Наем такого значительного количества солдат, как и в 1563 г., позволил сделать заключительный рецесс коронного сейма, который гарантировал финансирование армии.

Однако проход наемных рот на место дислокации имел столь опустошительные последствия для землевладельцев и крестьян западной части ВКЛ и Ливонии[834], что заставил власти княжества провести расследование. В условиях непопулярной войны действия солдат провоцировали внутренние конфликты.

Военные отбирали у населения продовольствие и стремились обогатиться за его счет. Особенно часто реквизировалось зерно. Так, ротмистр Венцлавский взял на Брестчине по 170 бочек ржи и овса. В ряде случаев у крестьян отбирались деньги[835]. Согласно проведенной господарскими комиссарами проверке, только несколько рот польских драбов нанесли ущерб на 646 злотых — значительную по тем временам сумму[836]. Не останавливались польские солдаты и перед убийствами[837].

Масштаб бесчинств поляков вызвал разбирательство на Виленском сейме 1565/1566 гг. Послы от Волыни жаловались, что польские наемники «немалую шкоду и сказу именьям поделали и як збожье, так и иньшие живности без заплаты брали»[838]. Эхо этих событий отразилось даже в сеймовых ухвалах 1566/1567 и 1568 гг.[839]

В 1566 г. польская казна фиксирует внушительные размеры польского войска — примерно 6500 конников и 3500 драбов[840]. Трудно поверить, что это соответствует реальности. С осени 1565 г. оборону Ливонии обеспечивал отряд Я. Ходкевича, назначенного летом 1566 г. Сигизмундом Августом ливонским гетманом, что сконцентрировало в его руках военную власть. В то же время ничего не известно о боевых акциях поляков. На наш взгляд, коронные источники отражают невоплощенные намерения.

Таким образом, уже в 1566 г. отдельный польский наемный контингент перестал существовать и более не упоминается в источниках. В следующем году польский сейм прекратил его финансирование, увидев упорное нежелание литвинов идти на заключение унии.

Некоторые польские роты остались на службе по собственной инициативе[841]. Их содержание было возложено на казну княжества[842]. В конце 1567 г. четыре таких роты оказались в списках на выплату «заслужоного» из серебщины[843], став частью наемного войска ВКЛ.

Некоторые польские ротмистры оставались жить в ВКЛ по иным обстоятельствам. Мартин Карлиньский из Краковского воеводства женился на княжне Елене Соколинской[844]. Возможно, что его пребывание на службе в Полоцкой земле в 60-х гг. связано именно с этим.

Последний раз польский контингент принял участие в военных мероприятиях на территории ВКЛ во второй половине 1567 г. Поляки составили основу королевской гвардии, которая сопровождала Сигизмунда Августа во время сбора посполитого рушенья под Молодечно. Ее первый попис был назначен на 25 июля 1567 г. на границе ВКЛ и Польши[845]. Для наемников была определена специальная «устава», где цены на продукты были значительно снижены[846]. Всего осенью 1567 г. при короле находилось 2400 польских солдат[847]. Эта цифра косвенно подтверждается в просьбе радных панов, поданной в конце января 1568 г., вернуть в посполитое рушенье хотя бы тысячу «польских людей». Вскоре они были направлены господарем под Друю для охраны rpaницы[848].

Начиная с середины 1566 г. руководство ВКЛ стремилось формировать наемный контингент преимущественно за счет собственных людских ресурсов. Использование польских наемников не принесло ожидаемого эффекта. Ни правящая элита, ни мирное население не признали в поляках «своих» и относились к ним если не с неприязнью, то точно без доброжелательности. Для простого населения польские наемники ассоциировались с насилием и опустошениями, что особенно проявилось в 1565 г.

Приглашение польских наемников било по самолюбию политической элиты ВКЛ. Получалось, что литвины были не способны защитить себя самостоятельно. К тому же польская сторона спекулировала на подобном мнении. Польские солдаты представляли себя чуть ли не основным элементом обороны ВКЛ. Это ярко проявилось, например, в выступлении С. Тиковского перед господарем в 1565 г., которое мы знаем в изложении Н. Нарушевича. В частности, из всех литвинов С. Тиковский выделил лишь динабургского старосту Н. Тальвоша, который вместе с поляками участвовал в военном походе и проявил себя с наилучшей стороны[849].

Представители правящих кругов ВКЛ оценивали деятельность польского контингента на территории своей страны и Ливонии достаточно скептически и негативно. Особенно характерной такая позиция была для Радзивиллов[850]. Не были удовлетворены действиями поляков и те урядники, которые непосредственно сталкивались с ними. Например, Я. Ходкевич был сильно обеспокоен произволом польских солдат, которые без согласования с ним совершили в 1565 г. рейд по Псковщине[851]. Витебский воевода С. Пац летом 1568 г. жаловался на ротмистра С. Возницкого, избивавшего местных шляхтичей[852].

Польская армия сталкивалась с теми же проблемами, что и литовские наемники. Нехватка продовольствия и задержка выплат были хроническими. Солдаты, не имея средств содержать себя и лошадей не раз угрожали покинуть службу. Только просьбы господаря и гетмана заставляли их нести тяжелую службу.

В 1565 г. ротмистр С. Тиковский, оправдывая действия наемников, особое внимание Сигизмунда Августа обратил на материальную сторону их службы: в результате пребывания в Литве и Ливонии они не только не преумножили свой достаток, но понесли большие убытки[853]. Военная служба не предоставляла возможности карьерного роста и из-за этого теряла престиж[854].

Власти понимали тяготы службы солдат и не спешили принимать в их отношении карательные меры. Положение властей было безвыходным, поскольку замену наемникам в тогдашних условиях найти было непросто.

Господарь в 1564 г. освободил наемников от судебной ответственности[855], но уже в следующем году их злоупотреблениях перешли все границы. Сигизмунд Август, не заинтересованный в доведении дела до суда, наказал солдат, удержав половину «заслужоного»[856]. Неизвестно, была ли выплачена компенсация пострадавшему населению.

Власти не выполняли обязательств по оплате, долги с каждым годом только росли. Гарантии ротмистрам не решали проблемы[857]. В 1569 г. наемники в резкой форме потребовали от Сигизмунда Августа ликвидировать задолженность за 1564–1566 гг. Казна была должна 26 конным и 28 драбским ротам 161 648 злотых[858], в среднем жалованье солдатам не было выплачено за год — полтора службы.

В таких условиях нередким явлением был уход рот после очередного окончания приповедных сроков. Первые произошли уже через полгода после прибытия польского контингента в Ливонию[859].

Наблюдались и случаи дезертирства. Весной 1562 г. оно приняло настолько массовый характер, что власть издала специальный лист о задержке беглых солдат и их наказании[860]. Без сомнения, бегство наемников наблюдалось и в дальнейшем, поскольку улучшения обеспечения продовольствием и деньгами не было. Надежды на обогащение за счет походов на территорию противника оказывались в большинстве случаев безосновательными.

Особое внимание следует обратить на то, кто оплачивал пребывание на территории ВКЛ и Ливонии значительного наемного войска из Польши. Польская историография утверждала, что бремя их финансирования полностью лежало на коронном скарбе[861]. На него за Ливонскую войну было израсходовано 2 133 653 польских злотых[862].

Однако если к началу 70-х гг. XVI в. государство задолжало наемникам жалованье за пять лет, то сомнительно, чтобы такая крупная сумма была действительно выделена в предыдущее десятилетие.

Финансовый отчет земского подскарбия ВКЛ О. Воловича за 1561–1566 гг. показывает, что польские солдаты оплачивались и литовской стороной[863]. Доходило до того, что казначей И. Зарецкий по собственной инициативе брал в долг значительные суммы. Только в 1564 г. таким образом он выплатил польским солдатам 2446 коп литовских грошей[864].

Основным источником финансирования польского контингента в первые годы войны являлся господарский скарб. Известно, что польские солдаты при оплате имели приоритет перед литвинами, о чем, кстати, прямо говорилось ротмистрам из ВКЛ[865]. По нашему мнению, средства брались преимущественно из налогов, собранных в ВКЛ, а не Польше[866].

Нередко польские солдаты получали деньги из рук литовских магнатов. 5 января 1562 г. Сигизмунд Август настоятельно просил Н. Радзивилла Черного изыскать средства для оплаты службы наемников[867]. Виленский воевода гарантировал выплаты из собственного кармана[868]. В 1567 г. Я. Ходкевич по распоряжению великого князя выплатил задолженность четырем польским солдатам общей суммой 877 коп грошей[869].

Таблица 2.3.1.

Конные роты польского наемного контингента в ВКЛ и Ливонии в 1561–1566 гг.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат (по годам)

1561

1562

1563

1564

1565

1566

1

Шафранец Станислав

150

2

Зборовский Мартин

174 (161)

3

Струсь Станислав

150 (195)

4

Свентицкий Миколай

150

5

Зебжидовский Флориан

130

130

6

Потоцкий Миколай

150 (160)

160 (164)

+

7

Замойский Станислав

150 (165)

200

+

+

+*

8

Белдовский Ян

150

150 (137)

150

200 (212)

+?

+

9

Сэцигневский Якуб

150

150

150 (300)

300

+

+

10

Сенявский Миколай

150 (180)

172 (486)

411 (360)

400

+

+

11

Вонсович Миколай

150

150 (198)

200 (150)

150

+

+

12

Лесневольский Станислав

150 (230)

230

300 (260)

+(Ярош)

+

13

Тиковский Станислав

200 (140)

140

300 (100)

+

+

14

Вонсович Станислав

150

150

+

+

15

Лоский Адриан

150

300

+

+*

16

Зебжидовский Зыгмунт

150 (184)

182

200

+

+

17

Тарновский Кшиштоф

160 (150)

150

150

+

+

18

Рэй Миколай

150 (140)

19

Зборовский Ян

150 (140)

+?

+*

20

Свидерский Вацлав

110 (155)

150

+

+

21

Братошевский Кшиштоф

97

+?

+

22

Гурский Станислав

300

+

+

23

Гродзецкий Петр

50 (48)

+

+

24

Казановский Мартин

200

+

+

25

Козельский Мацей

150

+

+

26

Вильга Миколай

150

+

+

27

Гижицкий Ян

150 (61)

+

+

28

Гостомский Анзельм

300 (320)

+

+

29

Горайский Ян

150

+

+

30

Пилеций Ян

200

+

+

31

Тшебиньский Мартин

200

+

+

32

Латальский Януш

300 (282)

33

Мышковский Енджей

200 (196)

34

Мышковский Станислав

100

35

Заремба Гжегож

200

36

Дершняк Станислав

+

+

37

Олесницкий Миколай

+

+

38

Пшиемский Станислав

+

+

39

Рембовский Габриэль

+

+

40

Сецигневский Павел

+

+

41

Зборовский Петр

+?

+*

42

Жолкевский

+?

+*

43

Лаский Альберт

+?

+*

44

Потоцкий Ян

+?

+*

45

Вержхлинский Ольбрихт

+

+ *

Примечания:

1. В скобках показана годовая динамика численности солдат в ротах.

2. «+» — упоминание в источниках без дополнительной информации.

3. * — отсутствует в: Pulaski K. Sprawa о zaplate… S. 215–220.

Таблица сост. по: Jаsnоwski J. Matetialy do dzialalnosci… S. 297, 299; BN. Rkps. III.6609; АСАР. ASW. Oddz. 86. Sygn. 18, 19а, 20, 21; АСАР. ASK. Oddz. 2. Sygn. 23; BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 74.IV. Nr 169. K. 691–698; Polskie artykulу wojskowe… S. 94; Pulaski K. Sprawa о zaplate… S. 215–220.

Не следует забывать об обеспечении польских солдат провиантом. Он не провозился из Польши: осенью 1564 г. господарские подданные должны были отсылать в Мядель для польского войска зерно и крупный рогатый скот взамен выплаты «дякла» и стации. В господарском листе прямо говорилось, что «тяжей бы мусило быть подданымь нашими, кгды бы войско Полское для выживен[ь]я оть границь помыкало ся и на именьяхь нашихь и вашихь положены были»[870].

Таблица 2.3.2.

Драбские роты польского наемного контингента в ВКЛ и Ливонии в 1561–1566 гг.

№

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат (по годам)

1561

1562

1563

1564

1565

1566

1

Белявский Рох

150

150

+

2

Брандыс Петр

150

100

+*

3

Писарский Ян

150

300

+

+

4

Сулковский Станислав

100

5

Вонсович Станислав

150

6

Вонсович Вацлав

100

+

+*

7

Вержхлейский Войцех

150

8

Врещ Петр

150

150

300

+

+

9

Димитровский Бенедикт

200

+

+

10

Вержбовский

200

+

+

11

Гурский Петр

300

+

+

12

Стржижевский Миколай

50

+

+

13

Добросоловский Мартин

200

+

+

14

Варшавский Ян

200

+

+

15

Русецкий Станислав

200

+

+

16

Рушковский Станислав

200

+

+

17

Радошицкий Ян

200

+

+

18

Мархоцкий Станислав

150

+

+

19

Выжга Станислав

200

+

20

Вежбицкий Ян

200

+

+

21

Рембовский Ян

150

+

+

22

Шимаковский Флориан

50

+

23

Котецкий Петр

300

24

Вержхлейский Ольбрихт

300

25

Карлинский Мартин

+

+

26

Быстржиковский

+

+

27

Рожен Адам

+

+

28

Трембецкий Ян

+

+

29

Возницкий Станислав

+

+

30

Браницкий Мартин

+

+

31

Снежек (Анджей?)

+

+

32

Любятовский Войцех

+

+

33

Голбицкий Томаш

+

+

34

Овсинский Ян

+

+

35

Велеглевский Гжегож

+

+

36

Брозына Станислав

+

+

37

Венцлавский

+

38

Липницкий

+*

39

Пучневский

+

+*

40

Яблонский

+

+*

Примечания:

1. «+» — упоминание в источниках без дополнительной информации.

2. * — отсутствует в: Pulaski K. Sprawa о zaplate… S. 215–220.

Таблица сост. по: Jasnowski J. Materialy do dzialalnosci… S. 298; BN. Rkps. III.6609; АСАР. ASW. Oddz. 86. Sygn. 18, 19а, 20, 21; АСАР. ASK. Oddz. 2. Sygn. 23; BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 74ЛУ. Nr 169. К. 691–698; Polskie artykuly wojskowe… S. 94; Pulaski K. Sprawa о zapfate… S. 215–220.

Выплачивалась ли за это поляками компенсация, неизвестно. Возможно, что нет. Вероятно, польское войско содержалось обеими сторонами (и господарской казной), и определить долю каждой очень сложно.

Таким образом, в 1561–1565 гг. за счет польских рот контингент наемных солдат в ВКЛ и Ливонии был значительно увеличен. Они стали тем необходимым элементом в системе обороны страны, которым не располагало само княжество из-за слабости внутренних ресурсов. Польские субсидии обеспечивали польское войско в ВКЛ. Как только они прекратились, возможности его содержать не оказалось.

Польское войско сыграло важную, но далеко не решающую роль в защите ВКЛ и Ливонии от московского противника. Переломить ход Ливонской войны оно не смогло, а присутствие на территории ВКЛ нередко становилась фактором внутренней нестабильности. Несмотря на недовольство действиями поляков, княжество было обречено в условиях войны пользоваться внешней помощью. Зависимость оборачивалась политическим давлением польской стороны при заключении новой унии с Польским королевством.

ГЛАВА III

ФИНАНСОВО-МАТЕРИАЛЬНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ УЧАСТИЯ ВКЛ В ЛИВОНСКОЙ ВОЙНЕ

§ 1. Мобилизация средств на ведение войны: традиционные методы и поиски новых источников

Мобилизация средств для ведения Ливонской войны наиболее подробно рассматривалась в классических работах М. Любавского, М. Довнар-Запольского и И. Лаппо[871]. Однако эти исследователи затрагивали ее косвенным образом, поскольку изучали проблематику, не связанную непосредственно с участием ВКЛ в войне. Подобный побочный анализ документальных материалов и фрагментарные выводы, не сведенные в системное целое, не могут удовлетворять нас сегодня. К сожалению, с начала ХХ столетия ученые по большому счету не интересовались проблемами мобилизации материальных средств, констатируя в общей форме тяжелое финансово-экономическое положение ВКЛ во время Ливонской войны.

Было ли достаточно ресурсов у казны для достижения успеха в войне? Какими методами и приемами пользовалось руководство для поиска средств? С какими проблемами и сложностями оно сталкивалось при этом? Ответы на поставленные вопросы должны позволить представить картину финансового положения государства и конкретно продемонстрировать зависимость ситуации на фронте от финансовых и материальных ресурсов.

Налоговая система ВКЛ была построена по схеме, свойственной для большинства средневековых европейских государств. Шляхта и духовенство как привилегированные сословия были освобождены от уплаты постоянных налогов. Их тяжесть ложилась на плечи непривилегированных сословий — мещанство и крестьянство.

Шляхта была обязана платить чрезвычайные налоги с собственных имений (их было два вида — серебщина и поголовщина), которые назначались с ее согласия вальным сеймом и были предназначены для расходов на военно-оборонительные цели. Именно от поступления в государственный скарб этих налогов (что было вместе с обязанностью служить в посполитом рушенье одной из основных земских повинностей) зависело выполнение различных задач по обеспечению обороноспособности страны, в первую очередь содержания наемного войска. С предварительного согласия великого князя налоги могли выплачиваться не только со шляхетских, но и с господарских землевладений. К уплате серебщины привлекались также мещанские и духовные землевладения «на земском праве».

В отношении господарских имений великий князь имел больше возможностей задействовать средства административно-директивного характера. Это вытекало из непосредственного патримониального характера его отношений с подданными. Господарь часто пользовался этим источником финансирования, особенно при недостатке финансово-материальных средств. Это ярко проявилось в период Ливонской войны. С другой стороны, господарская власть должна была проявлять солидарность со шляхетским сословием в несении бремени расходов на военные цели и отвечать за свои внешнеполитические инициативы.

Удары московской армии по Ливонии в 1558 г. заставили литвинов задуматься над перспективами своей ливонской политики. Для быстрого реагирования на события в соседней стране были необходимы соответствующие ресурсы, которыми казна не располагала. Ее истощению особенно «поспособствовала» военная кампания 1557 г.[872]

В поисках решения проблемы 25–28 ноября 1558 г. господарская власть обратилась к шляхте с просьбой возобновить выплату двух последних рат серебщины, которая была установлена на Виленском сейме 1554 г. Ее сбор был приостановлен в связи с заключением в 1556 г. шестилетнего перемирия с Московским государством. Учитывая неурожайные годы, руководство страны наполовину уменьшило налоговую ставку (с 10 до 5 грошей с «сохи»). Первая рата должна была быть собрана до 2 февраля 1559 г., вторая — ровно через год. Свое решение власти объясняли необходимостью содержать наемное войско в условиях усиления военной угрозы[873].

Эти меры не имели большого эффекта. В обращении Сигизмунда Августа к радным панам от 22 апреля 1559 г. указывалось, что налога «за прошлый рокь [15]58 мало штось дано» и надежд на изменение ситуации не было. Господарь предлагал Раде обсудить вопрос, как стимулировать выплату налогов, поскольку их не платили даже магнаты. Это было уже свидетельством серьезного кризиса налоговой системы ВКЛ. Сигизмунд Август прямо заявлял, что при существующем положении вещей скарб не выдержит огромных расходов в борьбе с таким сильным противником, как Московское государство[874].

Из-за трудностей с мобилизацией средств на оборонительные мероприятия, центральная администрация переводила пограничные замки на самообеспечение. «Платы» с замковых волостей, которые раньше шли в скарб, передавались местным старостам для содержания гарнизонов. В октябре 1559 г. это было сделано по отношению к Мстиславлю и Рогачеву[875], в марте 1561 г. — Кричеву и Свислочи[876], в августе 1562 г. — Любечу[877].

На Виленском сейме 1559 г. шляхта выступила с инициативой повысить вдвое ставку серебщины[878]. М. Любавский утверждал, что подобное повышение до 10 грошей имело место лишь в отношении другой раты. Одновременно участники сейма одобрили сбор такого же налога в 1561 г. При этом серебщина за 1559 г. должна была быть собрана в полном объеме[879].

По нашему мнению, вряд ли шляхта сама настаивала на введении дополнительных налогов. В действительности повышение касалось обеих рат серебщины за 1559–1560 гг. В дальнейшем источники часто путают формальный и фактический срок сборов налога. В листе к мещанам города Межиреч от 6 апреля 1561 г. упоминалось серебщина «за рокь прошлыи шестидесятыи и тепер идучи шестьдесять первыи», однако в преамбуле списка рассылки говорится о «серебьщизну за рокь [15]59, [15]60»[880]. Исходя из этого, мы полагаем, что в сеймовой ухвале идет речь не о новом налоге, а о новых сроках сборов старого.

Согласие шляхты на сбор увеличенного серебщинного налога объясняется перспективой получения новых поместий в Ливонии. Сигизмунд Август поддержал эти ожидания, однако на «просьбу» о пожаловании владений на территории Ливонии только жителям княжества заявил, что земли могут быть пожалованы «не иньшым правом, одно заставою»[881]. Это однозначно указывает, что они трактовались как великокняжеская собственность.

Любопытен отказ Полоцкой и Витебской землям в удовлетворении их «просьбы» об освобождении от уплаты серебщины. Представители этих земель мотивировали ее пограничным положением и большими расходами на охрану неспокойной границы с Московским государством[882].

Несмотря на формальное участие в сборе чрезвычайных налогов, во время Ливонской войны пограничные земли фактически остались в стороне из-за больших потерь, которые наносили им военные действия и постои наемных солдат. В Вильно были вынуждены смириться с таким положением вещей, давая, кроме того, время от времени льготы в уплате налогов отдельным городам и волостям на восточном пограничье[883].

После заключения Виленского договора с Ливонским орденом в 1559 г. в заложенные замки были направлены господарские секретари Вацлав Агриппа и Фридрих Волович для проведения ревизии[884]. Они обнаружили плохую обеспеченность боеприпасами и продовольствием[885]. Руководство направило в Ливонию оружие (в том числе артиллерию) и провиант. Это забрало большие средства из скарба (см. табл. 3.1.1).

Таблица 3.1.1.

Вооружение в ливонских замках, переданных ВКЛ по Виленскому договору от 31 августа 1559 г.

Вид пушек и оружия

Замки

Динабург

Зельбург

Люцен

Мариенгаузен

Розитен

Бовска

а

b

а

b

а

b

а

b

а

b

а

b

Квартиршланги

–

–

–

–

–

–

2

–

–

–

–

–

Фестшланги

–

–

–

–

–

1

–

–

–

1

–

–

Фальконы

–

–

–

–

–

1

–

–

–

–

–

–

Фальконеты

5

4

6

5

4

5

4

–

5

5

4

–

Серпантины

5

1

2

4

2

7

–

–

1

7

–

Гаковницы

31

20

17

30

20

40

29

11

23

40

29

–

Снаряды для квартиршлангов

–

–

–

–

–

–

100

–

–

–

–

–

Снаряды для фестшлангов

–

–

–

–

–

100

–

–

–

100

–

–

Снаряды для фальконов

–

–

–

–

–

100

–

–

–

–

–

–

Снаряды для фальконетов

–

200

–

1000

–

1000

105

–

–

1000

–

–

Снаряды для серпантинов

–

800

–

400

45

–

200

–

–

200

–

–

Пули для гаковниц

–

4000

–

6000

8000

150

2100

–

–

–

–

Примечание

В столбцах под знаком «a» указано военное снаряжение, оставшееся в замках от ливонцев, а в столбцах под знаком «b» — военное снаряжение, присланное из ВКЛ.

Таблица сост. по сведениям отчета Фридриха Воловича (?) от 2 декабря 1559 г. (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 397об. — 402).

Сборы серебщины с земских имений выделялись низким уровнем платежной дисциплины. Медленные поступления оборачивались значительным недобором средств. В октябре 1561 г. неплательщикам были разосланы первые «листы увяжъчие»[886]. Среди должников значились многие высокопоставленные чиновники — в списке господарской канцелярии встречаются имена епископов, жемайтских тивунов, старост городов и местечек.

В дальнейшем выдача таких листов не раз повторялась, с течением времени наблюдалось ужесточение санкций. Для сравнения: в 1559 г. мерой против неплательщиков называлось только «децкованье» — взыскание денежных штрафов за задержку выплат.

Стремясь действовать оперативно в Ливонии, господарская власть пыталась опереться в первые годы войны прежде всего на ресурсы домена. Однако в 1559 г. Сигизмунд Август не пошел на увеличение ставки серебщины для собственных землевладений. Согласно декабрьскому решению 1558 г. она осталась на уровне 50 % по сравнению с постановлением 1554 г.[887] Возможно, серебщина с господарских земель в 1559 г. была успешно собрана, поэтому власти решили не увеличивать ставку.

Первый раз во время Ливонской войны серебщина с господарских поместий была установлена 23 августа 1561 г. Срок для ее сбора был определен достаточно короткий — до 28 октября 1561 г. Размер ставки составил 15 грошей с волоки. Обоснованием сбора серебщины служила необходимость содержания наемного контингента. При отсутствии у подданных денежных средств налог разрешалось выплачивать продовольственными товарами, в первую очередь зерном. Целью властей было создание определенного запаса продовольствия на непредвиденные расходы[888].

Особое внимание уделялось сбору налогов с Жемайтии, которая стала основной базой ресурсов для продовольственного обеспечения наемных солдат в Ливонии. Это четко показывает, что именно Жемайтия в контексте экономических интересов государства была наиболее тесно связана с Ливонией. Полоцкий и Витебский регионы в этом плане, безусловно, находились на втором плане из-за своей периферийности и маргинальности хозяйственного значения для виленской элиты.

В дополнение к этим мерам был запрещен вывоз за границу основных продовольственных товаров. Господарская власть обосновывала это тем, чтобы «подданые обьтяжоны не были, а тые люди (т. е. наемные солдаты) выживенье мели»[889].

В июле 1562 г. для возмещения расходов на оборону Сигизмунд Август снова был вынужден обратиться к сбору серебщины с господарских землевладений. Налоговая ставка теперь составила 20 грошей с волоки. Ее необходимо было собрать до 29 сентября 1562 г.[890] Про большие надежды властей на сбор этого налога свидетельствует выдача через некоторое время повторных листов с напоминанием о том, чтобы выплаты производились своевременно. Однако налогоплательщики не уложились в установленный срок[891]. Власти были вынуждены перенести день выплаты на 11 ноября 1562 г.[892]

Нагрузка на домениальные ресурсы в первые годы Ливонской войны была настолько тяжелой, что в конце 1562 г. великий князь вынужден был констатировать: «Большие и почти невыносимые налоги и бремена на наш скарб пришли»[893].

Серьезное осложнение положения ВКЛ в результате захвата московитами Полоцка заставило руководство страны обратиться к чрезвычайным мерам по мобилизации ресурсов. Правящие круги понимали, что для борьбы с внешней угрозой нужно объединить усилия со шляхетским обществом и искать дополнительные источники финансирования. Созванный в мае 1563 г. в Вильно вальный сейм должен был найти решение этих непростых задач.

Одним из наиболее важных стало его решение о сборе серебщины с земских и господарских владений: сословия дали согласие на огромную налоговую ставку — 30 грошей с «сохи». Налог назначался на три года, обязательным условием его сбора являлось участие ВКЛ в военных действиях. Первая выплата устанавливалась на 8 сентября[894]. Эта дата была сохранена и в последующие годы[895].

Утверждая серебщину, участники сейма обратились к господарю с рядом «просьб». Шляхта просила о выборе трех «людей зацных» из своего состава для контроля налоговых поступлений в скарб. Также она добилась освобождения от серебщины «убогих» шляхтичей, имевших в распоряжении менее четырех «сох» земли.

Следующая просьба выявила неоднозначное отношение шляхты к ливонской политике ВКЛ. Она потребовала от великого князя не оплачивать из серебщины задолженности наемникам, которые несли службу в Ливонии. Налог, по ее мнению, должен был направляться исключительно «тым, которие тепер служити будут, боронечи границ Киязьства Литовского»[896].

Привилегированное сословие, таким образом, рассматривало вмешательство в ливонский конфликт как ненужную инициативу, которая истощает ресурсы княжества и привела к потере Полоцка. Кажется, здесь не обошлось без интриг Радзивиллов, которые ранее высказывали подобные соображения. Сигизмунд Август категорически возражал, заявляя, что овладение Ливонией важно для стратегической безопасности ВКЛ (см. гл. IV, § 1).

Заботясь об обеспечении армии, 12 августа 1563 г. господарь запретил экспорт продовольственных товаров[897]. Запрет вызвал острое недовольство шляхты, которая уже получила на Виленском сейме 1563 г. привилегию на свободную торговлю зерном. Руководство было вынуждено сделать шаг назад — 31 августа 1563 г. шляхта получила разрешение продавать за границу без таможенных сборов зерно, выращенное в собственных имениях[898].

Этим власти открыли дорогу масштабным спекуляциям. Шляхта при посредничестве купечества скупала зерно и выдавала его за выращенное на своих полях, что наносило скарбу большой ущерб. В марте 1568 г. Сигизмунд Август был вынужден издать специальный лист, предупредив шляхту о конфискации товаров, скрытых от уплаты таможенных пошлин[899].

Судя по позднейшим данным, сбор серебщины в 1563 г. в целом удовлетворил власти[900]. Однако без давления не обошлось. Власти угрожали конфискацией имений до тех пор, пока налог не будет передан в скарб «с совитостью» (т. е. в двойном размере). В частности, «увяжчие листы» были отправлены 21 сентября 1563 г. в Берестейский повет и Житомирское староство. В них отмечалось, что «велми мало тыхь, которые дей тепер хоть податокь давати почали, а иншие дей вси вымовляють ся, ижъ такь борздо люди ихь на тую серебьшчину п[е]н[е]зей немогуть набыти»[901]. Как видно, одной из причин задержки выплат были проблемы со сбытом сельскохозяйственной продукции.

По содержанию отчета («квитанции») земского подскарбия О. Воловича о доходах и расходах казны видно, что серебщина собиралась со значительным опозданием: за 1556 г. добиралась в 1561 и 1563 гг., за 1561 г. дошла до скарба лишь в 1563 г. и собиралась еще в 1564 г. Плательщики не могли выплатить сразу все задолженности, которые быстро накапливались из-за частых сборов[902]. Даже для состоятельных магнатов частые платежи являлись тяжелейшим грузом. С выплатами серебщины не справлялся сам канцлер ВКЛ и виленский воевода Н. Радзивилл Черный. Он жаловался своему двоюродному брату Н. Радзивиллу Рыжему на значительное уменьшение своего состояния в результате расходов на государственные нужды[903].

В 1564–1565 гг. в сборе налогов наступил настоящий кризис. Поступления по сравнению с 1563 г. снизились соответственно на 40 и 25 %. В 1565 г. была собрана рекордно низкая серебщина — 51 851 копа грошей — 30 % от всего бюджета ВКЛ (см. табл. 3.1.4). Такие низкие сборы можно объяснить неурожаями и эпидемией чумы, которая пронеслась по северо-восточным и центральным регионам ВКЛ в 1565 г.[904] Сыграло роль и решение Виленского сейма 1565/1566 гг. о сборе серебщины за 1564 г. с учетом возможностей шляхетских имений, сильно пострадавших от прохода и постоя наемных солдат в первой половине 1565 г.[905] (см. гл. II, § 2).

Похожая ситуация несомненно наблюдалась и в господарских владениях: в 1567 г. ставка серебщины для господарских подданных была снижена с 30 до 20 грошей[906].

На Виленском сейме 1565/1566 гг. шляхетские послы, затрагивая проблему «увязаний», просили, чтобы конфискация не касалась дворов и гумен, а происходила только в отношении земельных наделов и подданных. Шляхту особенно беспокоило, чтобы взыскания задолженностей не обошли стороной воевод и старост на пограничных территориях[907].

Впервые были отмечены злоупотребления местных урядников при сборах налогов. Подляшская шляхта жаловалась, что выплаченные ею серебщина за 1563 г. и штрафы за невыход в посполитое рушенье были присвоены поветовыми поборцами и господарскими дворянами, присланными собирать налоги[908].

Шляхта внесла предложение о наложении штрафных санкций в размере 5 коп грошей за конника для тех, кто не выставил почты в посполитое рушенье. Эта мера рассматривалась как разовое смягчение наказания для нарушителей. Напомним, что согласно Статуту ВКЛ 1529 г. у шляхты, которая не явилась в военный лагерь, должны были отбираться имения[909]. С другой стороны, затраты на снаряжение конного воина были высоки. Стоимость только одного коня и вооружения всадника согласно ухвале сейма 1563 г. должна была составлять не менее 6 коп грошей.

Можно понять мотивы властей, которые пошли на такой шаг с целью увеличения наемного контингента. Он, напомним, рассматривался как перспективная и эффективная военная сила и служил реальной альтернативой закоснелому посполитому рушенью.

Судя по ответу господаря, шляхта на вальном сейме жаловалась на увеличение налоговой нагрузки. Это вызвало резкую реакцию Сигизмунда Августа. Он сообщил о значительных расходах домена на нужды обороны и предложил участникам сейма рассмотреть вопрос об их компенсации за счет земских налогов[910].

Из содержания сеймовых материалов видно, что шляхта стремилась привлечь к несению налогового бремени как можно большее число плательщиков: мещан, духовенство, евреев. К выплатам в скарб ВКЛ стремились привлечь даже ливонцев. В этом просматриваются как стремление освободиться от непосильной налоговой нагрузки, так и желание увеличить доходы бюджета.

В поисках новых вариантов сбора земских налогов на данном сейме было принято решение о сборе поголовщины. При этом серебщина за 1565 г. (третья «рата», одобренная еще на Виленском сейме 1563 г.) упразднялась. Этот своеобразный подушный налог брался со всего населения страны, кроме шляхты, духовенства и грудных детей. Он должен был быть выплачен к середине февраля 1566 г.[911]

Несмотря набольшие ожидания, поголовщина собиралась слабо. Ее не хватало для расчета с наемниками[912]. 24 марта 1566 г. власти были вынуждены уменьшить ее ставку наполовину. Сборы оказались ниже прежних серебщинного налога[913]. Уже в апреле 1566 г. в поветы были разосланы первые «увяжчие листы»[914]. А в конце этого месяца господарь распорядился дополнительно собрать «третий грош» в дополнение к основной ставке налога в 2 гроша с человека[915]. Срок его сбора не определялся, но средства предписывалось передать в скарб «безъ кождого мешканья»[916].

На Берестейском сейме 1566 г. было решено назначить на 8 сентября 1566 г. последний срок выплаты налоговых задолженностей за 1563–1566 гг. (заметим, предыдущие годы уже не упоминались). 10 сентября 1566 г. власти проинформировали князей, панов и поветовых урядников об отправке в поветы дворян, которые вместе с поборцами («бирчими») и хоружими должны были разыскать неплательщиков налогов, а также тех, кто игнорировал выходы в посполитое рушенье. Их ждали традиционные карательные меры в виде конфискации имений, выплаты налога в двойном размере и штрафа за невыход в размере 5 грошей с конника[917].

Одновременно 5 сентября 1566 г. господарь распорядился разложить на свои земли очередную серебщину в размере 15 грошей с волоки или «сохи», назначив ее сбор на 13 октября 1566 г. Этот шаг предпринимался в целях задержки наемников на военной службе: «ижь люди служебные, не маючи заплаты заслуженного своего, з границы прочь розьежьдчаються»[918].

Новый виток широких мобилизационных мероприятий состоялся в 1567 г. Это было связано с активизацией действий московитов в прифронтовой зоне и неудачным завершением переговоров в Москве. Великий князь впервые после 1563 г. решительно обратился к военным делам, явно собираясь взять долгожданный реванш за поражения в начальный период войны.

На Городенском сейме 1566/1567 гг. сеймовые сословия одобрили сбор серебщины в два ближайших года. Как и четырьмя годами ранее, она должна была собираться только в случае ведения войны. Ставка налога составила 30 грошей с волоки в центральных районах ВКЛ и 15 грошей с «дыма» на территории Украины и Восточной Беларуси, оставаясь на уровне 1563 г. Серебщина была разделена на две годовые «раты». Сроки ее сбора назначили на середину марта соответственно 1567 и 1568 гг. В начале апреля поветовые поборцы, избранные самой шляхтой на сейме «для лепшого порядку выбиранья того податку», должны были передать собранные деньги в скарб главным поборцам в Вильно[919].

Забегая вперед, отметим, что в ноябре 1567 г. на Лебедевском съезде было решено перенести срок выплаты второй «раты» серебщины с земских землевладений с начала апреля 1568 г. на 18 декабря 1567 г. из-за необходимости удержать наемников на новый квартал и выплатить задолженность по «заслужоному».

Серебщина собиралась и с господарских владений. Об этом можно узнать из письма Сигизмунда Августа к урядникам от 27 декабря 1567 г.[920] Ставка первой «раты» для господарских подданных была снижена на 10 грошей, т. е. на 30 %: в 1567 г. они уже успели выплатить серебщинный налог за прошлые годы. Вторая «рата» должна была собираться в таких же размерах, как и с земских землевладений. Согласно измененным срокам ее необходимо было выплатить до 28 января 1568 г.[921]

Вместе со сбором серебщины в 1567 г. в течение одного месяца должна была быть проведена инвентаризация («ревидованье») земских владений. Согласно сеймовой ухвале скрытые от ревизоров (ими были назначены поветовые поборцы) земли и подданные подлежали безусловной конфискации в пользу государства[922].

Это было кардинальное решение. Сбор посполитого рушенья и серебщины проводился, как правило, по данным 40-летней давности, которые, не отражали реального положения вещей. Таким образом, Сигизмунд Август изменил свои взгляды, осознав, что, опираясь на устаревшие данные о состоянии магнатских и шляхетских землевладений, нельзя провести ни реальную мобилизацию земского ополчения, ни эффективный сбор чрезвычайных налогов[923].

Кроме того, желая осуществить оперативный набор на наемную службу, Городенский сейм постановил взять на полгода заем за границей в размере 64 тыс. коп литовских грошей для оплаты десятитысячной армии. Сеймовые сословия просили великого князя изыскать эту денежную сумму под собственные гарантии[924]. В частности, они предлагали обратиться к полякам «о помочь пенежную», на что Сигизмунд Август дал свое согласие[925].

Как видно, в 1567 г. власти планировали провести мобилизационные мероприятия с таким же размахом, как в 1563 г. Однако время для сбора серебщины вновь было выбрано крайне неудачно. Надеяться на значительные налоговые сборы весной, когда крестьянские хозяйства только отошли от зимы, было по крайней мере наивно. Ни шляхтичи, ни их подданные в это время не располагали средствами.

Провал налоговой кампании был закономерен. Господарская власть в разосланных в конце мая 1567 г. листах обвиняла в этом поветовых поборцев: «…ничего п[е]н[е]зеи податковых, а праве з чола ни одного гроша есте до них (главных поборцев в Вильно) не послали и реестров ревидованья не ознаимили аж до сих часов, зачем великое омешкане в даванью пенезей служебьным стало»[926].

Ситуация улучшилась только осенью: серебщина была собрана уже к концу года[927], что можно связать с завершением цикла сельскохозяйственных работ, а также с приездом в лагерь великого князя, побудив шляхту выполнять свои земские обязанности. Вероятно, сыграли роль и санкции, хотя вряд ли летом — осенью 1567 г. их применение могло быть масштабным.

Если неуплату налогов можно объяснить низкой платежеспособностью населения, то срыв инвентаризации имений свидетельствует о желании магнатов и шляхты избежать определения реальных норм земских повинностей. Многих устраивало существовавшее положение вещей.

Сборщики налогов — поборцы становились заложниками ситуации. С одной стороны, причиной сокрытия данных о тех, кто игнорировал сеймовые распоряжения, могла быть корпоративная солидарность шляхты, особенно сильно проявлявшаяся на местном уровне. С другой стороны, многие шляхтичи пользовались отсутствием у поборцев серьезных рычагов воздействия, уклоняясь от выдачи реестров и их проверки со стороны уполномоченных лиц. Многие крупные магнаты уклонились от процедуры переписи своих почтов в посполитом рушенье 1567 г. То же они сделали в отношении ревизии.

В Вильно на подобное не желали смотреть сквозь пальцы. В конце августа 1567 г. в имения шляхтичей, не выполнявших земских повинностей, начали высылать господарских дворян. Любопытно отметить, что в господарских листах среди нарушителей упоминались воеводы, каштеляны, епископы, поветовые урядники и др.[928]

Прибытие в военный лагерь значительной массы шляхтичей на некоторое время приостановило реализацию карательных санкций. Более решительно власти перешли к ревизионно-конфискационным мероприятиям в конце 1567 — начале 1568 г., когда посполитое рушенье стало без приказа сверху расходиться по домам. Власти впервые пригрозили не только «увязаньями» в имения неплательщиков, но и размещением в них наемных солдат[929].

Неизвестно, осуществлялись ли подобные намерения в действительности. Зато есть сведения, что наемные роты самовольно занимали частновладельческие земли для постоев. Так, на Городенском сейме 1568 г. была подана жалоба на солдат, расположившихся возле Вильно и забиравших в шляхетских имениях продукты для питания[930].

Известно, что в этот период действительно происходили конфискации владений. В 531-й книге Метрики ВКЛ содержит документы от февраля 1568 г. о возврате владельцам ошибочно отобранных имений[931].

27 февраля 1568 г. господарь издал новое распоряжение о проверке выплат серебщины, установленной в предыдущем году. Ее необходимо было провести до дня святого Михаила (3 июня). Власти повторили угрозу «увязаний» в имения и вновь предупредили неплательщиков о том, что их «имене людемь служебьнымь в заплату подаваны быти маеть»[932]. В 1568 г. ревизия не была завершена, и на вальном сейме в Гродно власти были вынуждены вновь поднять этот вопрос, посвятив ему даже отдельную статью сеймового постановления[933].

Несмотря на существенный кризис платежеспособности населения, на Городенском сейме 1568 г. был установлен сбор очередной серебщины. Ставка была значительно увеличена и составила целых 48 грошей с волоки или «службы» и 24 деньги с «дыма». Это было на 60 % больше, чем в предыдущем году. Налог был разделен на две «раты» и должен был быть собран в течение одного полугодия: первый раз — до 22 августа 1568 г., второй — до 15 декабря 1568 г.[934]

Чем объяснить согласие шляхты на огромную ставку? Серебщина была установлена вместо выхода в посполитое рушенье: сословию было легче выплатить такой налог, чем выставлять вооруженные почты.

Шляхте удалось добиться нового смягчения наказаний: сейм определил, что вместо «увязаний» в имения, шляхта, которая не направила в посполитое рушенье воинов, должна выплатить в скарб по 8 коп грошей за каждого конника. Для тех, кто не владел подданными-крестьянами, величина штрафа составила 5 коп грошей, а с «убогой» шляхты, которая не могла направить в армию ни одного конника, бралось только по 1 копе грошей от «дыма». Отобранные имения при этом возвращались владельцам. Штрафные санкции не касались тех, кто раньше времени покинул военный лагерь «для недостатку и знедзеня». Отмечалось, что уступка делается в последний раз, а в дальнейшем нарушители порядка «вжо без милосердья каранье водлугь статуту отнесуть». Эти штрафные сборы, как уже говорилось, должны были пойти на оплату службы старых рот, «которие при князю Роману [Сангушко] были»[935].

Власти были вынуждены пойти еще на одну уступку: они признали, что конфискация имущества должна происходить только по итогам судебного разбирательства, а не по непосредственному распоряжению великого князя[936].

Одновременно подляшская шляхта была освобождена от выплаты «золотого военного», на которую она согласилась, желая оставить посполитое рушенье под Молодечно до его официального роспуска. Господарь решил, что согласие на сбор увеличенной ставки серебщины является достаточной компенсацией за досрочный уход из военного лагеря[937].

В 1568 г. власти еще более детально расписали процедуру сбора налогов, особое внимание акцентируя на получении денег с тех, кто попытался бы уклониться от их уплаты. Первичной мерой наказания, как и прежде, являлось «увязание» в имения. Она должна была действовать до тех пор, пока в скарб не будет заплачена двойная налоговая ставка («в истизне и в совитости»). В случае отказа в выплатах и оказания сопротивления местные урядники получили даже право созывать поветовое рушенье против нарушителей. Ранее подобные меры в сеймовых ухвалах не прописывались.

Забранные в ходе «увязаний» подданные должны были передаваться в «заставу» платежеспособным шляхтичам за определенную оплату в скарб. Если бы такие не нашлись, то поборцы получили право передавать крестьян ротмистрам «место готовых грошеи», т. е. в качестве компенсации за невыплаченное «заслужоное». Убогую шляхту ждали санкции, определенные Статутом за воровство и грабеж. Вообще говоря, поборцы получили право в случае невыдачи им «поборовых квитов» взимать налоги с имений неплательщиков любыми способами, в том числе отдавать их в распоряжение наемных солдат[938].

Такие суровые меры были продиктованы отсутствием прогресса в сборе налогов. Выход власти видели прежде всего в усилении налоговой дисциплины. В реальности же проблема заключалась в беспрерывном падении платежеспособности населения. Однако даже частые жалобы на недостаточность и разорение не останавливали власти перед установлением новых чрезвычайных налогов. Подданные предупреждались, что никакие жалобы на бедность и нищету не будут приниматься во внимание и они должны платить[939]. М. Любавский резонно заметил, что подобный подход можно объяснить желанием получить деньги хотя бы с тех, кто еще обладал какими-либо средствами[940]. М. Довнар-Запольский, в свою очередь, подчеркнул, что такие действия имели обратный эффект — сборы только уменьшались[941].

Реализация мероприятий по сбору налогов в 1568 г. выявила злоупотребления поветовых поборцев. Оказалось, что они не только не выполнили жестких предписаний руководства страны, но и использовали свои полномочия в корыстных интересах: «…маем того ведомость, иж вы вельми малую часть пенезей з оного повету […] людей служебьным выдали, а иншие пенези пры себе задержываючи, тым собе пожытьки прывлашчаете, а о тых, которые оного податьку уфаленого не выдали, никоторо ведомости пану гетьману и враду кгродскому не даете и в ыменях их […] не увязываете, але ешче таковым фолкгуючы и их укрываючы»[942]. Доходило до того, что поборцы обманывали скарбников, передавая им фальшивые квиты: «…и тепер no сроку в рецесе соймовом описаном от иньшых тые податки земьские для некоторых пожытьков своих прыймуючы, таковые квиты свои, якобы на рок в рецесе зложоный тот податок отьдавали, давати смеете…»[943]. Для проверки подобных фактов и дальнейшего контроля налоговых сборов в поветы были направлены господарские дворяне. Однако эта проблема так и не была решена еще в середине 1569 г.[944]

К памятному Люблинскому сейму княжество подошло с полностью исчерпанными ресурсами. Как известно, одним из факторов, который толкал литвинов на переговоры с польской стороной об унии, являлась необходимость внешней финансовой и военной поддержки. Сейм в Люблине, который закончился летом 1569 г., одобрил целый ряд налогов с подданных Речи Посполитой. Они должны были пойти в первую очередь на военные цели[945].

Однако кризисное положение скарба мало изменилось и осенью 1569 г., когда были назначены выплаты большинства налогов[946]. В начале февраля 1570 г. Сигизмунд Август констатировал очередной провал налоговой кампании: «З некоторых земль и поветов […] ни одного гроша того податку не принесено, а з ыныхь поветовь хотяж што и принесено, але несполна выбравьши и велми мало, так иж где первеи того чинило коп доколка тисечеи, там того тепер не вынесло и третее части»[947].

После Варшавского сейма 1570 г. господарь решил осуществить фронтальную проверку предыдущих сборов. Основной причиной проведения назывались огромный недобор налогов, вследствие чего «люди служебные ездные и пешие, упоминаючися заплаты за службу свою, великое набегане его королевской милости чинять»[948]. Речь шла о ультимативных требованиях ротмистров рассчитаться с задолженностями за службу, выдвинутых как раз в это время[949].

Подведение итогов проверки выявила значительную недостачу налоговых сборов за все время Ливонской войны. Следует заметить, что комиссары, которые проводили эту ревизию, при сборе информации столкнулись с серьезными трудностями. В конечном итоге подтвердилась неприятная картина злоупотреблений поборцев и уклонения налогоплательщиков от уплаты налогов[950].

Что касается суммы сборов земских налогов, то существуют точные цифры сборов с поветов ВКЛ за 1565–1569 гг., которые впервые ввел в научный оборот М. Довнар-Запольский. Приведенные им данные были собраны в результате проверки, проведенной господарскими комиссарами в 1570–1571 гг.[951] Согласно им, в 1565 г. была собрана 51 851 копа, в 1567 г. — 111 162 копы, а в 1569 г. — 82 510 коп грошей. Наибольшие суммы традиционно платили поветы из западной части ВКЛ, а наименьшие — пограничные регионы на востоке и юге страны. Для примера: Витебский повет передал в скарб в 1567 г. лишь 25 коп, Мстиславский повет чуть больше — 128 коп, а Брацлавский и Веницкий поветы вместе — только 171 копу грошей. Не совсем понятным исключением стал Оршанский повет — в нем было собрано в 1565 и 1567 гг. соответственно 2947 и 3045 коп грошей. Известно, что этот повет сильно пострадал от походов неприятельской армии, вследствие чего оршанцы даже просили освободить их от уплаты налогов, в том числе и серебщины[952].

Если сравнивать эти данные по сбору земских налогов с данными «квитанции» земского подскарбия О. Воловича, получается, что доля собранной в 1565 г. серебщины составила примерно 30 % от общей суммы бюджета ВКЛ. По подсчетам Г. Ловмяньского, численность населения на частновладельческих землях в два раза превысила численность населения господарских владений — их доля составляла соответственно 60 и 30 %[953]. Это позволяет утверждать, что платежные ресурсы частновладельческих владений были в два раза выше, чем господарских. Таким образом, доля общей серебщины в 1565 г. в бюджете государства составляла примерно 45 %.

Благодаря сохранившемуся реестру господарских владений возможно определить более-менее точный объем серебщины, которую давал домен. Господарские земли в середине 60-х гг. XVI в. составляли не менее 57 тыс. волок[954]. Зная ставки серебщинного налога и проведя несложные подсчеты, можно прийти к выводу, что в 1561 г. сумма серебщины могла составить около 14,5 тыс., в 1562 г. — более 19 тыс., а в 1563 г. — почти 29 тыс. коп грошей и тд. Что касается поголовщины, то, по нашим подсчетам, ее сумма могла составить максимально 24 тыс. коп грошей.

К финансированию военно-оборонительных потребностей страны, кроме шляхты и их подданных, привлекались и другие сословия.

Чрезвычайные налоги на военные нужды от собственных владений на общих основаниях должно было выплачивать духовенство. При этом шляхта целенаправленно стремилась возложить на него как можно большее бремя финансовых расходов.

Такие шаги предпринимались начиная с 1563 г. На Виленском сейме, состоявшемся в этом году, католическое и православное духовенство согласилось дать «з людей своих податок серебьщизну»[955]. Шляхту это не удовлетворило — она потребовала, чтобы на военные нужды была передана половина «скарбов костельных»[956]. Кроме того, выдвинули предложение, чтобы имущество, отобранное в костелах и церквях в результате Реформации, также было передано на «потребу Речи Посполитой»[957]. Великий князь отложил рассмотрение этих вопросов для их более пристального изучения.

По решениям Виленского сейма 1565/1566 гг. духовенство, как и шляхта, должно было выплатить со своих подданных поголовщину. Несмотря на это, шляхта вновь потребовала от церковных структур выдачи «половицы пожитков». Господарь, не желая нарушать «старины» и обострять отношения с церковными иерархами, порекомендовал им созвать синод и согласиться на передачу в скарб определенной суммы[958]. Сеймовые сословия просили великого князя увеличить эту ее вдвое, объясняя это тем, что духовенство не принимает участия в военных походах. Господарь ответил на это предложение отказом[959].

В 1567–1568 гг. церковные владения участвовали в сборе серебщины на таких же условиях, как и шляхетские имения. Про дополнительные выплаты в скарб уже не упоминалось. Новым оказалось лишь решение, принятое на Городенском сейме 1566/1567 гг. Оно касалось выставления солдат с церковных землевладений, отобранных в свое время протестантскими магнатами и шляхтой, а также передачи в скарб присвоенных ими материальных ценностей из костелов и церквей[960].

Более разнообразно к выделению средств на войну привлекалось городское население. Мещане, как и шляхта, должны были платить серебщину со своих землевладений и подданных. Правда, отдельно участие мещанства в сборе этого чрезвычайного налога не оговоривалось. На Виленском сейме 1563 г. было принято решение о том, что жители частновладельческих городов будут нести такие же повинности, как господарские мещане[961]. В 1566 г. городское население привлекалось к уплате поголовщины.

Периодически на города возлагались специальные принудительные займы («позычки»), что позволяло скарбу достаточно оперативно получать дополнительные средства. Такие займы делались каждые два года, начиная с 1561 г. Как можно понять, сумма займа определялась исходя из реальных финансовых возможностей мещанства (см. табл. 3.1.2).

В мае 1561 г. в Вильно, стремясь получить средства на оперативные расходы, решили наложить «шацунок на маетности людеи купецких и на места наши». Это распоряжение касалось 29 городов ВКЛ. Интересно, что наибольшие суммы должны были заплатить восточные города — Полоцк, Витебск и Могилев. Из значимых городов в западной части ВКЛ в списке плательщиков упоминались лишь Гродно и Новогородок. Общая сумма составляла 10 520 коп грошей. Деньги должны были быть внесены в скарб до 29 июня 1561 г. Любопытно, что в господарском листе было обещано вернуть «позычку» осенью из налоговых сборов[962].

В июле 1563 г. ситуация коренным образом изменилась — большая сумма от городов на востоке страны требовалась только от Могилева, который быстро превращался в крупный торговый центр. Города, затронутые военными действиями, заем не предоставляли вовсе. Это в немалой степени повлияло на то, что общая сумма займа по сравнению с предыдущим сбором уменьшилась более чем на половину. Деньги должны были поступить в скарб уже через неделю после получения мещанам господарских листов. Сигизмунд Август дал гарантию возврата займа осенью 1563 г.[963]

В 1565 г. «позычка» с городов составила наименьшую сумму. Малые сборы, вероятно, были обусловлены общехозяйственным кризисом середины 60-х гг. XVI в. К примеру, Гродно, выплатив в 1561 г. 1 тыс. коп грошей, теперь был обязан выплатить только 400 коп. Подобное уменьшение ставок было сделано по отношению к подавляющему большинству городов[964]. На этот раз государство не рассматривало это мероприятие как взятие долга и не обещало вернуть деньги[965].

В начале сентября 1567 г. центральные власти опять затребовали с жителей городов с магдебургским правом определенную денежную сумму «для пильных и кгвалтовных потреб». В специальном листе говорилось, что, не желая обременять городское население, ставки займа определены в минимальном размере. Власти давали гарантию возврата займа с «скарбу, або зь якихь доходов нашых». При этом мещане предупреждались, что при невыполнении данного распоряжения наемным солдатам будет разрешено самостоятельно взять свое «заслужоное» в городах, т. е. применить силу[966].

Виленские мещане обязались выплатить в скарб огромную сумму в 8 тыс. коп грошей. Половина этой суммы осенью 1567 г. была предназначена для покупки пушек и артиллерийского снаряжения для отправки в лагерь посполитого рушенья[967].

Непривилегированные города (т. е. без магдебургского права) также должны были внести в скарб определенную сумму денег. Однако этот чрезвычайный побор налагался на них вместо «подводной» повинности, согласно которой мещане должны были отправлять в военный лагерь продовольственные запасы[968].

В 1568 г. на вальном сейме в Гродно шляхта предложила мещанам вместо денежной ссуды обеспечивать наемное войско пушками и драбами. Господарь отрицательно отнесся к этому предложению, сославшись на дефицит средств в скарбе и необходимость его пополнения[969].

Таблица 3.1.2.

Ставки принудительных займов с городов (в копах литовских грошей)

Город

Дата постановления

Сумма

08.05.1561

4.07.1563

11.05.1565

02.09.1567

Вильно

–

–

–

8000

8000

Полоцк

700

–

–

–

700

Витебск

700

–

–

–

700

Орша

500

–

–

–

500

Перелом

50

–

–

–

50

Берестье

300

600

300

200

1400

Волковыск

500

300

100

8

908

Порозово

100

100

30

8

238

Браньск

200

200

100

60

560

Сараж

200

200

100

40

540

Бельск

1000

800

200

108

2108

Гродно

1000

800

400

120

2320

Тыкотин

200

200

80

60

540

Каменец

200

200

100

60

560

Новогрудок

500

400

200

100

1200

Слоним

100

200

100

50

450

Кобрин

200

150

–

50

400

Бобруйск

100

200

100

80

480

Менск

500

500

100

150

1250

Луцк

200

400

400

110

1110

Кремянец

200

200

150

50

600

Ляховичи

20

60

–

40

120

Пинск

500

400

–

150

1050

Могилев

1000

600

–

150

1750

Ковель

100

–

100

–

200

Киев

1000

–

–

200

1200

Кнышин

200

–

80

60

340

Мозырь

100

–

100

100

300

Мстибогов

100

–

100

30

230

Шерешово

50

–

50

30

130

Клещели

–

30

30

50

110

Нарев

–

40

40

30

110

Дрогичин

–

200

150

60

410

Владимир

–

200

150

60

410

Мельник

–

100

–

50

150

Ковно

–

–

300

1000

1300

Троки

–

–

200

100

300

Городок

–

–

100

10

110

Милейчицы

–

–

50

30

80

Августов

–

–

50

20

70

Свислочь

–

–

–

60

60

Лосичи

–

–

–

50

50

Меречь, Шадово, Вербилово

–

–

–

по 40

40

Воинь, Крынки, Высокое, Шавли, Поневежа, Юрборк

–

–

–

по 30

30

Янишки, Жегоры, Сомилишки, Кернова, Олита, Новый Двор под Гродно, Оникшты, Довгелишки, Борисов, Вистинец

–

–

–

по 20

20

Кузница, Жижморы, Довги, Волькиники, Вилькия, Велена, Радошковичи, Василишки, Эйшишки, Радунь, Липнишки, Геранены, Браслав, Больники, Вилькомир, Гондинь, Тельши, Вишвяны, Плотели, Жосли

–

–

–

по 15

15

Одельск

–

–

–

12

12

Дорсунишки, Бирштаны, Бержники, Купишки, Обеле, Молчадь, Ломазы, Селец, Ласково, Утена, Ужвинты, Биржаняны, Кретинга, Паланга, Радзивиллишки, Неманойть, Острино, Здитов

–

–

–

по 10

10

Луконица, Добучин, Ойрагола, Волпа, Перелая, Симно, Лаздея, Церин, Крожи, Батоки, Свентяны

–

–

–

по 8

8

Скерстомонь

–

–

–

7

7

Межиреч, Лунна, Новый Двор Светинога, Лынгмяны

–

–

–

по 6

6

Контежин

–

–

–

5

5

Лида

–

–

–

3

3

Всего

10 520

7080

3960

12 653

34 213

Примечания

1. Курсивом выделены «привилегированные города» (на магдебургском праве).

2. Тыкотин в 1563 г. упоминается дважды — 160 и 200 коп грошей. За основу взята сумма 200 коп грошей, так как она встречается в предыдущем перечне, за 1561 г.

3. В 1563 г. Кобрин упоминается вместе с Городком и Дубничами.

Таблица сост. no: LМ. Kn. 564. Р. 37; РИБ. Т. 30. С. 662–664, 797–799; LМ. Kn. 531. Р. 35 — 39.

Важным источником поступления доходов служили налоги с торговых операций и таможенные пошлины. В общем объеме поступлений они ежегодно приносили в казну 23–25 тыс. коп грошей[970]. Наверное, эта сумма могла быть значительно выше, если бы таможенные пошлины платила шляхта, освобожденная от них в 1559 г.[971]

Стремясь плотнее задействовать городское население в финансировании оборонительных мероприятий, государственная власть налагала на него новые налоги таможенно-акцизного характера. Для пополнения скарба 7 декабря 1561 г. господарская канцелярия издала постановление о сборе из тех, кто «немалые пожитки с паньства выносят а выхованье и выживенье мают в том отчизном паньстве нашом перемешкиваючи, а ничим до службы не прикладаются»[972]. Эти слова были обращены к местным и иностранным ремесленникам и купцам.

Новый таможенный побор затронул почти все важные статьи внутренней и внешней торговли. Срок действия господарского постановления был неограничен и зависел от развития событий на фронте: «…каждого году будут выбирати и отдавати тот подарок на часы назначоные, поколя воина ся успокоить»[973]. За уклонение от его уплаты грозила конфискация имущества. Запрещался вывоз за границу самых необходимых средств ведения войны — лошадей, оружия, изделий из железа. Все налоговые льготы, касающиеся «старого мыта», не распространялись на новый сбор.

Его первый взнос в скарб должен был быть сделан в кратчайшие сроки — до 23 февраля 1562 г. Причина такой спешки заключалась в необходимости скорейшей выплаты «заслужоного» наемникам[974]. Нам неизвестны конкретные сведения о сумме сборов нового налога, но в сопоставлении с «новоподвышоным мытом» 1566 г. можно полагать, что он составлял не менее 10 тыс. коп грошей ежегодно.

Аналогичный сбор в дополнение к «старого мыту» и «мыту» 1561 г. был установлен на Берестейском сейме 1566 г. Он предназначался специально для оплаты наемного контингента в Ливонии[975]. «Новоподвышоное мыто» было сразу передано в аренду Я. Ходкевичу и О. Воловичу за 13 тыс. коп грошей в год[976]. Я. Ходкевич был обязан собранные средства «межи служебьными роздати и со всего личбу чинити в скарбе нашом»[977].

Срок действия этого «мыта» первоначально составлял лишь два года[978]. Однако он собирался и позднее. На Городенском сейме 1568 г. было решено продолжить действие обоих таможенных сборов еще на один год — до Дня Всех Святых (10 июля) 1569 г. Собранные за этот год средства должны были стать для господарского скарба своеобразной компенсацией за понесенные расходы на земские нужды[979].

Однако на Люблинском сейме 1569 г. Сигизмунд Август заявил, что «тыхь поборовь на жадную властную потребу его королевской милости ничого не обернено, одно потребы земские отправовано». В результате таможенные поборы были сохранены[980].

Немаловажным источником доходов для казны являлось взыскание сборов и налогов с еврейского населения, которое традиционно рассматривалось как одна из наиболее финансово обеспеченных социально-этнических групп.

На Виленском сейме 1563 г. на евреев был наложен специальный сбор[981]. Сначала он составлял 12 тыс. коп грошей и должен был быть выплачен в чрезвычайно краткие сроки — за две недели. Однако вскоре — 25 июля 1563 г. — господарь был вынужден уменьшить его до 4 тыс. коп грошей, поясняя, что «таковую суму дати вам (т. е. евреям) было з обтяженем вашим и заплатити бы есте ее не могли…»[982]. Если бы и эта сумма оказалась слишком большой, то с каждого еврея предписывалось взять по одному польскому злотому, а также собрать 10 % с движимого и недвижимого имущества. Подобная мера была принята Берестейским сеймом 1566 г. Из-за неудовлетворительных сборов поголовщины на евреев был наложен побор в размере 6 тыс. коп грошей. Его необходимо было выплатить до дня Богородицы (8 сентября 1566 г.)[983].

Как и остальное население страны, евреи платили налоги неохотно, поскольку они должны были одновременно вносить в скарб множество разных поборов, составлявших значительную сумму. В 1567 г. еврейское население должно было отдавать традиционный побор «золотого черленого» с каждого человека, два сбора поголовщины — 15 и 8 грошей с человека, специальные поборы 1566 и 1567 гг. по 6 и 3 тыс. коп грошей. Представители еврейской общины жаловались на «вбозьство и недостаток свой»[984].

2 сентября 1567 г. евреи, как и мещане, получили письмо о срочном принудительном займе («позычцы»). Всего они должны были передать в скарб 4170 коп грошей[985]. Наибольшую сумму — 1300 коп грошей — традиционно должен был внести берестейский «сбор».

Однако уже 10 сентября 1567 г. еврейское население получило новый господарский лист, согласно которому на него налагался единый побор в размере 3 тысяч коп грошей. Руководство страны хотело таким образом упорядочить сборы с евреев, которые «за таковым невставичным и неодинаково постановеным платом немалых трудностей уживають […] и спешно податков на них установленых выбирати не могуть». Данный побор должен был собираться каждый раз, когда постановлялись земские налоги. Эта мера была объявлена на время войны[986]. Отметим, что сбор «золотого черленого» при этом сохранялся (см. табл. 3.1.3).

Таблица 3.1.3.

Ставки принудительных займов с еврейских «сборов» (в копах литовских грошей)

Город

Дата постановления

Сумма

25.07.1563

02.09.1567

Кременец

140

150

290

Острог

700

500

1200

Луцк

550

500

1050

Владимир

500

300

800

Клецк

15

250

385

Дворец

60

Новагрудок

30

Ляховичи

30

Пинск

600

500

1100

Тыкотин

100

170

270

Гродно

200

200

400

Троки

376

300

676

Берестье

264

1300

1564

Всего

3565

4170

7735

Таблица сост. по: РИБ. Т. 30. С. 705–708; LM. Kn. 531. Р. 36.

На Городенском сейме 1568 г. был одобрен новый специальный сбор с евреев. Как разъяснялось в сеймовой ухвале, его появление было связано с тем, что евреи «николи на войну не ездять и податков на жолнери уфаленых не дають». Каждый взрослый человек должен был внести в скарб по 12 грошей. Выплата была разделена на две «раты», с такими же сроками, как и серебщина со шляхетских землевладений[987].

Евреи, однако, «в недьбалость собе то положывьшы», не выполнили данного распоряжения в назначенные сроки[988]. Вскоре чиновники обратились к радикальным мерам: в 1569 г. за неуплату налогов некоторые луцкие евреи были посажены в тюрьму[989].

Очевидно, что еврейское население также не справлялось с бременем постоянно растущих поборов. Трудно представить, чтобы послушные евреи массово уклонялись от выплат. Развитие ситуации показывает, что важнейшим фактором неисполнения повинностей стало возрастающее ухудшение материального положения евреев. В конце 60-х гг. XVI в. уже не существовало возможности его существенного улучшения после поборов в 1566–1567 гг.

Сроки налоговых выплат для евреев были чрезвычайно кратки: в 1567 г. уменьшенную сумму специального побора евреи должны были передать в скарб уже через неделю после издания господарского постановления.

Можно констатировать, что взыскания с еврейского населения были важнейшим источником доходов для государственной казны, особенно при острой необходимости. Господарская власть без церемоний эксплуатировала его финансовые ресурсы, что в конце концов привело к их истощению.

Распространенным методом получения дополнительных средств были залоги («заставы») господарских имений частным лицам на краткий срок в обмен на денежные ссуды в скарб. Особенно часто они совершались в моменты углубления финансового кризиса. Заложенные поместья на долгое время оставались в руках арендаторов, так как у великого князя, как правило, не хватало средств их выкупить.

Наиболее интенсивно государственные земли «раздавались» в 1560–1561 гг., когда устанавливался контроль над Ливонией, и в 1567 — начале 1568 г., во время наиболее значимых мероприятий по мобилизации вооруженных сил. Благодаря «заставам» с июля 1560 по июль 1561 г. господарская власть, например, получила более 67 тыс. коп грошей, а в 1567–1568 гг. доходы от «застав» составили около 70 тыс. коп грошей.

В 1562–1564 гг. господарские имения передавались в «заставу» не так интенсивно. В немалой степени на это повлияло отсутствие великого князя в ВКЛ, так как именно он непосредственно распоряжался доменом. К концу войны залог земельной собственности оставался одним из последних надежных источников поступления доходов. В марте 1569 г., когда в скарбе ощущался острый дефицит средств, а поступлений земских налогов не предвиделось, Сигизмунд Август разрешил земскому подскарбию Н. Нарушевичу закладывать господарские владения по собственному усмотрению[990]. Всего за годы Ливонской войны «заставы» принесли в скарб более 200 тыс. коп литовских грошей.

В поисках денежных средств руководство ВКЛ не чуждалось методов, близких к шантажу. В феврале 1568 г. Юрию Боровскому, державшему Коршовское тивунство, было предложено «одолжить» скарбу неуказанную сумму денег под 10 % годовых. Уряднику прямо сообщалось, что при отказе жемайтскому старосте Я. Ходкевичу и земскому подскарбию Н. Нарушевичу будет отдано распоряжение отобрать у Ю. Боровского тивунство и передать его другому лицу[991].

Подобные меры предпринимались центральными властями уже летом 1566 г. Чтобы заставить жемайтских тивунов более энергично уплачивать налоги, у Яна Бурбы было отобрано Гондинское тивунство и передано в качестве «заставы» Николаю Дорогостайскому — в счет сделанного им займа в 2 тыс. коп грошей. Однако это решение вызвало негативную реакцию остальных жемайтских урядников, которые ссылались на свое право держать тивунства «до живота». Господарская власть была вынуждена отказаться от подобных мер. Гондинское тивунство было возвращено Я. Бурбе[992].

Обратимся теперь к характеристике бюджета ВКЛ в годы Ливонской войны 1558–1570 гг. Его состояние четко отражено в отчете («квитанции») земского подскарбия О. Воловича о доходах и расходах скарба за 1561–1566 гг. (см. табл. 3.1.4).

Наиболее высокие доходы наблюдались в 1562–1563 гг. Это было связано в первую очередь со сборами нового таможенно-акцизного побора, серебщины с господарских землевладений и принудительных займов с городов. Немаловажную роль сыграло применение властями жестких мер по взысканию недоимок. В повышении доходности скарба немалую роль сыграл также приход на должность земского подскарбия О. Воловича.

В 1564–1566 гг. доходы скарба значительно уменьшаются, что было обусловлено общим экономическим кризисом в ВКЛ. Баланс скарба при переходящем остатке с предыдущего года постоянно имел отрицательное значение, при этом в 1564–1565 гг. наблюдалась наибольшая разница между доходами и расходами. В конце пребывания О. Воловича на посту главного казначея страны дефицит бюджета составлял более 30 тыс. коп грошей.

Таблица 3.1.4.

Бюджет Великого княжества Литовского в 1561–1566 гг. (согласно отчету земского подскарбия О. Воловича)

Годы

Доходная часть

Расходная часть

Простой баланс

Баланс при переходящем остатке

1561 (до 19 июля)

11 799

1561 (после 19 июля)

111 434

72 909

+38 525

+50 324

1562

228 723

295 500

— 66 777

— 16 443

1563

230 697

231 174

— 477

— 16 930

1564

138 219

154 988

— 16 769

— 33 699

1565

173 095

163 666

+9429

— 24 270

1566 (до 4 апреля)

105 636

96 562

+9074

— 15 196

Всего

987 804 (982 006)

1 014 799 (1 113 992)

— 26 995 (— 131 986)

Дополнительные доходы и расходы

70 594

73 910

Сумма

1 058 398 (1 152 602)

1 088 709 (1 187 903)

— 30 311 (-35 301)

Примечания

1. В скобках даны подсчеты, сделанные в самом источнике.

2. Для удобства подсчетов были опущены гроши и пенези.

Таблица сост. по: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 219об. — 230. См. также: Там же. Ед. хр. 50. Л. 209об. — 216.

Благодаря еще одному любопытному источнику есть возможность увидеть расходы княжества на потребности Ливонии в период с 1556 по 1573 г. Поступления оттуда за данное время были мизерными — всего лишь 1111 коп 17 грошей. Расходы же — на порядок выше. Так, во время пребывания в должности земского подскарбия И. Горностая и О. Воловича (1556–1566 гг.) расходы скарба ВКЛ на ливонские нужды составили 509 325 коп 41 грош, а во время управления скарбом Н. Нарушевича (1566–1573 гг.) — 131 101 коп 15 грошей. Кроме того, с квитов наивысшего гетмана Г. Ходкевича было выдано 135 262 коп 16 грошей. Отдельно указывались расходы на обеспечение Пернавы — 118 095 коп 10 грошей. Таким образом, общая сумма расходов ВКЛ на нужды Ливонии составила 893 784 копы 22 гроша (по подсчетам, сделанным в «квитанции» — 883 784 копы 23 гроша)[993].

Заметим, что эту цифру можно сравнить со всем литовским бюджетом за время управления скарбом О. Воловичем. Приведенные данные еще раз доказывают, насколько значительным являлся объем финансовой помощи ВКЛ Ливонии.

Таким образом, власти предпринимали различные меры для пополнения скарба финансовыми ресурсами. Основой доходов в военное время служили чрезвычайные налоги — серебщина и поголовщина, которые назначались и собирались почти ежегодно. Несмотря на постоянный рост налоговых ставок, ресурсов скарба не хватало для покрытия военных расходов. В немалой степени это было связано с нестабильным поступлением денежных средств, что, в свою очередь, объяснялось слабой платежеспособностью населения и неэффективной работой сборщиков налогов. К такому состоянию привело частое участие в военных мероприятиях, постоянные сборы значительных чрезвычайных налогов, а также чувствительные для многих опустошения частновладельческих имений со стороны наемных солдат.

§ 2. Головная боль для властей: проблемы содержания наемных солдат

Наиболее болезненной проблемой для финансового ведомства ВКЛ во время Ливонской войны было содержание наемных солдат. Наемное войско требовало значительных финансово-материальных затрат, а традиционных ресурсов для обеспечения военно-оборонительных мероприятий, как было показано выше, явно не хватало. В этой части книги мы хотим рассмотреть, во сколько же обходилось государству содержание наемного контингента в ВКЛ и Ливонии в военное время, какие проблемы возникали в результате неудовлетворительного финансирования наемников, какие меры принимались государственными структурами власти для их решения.

Для начала необходимо выяснить, какая ставка «заслужоного» платилась наемным солдатам во время Ливонской войны. Она рассчитывалась на традиционный срок службы — квартал года. Обычно деньги выдавались авансом, но очень скоро это правило начало нарушаться из-за проблем с наличными средствами.

К сожалению, мы не имеем точной информации, сколько получал литовский наемник в Ливонии в 1560–1563 гг. Вероятнее всего, ставка оплаты драба находилась в пределах 2–2,5 копы, конника — 4 коп литовских грошей. Эти деньги солдат явно не удовлетворяли. Источники сохранили свидетельства, что уже в начале 1560 г. литовские солдаты потребовали определить для них такую же ставку «заслужоного», как и для ливонских наемников. Великий князь ответил отказом, указывая, что «досыть немалую заплату взяли, а тежь не водле немецкого обычаю почты свои оказали…» (имеется в виду неукомплектованность рот солдатами и вооружением)[994].

Необходимо отметить, что литовские солдаты получали меньше, чем солдаты из польского контингента. Если польским драбам выплачивалось приблизительно такая же ставка, как литвинам — 5–6 польских злотых (2–2,4 копы литовских грошей), то польские конники получали целых 15 польских злотых (6 коп литовских грошей)[995]. С 1563 г. для них ставка была увеличена до 17 злотых[996]. Вряд ли литовские конники могли рассчитывать на такую высокую оплату.

Как известно, формирование наемного контингента на восточных границах ВКЛ началось только после захвата московской армией Полоцка. На Виленском сейме 1563 г. было решено выдавать конникам по 3,5 копы грошей за квартал в летнее время и по 4 копы — зимой[997]. Однако, без сомнения, для массового привлечения на постоянную военную службу таких ставок было недостаточно.

В ноябре 1565 г. господарская власть, призывая магнатов и урядников к формированию новых наемных отрядов, решила увеличить ставку для конников до 5 коп грошей за квартал. Выплату «заслужоного» было обещано осуществить в 1566 г. после получения скарбом новых дополнительных средств из налоговых сборов. Однако реализация этих намерений происходила, как будет показано ниже, с серьезными трудностями.

Летом 1566 г. власти отказались от такой высокой ставки солдатского заработка, поскольку в условиях углубления финансового кризиса она не была экономически обоснованной. Ставку уменьшили до 3 коп грошей за квартал[998].

С конца 1566 г. ставка «заслужоного» стала постоянной величиной: конные наемники, направленные в восточные районы ВКЛ, получали по 4 копы грошей за квартал, а драбы — по 2,5 коп[999]. Эти ставки, вероятно, сохранились до конца войны.

Однако были и исключения. Например, роты П. Сапеги в Любече и К. Острожского в Киеве имели увеличенную ставку размером 5 коп грошей[1000]. Это было связано, скорее всего, с выполнением оборонительных функций на границе с Крымским ханством. На особом положении находились дворские почты, из которых в 1567 г. была сформирована великокняжеская гвардия в составе 2 тыс. всадников. Они в период с 25 июля 1567 по 7 апреля 1568 г. (т. е. в течение трех кварталов) получали самую большую ставку за все время Ливонской войны — 6 коп грошей[1001].

«Заслужоного» не хватало для покрытия даже минимальных расходов наемных солдат. Весной 1567 г. господарь был вынужден констатировать, что солдаты в Ливонии «за такие малые гроши в условиях такого голода не смогут на при каких условиях выдержать службу»[1002]. Актуальной задачей являлось повышение солдатского заработка, но власти не решились пойти на такой шаг. Это могло вызвать неоднозначную реакцию со стороны наемников, которые служили на территории Восточной Беларуси. Возможностей заплатить увеличенную ставку всем не было. Сигизмунд Август предложил Я. Ходкевичу доплатить солдатам в Ливонии из собственного кармана, чтобы это выглядело как его собственная частная инициатива[1003].

Польный гетман Р. Сангушко, который был непосредственно знаком с тяжелым положением наемников на восточном пограничье ВКЛ, в январе 1568 г. также предлагал повысить общую ставку оплаты и довести ее до 5 коп грошей для конника. Это предложение не нашло понимания в Вильно, где хорошо осознавали реальные возможности скарба[1004]. Однако уже через месяц — в феврале 1568 г. — Сигизмунд Август изменил свое мнение, поняв, что без повышения солдатских ставок Р. Сангушко может остаться совсем без армии[1005]. Несмотря на выраженное согласие, вряд ли ставки изменились. По крайней мере, известно, что польный гетман, задерживая на службе летом 1569 г. 30 конников из роты К. Вишневецкого, мог рассчитывать на оплату в размере лишь 4 коп грошей[1006].

Таким образом, очевидно, что ставки «заслужоного» хватало только на элементарные нужды солдат и ее величина их явно не удовлетворяла. Низкая оплата наемной службы и ее чрезвычайно тяжелые условия не только не создавали оснований для быстрого обогащения, но и значительно снижали престиж военной профессии. А именно на это рассчитывало большинство тех, кто вербовался на наемную службу.

Чтобы понять, почему же солдатам платилось так мало, следует определить общие суммы расходов скарба на наемную армию. Это поможет ответить, действительно ли скарб был ограничен в средствах, в чем заключались основные проблемы с выплатами «заслужоного».

Проведя подсчеты реальных сроков службы 18 драбских рот в 1561 г., мы пришли к заключению, что драбские подразделения обошлись скарбу в том году примерно в 11–14 тыс. коп грошей (при ставке 2,5 копы грошей за квартал года). Содержание конных рот, несмотря на их меньшую численность, стоило дороже — примерно 19–20 тыс. коп грошей (при ставке 4 копы грошей). Таким образом, в 1561 г. казна должна была потратить минимум 30 тыс. коп грошей на контингент наемных солдат из ВКЛ.

О затратах на содержание польского наемного войска сам Сигизмунд Август писал, что оно обходится не менее чем в 50 тыс. польских злотых в квартал (40 тыс. коп литовских грошей), не считая расходов на артиллерию, боеприпасы и др.[1007] Как видим, расходы на польских солдат были значительными.

В начале Ливонской войны именно в 1561 г. были сделаны максимальные усилия по обеспечению защиты Ливонии. В 1562–1565 гг. число наемников в Ливонии постоянно уменьшалось, поэтому можно с уверенностью утверждать, что уменьшались и военные расходы.

Активизация действий по организации обороны Прибалтийского края началась в августе 1566 г., после назначения на должность ливонского администратора и гетмана Я. Ходкевича. Сохранился его подробный отчет о расходах на оборонительные мероприятия в конце 1565–1567 г.[1008]

Возьмем для тщательного анализа 1567 г., когда наблюдались наибольшие расходы на наемную армию в Ливонии. Согласно проделанным подсчетам, на содержание 2000–2400 литовских конников под командованием Я. Ходкевича уходило от 9 до 12 тыс. коп грошей ежеквартально[1009]. Можно принять, что расходы на армию в Ливонии в этом году составили примерно 40 тыс. коп грошей. Это были максимальные расходы за все время Ливонской войны, ибо более значительного наемного контингента на ливонской территории не держалось (за исключением польского войска в 1561 и 1565 гг.). Для сравнения, в 1566 г. подобные расходы составили всего лишь 18 400 коп грошей при средней численности наемников около 1 тыс. конников (см. табл. 3.2.1). Надо добавить еще расходы на драбов и стрельцов в 1567 г., которые составили не менее 6 тыс. коп грошей. Таким образом, в 1567 г. расходы на наемных солдат в Ливонии составили примерно 50 тыс. коп грошей.

После сопоставления информации из различных источников можно сделать определенные выводы о возможностях скарба оплачивать службу наемников на восточных границах ВКЛ в 1565–1569 гг. В соответствии с проделанными подсчетами, конные роты в этот период обходились в среднем по 35 тыс. коп грошей в год. Численность драбов в пограничных замках на востоке ВКЛ подсчитать сложнее, однако после скрупулезных подсчетов получилось примерное число 3 тыс. человек, на которых выделялось приблизительно около 30 тыс. коп грошей ежегодно (если принять, что драбу платили за службу 10 коп грошей за год). Таким образом, в 1565–1569 гг. содержание наемного войска обходилось в 100–120 тыс. коп грошей ежегодно.

Таблица 3.2.1.

Конное наемное войско в Ливонии под командованием Я. Ходкевича в 1565–1567 гг.

Периоды службы (кварталы)

Количество всех конников, оплаченных Я. Ходкевичем

Сумма расходов Я. Ходкевича на всех конников (в копах литовских грошей)

Количество конников из ВКЛ, оплаченных Я. Ходкевичем

Сумма расходов Я. Ходкевича на конников из ВКЛ (в копах литовских грошей)

11.11.1565-1.02.1566

1200

6000

1200

6000

2.02.1566-13.05.1566

1200

6000

1200

6000

13.05.1566-10.08.1566

700

3200

700

3200

11.08.1566-10.11.1566

700

3200

700

3200

11.11.1566-1.02.1567

3266

13784

2416

10314

2.02.1567-1.05.1567

2916

13140

2416

11080

2.05.1567-24.07.1567

1930

9140

1930

9140

25.07.1567-19.10.1567

2000

12000

2000

12000

Таблица сост. по: 1.М. Kn. 51. Р. 113–119.

Поступления средств в скарб были, как правило, нестабильными. В результате возникала новая проблема — задержки выплат «заслужоного».

Первые задержки возникли уже в 1561 г. Власти даже были вынуждены направлять финансовые средства на оплату только польских наемников, обращаясь к литовским солдатам с просьбой немного подождать[1010]. А в ноябре 1562 г. ради того, чтобы удержать военнослужащих на службе, господарь пообещал доплатить им по 2 польских злотых в качестве компенсации за задержку «заслужоного»[1011].

С этого времени задолженности стали постоянным явлением во взаимоотношениях между финансовым ведомством старны и наемным войском. Осознавая серьезность положения, великий князь в конце 1561 г. приказал земскому подскарбию расходовать денежные средства в первую очередь «на служебьные (солдат) до земли Лифлянтское и на замки украинные»[1012].

Кризисную ситуацию с выплатами красноречиво отражает следующий пример. Несмотря на победу в Ульской битве 1564 г., наемные роты, которые сыграли в ней важнейшую роль, не получили от государства не только наград, а даже обычного жалованья. Судя по расчету «заслужоного», сделанного 30 декабря 1570 г., рота Ф. Кмиты в 1564 г. денег так и не увидела[1013]. Подобное положение было и у роты Ю. Зеновича. 24 мая 1564 г. господарь уверял, что в ближайшее время — через две недели — все задолженности будут выплачены[1014]. Однако вряд ли это произошло в обещанные сроки.

Характерна выплата «заслужоного» ротам, набранным согласно постановлению Трабского съезда в ноябре 1565 г. Рота Григория Войны в мае 1566 г. получила за полугодовую службу от бирчих (поветовых сборщиков налогов) Гродненского повета только 650 коп грошей, хотя должна была получить 1500 коп[1015]. Несмотря на большую задолженность, господарь снова приповедал этой роте службу на новый квартал, уменьшив ставку «заслужоного» с 5 до 4 коп грошей[1016]. Обещание выплатить жалованье в краткий срок и на этот раз не было выполнено. Только через три месяца Сигизмунд Август приказал бирчим выплатить 800 коп грошей из поголовщины 1566 г.[1017]

Таким же образом решалась проблема в августе 1566 г. в отношении рот А. Курбского (Луцкий и Кременецкий поветы не заплатили ей 2 тыс. коп грошей), П. Сапеги (Киевский повет вместо 1 тыс. коп заплатил только 400), Я. Шимковича (Эйшишкская волость в Жемайтском старостве из 1 тыс. коп отдала лишь 530)[1018]. В последнем случае причиной задержки называлось нежелание землевладельцев платить поголовщину.

Ситуация с выплатами обычным драбским ротам была еще хуже. Как докладывал в августе 1566 г. браславский ротмистр Ян Радимский, его драбы не получили значительную часть жалованья за целых два года, из-за чего рота оказалась под угрозой роспуска. Сигизмунд Август распорядился как можно быстрее рассчитаться с браславским гарнизоном, рекомендовав земскому подскарбию Н. Нарушевичу уполномочить урядников Браслава и Упиты выплатить деньги из налогов, которые будут собраны в господарских имениях[1019].

Для характеристики кризисного положения с выплатами «заслужоного» можно привести еще несколько красноречивых примеров. В 1566 г. в Любече роте П. Сапеги в составе 100 драбов «заслужоное» не платилось вообще[1020]! Такая же ситуация наблюдалась с ротой Богуша Селицкого, которая располагалась в Орше[1021]. Задолженность конной роте Оникея Корсака в феврале 1567 г. составляла целых 4 тыс. коп грошей[1022]. Это означало, что скарб не заплатил солдатам не менее чем за 15 месяцев службы.

Не сильно улучшилась ситуация и после постановления сбора двойной серебщины в 1567 г. Были случаи, когда денежные средства до рот так и не доходили. Так, рота Павла Соколинского в 1567 г. не получила 1600 коп грошей за полгода службы[1023]. А рота Г. Войны не получила денег, одобренных на Лебедевском съезде, еще в апреле 1568 г.[1024]!

Согласно «квитанции» земского подскарбия О. Воловича в середине 1568 г. государственный скарб ВКЛ оставался должен наемным ротам значительную сумму — 21 900 коп грошей[1025].

Своеобразным срезом анализируемой проблемы являются сведения о военных расходах Ф. Кмиты за 1563–1570 гг. на возглавляемую им конную роту. За период службы с 1563 г. по вторую половину 1567 г. его рота должна была получить «заслужоного» на сумму 4642 копы грошей. Однако еще в конце декабря 1570 г. скарб не выплатил солдатам 845 коп грошей[1026]. С середины 1567 г. Ф. Кмита содержал на собственные средства оршанский гарнизон и различные пограничные службы («вожи», шпионы и др.). Он потратил за 1567–1570 гг. 9042 копы грошей (из них 2 тыс. коп пошли на чрезвычайные расходы, вызванные голодом). Литовский скарб снова не сумел расплатиться вовремя — на август 1571 г. была выплачена лишь сумма 3065 коп грошей[1027]. Таким образом, даже через несколько лет государство не смогло компенсировать Ф. Кмите половины его расходов на разведочные и оборонительные мероприятия.

Задержки выплат создавали в окружении солдат неблагоприятную атмосферу. Престиж военной службы стремительно падал. Негативные последствия такого положения вещей не заставили себя ждать. Их основным пассивным проявлением стали уход и и даже бегство наемных солдат со службы.

Уже весной 1560 г. литовские наемники, нанятые на полугодовой срок, собирались уйти со службы. Сигизмунд Август в достаточно жесткой форме приказал командующему армией Ю. Зеновичу задержать наемников еще хотя бы на четверть года, боясь полной потери контроля над ситуацией в Ливонии[1028]. Однако это не помогло — роты П. Корсака и К. Тышкевича оставили службу[1029]. В этом происшествии проявилось явное разочарование в условиях наемной службы. Первые же сведения о бегствах наемников относятся к зиме 1562 г.[1030]

Особенно тревожным положение с содержанием наемной армии было в 1565–1566 гг., когда провалился эксперимент со сбором поголовщины. Господарь, обращаясь к сеймикам, акцентировал внимание на отсутствия средств для выплат «заслужоного»: «Вси служебные уставичне великое набеганье чинять на его кролевьскую милость, далей на служьбе зостати и вытрвати не могучи»[1031]. В сентябре 1566 г. власти констатировали, что «люди служебные, не маючи заплаты заслуженного своего, з границ проч розьежчаються»[1032].

Во второй половине 1567 г. благодаря займам и принятым радикальным мерам по сбору серебщины массовый самороспуск рот удалось приостановить. Однако уже в начале 1568 г. обнаружились старые проблемы. Солдаты не верили обещаниям властей выплатить задолженности, заявляя, что покинут службу, если им не будут давать денежного аванса: «Иж товариши жадным обычаем не только чверти, але и годины одное на голые слова приймовать не хочуть»[1033]. Существенная ротация рот отражает реальность этих угроз — многие ротмистры и «товарищи» покидали службу, не выдержав ее тяжелых условий. Г. Ходкевич отметил в мае 1568 г., что «жолнери про незаплату заслуженного своего, теж и о листы наши приповедные ничого не дбаючи, проч розьежчаються»[1034].

Другими негативными последствиями сложного положения с финансово-материальным обеспечением наемных солдат были постоянные правонарушения с их стороны. В поисках продовольствия наемники «путешествовали» по окрестностям. Они не останавливались перед тем, чтобы проявить свою силу и улучшить свое имущественное положение за счет принудительных реквизиций у мирных жителей не только продовольствия, но и разного рода материальных ценностей — от одежды до драгоценных украшений. Такие происшествия сопровождались обычно издевательствами над местным населением.

Емкую характеристику действий наемников в одном из своих писем к Г. Ходкевичу дал польный гетман Р. Сангушко: «Некоторые панове жолнеры, которые давно жолнерскую службу служать водле давное звыклости и налогу своего жолнерского, великие кривды и трудности подданым, яко господарским, так шляхетским чинють, у подводы их беруть и стацей собе на них вымышляюсь и складати кажуть овсы жита, яловицы, бараны, гуси, куры и иные вшелякие живности, чого они на уставе моей у себе не мають, одно поведають, иж перед тым брати им то вольно бывало…»[1035].

Ущерб, наносимый наемниками мирному населению, был настолько значителен, что его можно было сравнить с последствиями действий неприятельской армии[1036]. Власти понимали такое положение вещей, но ничего не могли сделать. Им оставалось только предупреждать население о потенциальной опасности, которую несли с собой наемные солдаты. В конце 1564 г. жители Василишкской державы просили дать им «фолькгу» при отправке продовольствия в пограничные замки, жалуясь на грабежи со стороны военных. В виду имелись, без сомнения, либо наемники, либо солдаты из посполитого рушенья. Земский подскарбий О. Волович в этой связи рекомендовал крестьянам отправляться с продольственными подводами не по отдельности, а большими группами: «Яко бы жолнеры вь нихь по дорозе не отыймовали, видечи ихь вь таковой способности»[1037].

Случаи насилия имели место уже в начале Ливонской войны, когда наемные роты впервые направились на защиту прибалтийского государства. В начале 1560 г. в Вильно получили чрезвычайно негативную информацио о поведении войска по пути в Ливонию: «А тое мешканье ваше на одном местцы и в тягненьи в дорозе жалобы з плачом от подданых до нас доносит; […] маем ведомость, иж вы не яко в паньстве нашом, але яко в неприятельской земли спижовалися»[1038].

В дальнейшем подобные действия наемников не прекратились. В апреле 1563 г. Сигизмунд Август упоминал в своем письме к ротмистрам, что «доходить нась ведомость, ижь обователемь земли тамошнее (т. е. Ливонии) великие кривды, шкоды, мордерьства, обтяжливости и неслыханые сромотные втиски оть людей нашихь служебьныхь деються»[1039]. Однако, несмотря на приказ великого князя прекратить противоправные действия, ничего не изменилось[1040]. Грабежи и насилия были настолько невыносимыми, что в конце войны ливонцы начали угрожать бунтом, «желая всех наших наемников выгнать из своей земли»[1041].

Наиболее мощный резонанс насильственные действия наемников получили в 1565 г., когда литовские и польские солдаты по дороге на место службы нанесли землевладениям в западной части ВКЛ опустошения угрожающих масштабов. С Петрковского сейма в Польше для выяснения размеров нанесенного ущерба в мае — июне 1565 г. срочно были направлены специальные ревизоры[1042]. Они должны были фиксировать явления, которые ярко отражают характер действий наемников: «…яко в бранью живностей вшеляких, так людских, яко и консних без заплаты, по тому теж в стацыях, в забранью речей и маетностей домовых, которых кольвек в боех, наездах и кгвалтех домовых и белых голов и в забийствах, и в которых кольве утискох и об тяжьливостях людских»[1043].

Колоритно рисует поведение наемников в отношении местного населения одно дело из материалов Метрики ВКЛ. 24 июля 1565 г. солдаты ротмистра Р. Подлядовского (идентифицировать не удалось; вероятно, происхождением из Польши) «пожаловали в гости» к жителю Жемайтии М. Андреевичу. Они забрали у него несколько бочек овса и солода. В полдень солдаты вернулись. Хозяин, «видечи их пьяных, ворота перед ними запер, и сам з дочькою своею Полонеею до свирьна утек. Они дей ворота у двора вырубавьшы и у того свирна, где он з дочькою своею был, дверь почали рубать»[1044]. На помощь М. Андреевич позвал соседа Г. Галимонта, который, однако, ничем помочь не смог. Его вместе с М. Андреевичем побили солдаты. Пострадавшие обратились к местному вижу с жалобой, но назавтра наемники приехали в третий раз: «c…наеxали моцьно кгвалтом, хотячы до смерти забити, он дей (М. Андреевич. — А. Я.) пред ними з дому своего ледьве вцек»[1045]. Солдаты разграбили имение, забрав немало ценных вещей, в том числе оружие с боеприпасами.

Злоупотребления солдат нередко переходили всякую границу. Ротмистр татарского происхождения Кантимер остановился во владениях С. Нарушевича и позволял себе не только безвозмездно отбирать продукты у местных крестьян, но еще и продавать их имущество. Получая из скарба деньги на 40 конников, он в реальности держал около 200 человек. Только после обращения С. Нарушевича за помощью к Г. Ходкевичу злоупотребления наемных солдат прекратились[1046].

Часто наемники считали свои противоправные действия целиком оправданными. Так, факты принудительного изъятия провизии в 1566 г. арабский ротмистр Ян Курницкий и татарские князья Давид Темрюк и Кантимер обосновывали тем, что ранее им это разрешалось делать из-за невыплаты «заслужоного»[1047].

Великий князь обещал пострадавшим жителям компенсировать потери за счет заработка наемных солдат, однако вряд ли в действительности это происходило. Источники зафиксировали несколько случаев, когда землевладельцам выплачивались соответствующие компенсации. Например, в августе 1566 г. господарский лист о возмещении причиненных убытков получил троцкий воевода С. Збаражский[1048].

Изредка удавалось добиться справедливости и простым жителям ВКЛ. Известно, что власти принудили к выплате компенсации из «заслужоного» ротмистра Г. Баку, когда в сентябре 1566 г. стало известно, что он нанес ущерб жителям Любошанской волости в последние два года во время нахождения «на лежах»[1049].

Бывали случаи, когда ротмистр и местные жители сами договаривались между собой о возмещении убытков. Летом 1567 г. помирились («учынили еднанье») могилевские мещане и ротмистр Мартин Стравинский. Последний заплатил за нанесенный ущерб 100 коп грошей[1050].

Нередко вопросы злоупотреблений наемных солдат выносились на сеймовые заседания. Например, мстиславская шляхта на вальном сейме 1563 г. пожаловалась на то, что «ротмистри […] в домех ваших шляхетских на месте и на замку корчмы держать, и великое утисненье и неспокойность чинять и подданых ваших властных до рот межи драбов своих берутьи прыймують, а наболей Петр Курницкий ротмистр тамошний…»[1051]. Подобные обращения встречались и на последующих сеймах[1052].

Особенно напряженными выглядели контакты наемников с местными властями и населением в Витебске. Ротмистры попросту игнорировали местного воеводу С. Паца[1053]. Они позволяли себе набирать солдат из числа местных жителей, а также платить за провиант не по рыночным ценам, а по «уставам»[1054]. Известны случаи, когда наемники избивали витебских шляхтичей[1055]. В июне 1568 г. С. Пац жаловался, что из-за отсутствия средств на выплату «заслужоного» казаки и драбы выходят из-под его контроля[1056].

Государство стремилось компенсировать недостаточное финансирование наемного войска с помощью прямого обеспечения продовольствием и определением минимальных нормированных цен на продукты. С этой целью власти выдавали специальные «уставы», в которых определялись цены на продовольствие для солдат. Нетрудно догадаться, что они были занижены по сравнению с рыночными[1057]. Торговать с наемниками тем, кто надеялся на получение приличных доходов, было невыгодно. Однако «уставы» имели для жителей ВКЛ обязательный характер.

Отсутствие двухстороннего интереса так или иначе приводило к обострению отношений между мирным населением и наемными солдатами: местные жители не желали отдавать продукты за бесценок, а наемники рассматривали подобное поведение как саботаж и переходили к насильственным реквизициям провианта.

Механизм действия «устав» впервые был детально прописан в конце 1560 г.[1058] Местные жители обязывались доставлять в лагерь наемников необходимый провиант. Солдаты, в свою очередь, должны были покупать продовольствие строго в соответствии с ценами, определенными по «уставам». Для контроля назначался господарский дворянин, получивший право разбирать конфликтные ситуации. Если бы наемники не признались в нанесении ущерба, дворянин должен был записать их в специальный реестр и передать лицу, занимавшемуся очередной переписью рот. Если бы и это не помогло, реестр передавался в скарб, где компенсация за нанесенный ущерб высчитывалась с «заслужоного» либо изымалась собственность нарушителя. Компенсация должна была производиться по рыночным ценам.

На территории Восточной Беларуси в период с 1563 г. по середину 1566 г. «уставы», вероятнее всего, действовали только в том случае, если питание поступало из «шпихлеров» (продовольственных складов), которые были созданы в Могилеве и Борисове. Во-первых, об этом свидетельствует отсутствие самих уставу за данный период. Во-вторых, сохранились сведения, что солдаты должны были покупать продукты у местного населения по рыночным ценам. Так, осенью 1565 г. витебская шляхта и мещане жаловались, что «люд наш служебный живности и быдло по уставе беруть, и волость у приставства разобрали, зачем подданые з места и з сел розышлисе, а иные ся розыходять»[1059]. Господарь видел два решения этой проблемы: либо покупать продовольствие по рыночным ценам, либо обеспечивать им солдат исключительно в могилевском и борисовском «шпихлерах»[1060]. Это позволяло прекратить контакты наемников и мирного населения и уменьшить угрозу возникновения конфликтных ситуаций между ними.

В Ливонии военнослужащие могли покупать продовольствие только по рыночным ценам, которые были очень высокими. Поэтому власти стремились обеспечить каждый гарнизон необходимым минимумом продуктов. Его состав раскрывает любопытный документ начального периода Ливонской войны. Гарнизон должен был обеспечиваться одной бочкой муки или ржи, половиной бочки солода (из расчета на одного человека), 15 бочками говядины или баранины (из расчета на 100 человек), одной бочкой крупы (из расчета на 6 человек)[1061]. Эти нормы могли измениться. Известно, что в 1562 г. в Дынемюнде на одного драба выдавалась одна бочка ржи и солода на одну четверть года, а из расчета на четырех человек — по бочке крупы и мяса, а также «корец» соли[1062].

Таблица 3.2.2.

Цены на продукты по «уставам» (в литовских грошах)

Продукты

Дата издания и адресат «устав»

17.11.1559 / 5.12.1560

11.03.1561

(1561–1562)

(1561)

30.05.1561

6.06.1562 / 19.09.1562

конец 1564?

22.08.1566

30.08.1566

7.02.1567

для коронных рот в Ливонии

для наемников из ВКЛ в Ливонии

для польских наемников

для польских наемников

для польских наемников

для польских наемников

для наемников?

для роты Ю. Зеновича

для почта Я. Ходкевича

для наемников из ВКЛ (и Польши?)

Копа зерна (рожь)

8

–

–

12

6

5

–

8

8

–

Копа овса

–

–

–

6 и 4 п.

4

3

–

5

5

–

Копа ячменя

–

–

–

–

–

–

–

6 и 4 п.

5

–

Бочка пшеницы

–

–

12

–

–

–

–

–

–

24

Бочка зерна (рожь)

10

12

12

16

8

5

10

–

–

10

Бочка овса

6

10

8

–

5

3

6

–

–

6

Бочка ячменя

–

12

9 и 4 п.

–

–

–

–

–

–

10

Бочка пшена

–

–

60

–

–

–

–

–

–

–

Бочка гречки

–

–

10

–

–

–

–

–

–

–

Бочка гороха

–

20

28

–

–

–

–

–

–

24

Бочка солода из пшеницы

–

–

13

–

–

–

–

12

12

–

Бочка солода из ячменя

–

–

12

–

–

–

–

6

6

–

Солянка пшеницы

–

–

–

–

–

–

–

12 и 8 п.

12

–

Солянка зерна (рожь)

–

–

–

–

–

–

–

8

8

–

Солянка овса

–

–

–

–

–

–

–

5

6

–

Солянка ячменя

–

–

–

–

–

–

–

6 и 4 п.

6

–

Солянка гречки

–

–

–

–

–

–

–

6

6

–

Солянка гороха

–

–

–

–

–

–

–

12

12

–

Бочка круп

–

30

–

–

–

–

–

–

–

–

Бочка круп ячных

–

–

19 и 2 п.

–

–

–

–

–

–

–

Бочка круп гречишных

–

–

20

–

–

–

–

–

–

–

Бочка муки ржаной

–

–

12 и 8 п.

–

–

–

–

–

–

–

Яловица (говядина)

24

–

–

32

30

16

24

24

24

40

Полоть свиного мяса

–

–

–

–

–

–

–

12 и 8 п.

12*

–

Кунпь

–

–

–

–

–

–

–

3

3

–

Вепрь кормный

20

–

24

20

24

20

20

24

24

40

Вепрь некормный

12

–

16

12

12

10

15

16

16

20

Баран

6

–

6 и 4 п.

6 и 4 п.

6

6

6

6

6

10

Свинья

10

–

–

8

10

–

10

8

12

–

Гусь

1

–

–

1 и 6 п.

0,8

1

1

1

1

1 и 5 п.

Две курицы

1

–

–

1 и 6 п.

0,8

1**

1

1

1

1 и 6 п.

Вол оремый

80

–

–

–

80

100

80

80

80

100

Корова тельная (дойная)

40

–

–

40

40

30

48

48

48

70

Пуд масла

–

–

–

–

–

–

–

24

24

–

Воз сена

2

–

–

4

1

2

2

2 и 4 п.

2

3

Примечания

1. «п.» — «пенези» (1 грош насчитывал 10 пенезей).

2. * — за полоть свиного мяса.

3. ** — за 3 курицы.

Таблица сост. по: ЗР. Т. 3. С. 107; LM. Kn. 564. Р. 34–35, 38–39, 51–52; МВКЛ. Кн. 44. С. 41–43, 68–69, 79–80; Jasnowski J. Materialy do dzialaloosci… S. 276; НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 526–526 об.; Ед. хр. 45. Л. 45 об. — 46 об., 55 об. — 56.; Ед. хр. 47. Л. 44–45, 84 об. — 85об.; Ед. хр. 529, Л. 156 — 156 об.

По «уставам» можно подсчитать, что драбу для закупки этих основных продуктов нужно было потратить минимум 25–30 грошей (половину копы), что составляло примерно 20 % его жалованья (при ставке 2,5 копы за квартал). Если учесть другие категории продовольствия, то эта цифра, несомненно, может вырасти минимум до 30 %.

Перевалочными пунктами по доставке продуктов для солдат в Ливонии являлись Зельбурги Динабург. Отсюда провиант, привезенный из Жемайтии, завилейских земель и Подвинья, распределялся по замкам, где стояли литовские гарнизоны[1063]. Использовался и морской путь. В Ригу провиант доставлялся из Гданьска, Мемеля и Кенигсберга. Известно, что этим делом занимался ливонский мещанин Ганус Коп, который был официальным посредником при доставке продовольственных товаров для солдат[1064]. Такие грузы были освобождены от таможенных пошлин и других сборов[1065].

В каждом большом ливонском замке, занятом литвинами, существовала должность «шафара» — урядника, ответственного за обеспечение гарнизона вооружением и провиантом[1066]. В его функции входило создание запаса продуктов и их последующая продажа солдатам по фиксированным ценам. В 1560–1561 гг. цены были на 50 % выше, предусмотренных «уставами»[1067]. Это делалось, вероятно, с целью недопущения спекуляций. Наемники осуществляли «пицованье» — выезжали в пределы ВКЛ для закупки продовольствия по более низким ценам.

Несмотря на предпринятые меры, обеспечение продуктами нельзя было назвать удовлетворительным. В сентябре 1560 г. на «долеглости» в питании жаловались пушкари ливонских замков[1068]. Розитенский ротмистр Я. Корицкий жаловался, что «в замку живности мало, […] нема где куповати»[1069]. В октябре 1561 г. польские наемники просили уменьшить цены в «уставах», потому что они не позволяли содержать себя за установленную ставку «заслужоного»[1070]. Чтобы решить проблему, власти заменяли денежные налоги сборами продуктов как на территории ВКЛ, так и в Ливонии[1071].

Проблема продовольственного обеспечения осложнялась не только дороговизной, но и элементарным отсутствием продукции для продажи. В 1563 г. недостаток продовольствия рассматривался как неблагоприятный фактор для развертывания военных действий[1072]. Красноречивым примером для характеристики кризисной ситуации служат слова одного из ротмистров, которые передавал Г. Ходкевич: «…не вем, яко и хлеба достат[ь] можеть для збытного хованья первших жолнеров, которые не толко быдло переели, але и на самых скуру не вем, естли целу зоставили»[1073].

Каким же образом государственные структуры власти решали проблему задержек «заслужоного» и обеспечения солдат необходимым продовольствием?

Использовались различные методы — как традиционное усиление налоговой нагрузки, так и оригинальные попытки поиска наиболее рационального решения существующих проблем. Наиболее значимой из них стал реализованный в конце 1567 г. эксперимент по упрощению процедуры передачи ротмистрам денежных средств от поветовых поборцев и отдельных магнатов.

Как известно, в ноябре 1567 г. на военном съезде в Лебедеве было решено ускорить выплату второй «раты» серебщины посредством переноса срока ее сбора на 18 декабря. В господарском листе указывалось, что это делается ради того, чтобы «людеи служебьныхь для потужнеишое воины задержати»[1074]. Интересно, что при этом господарская власть угрожала неплательщикам налогов уже не «увязанием» в имения, а тем, что их «имене людемь служебьным в заплату подаваны быти маеть»[1075].

На основании этого решения были составлены два списка ротмистров, которые должны были получить деньги из серебщины от поветовых поборцев или магнатов. Благодаря этим источникам можно проследить, как распределялись налоговые средства между ротмистрами. Первый из списков датирован 19 ноября 1567 г., второй 1 декабря 1567 г.[1076] (см. табл. 3.2.3). По нашему мнению, второй список, в отличие от первого, был выдан не за подписью великого князя, а по собственной инициативе наивысшего гетмана ВКЛ. По этой причине возникли проблемы с порядком выплат[1077].

Несмотря на то что новые меры позволили ускорить движение финансовых средств, возникли новые проблемы, вызванные в первую очередь неплатежеспособностью населения и саботажем выплат на местах. Случалось, что установленные нормы ставок были большими за максимальные суммы налоговых сборов, поэтому выдавались лишь частично.

К примеру, драбской роте Т. Голбицкого луцкий епископ Викторин Вербицкий заплатил из 504 коп 40 грошей только 385 коп, заявив, что это — максимальная сумма серебщины из его имений[1078].

Таблица 3.2.3.

Распределение конных наемных рот для получения жалованья в конце 1567 г.

№ п/п

Фамилия и имя ротмистра

Численность солдат

Плательщики по первому списку

Сумма выплат

Плательщики по второму списку

Сумма выплат

Примечания

1

Зенович Юрий

200

Ошмянский повет

800

Ошмянский повет

800

встречается только в первом списке

2

Сангушко Роман

200

кн. Юрий Слуцкий

800

берестейский воевода (Юрий Тышкевич), подчаший (Николай Кишка)

200+600

3

Корсак Боркулаб*

200

кн. (Юрий?) Слуцкий

800

кн. Юрий Слуцкий

800

встречается во втором списке дважды

Новогрудский повет

800

4

Корсак (Оникей)

200

виленские воеводичи (Николай и Криштоф Радзивиллы), подляшский каштелян (Григорий Трызна)

300+500

виленские воеводичи (Николай и Криштоф Радзивиллы), подляшский каштелян (Григорий Трызна)

300+500

5

Кмита Филон

200

подляшский воевода (Василий Тышкевич)

не указано

Оршанский повет

800

6

Соколинский (Павел)

200

Оршанский повет

800

Ошмянский повет

800

встречается во втором списке дважды

Лидский повет

1600

7

Масальский (Андрей)

150

«паны Горностаи»

600

Городенский повет

600

8

Яцынич Мартин

200

пани Кишка (Анна Радзивилл)

800

Слонимский повет

800

встречается в первом списке дважды

Слонимский повет

800

9

Вишневецкий Константин

200

кн. (Богуш?) Корецкий, виленский бискуп (Валериан Протасевич)

500+300 кн.

(Богуш?) Корецкий, виленский бискуп (Валериан Протасевич)

500+300

10

Зоболоцкий Владимир

200

Новогрудский повет

800

Ошмянский повет

800

11

кн. Лукомский

100

виленские воеводичи (Николай и Криштоф Радзивиллы)

237

виленский каштелян (Григорий Ходкевич)

400

идентифицировать не удалось; в первом списке — дополнение к основной сумме

12

Збаражский Януш

200

троцкий воевода (Стефан Збаражский)

800

троцкий воевода (Стефан Збаражский), князья Збаражские

800

13

Курч Мартин

200

троцкий каштелян (Юрий Ходкевич)

800

троцкий каштелян (Юрий Ходкевич)

600

во втором списке — 150 конников

14

Шахмет (Шагун) и Оликечм

100

новогрудский воевода (Павел Сапега)

400

новогрудский воевода (Павел Сапега)

400

татары

15

Сеит Манцер

100

виленские воеводичи (Николай и Криштоф Радзивиллы)

400

виленские воеводичи (Николай и Криштоф Радзивиллы)

400

татарин

16

«царевич пуньский»

100

Ошмянский повет

400

подляшский воевода (Василий Тышкевич), Ошмянский повет

400

татарин

17

Темрюк и Кантимер

40+70

мстиславский воевода (Юрий Остик)

440

мстиславский воевода (Юрий Остик), Григорий Остик, невестка Николая Остика

440

татары

18

Курбский Андрей**

100

Андрей Курбский

400

в особом листе от 05.12.1567

19

Глебович

200

пани Кишка (Анна Радзивилл)

800

«тот лист задержан»; вероятно, дубровенский державца; встречается только во втором списке

20

Тышкевич Юрий

150

подканцлер (Остафий Волович), новогрудский каштелян Григории Г. Волович), ловчий (Григорий Б. Волович)

600

встречается только во втором списке

21

Лукомский Бальтазар***

100

Вилькомирский повет

400

«наново», «тот лист задержан»; встречается только во втором списке

22

Шолуха Остафий

150

Менский повет

600

встречается только во втором списке

23

Вишневецкий Александр

200

виленский бискуп (Валериан Протасевич)

800

встречается только один раз (вероятно, ошибка!)

Примечания

1. * — имеется лист от 14 января 1568 г. о выплате Б. Корсаку 800 коп грошей из Волковысского повета (LM. Kn. 531. Р. 56–57).

2. ** — сведения находятся вне списка, в господарском листе от 5 декабря 1567 г. (Ibid. Р. 44). В нем даются сведения, что А. Курбский начал в службу в начале 1567 г., после постановления Гродненского сейма о финансировании солдат. С первой «раты» серебщины 1567 г. он получил жалованье за полгода службы.

3. *** — имеется лист от 4 февраля 1568 г. о выплате Бальтазару Лукомскому 400 коп грошей из имений виленского бискупа В. Протасевича (Ibid. Р. 59–60).

Таблица сост. по: LM. Kn. 531. Р. 42–46.

Был еще один любопытный случай. Виленский бискуп В. Протасевич выпросил у великого князя особый лист об уплате ротмистру Бальтазару Лукомскому 400 коп грошей с налогов из его землевладений[1079]. Наверное, подобное подтверждение было необходимо епископу для разрешения спорной ситуации, когда от великого князя и наивысшего гетмана приходили листы разного содержания. В результате деньги до ротмистра дошли не раньше чем через два месяца после начала приповедного квартала службы.

Налогоплательщики и поборцы не спешили передавать собранные средства уполномоченным лицам. В конце февраля 1568 г. власти обратились к поборцам Берестейского, Луцкого, Володимерского и Кременецкого поветов с приказанием как можно скорее передать собранную серебщину наивысшему гетману. Это распоряжение было обусловлено тем, что «великая пилная потреба пенезей для задержывалсния пры границах людей служебьных припала»[1080]. В данном случае мы снова сталкиваемся с задержкой выдачи денежных средств более чем на два месяца.

Очевидно, результаты эксперимента с выплатой «заслужоного» через поветовых поборцев не удовлетворили руководство страны. В ноябре 1568 г. Г. Ходкевич писал господарю, что лучше бы собранные деньги распределял он сам[1081]. Сигизмунд Август признал его правоту и в июле 1569 г. выдал распоряжение поветовым поборцам о передаче собранных налогов наивысшему гетману[1082].

Чтобы остановить процесс распада рот, закономерно начинавшийся в результате задержек «заслужоного», ротмистры были вынуждены использовать собственные денежные средства. Были случаи, когда из-за этого они оказывались на грани разорения. Мартин Курч, жалуясь на невыплату заработка солдатам, писал в 1568 г., что в результате выдачи роте собственных денег «ку немалому знишченю и шкоде маетьности своей пришол»[1083]. Кроме того, серьезно обострились его отношения с солдатами: «…а од иншых товарышов, которым ешче заслужоное не отдал, немалое небезпечьности ужываеть»[1084].

Киевский воевода и маршалок Волынской земли К. Острожский в конце 1567 г. пустил собранную со своих подданных вторую часть серебщины за 1567 г. на покрытие долга, взятого на оплату его роты в Киеве. Свою инициативу воевода обосновывал тем, что «заплата з скарбу не доходила»[1085]. Платить солдатам своих рот из собранной в его имениях серебщины было позволено в ноябре 1567 г. Н. Дорогостайскому[1086], а в конце 1568 г. — А. Курбскому[1087].

Случалось, что магнаты передавали налоги не в казну, а сразу ротмистрам — своим родственникам. В начале 1568 г. Н. Радзивилл Рыжий передал вторую «рату» серебщины 1567 г. двум сыновьям, которые возглавляли наемные роты[1088].

Налоговые органы, таким образом, обходились стороной. Это ускоряло выплаты «заслужоного», однако органы власти теряли контроль над доходами. Поэтому подобные шаги были единичными и являлись своеобразной привилегией отдельных ротмистров в чрезвычайных ситуациях.

Распространенной формой компенсации за выдачу частных финансовых средств на «заслужоное» были «заставы» господарских имений гетманам и ротмистрам.

В особо большие пожалования и налоговые льготы получил Я. Ходкевич. С августа 1566 г., когда он стал администратором и гетманом Ливонии, господарский скарб передал в его распоряжение значительные денежные суммы.

Как известно, Берестейский сейм 1566 г. согласился «придати ку першой уставе поборов великих» (речь шла о таможенно-акцизном сборе, установленном в 1561 г.) новый таможенный побор. Новый налог сразу был передан в аренду Я. Ходкевичу и О. Воловичу за 13 тыс. коп грошей[1089]. Из этой суммы 11 тыс. коп грошей предназначались для Я. Ходкевича на ливонские «потребы», а именно на содержание 3 тыс. конников[1090].

В его распоряжение передавались все налоги с Жемайтского староства, включая даже продовольственный налог — «дякло»[1091]. В феврале 1567 г. Я. Ходкевич и О. Волович были освобождены от уплаты этого налога, так как выдали на ливонские нужды значительные средства (в частности, Я. Ходкевич выдал 3200 коп грошей)[1092].

В августе 1567 г. Я. Ходкевичу были отданы все «платы» с Жемайтии за 1567 г. и половина скарбовых доходов с аренды «больших (таможенных) поборов» за 1567 и 1568 гг.[1093] А в январе 1568 г. Жемайтское староство было освобождено от уплаты «пенезей куничных»[1094]. В апреле 1568 г. Я. Ходкевич получил в свое распоряжение весьма доходное Ковенское староство[1095]. 22 июля 1568 г. Сигизмунд Август списал все задолженности перед скарбом, оставшиеся от отца Я. Ходкевича Иеронима[1096]. 25 июля 1568 г. Я. Ходкевич получил разрешение оплачивать службу навербованных им наемников из серебщины, собранной с его жемайтских владений[1097], а в конце этого года он был освобожден от составления финансовых отчетов по расходам из них[1098].

За изучаемый период Я. Ходкевич выделил значительные финансовые средства на организацию обороны ВКЛ и Ливонии — 34 083 копы грошей[1099]. В отчете за ноябрь 1565 г. — октябрь 1567 г. отражено, что скарб покрыл его расходы лишь на 62 %.

Не забыл великий князь и о польном гетмане Р. Сангушко, который также не жалел средств на содержание вооруженных сил. Во время сбора посполитого рушенья в 1567 г. он выдал 1 тыс. коп грошей на оплату наемников, а 2 тыс. коп — для «потребь земъскихъ». Сигизмунд Август наградил гетмана годовой «заставой» замка Речица. Если бы скарб не смог за это время расплатиться с князем, он получал право держать Речицу «до живота»[1100]. Так Р. Сангушко стал речицким державцой. После взятия Ульского замка Р. Сангушко взял на себя первоочередные расходы по восстановлению укреплений и формированию в крепости гарнизона. После произведенных в конце октября 1568 г. расчетов скарб остался должен польному гетману 720 коп 59 грошей[1101].

Не менее ярким примером самоотверженности являлся князь Александр Полубенский, принимавший с 1560 г. активное участие в защите Ливонии. За семь лет службы он передал на нужды обороны 10 тыс. коп грошей. Господарь обещал ему вернуть эту сумму до 1 января 1568 г., оговорив, что в случае невыплаты они будут восполнены земельными владениями[1102]. Так и случилось — в июле 1568 г. А. Полубенский стал распоряжаться доходами сел в Поюрском тивунстве Жемойтского староства[1103]. Затем князь получил еще два войтовства в Жемайтии, сумма «заставы» которых составила 2 тыс. коп грошей[1104]. Тем самым господарь не только вернул долги, но и высоко оценил военную деятельность ротмистра.

Не обошли вниманием государственные власти и обыкновенных ротмистров. За неуплату «заслужоного» в сентябре 1566 г. ротмистру Г. Баке был отдан в «заставу» за 1 тыс. коп грошей замок Рогачев с волостью[1105]. Лепельский староста Ю. Зенович за выдачу на солдат своей роты такой же суммы получил в держание с 6 ноября 1567 г. Рудые Белки в Мозырском старостве[1106]. За задолженность «заслужоного» в размере 600 коп грошей витебский ротмистр Я. Вилковский в сентябре 1567 г. получил два села в Витебском повете[1107]. Ротмистр М. Стравинский имел в своем распоряжении под залог 400 коп грошей село Полуйковичи в Могилевской волости. В сентябре 1567 г. в счет выросшей задолженности со стороны скарба сумма «заставы» была увеличена до 2851 копы грошей[1108]. На конец 1569 г. власти задолжали роте М. Дембинского 6 тыс. польских злотых. Чтобы не возвращать эту сумму из скарбовых ресурсов, ротмистру был передан в «заставу» замок Руен в Ливонии[1109].

Некоторые наемные солдаты сами ходатайствовали перед господарем, чтобы вместо денег за военную службу им были дарованы земельные наделы. Так, Михал Францкович просил в 1566 г. передать ему село в Новогородском повете с 24 оседлыми волоками вместо компенсации 263 коп грошей «заслужоного»[1110].

Добавим, что земельные пожалования раздавались господарской властью в качестве награды за военные заслуги. Ряд таких награждений состоялся после Ульской битвы 1564 г. Наемный солдат Андрей Голуб, захвативший в плен московского воеводу Захария Плещеева, был награжден за свой поступок 15 земельными «службами» в Речицком старостве[1111]. Ротмистр Г. Бака, рота которого одной из первых вступила в бой, получил в свою собственность 10 земельных служб в Мозырской волости[1112]. Петр Маскевич, который был ранен в битве и из-за военного лихолетья потерял все имущество, получил сельцо Черниковичи с 5 «дымами» земли в Новогрудском повете[1113].

Отметим и другие случаи. Г. Война за участие в битве под Сушей в 1567 г. получил село в Пинской волости[1114]. В апреле 1571 г. ульский ротмистр Юрий Рачковский получил от великого князя за добросовестную службу три села в Полоцкой земле[1115].

Подводя выводы, нужно указать на существенный недостаток средств и возможностей у государственных структур власти содержать должным образом контингент наемных солдат. Несмотря на различные предпринятые меры, наемное войско постоянно находилось в кризисном состоянии. Наиболее серьезными проблемами являлись недостаток продовольствия и задержка жалованья. В результате создавались условия для злоупотреблений и насилия со стороны наемных солдат в отношении мирного населения. За годы Ливонской войны власти так и не сумели «успокоить» наемников.

Все попытки решить проблему оплаты наемной службы носили половинчатый характер, поскольку скарб имел огромный дефицит средств. Наемное войско, не имея необходимых средств, не видя перспектив обогащения и карьерного роста, существовало почти всегда на грани распада. Особенно сильно эта тенденция проявилась в конце Ливонской войны. Кризисные явления, связанные с содержанием наемников, не позволяли превратить наемную армию в надежную и эффективную силу.

ГЛАВА IV

ВЛИЯНИЕ ВОЕННОГО ПОЛОЖЕНИЯ НА РАЗВИТИЕ ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ В ВЕЛИКОМ КНЯЖЕСТВЕ ЛИТОВСКОМ

§ 1. Позиции правящих слоев в отношении Ливонской войны: конфликты взглядов и интересов

Для Великого княжества Литовского Ливонская война не только открывала новую страницу во внешней политике, но и придавала новое содержание внутриполитическим процессам. Правящая элита прекрасно осознавала, что война является серьезным вызовом для государства, привыкшего следовать пассивно-оборонительной внешнеполитической доктрине и не имевшего достаточных материальных ресурсов для ведения военных действий. Битва за Ливонию могла закончиться как успехом, так и поражением.

Отношение к идее установления контроля над Ливонией не было однозначным. Литовскую политическую элиту больше всего беспокоила потенциальная угроза развязывания нового военного конфликта с Московским государством. Лидер господарской Рады канцлер Н. Радзивилл Черный, который в целом поддерживал программу действий Сигизмунда Августа в отношении Ливонии, опасался, что активизация действий в ливонском направлении может вызвать неадекватную реакцию московитов[1116]. Во время подготовки «позвольского похода» в 1557 г. некоторые радные паны вообще заявили, что собранную серебщину они готовы отдать только на военно-оборонительные цели против московского противника, но ни в коем случае на вмешательство в ливонские дела[1117].

Развертывание московитами в 1558 г. Ливонской войны заставило литовскую сторону активизировать деятельность по подчинению Ливонии. Угроза потери контроля над развитием событий в этой стране не оставляла иного выбора. После достаточно долгих раздумий было принято решение оказать военную помощь ливонцам, результатом чего стало заключение Виленского договора 1559 г. Следует отметить, что Рада во главе с Н. Радзивиллом Черным твердо отстаивала идею опекунства над Ливонией только Литвы, но никак не Польши, чего так сильно добивались все время представители ливонских правящих кругов[1118].

Начало широкомасштабной войны с Московским государством в 1562 г. привело к изменениям в позиции Радзивиллов и их окружения. Сначала наивысший гетман ВКЛ Н. Радзивилл Рыжий заявил, что от защиты Ливонии в новых военных условиях следует отказаться: «больше надо следить и думать о вещах вечных, то есть о нашей родине, чем подвластных времени»[1119]. Сигизмунд Август возразил магнату, отметив, что от ситуации в соседнем Ливонии зависит безопасность Вильно, да и вообще «за чужим забором лучше отбиваться, чем за своим»[1120].

В конце 1562 г. уже сам Н. Радзивилл Черный обратился к великому князю с просьбой освободить его от занятия ливонскими делами, или, как он образно выразился — «от молотьбы сена»[1121]. Он был явно разочарован результатами литовской политики в Ливонии. Особенно неприятным для него стал отказ рижан признать власть ВКЛ. Они настаивали на оказании помощи не только со стороны Литвы, но и Польши, чем недвусмысленно намекали, что литвины не в состоянии самостоятельно обеспечить безопасность Ливонии.

На Виленском сейме 1563 г. сеймовые сословия предложили, чтобы серебщина шла на нужды обороны только восточного приграничья ВКЛ, а не Ливонии. Предполагаем, что эта «просьба» была связана с давлением Радзивиллов, которые стремились склонить на свою сторону общественное мнение. Сигизмунд Август в очередной раз категорически возразил, что от безопасности прибалтийских земель зависит судьба княжества в целом[1122]. Конфронтация взглядов четко показала расхождение интересов господаря и Радзивиллов, за спиной которых стояло большинство магнатской элиты.

Для Радзивиллов важнейшим последствием вмешательства ВКЛ в ливонский конфликт было возобновление широкомасштабной войны с Московским государством. Они хорошо осознавали, что для княжества это могло обернуться серьезным кризисом власти и экономическим упадком.

Сигизмунд Август твердо стоял на своей позиции. Скудость ресурсов ВКЛ заставляла его искать для защиты Ливонии необходимые средства за пределами страны. На наш взгляд, отъезд великого князя в Польшу в 1562 г. и поддержка шляхетской политической программы были в немалой степени обусловлены этими обстоятельствами.

Заметим, что переход господаря на сторону шляхетского лагеря в Польше, который, кстати, однозначно требовал заключения новой унии между Короной и княжеством, сильно бил по олигархической позиции Радзивиллов и их соратников. Участие в Ливонской войне становилось для них бомбой замедленного действия, потому что подобный оборот событий мог закончиться не только потерей их политического влияния, но и утратой суверенитета ВКЛ.

Для системы управления ВКЛ, которая держалась на присутствии господаря в стране как последней инстанции в принятии решений, отъезд Сигизмунда Августа был болезненным ударом. Она была дезорганизована. Это проявилось уже во время осады Полоцка в 1563 г. Господарская Рада не сумела мобилизовать шляхту для отпора врагу. Наибольшие надежды радные паны возлагали на скорый приезд великого князя, видя в этом чуть ли не последний шанс для спасения и реванша[1123] (см. гл. 1, § 2).

Сигизмунд Август понимал важность пребывания в княжестве, однако не собирался возвращаться на постоянное проживание. После Виленского сейма 1563 г. он снова уехал в Польшу, где продолжал заниматься ее внутриполитическими делами. Это окончательно привело к охлаждению отношений между великим князем и Н. Радзивиллом Черным, полагавшим, что проблемы ВКЛ, вовлеченного в невыносимую по ресурсным затратам войну, для Сигизмунда Августа отошли на второй план (см. гл. II, § 4).

По нашему мнению, господарь не столько отказывался заниматься литовскими проблемами, сколько искал в Польше дополнительные ресурсы, которые могли способствовать успешному завершению войны с Московским государством. Он придерживался твердого мнения, что само княжество не в состоянии одержать победу над мощным противником из-за явного недостатка сил и средств.

Потеря Полоцка внесла существенные коррективы во внутреннюю политику ВКЛ. Обычно исследователи акцентируют внимание на окончательном осознании руководством страны необходимости эффективной помощи со стороны Польши[1124].

Не вдаваясь в дискуссии, сосредоточимся на другой важной проблеме. Во время работы сейма 8 июня 1563 г. на первый взгляд достаточно неожиданно был издан знаменитый Виленский привилей о уравнении в политических правах христиан всех вероисповеданий.

В историографии обычно прослеживаются три толкования причин его появления. Польские историки чаще всего связывали издание привилея с целенаправленной политикой господарской власти, направленной на создание благоприятных условий для заключения унии между ВКЛ и Польским королевством[1125]. Привилей, уравняв православную шляхту с католической и ликвидировав для нее последние препятствия к занятию государственных должностей, сделал ее сторонником унии. О. Халецкий акцентировал внимание на устранении особенностей государственного строя ВКЛ как необходимого мероприятия перед реализацией унии с Польшей.

Отметим, что в 1563 г. это было еще преждевременным. Осознание необходимости унификации государственно-политического устройства состоялось во время работы Варшавского сейма 1563 г. в Польском королевстве, на котором присутствовало литовская делегация[1126]. К тому же вряд ли формально-правовая дискриминация православных могла быть препятствием для унии.

И. Лаппо видел в издании привилея снятие очевидного правового противоречия перед утверждением Второго Статута ВКЛ, одной из основных идей которого являлось единство «шляхетского народа»[1127]. Однако возникает вопрос: почему привилей был издан на сейме, на котором не состоялось принятие Статута? Напомним, что на Виленском сейме было лишь сообщено, что сеймовые сословия вернутся к утверждению Статута через четыре недели после роспуска посполитого рушенья.

М. Любавский выразил мнение, что Виленский привилей 1563 г. стал результатом давления со стороны магнатов-протестантов, которые потребовали себе равных прав с католиками. «Православная направленность» привилея была своеобразным прикрытием для реализации протестантами своих непосредственных интересов[1128]. Ю. Бардах попытался объединить это мнение с «проунийной» трактовкой, отметив, что именно через реформационные учения православная шляхта проникалась приверженностью к польской культуре, и как следствие, к идее унии с Короной[1129].

Полагаем, что идея о протестантском давлении является неверной и ведет в тупик. В тексте источника нет даже намеков на то, что привилей принимался в интересах протестантов. Там нет популярной в протестантской среде идеи толерантности. При этом, как кажется, никто не мешал приверженцам Реформации выдвинуть требования о ликвидации конфессиональной дискриминации. На том же Виленском сейме 1563 г. было внесено предложение о молитвах в армии не перед иконами, а «на имя Бога в Тройцы единого»[1130]. В этом хорошо ощущается влияние протестантских идей. Одновременно сеймовые сословия просили, чтобы «каждый водлуг веры своее закону хрестиянское присегал»[1131]. Значит, «табу» на подачу просьб к властям со стороны протестантов не было.

Необходимо также помнить, что Радзивиллы перешли в кальвинизм еще в середине 50-х гг. XVI в. и ничто не мешало им более чем десять лет занимать ведущие государственные посты, являясь активными протестантами. Ничего в этом плане для них не изменилось и в 1563 г. Мы не обладаем ни одним фактом относительно изучаемого времени, чтобы принадлежность к протестантской церкви стала препятствием для номинации на ту или иную важную должность в государственных структурах.

По этим причинам кажется маловероятным, чтобы издание Виленского привилея состоялось по инициативе протестантов. Другое дело, что его появление, без сомнения, должно было ими приветствоваться. Особую заинтересованность к нему проявили те же Радзивиллы, которые долгое время хранили оригинал привилея в своем архиве[1132].

По нашему мнению, главной причиной издания Виленского привилея послужила необходимость обеспечения поддержки православной шляхты восточных земель ВКЛ. Важным последствием полоцких событий стало углубление раскола политического пространства ВКЛ. И так далекие от центра восточные земли страны из-за этого военного поражения стали еще более отчужденными. Возникла злободневная необходимость консолидации общества ВКЛ на более прочном фундаменте, чем раньше. Власти должны были обеспечить твердую поддержку населения восточных регионов ВКЛ (где в большинстве, напомним, проживали православные) перед опасностью новых московских ударов[1133]. При невозможности оказать надлежащую помощь пограничным землям в Вильно могли надеяться только на собственное желание местного населения бороться с противником. Вполне возможно, что именно делегаты из восточных земель страны выдвинули на Виленском сейме просьбу о прекращении действия дискриминационных для православных статей Городельского привилея 1413 г. Впрочем, это могли сделать и влиятельные православные магнаты.

Привилей давался за «зацные заслуги» шляхетского общества, за то, что и католическая, и православная шляхта «верность и сталость свою ку службам […] завжды оказывали»[1134]. Нивелирование конфессиональных различий в политико-правовой сфере должна была поспособствовать укреплению солидарности шляхетского сословия, на котором лежала обязанность обороны страны, и прочности социальных устоев государства, переживавшего тяжелые времена.

Таким образом, Виленский привилей 1563 г. об уравнении в правах христиан всех вероисповеданий выглядит прежде всего как попытка консолидации шляхетского общества на сословной основе посредством ликвидации анахронических конфессиональных барьеров. Его появление было вызвано в первую очередь серьезными внешнеполитическими осложнениями и имело прежде всего формально-идеологическое значение. Тот факт, что привилей был издан на вальном сейме, который занимался почти исключительно вопросами обороны страны, лишь подтверждает подобную точку зрения.

Добавим, что московиты при обосновании претензий на Полоцк на полную мощь использовали аргументы о защите православной церкви и православных жителей в ВКЛ. Вероятнее всего, сведения о конфликте полоцких православных иерархов с местными властями в 1562 г. стали причиной подготовки военного похода именно на этот город[1135]. Об этом есть достаточно твердые косвенные свидетельства источников. Символичен был и тот факт, что московиты выступали на Полоцк со знаменитым крестом святой Ефросиньи Полоцкой.

В подобных обстоятельствах издание Виленского привилея было своеобразной контракцией литовских правящих кругов, ответом, адресованным православной шляхте ВКЛ и направленным против агитации московитов.

Господарь, стремясь организовать работу государственного механизма ВКЛ без своего присутствия в княжестве, обращался к радным панам с предложением самостоятельно решать возникающие проблемы. Однако переломить традиционный механизм обязательного согласования позиций господаря и его советников из Рады было нелегко. Последние не решались брать на себя ответственность, прося Сигизмунда Августа либо дать «науку» (инструкцию), либо предварительно одобрить принятые ими решения. С одной стороны, великого князя устраивало такое положение вещей, с другой — у него было достаточно оснований для справедливого обвинения Рады в медлительности и безынициативности[1136].

Радные паны защищались от этих обвинений, указывая, что они делают все возможное, не жалея сил и средств. Господарь, не желая конфликта, шел на компромисс и соглашался с магнатами. «Крайней» при этом делалась рядовая шляхта, которой вменялось в вину пренебрежение земскими обязанностями[1137].

Среди высшего руководства ВКЛ отсутствовало взаимное согласие в принятии и выполнении политических решений. Наивысший гетман Г. Ходкевич в одном из приватных писем с горечью констатировал: «…не так дбати и все не до того приложить хочуть, яко всим потреба, але так, яко хто волить и мыслит, и в том спору и с поспешности напротивко неприятелю вынайти не могуть»[1138]. Проблемой, по его словам, было и то, что необходимо было одновременно заниматься несколькими делами — обороной Ливонии, выездами на вальные сеймы и войной с Московским государством. Это рассеивало силы и не позволяло сконцентрировать внимание на одном направлении деятельности[1139].

В магнатской среде господствовало безволие. Тот же Г. Ходкевич сетовал, что центральные органы власти бездействуют и не могут предпринять необходимые шаги по организации оборонительных мероприятий: «…ничего о собе не дбаем, запаметали и славы своее, и сами себе, и потомства своего, толко так живемо, чтобы день за день, а потом што з нами будет, на то не паметаем»[1140]. По его словам, несмотря на все усилия, гетманская должность не дала ему ничего, кроме забот, растрат, людской ненависти, королевского гнева и долга в несколько десятков тыс. коп грошей.

Одновременно он критически высказывался о деятельности великого князя: «Знаем, как быстро он решает военные дела, как скоро пишут его писари, как паны его боятся и слушаются. И не только паны на просьбы, но и его собственные урядники, старосты и державцы от его имени ничего делать не хотят»[1141].

Польный гетман ВКЛ Р. Сангушко указывал на разделенность властных полномочий между членами Рады и неэффективность их действий по организации обороны как на главную причину неудачного ведения войны. В обращении к Сигизмунду Августу в мае 1568 г. он ссылался на московских узников, которые не могли надивиться бездеятельности литвинов: «Так они размышляют, что либо людей таких в своем государстве не имеешь, которые находятся под властью Вашей Королевской Милости, либо могущества, из-за чего этого (государства) не защищают»[1142]. Выход из плачевной ситуации польный гетман видел в централизации власти, в усилении директивных функций великого князя: «…чтобы не многим защитникам власть была дана, а чтобы все под единой властью и делом Вашей Королевской Милости оставаясь…»[1143]. Сангушко выступал сторонником крепкой единоличной власти господаря, видя только в этом возможность исправления кризисного положения.

Такие взгляды находили приверженцев и среди других представителей политической элиты. К примеру, О. Волович сетовал на неудовлетворительное управление делами: «Наши брата (т. е. радные паны) много говорат, а мало чинят. […] взяли есмо оборону Речи Посполитое на себе, с пана (т. е. великого князя) знявши, видим, який пожиток с того есть, […] прожно кого маемо виновати, але сами по себе плакати, кгды ж албо не имеем, албо теж не хочем о своей Речи Посполитой радити…»[1144].

Приказы и распоряжения без господарской санкции традиционно не исполнялись шляхтой, усугубляя кризис власти в ВКЛ. Радные паны обычно ждали писем с великокняжеской печатью, без которых реализовать оборонительные мероприятия было почти нереально.

Таким образом, на великом князе как на «голове» государства замыкался весь политический процесс. Это отражалось не только на работе государственных органов власти, но и на формировании общественного мнения в стране. Шляхта, не видя заинтересованности великого князя в военном реванше и окончательной победе, не понимала смысла участия ВКЛ в Ливонской войне. Война приобретала в глазах шляхтичей бессмысленный, «чужой» характер. Более очевидным и понятным для шляхты было то, что участие в военно-оборонительных мероприятиях сильно било по ее карманах. Эти настроения точно подметил Федор Евлашевский в своем небезызвестном «Дневнике»: «…аж до уприкреня были ми частые язды на тые войны, а яко юж тераз упатруе, мало потребные, бовем же и Речи Посполитой пожитку не веле тэ войны приносили»[1145].

Такие настроения с течением времени лишь обострялись. В конце войны — на Городенском сейме 1568 г. — шляхта отодвигала рассмотрение вопросов по организации обороны, больше интересуясь решением других проблем: «…корол{ь] Его Милость паном послом задал, абы найпервей радили о оброне, а они зас хотят, абы им на прозбы их в долеглостях конец первей был, ту теж волности, которые нарушоны, яко в даваню врядов ляхом в Князьстве, так теж и в отнимованю врядов без причины, и иншии потребы их были направены, а потом о обороне радит хочут…»[1146]. О негативных последствиях такого положения вещей предостерегал Г. Ходкевич: «Боюся, абы тые вольности наши у горшую неволю нас не привели»[1147].

За первые годы Ливонской войны позиция Сигизмунда Августа относительно основных проблем внешней и внутренней политики ВКЛ пережила значительные изменения. Как уже говорилось, с 1562–1563 гг. он решительно обратился к осуществлению шляхетско-демократических реформ и заключению новой унии между ВКЛ и Польским королевством. Причиной таких перемен стала необходимость получения военной и финансово-материальной помощи от Польши для успешного участия в Ливонской войне. Для нас является очевидным, что именно этот фактор повлиял на трансформацию политических подходов Сигизмунда Августа, а не достаточно эфемерное давление шляхты с требованиями проведения реформ.

В этих новых условиях изменилась и расстановка политических сил в стране. Фаворитами господаря становятся новые лица. Н. Радзивилл Черный достаточно быстро заметил смену симпатий Сигизмунда Августа, о чем упоминал в своих письмах[1148]. Господарь уверял, что игнорировать мнение канцлера он не может и не будет. Однако, безусловно, все понимали, что политическая ситуация кардинально изменилась — взгляды Радзивиллов и великого князя на политическое развитие страны все больше расходились.

Ухудшение отношений с лидерами магнатской олигархии заставляло господаря искать новую опору среди литовской политической элиты. Она была найдена в лице Яна Ходкевича — представителя одного из ведущих магнатских родов ВКЛ. В 60-х гг. XVI в. он становится безусловным фаворитом великого князя и, постепенно поднимаясь по служебной лестнице, одним из самых влиятельных политиков.

Что же сблизило молодого Ходкевича с господарем? Чем можно объяснить его быстрый взлет по карьерным ступеням?

Он происходил из линии древнего магнатского рода, сила которого основывалась на урядах и землевладениях в Жемайтии[1149]. Этот регион граничил с Ливонией, будучи с ним тесно связан экономически. Во многом поэтому Ходкевичи последовательно поддерживали политику по подчинению Ливонии, а господарь с самого начала использовал их в качестве ее основных реализаторов.

Вторым пунктом сближения было совпадение взглядов на роль и значение шляхетско-демократических принципов государственного устройства. Я. Ходкевич противопоставил себя Радзивиллам, которые упорно держались за «старину» и желали избежать новаций в социально-политической сфере.

Я. Ходкевич одним из первых понял, какой большой политический потенциал находится в шляхетских массах. Известно, что он пользовался большой популярностью среди жемайтской шляхты[1150]. Жемайтский опыт помог осознать, что, опираясь на шляхетское сословие, можно добиться значительных успехов в политической деятельности. Уровень политической сознательности жемайтской шляхты был достаточно высоким. В середине XVI в. она не один раз выдвигала взвешенные политические инициативы[1151].

Впервые открыто свою приверженность шляхетским интересам Я. Ходкевич проявил в военном лагере под Витебском в сентябре 1562 г., где были составлены знаменитые «витебские списки» (см. подробнее гл. IV, § 2).

В дальнейшем он продолжал занимать твердую позицию сторонника «шляхетской демократии». Особенно показательным стало обращение к великому князю в октябре 1565 г. с просьбой не созывать специальных съездов радных панов взамен вальных сеймов. Инициаторами этой акции были Я. Ходкевич, М. Шемет, К. Острожский и другие менее влиятельные лица. Сигизмунд Август в ответ объяснил, что недавний съезд в Трабах был созван для оперативного обсуждения «о пилных и великоважных потребах» обороны страны, что никакого «нарушенья и уближенья» шляхетских прав и свобод из-за этого нет и не будет[1152].

Эта акция не была бы вполне понятной, если бы мы не знали, что после смерти Н. Радзивилла Черного в мае 1565 г. остались вакантными высшие должностные посты в ВКЛ, а именно — канцлера, виленского воеводы (которые, как правило, совмещались) и земского маршалка.

По нашему мнению, просьба об обязательном созыве вольного сейма находилась в русле борьбы за эти открытые должностные вакансии. Я. Ходкевич стремился противопоставить олигархическим методам управления Радзивиллов шляхетско-демократические принципы. Если вспомнить, что именно в это время Сигизмунд Август активизировал действия по унификации политико-правовой системы ВКЛ и Польского королевства, то становится понятным, что подобный ход был беспроигрышным.

После неудачной попытки собрать посполитое рушенье в 1565 г. господарь призвал радных панов выставить на ближайшие полгода наемные роты за собственный счет, обещая вернуть им затраченные денежные средства в ближайшее время (см. гл. II, § 1–2). Я. Ходкевич одним из первых откликнулся на эту просьбу, выставив не просто роту, а огромный почт из 1200 конников[1153]! На такой шаг больше никто из не бедствующих магнатов не отважился.

Этот поступок Я. Ходкевича был вызван не только его желанием завоевать симпатии великого князя, но и пониманием общей кризисной ситуации в военной сфере. Взгляды Сигизмунда Августа и молодого магната на наемное войско как эффективное средство при организации обороны страны совпадали. При этом Я. Ходкевич старался показать, что нужно вербовать не отдельные роты, а большие почты, которые служили бы реальной альтернативой закоснелому посполитому рушенью. Это, кстати, свидетельствует о гибкости и прагматичности Я. Ходкевича, так как именно посполитое рушенье являлось одной из фундаментальных основ «шляхетской демократии», за которую он так искренне выступал.

Активные действия Я. Ходкевича не остались без внимания великого князя. В марте 1566 г. наконец-таки были розданы вакантные должности. Сигизмунд Август распорядился ими следующим образом: H. Радзивиллу Рыжему были отданы уряды канцлера и виленского воеводы, а Я. Ходкевич получил должность земского маршалка[1154]. Одновременно Г. Ходкевичу был передан уряд наивысшего гетмана, который раньше находился в руках H. Радзивилла Рыжего.

Если приход Я. Ходкевича на должность жемайтского старосты в 1564 г. был достаточно логичным шагом, то новое назначение означало резкий взлет молодого политика на высшие ступени власти в ВКЛ. Господарь создал противовес роду Радзивиллов. Сигизмунд Август оценил последовательную позицию Я. Ходкевича, доверив ему ведение дел на вальных сеймах после проведенных унификационных реформ.

Таким образом, не оскорбив H. Радзивилла Рыжего, к которому перешли два наивысших уряда, Сигизмунд Август сделал ставку на Ходкевичей, определяя их главными реализаторами наиболее актуальных политических задач: организации обороны страны, осуществления шляхетско-демократических реформ, а вскоре — наведения порядка в Ливонии. Если учесть, что обороной на местах занимались близкие родственники Ходкевичей — польный гетман Р. Сангушко, витебский воевода С. Пац, оршанский староста Ф. Кмита, киевский каштелян П. Сапега[1155], то становится очевидным, что Радзивиллы оказались полностью отодвинуты от военных дел.

Первый опыт управления заседаниями вального сейма в Берестье летом 1566 г. стал для Я. Ходкевича сложным испытанием. Он оказался между двумя мощными политическими силами, которые упорно стремились реализовать собственные планы. Господарь намеревался провести через вальный сейм решение о созыве общего с поляками сейма, где окончательно был бы решен вопрос о межгосударственной унии. Н. Радзивилл Рыжий, находившийся во главе оппозиции, хотел отложить решение этого вопроса на более позднее время, уклоняясь от совместного «сеймования» с поляками.

Я. Ходкевичу была навязана роль посредника[1156]. Он не мог отказать великому князю в реализации его требований, однако в то же время не мог позволить и острой конфронтации с политической элитой ВКЛ. Молодой политик был вынужден лавировать между двумя силами, так и не найдя приемлемого для сторон компромисса.

Несмотря на формальное руководство заседаниями Берестейского сейма, оказалось, что должности земского маршалка не хватало для продвижения собственных политических инициатив. В реальном политическом влиянии Ходкевич, безусловно, уступал Радзивиллу. С другой стороны, вполне вероятно, что в действительности Ходкевич поддерживал Радзивилла в уклонении от навязываемого польской стороной инкорпорационного проекта унии. Не желая потерять расположение великого князя, он просто старался не афишировать такую позицию.

После Берестейского сейма основным полем деятельности для Я. Ходкевича стала Ливония. В августе 1566 г. он был назначен на новую должность администратора и гетмана Ливонии[1157]. Деятельность Я. Ходкевича на этом посту отличалась активностью и была в целом успешной. Ему удалось обуздать ливонскую элиту, организовать более-менее приличную оборону и, что самое важное — изменить статус Ливонии на более приемлемую для ВКЛ внутреннюю автономию. Присуждая в 1568 г. Я. Ходкевичу титул графа, Сигизмунд Август отметил именно это как его главную заслугу: «Служыл з не-литованьем самого себе и частности своее, зоставуючы и заведечы именья свои, якож довьтипом и мудрыми поступьками своими землю тамошнюю Лифлянтьскую к панству нашему Великому князству Литовскому у вечное подданьство прывел и прылучыл и вперед там в земли Лифлянтьской на службе нашой и земьской мешкаючы наклад прыймовати мусить…»[1158].

Безусловно, в 1567–1568 гг. Я. Ходкевич был фаворитом Сигизмунда Августа. Земский маршалок возглавил господарскую гвардию в ходе посполитого рушенья 1567 г. — элитный почт численностью 2 тыс. всадников, состоявший преимущественно из дворян[1159]. Подчинявшиеся ему солдаты получали жалованье из господарского скарба первыми. Так, в декабре 1567 г. великий князь распорядился передать на оплату гвардии 12 500 коп грошей с серебщины[1160], в частности, всю собранную сумму в Жемайтии[1161]. Однако налоговые сборы, как всегда, не поступали в надлежащий срок. Я. Ходкевич оперативно оплатил службу двухтысячного почта из собственных средств. За это он получил от великого князя щедрую компенсацию в виде «застав» Круштельской и Плотельской волости в Жемайтии[1162]. В начале февраля 1568 г. Сигизмунд Август распорядился передать в руки Я. Ходкевича специальный побор с жемайтских тивунств, давая ему вместе с земским подскарбием Н. Нарушевичем даже право лишать тивунов должности за его невыплату[1163].

В начале 1568 г. Я. Ходкевич был назначен командующим осадой Ульского замка. Формальных полномочий на это у него не было — он не являлся ни наивысшим, ни польным гетманом. Ранее Я. Ходкевич не руководил военными операциями на территории Восточной Беларуси — на границе с Московией.

Однако, несмотря на эти обстоятельства, Сигизмунд Август рекомендовал собраться под командованием ливонского гетмана всем почтам радных панов, тем самым особо выделив его среди остальных представителей магнатской элиты[1164]. Я. Ходкевич стал даже автором специальных военных «артикулов» (см. гл. II, § 3).

Рост влияния Я. Ходкевича был вынужден признать сам Н. Радзивилл Рыжий. Он настоятельно рекомендовал осенью 1567 г. своему сыну Криштофу направиться с почтом в военный лагерь под командование ливонского гетмана[1165].

Господарь, несмотря на неудачное завершение похода под Улу, высоко оценил действия Я. Ходкевича[1166]. В 1568 г. он получил новые пожалования и льготы. Возвышение Я. Ходкевича достигло своей наивысшей точки — в июле 1568 г. он получил титул графа[1167].

Польские историки часто пишут о стремлении Сигизмунда Августа через пожалования титулов, новых землевладений и льгот в уплате налогов «перекупить» Я. Ходкевича, склонить его на сторону унии[1168]. Трудно понять, зачем с такой целью Сигизмунд Август действовал в 1568 г., а не в 1569 г., как это было в случаях с О. Воловичем и Н. Нарушевичем[1169]. На наш взгляд, никаких коррупционных мотиваций в действиях великого князя не было. Пожалование Я. Ходкевичу разнообразных должностей и привилегий являлось обычной практикой выделения лояльного к себе политика и, в конечном счете, наградой за очевидные заслуги.

Отметим, что земский маршалок никогда не стремился поставить под сомнение ведущую роль канцлера и виленского воеводы Н. Радзивилла Рыжего в политической жизни ВКЛ. В частности, он не возражал против его стараний отложить решение «унийного вопроса» на более поздний срок, хотя, безусловно, не одобрял тактики, которой придерживался Радзивилл.

Главным пунктом расхождений между ними было различное понимание сути «шляхетской демократии» в ВКЛ. Я. Ходкевич одним из первых понял, что шляхта становится мощной политической силой и с этим необходимо считаться. При этом его политическая деятельность отнюдь не приняла антимагнатского характера. Он просто считал, что старые олигархические методы управления должны уступить место новым шляхетско-демократическим принципам. Это, однако, не означало, что магнатское окружение должно было потерять свое влияние. Такой подход остро контрастировал (но не входил в конфронтацию!) с консервативными взглядами Радзивиллов, не приветствовавшими радикальных изменений в государственно-правовом устройстве и социальных отношениях.

Приверженность к «шляхетской демократии» заставила многих историков предположить, что Я. Ходкевич был апологетом унии ВКЛ и Польского королевства. В этом вопросе он действительно занимал умеренную позицию, не отрицая необходимости унии для получения внешней помощи Короны в сложных условиях Ливонской войны. Однако при этом он настойчиво и последовательно отстаивал суверенитет ВКЛ, никогда не соглашаясь на инкорпорационный проект унии.

Близость позиций в отношении трансформации социально-политических отношений в ВКЛ и его отношений с Польским королевством, прагматичный подход к политической реальности, энергичная и самоотверженная деятельность на военных и административных должностях были основными причинами, которые обусловливали симпатию Сигизмунда Августа к Я. Ходкевичу. Безусловно, без нее быстрый карьерный рост молодого магната был бы невозможен.

При этом, на наш взгляд, нельзя говорить, что Я. Ходкевич безоглядно стремился стать фаворитом великого князя, подчиняя этой цели свою политическую деятельность. Он хорошо понимал реальные проблемы княжества и предлагал эффективные пути их решения. При необходимости Я. Ходкевич шел на компромисс, проявляя гибкость и уступчивость. Безусловно, во время Ливонской войны он показал большой политический талант, и это было по достоинству отмечено Сигизмундом Августом.

Хотелось бы обратить внимание еще на одну актуальную проблему. По нашему мнению, нельзя проводить резкое разграничение политических группировок по родовым критериям. Политическая борьба между Радзивиллами и Ходкевичами в середине XVI в. стала определенным историографическим стереотипом. Несмотря на существование четкого противостояния интересов этих двух родов, политическая действительность часто диктовала необходимость сотрудничества магнатов. И этого обе стороны совсем не чуждались.

В мае 1562 г. наивысший гетман Н. Радзивилл Рыжий, выходя в посполитое рушенье, просил Сигизмунда Августа направить в войско польного гетмана Г. Ходкевича. Радзивилл обращал внимание, что именно он порекомендовал в свое время Г. Ходкевича на эту должность. Вряд ли при остром конфликте интересов наивысший гетман хотел бы приезда в армию своего политического конкурента, который к тому же занимал вторую по значимости военную должность. Радзивилл, кстати, опасался, что подобная просьба вызовет подозрения в его военной некомпетентности[1170].

О конструктивности отношений между двумя родами в конце 60-х гг. XVI в. может свидетельствовать общая «просьба» (рекомендация) Я. Ходкевича и Н. Радзивилла Рыжего передать О. Воловичу в пользование доходы с Кормяловской державы, представленная господарю в апреле 1568 г.[1171]

С другой стороны, мы не имеем существенных фактов о наличии в 60-х гг. XVI в. политического союза между Яном и Григорием Ходкевичами — племянником и дядей. Об этом нам позволяет говорить отсутствие совместных политических инициатив (за исключением отправки в Москву гонца в 1565 г.) и следов интенсивной переписки между ними. Вполне возможно, что причиной подобного обособления друг от друга было различие вероисповеданий: Г. Ходкевич был искренним приверженцем православия, а Я. Ходкевич придерживался протестантского учения.

Подводя итоги, следует констатировать, что отношение элит ВКЛ к Ливонской войны было неоднозначным и противоречивым. В начале ливонского конфликта правящие круги без особых колебаний выступали за участие княжества в борьбе за подчинение Ливонии, хорошо понимая, какие большие стратегические выгоды это даст. Большую и возрастающую обеспокоенность вызывала угроза войны с Московским государством. Это привело в конце концов литовскую политическую элиту к тяжелому выбору между войной и миром. Выбор зависел от отношения к перспективам ливонской политики ВКЛ.

Сигизмунд Август твердо собирался удерживать Ливонию под своим контролем, расценивая это как один из важнейших элементов стратегической безопасности княжества. С самого начала позицию господаря поддержали Иероним и Ян Ходкевичи, которые отстаивали интересы Жемайтской земли — региона, тесно связанного с Ливонией. Я. Ходкевич в немалой степени благодаря приверженности к активной ливонской политике удалось выбиться на лидерские роли в политической жизни ВКЛ.

Представители могущественного рода Радзивиллов заняли противоположную позицию. Они были разочарованы результатами деятельности в Ливонии, которая, по их мнению, лишь привела ВКЛ к широкомасштабной войне с Московией и исчерпала финансово-хозяйственные ресурсы страны. Выход из кризисного положения, в котором оказалось княжество, Радзивиллы видели прежде всего в скорейшем завершении войны — либо с помощью нанесения решающего удара по Московскому государству, либо посредством заключения перемирия. Это позволило бы восстановить ресурсный потенциал и избавиться от давления со стороны Польского королевства, стремившегося во что бы ни стало заключить инкорпорационную унию с ВКЛ.

§ 2. Внедрение «шляхетской демократии» и процесс заключения унии с Польшей в условиях Ливонской войны

60-е гг. XVI в. стали временем очередного вынесения на первый план в политических взаимоотношениях между ВКЛ и Польским королевством так называемого «унийного вопроса». Характеризуя предпосылки и причины заключения Люблинской унии 1569 г., большинство исследователей придерживалось мнения, что шляхта ВКЛ являлась сознательным проводником и группой поддержки подписания нового союзного соглашения с Польшей. Уния, на ее взгляд, гарантировала привилегированному сословию ВКЛ получение тех «золотых прав и свобод», которыми пользовалась польская шляхта. Ее заключение ознаменовало собой победу «шляхетской демократии», благодаря которой именно шляхта сделалась главной действующей силой на политической арене. Тяжести Ливонской войны были фактором, который ускорил окончательное решение унийного вопроса.

Однако действительно ли стремление шляхты к заключению унии с Польшей было главной тенденцией социально-политических процессов в ВКЛ в середине XVI в.? Была ли средняя шляхта основным и, главное, сознательным проводником и заинтересованной группой в объединении Короны и княжества?

Прежде историография отвечала на эти вопросы положительно. Более того, подобные утверждения стали своеобразным историографическим стереотипом, который переносится без критического анализа из работы в работу, не подвергаясь обсуждению. На это есть определенные и достаточно очевидные причины.

Исследования социально-политической истории ВКЛ, начатые в России в конце XIX — начале ХХ в., сформировали господствующий взгляд на тогдашние политические процессы. В историографии закрепилась схема, предложенная Матвеем Любавским.

По словам М. Любавского, социально-политическое развитие ВКЛ определялось постепенной политической эмансипацией средней шляхты, что проявлялось в ее стремлении расширить свои права и свободы. Замедляла процесс магнатерия, имевшая значительные властные полномочия благодаря вхождению в господарскую Раду. Рада выполняла совещательные функции при великом князе, притом обязательного характера. В интересах магнатов было не допустить широкие массы шляхты к равному с ними участию в реализации властных полномочий.

Главной тенденцией социально-политических отношений в ВКЛ являлась борьба этих двух привилегированных социальных групп за доминирование в политической жизни страны. Благодаря утверждению Статута 1566 г. и заключению Люблинской унии в 1569 г. формально эту борьбу выиграла шляхта, получив прямой доступ к власти через сеймовые и судебные структуры.

М. Любавский при обосновании своего мнения о стремлении шляхты ВКЛ к заключению унии с Польшей ссылался в основном на польские источники или исторические работы XVII в., хотя, как известно, основной документальной базой его исследований послужили материалы Метрики ВКЛ. Эта парадоксальная ситуация выявляет одно из слабых мест в аргументации М. Любавского.

В свое время данную концепцию поддержал Владимир Пичета, доведя ее до полной схематизации. В его статьях вовсю проявилась классовая интерпретация событий внутриполитической жизни XVI в.[1172] Так получилось, что В. Пичета был едва ли не единственным историком, который в советское время затрагивал в своих исследованиях политическую историю средневековой Беларуси и был здесь бесспорным авторитетом.

С другой стороны, в работах Ивана Лаппо, которые выходили в то же время, развивался альтернативный взгляд на сущность внутриполитических процессов в ВКЛ в преддверии знаменательного 1569 г.[1173] По мнению этого ученого, больших расхождений в позициях шляхты и магнатерии по вопросу дальнейших взаимоотношений ВКЛ и Польши не было. Внимание акцентировалось на консолидированном отстаивании шляхетским обществом ВКЛ общегосударственных интересов. И. Лаппо отводил значительное место изучению правовых аспектов развития внутриполитических процессов в ВКЛ. Этот исследователь отмечал, что после заключения Люблинской унии княжество сохранило основные атрибуты суверенитета. В дальнейшем концепция И. Лаппо нашла своих сторонников среди представителей литовской историографии[1174].

Белорусская историография в советские времена, исходя из принципа «классовой борьбы», подчеркивала классовый характер Люблинской унии. Ее причины находились в стремлении к объединению сил польских и литовских феодалов для усиления эксплуатации непривилегированных классов — крестьянства и мещанства. При этом классовому размежеванию придавалась этническая окраска: польско-литовские феодалы создавали общее государство в целях полонизации и окатоличивания белорусского и украинского народа. Компромиссный характер унии при этом обосновывался «боязнью польских верхов народных восстаний и особенно массового перехода населения в Россию»[1175].

Современная белорусская историография склоняется к акцептации взглядов М. Любавского и новейшей польской историографии, в первую очередь выдающегося знатока предмета Юлиуша Бардаха. Особо следует упомянуть монографию Павла Лойко, в которой автор не выходит за рамки подобной традиционной трактовки внутриполитических процессов в ВКЛ в середине XVI в.[1176] В то же время концепция И. Лаппо и его последователей, если судить по работам, которые выходят в настоящее время, не находит пока что должной поддержки в белорусской исторической науке.

В польской историографии доминирующей стала концепция, предложенная Оскаром Халецким. Он посвятил истории унии отдельное фундаментальное исследование, которое своим структурным содержанием напоминает гегелевскую схему развития истории: Люблинская уния 1569 г. в этой работе характеризуется как необратимое и абсолютно закономерное завершение унийного процесса[1177]. Концепция О. Халецкого выходит из этическо-идеалистического подхода к развитию взаимоотношений между Польшей и Литвой во время правления династии Ягеллонов. Сутью этих отношений была, на его взгляд, реализация «Ягеллонской идеи», которая заключалась в добровольном, братском объединении обоих народов[1178]. В исследовании О. Халецкого генеральной является мысль, что политическая эмансипация шляхты в ВКЛ происходила одновременно с осознанием неизбежности заключения унии с Польшей для победы над магнатерией и построения государственно-правовой системы по польскому образцу. Тезис о единстве унийного и эмансипационного процессов прочно закрепился в польской историографии и является ее характерной чертой по сегодняшний день[1179].

Однако и в польской историографии за последние десятилетия сформировались альтернативные взгляды на сущность унии и роль шляхты ВКЛ в ее заключении. Это ярко показывают работы Генрика Виснера, Гжегожа Блащика, Генрика Люлевича, в которых они обращают внимание на негативные последствия унии для ВКЛ и противоречивую роль шляхетского сословия в этом процессе[1180].

Одним из наиболее убедительных аргументов в пользу мнения о стремлении шляхты ВКЛ к подписанию унии с Польшей, который с легкой руки О. Халецкого закрепился в историографии, стали события в военном лагере под Витебском в сентябре 1562 г., где от имени собранной в посполитом рушенье шляхты было отправлено посольство к Сигизмунду Августу с просьбой о совместном с поляками решении некоторых актуальных политических вопросов. По мнению О. Халецкого, это было первое сознательное выступление шляхты ВКЛ в пользу унии, которое показало Сигизмунду Августу поддержку шляхетским обществом этой идеи и засвидетельствовало необходимость ее скорейшей реализации. Инициатива шляхты в немалой степени была отзвуком на пропаганду с польской стороны позитивных последствий унии и осознанием ее пользы для себя[1181].

Важнейшие источники о событиях в военном лагере под Витебском сохранились в библиотеке Чарторыйских в Кракове[1182]. Комплекс состоит из трех частей. Сначала идет своеобразное введение в тему — написанное анонимным автором вступление, в котором кратко характеризуется внутриполитическая ситуация в ВКЛ в 1562 г., в частности, описывается характер отношений между «панами» и шляхтой. Текст написан на польском языке, и его автором, безусловно, является поляк. Во второй части содержатся «списки» (spisy, spisky), в которых в тезисной форме приводятся требования шляхты, собранной под Витебском. Далее идет письмо от имени посольства в составе Яна Ходкевича, Мальхера Шемета и Гаврила Бокея к великому князю, в котором излагаются предложения шляхты.

В своих взглядах автор вступления склонялся к необходимости соединения (другими словами — инкорпорации) ВКЛ с Польшей. Главной преградой на пути к унии, по его мнению, являлись «паны», которые не желали допускать шляхту к власти и, исходя из этого, не были заинтересованы в развитии в ВКЛ «шляхетской демократии»[1183].

Однако содержание источников показывает, что уния понималась в военном лагере иначе. В качестве главного требования было выдвинуто предложение созвать совместный сейм, на котором в первую очередь должны быть решены вопросы избрания будущего господаря и общей обороны перед внешними врагами. Отдельным пунктом стоял вопрос о создании единого правового поля в Короне и княжестве с целью реализовать в ВКЛ принципы «шляхетской демократии». Уния понималась как совместное решение этих основных задач. При этом было четко зафиксировано, что шляхта не соглашалась с выдвинутым в Польше инкорпорационным проектом унии: «А знай же, милостивый король, на совместном съезде с поляками не хотим согласиться на то все, к чему они нас бы привести хотели с упадком нашей Речи Посполитой»[1184].

Несмотря на резкие слова в адрес магнатской верхушки, создатели петиции не отказывались от сотрудничества с ней, предлагая Раде совместно решать злободневные политические вопросы. Главной проблемой для них являлось игнорирование шляхты как полноценного участника политического процесса. Признавая огромную роль Рады в политической жизни страны, шляхта считала правомочным и необходимым требовать своего полноправного участия как «меньшего сословия» в обсуждении важнейших государственных вопросов. Она предложила созвать съезд (сейм), где получила бы возможность донести до ведома господаря и радных панов свои «просьбы». Иными словами, «меньшее сословие» хотело заполучить реальное место в главном представительном форуме страны и оказывать непосредственное влияние на принятие политических решений.

Придать этим событиям характер противостояния магнатерии и шляхты стремились прежде всего польские экзекуционисты, которые интерпретировали социально-политические процессы в ВКЛ в соответствии с собственными принципами и идеями. Это касается и вступления к «витебским спискам», которое, вероятно, было написано польским шляхтичем. Его интерпретационную позицию, кстати, полностью поддержал О. Халецкий[1185]. На наш взгляд, данное вступление является достаточно тенденциозным текстом и не отражает в достаточной степени объективной действительности.

Следует заметить, что выдвинутые в «списках» требования были поданы в ультимативной форме. При игнорировании своих требований шляхта отказывалась платить налоги и выходить в посполитое рушенье. Инициаторы выступления опасались противодействия со стороны магнатов и стремились уберечься от их давления, которое, согласно тексту «списков», могло быть произведено через судебно-исполнительные структуры, а также с помощью физических методов. «Списки» призывали шляхту солидаризироваться для отпора подобных действий.

Отчетливо видно, что шляхта стремилась выступать на политической арене в качестве самостоятельной силы. Это, безусловно, расходилось с взглядами магнатерии относительно места и роли рядовой шляхты в политической жизни страны[1186].

Что явилось причиной активизации шляхты и выдвижения ею достаточно радикальных требований? О. Халецкий считает, что непосредственной причиной послужили тяжести, вызванные ходом Ливонской войны. Они активизировали политическую деятельность шляхты[1187]. Метко, на наш взгляд, охарактеризовал эти события И. Лаппо. Он не видел в действиях шляхты отклика на призывы польских экзекуционистов, оценивая их как «крик измученной войной полуголодной массы людей, которые потеряли надежду на успешное ведение войны силами только своего государства»[1188].

Такое толкование событий, происходивших под Витебском, может помочь понять некоторые запутанные вопросы. Шляхта была измучена войной, и ее недовольство только нужно было направить в нужное русло. Не использовала ли эти обстоятельства действительно опытная и влиятельная политическая сила в собственных интересах?

Известно, что одним из посланников от собранной под Витебском шляхты был молодой и амбициозный Я. Ходкевич. Каким образом молодой представитель могущественного магнатского рода оказался во главе, казалось бы, шляхетской инициативы? О. Халецкий, рассматривая события в контексте сословной борьбы между магнатерией и шляхтой, объясняет это в первую очередь позитивным отношением Я. Ходкевича к унии с Польшей. Вскользь О. Халецкий объяснял позицию Я. Ходкевича также желанием включиться в борьбу с Радзивиллами[1189]. На этом акцентируют свое внимание Юрате Кяупене и Томаш Кемпа[1190]. Получается, что действия Ходкевича носили антирадзивилловский характер, а значит, так или иначе были направлены против магнатской олигархии. М. Любавский и М. Грушевский, со своей стороны, однозначно трактуют витебские события как акт борьбы шляхты с засильем магнатов[1191].

Это утверждение можно оспорить. Проанализировав дальнейшее развитие событий, нельзя увидеть, чтобы Я. Ходкевич был подвергнут в магнатской среде политическому остракизму. Никто не увидел в событиях под Витебском антимагнатского характера! Напротив, участники посольства — Я. Ходкевич и М. Шемет — были включены в список послов на коронный сейм 1563 г. в Варшаве[1192], а идеи, изложенные в «витебских списках», были озвучены на заседаниях этого сейма[1193].

По нашему мнению, для молодого Ходкевича главной причиной участия в акции под Витебском была возможность укрепление своего влияния в шляхетской среде. Он одним из первых понял, какой огромный политический потенциал находится в шляхетских массах (см. гл. IV, § 1).

Предложения «витебских списков» были взвешенными, конкретными и созревшими для реализации. Признавая необходимость унии для эффективной обороны страны и преемственности власти, в них одновременно отстаивались основные атрибуты суверенитета ВКЛ[1194]. Трудно представить, чтобы такой взвешенный проект мог спонтанно появиться среди шляхтичей, из числа которых мы не знаем имени ни одного политического лидера.

Инициатором его создания должен был быть хорошо информированный в делах ВКЛ и Польши человек. Я. Ходкевич лучше всего подходит на эту роль. К тому же предложения не расходятся с его позицией по унийному вопросу на Люблинском сейме 1569 г.

Действия Я. Ходкевича являются любопытной попыткой перехвата политической инициативы у Радзивиллов, в которой он солидаризировался с новой позицией великого князя в вопросах взаимоотношений между Польшей и ВКЛ. С его стороны это был достаточно рискованный шаг, ведь в случае неудачи существовала опасность оказаться на обочине большой политики. Однако, как показало время, Я. Ходкевич хорошо ориентировался в политической ситуации и ее развитии. Вскоре он начал быстро продвигаться по должностной лестнице и стал во второй половине 60-х гг. XVI в. одним из самых влиятельных политиков в ВКЛ[1195].

Особо следует отметить, что события под Витебском показали, что посполитое рушенье из инструмента для ведения военных действий становилось важным фактором внутриполитической борьбы в ВКЛ[1196].

Это выступление расценивалось многими исследователями как проявление возросшей политической сознательности шляхетского сословия, как свидетельство окончательного оформления его особой политической программы. Шляхетские массы сумели подать самостоятельный голос в большой политике, который в условиях войны не мог быть проигнорирован. Это означало коренной перелом в политической борьбе между шляхтой и магнатами, что в конце концов привело к изменениям в расстановке сил на политической арене ВКЛ.

Однако, на наш взгляд, не все так однозначно. Многие, казалось бы, давно решенные вопросы требуют своей новой постановки.

Своеобразным правилом в историографии является рассмотрение социальных и политических процессов, которые происходили в ВКЛ в конце XV — первой половине XVI в., как единого целого. На наш взгляд, для лучшего понимания сути исторических событий эти процессы следует разделять.

Ключевым моментом политики является борьба за власть. Встает вопрос — боролась ли шляхта за политическую гегемонию в государстве? Видела ли она в магнатерии (господарской Раде) своего политического соперника и конкурента?

Оформленная до конца политическая организация всегда имеет лидеров — выразителей своих идей. Источники не дают нам указаний на таких лиц из числа шляхты. Как исключение, можно упомянуть лишь луцкого земского судью Гаврилу Бокея, который входил в состав посольства из военного лагеря под Витебском в 1562 г., участвовал в работе Виленского сейма 1565/1566 гг. и выделился заметной активностью во время работы Люблинского сейма 1569 г.[1197] Однако политическое значение этого шляхтича и не вышло за региональный уровень.

Удивляет и тот факт, что до 1564–1565 гг. шляхта не требовала введения в ВКЛ сеймиков по польскому образцу, которые могли бы стать для нее хорошей политической школой и удобным инструментом в борьбе с магнатерией. Известно, что в регионах существовали местные представительские съезды, которые, судя по всему, удовлетворяли ее потребности. Скорее всего, она не видела оснований менять положение вещей, поскольку, несмотря на различие социально-групповых интересов, реальной борьбы за политическую власть между магнатерией и шляхтой не было.

Шляхта не ставила под сомнение решающее значение Рады в политической жизни. Примером может быть инструкция для посольства ВКЛ на Варшавский сейм, утвержденная господарем в июле 1563 г. Согласно ее содержанию, члены делегации, не принадлежавшие к первой «лавице» Рады, не имели права самостоятельно высказывать мнение в ходе сеймовых дискуссий[1198]. Вероятно, такой подход принимался всеми как само собой разумеющийся. Дневник Варшавского сейма содержит только выступления Н. Радзивилла Черного — руководителя посольства. На сделанное поляками замечание, почему от имени литвинов высказывается лишь он, Радзивилл ответил, что имеет полномочия от всей шляхты ВКЛ[1199].

Структура власти в ВКЛ была построена таким образом, что наиболее способные шляхтичи переходили на службу на господарский (либо магнатский) двор и с течением времени могли влиться в ряды наивысших урядников. Это, в свою очередь, открывало путь к приобретению магнатского статуса. В этом проявлялась общая для европейских государств тенденция концентрации реальной власти в небольшом олигархическом круге. «Шляхетская демократия» в реалиях политической жизни ВКЛ всегда носила достаточно формальный характер. И после реформ 1564–1566 гг. средняя шляхта находилась под влиянием магнатов, только теперь это была преимущественно неприкрытая зависимость клиента от патрона[1200].

Однако не будем забывать, что без шляхетской поддержки не мог обойтись ни один политик, поскольку шляхетское сословие являлось социальной основой существующего государственно-политического строя. В то же время оно, несмотря на свою существенную роль, оставалось фактически объектом воздействия со стороны великого князя и радных панов, державших в своих руках важнейшие нити управления политическими процессами в ВКЛ[1201].

По нашему мнению, накануне Люблинской унии шляхта в ВКЛ только начала приобретать политическое сознание. Быстрому развитию этого процесса препятствовали традиционные социальные и политические уклады, сильная клиентарная зависимость шляхты от панов, низкий уровень ее образования и слабые возможности контактов между собой.

Необходимой предпосылкой стремительного роста политического значения шляхетского сословия стала Ливонская война. С одной стороны, этому способствовала зависимость государственных властей от одобрения шляхтой чрезвычайных налогов и сборов посполитого рушенья. С другой же — именно военные сборы (а вовсе не сеймовые заседания!) помогли шляхте ощутить себя массовой силой огромного значения.

Политическая борьба в период Ливонской войны все больше принимала характер борьбы между господарем и Радой (а также группировками в магнатской среде) за влияние на шляхту. Сигизмунд Август стремился создать из нее действенную опору для реализации собственных политических планов. Рада во главе с Радзивиллами, в свою очередь, стремилась сохранить за шляхтой пассивную роль в политической жизни.

Несмотря на активизацию «меньшего сословия» на сеймовых заседаниях, Раде благодаря накопленному за столетия авторитету и существованию сильной клиентарной зависимости региональных послов удавалось удерживать контроль над работой вальных сеймов. Это особенно хорошо видно, когда на сеймах отсутствовал господарь, а именно так было в 1565–1567 гг.

Как результат, в сеймовых постановлениях до 1568 г. вопрос унии и созыва общего с поляками сейма, по сути, не ставился (за исключением Бельского сейма 1564 и Виленского сейма 1565/1566 гг.).

На Виленском сейме 1563 г. сеймовые станы представили «просьбу» о необходимости военной и финансовой помощи от Польши: «Абы тепер послати до Коруны Польское до панов поляков, рачил, жедаючи их о помоч напротивко тому неприятелю князю Московскому»[1202]. Сигизмунд Август отложил решение этого вопроса до ближайшего польского сейма.

На сеймах 1566–1567 гг. инициативой овладела влиятельная группировка радных панов, выступавшая против заключения унии. По переписке Сигизмунда Августа с Я. Ходкевичем и О. Воловичем лета 1566 г. отчетливо видно, что проунийная партия в конце концов проиграла противникам унии во главе с Н. Радзивиллом Рыжим[1203]. Господарская Рада смогла помешать заключению союза с Польшей, сославшись на возобновление военной угрозы со стороны Московского государства[1204].

На Городенском сейме (в декабре 1566 — январе 1567 г.) основное внимание было сосредоточено на военных проблемах. На сеймовых заседаниях «вси станы, сойму вольному належачие, добровольне и однако змовивши и згодивши», предложили предпринять чрезвычайные мобилизационные усилия. Важно отметить, что это решение было принято в отсутствие Сигизмунда Августа[1205]. Оказавшись перед фактом, он просто не мог проигнорировать подобное проявление самопожертвования. Поэтому постановление сейма содержало лишь статью «о сланье до панов поляков» с просьбой о финансовой помощи на будущую кампанию против московитов и требованием не призывать князя вернуться в Польшу до завершения военных действий[1206].

И только на Городенском сейме 1568 г. было одобрено решение о созыве общего польско-литовского сейма и заключении унии[1207].

До этого времени Сигизмунд Август стремился влиять на общественное мнение через сеймовые листы и своих послов на новообразованные сеймики, а обсуждение острых политических вопросов переводить на так называемые «военные съезды»[1208].

Впервые попытка придания посполитому рушенью функций представительного органа была предпринята осенью 1564 г. Шляхта должна была собраться под Минском «так для службы нашое и земское военное […], яко и для вступу вашого в суд земский возле Статуту нового, для росписанья поветов и местец на суд и ховане книг и на обранье врадников судовых, судей, подсудков и писаров»[1209]. Несмотря на принятие определенных решений, эта попытка оказалась не совсем удачной из-за малого представительства шляхты.

Следующий раз господарская власть собиралась подобным образом найти способ решения «земских потреб» в августе 1566 г.[1210] Однако из-за роспуска посполитого рушенья от этой идеи вскоре отказались.

Она была с успехом реализована под Лебедевом в ноябре 1567 г., о чем еще будет сказано ниже. Любопытно, что в феврале 1568 г. великий князь попытался снова уговорить сеймовые сословия решить наиболее актуальные военно-оборонительные проблемы с помощью военного съезда. На этот раз, однако, «за зданием рад наших и за прозбою вас, всих станов рыцарства нашого» Сигизмунд Август был вынужден объявить созыв вального сейма[1211].

Сеймовые листы прекрасно показывают, как господарская власть старалась пользоваться шляхетской поддержкой в качестве дополнительного аргумента для постановки вопроса о заключении унии. Так, в листах от 22 марта 1566 г. особо отмечались «прозбы покорные от всих станов рыцарства» заключить унию с Польшей[1212]. В октябре 1566 г. в инструкциях для господарских послов на сеймики Сигизмунд Август упоминал, что предыдущий Берестейский сейм был созван «для взновенья и змоцненья унеи […], што его кролевская милость вделал, чинечи прозбе вашей досыть, которую на початьку перьвшое вальки под Витебском з войска Его Кролевской Милости есте просячи посылати и на соймех у Вильни о то просили»[1213]. Как видим, истоки шляхетских просьб об унии виделись в событиях, произошедших под Витебском в 1562 г. Отметим также, что в своем обосновании необходимости унии господарская власть прямо связывала ее с военно-оборонительными нуждами страны[1214].

Нет ничего удивительного в том, что переломным моментом в борьбе великого князя за влияние на шляхту стал Лебедевский съезд в ноябре 1567 г., когда она, собранная в большом количестве, поддержала идею унии. Именно здесь впервые объединились такие факторы, как присутствие господаря и наличие шляхетской массы (добавим еще приезд коронного посольства). Это позволило сломить сопротивление магнатской группировки во главе с Н. Радзивиллом Рыжим, выступавшей за откладывание унийного вопроса на далекую перспективу.

Безусловно, шляхта могла получить выгоду от унии с Короной. Однако в сложившихся политических условиях более важной задачей она считала утверждение нового Статута, в который были бы вписаны привилеи о пожаловании шляхетских прав и свобод. После издания Бельского привилея 1564 г., Виленского привилея 1565 г. и вступления в силу Статута ВКЛ 1566 г. шляхта добилась реализации своих требований. Получение шляхетских вольностей теперь в любом случае не могло быть привлекающим аргументом в пользу унии с Польшей[1215].

Другой насущной задачей для шляхты было завершение войны, а вместе с ней и прекращение изнурительных сборов в посполитое рушенье и выплат непосильных налогов[1216]. Союз с Польшей виделся как выход из тяжелого материального положения. Такое понимание только укреплялось с течением Ливонской войны и четко проявилось после сбора посполитого рушенья в 1567 г.

Целенаправленное и последовательное стремление к унии можно увидеть только у подляшской шляхты. Показательными в этой связи являются события на Виленском сейме 1565/1566 гг. Известно, что на нем «некоторые земли и поветы» поставили вопрос о созыве совместного с Короной сейма[1217]. Кто был инициатором данной идеи, дают понять «ответы» Сигизмунда Августа подляшской шляхте. Именно она выдвинула «просьбу» о заключении унии[1218].

Подляшская шляхта на этом сейме выдвинула еще одно любопытнейшее предложение, обойденное вниманием ученых. Ряд подляшских урядников выступил с речью перед делегатами сейма[1219]. Согласно ее тексту, в ситуации, когда политические элиты обеих стран (т. е. сенаторы с польской стороны и радные паны — со стороны ВКЛ) не могут договориться по спорным вопросам (что затягивает заключение унии до бесконечности), разрешение споров и принятие окончательного решения должно принадлежать Сигизмунду Августу как «верховному и главному господину как Польского королевства, так и Великого княжества Литовского» («panu zwierchnemu а przedniejszemu tak Korony Polskiej jako Wielkiego Ksiestwa Litewskiego»). При этом подляшские послы особо подчеркивали, что «никто другой может и не будет приводить к согласию и выносить решение по вопросам, которые касаются отношений этого государства Великого княжества Литовского с гражданами и народами Польского королевства»[1220]. Таким образом, представители Подляшского воеводства высказывались за то, чтобы отодвинуть радных панов от решения актуальных политических проблем.

Политические инициативы подляшан всегда ставились как пример устремлений шляхты к эмансипации и унии (не разделяя, разумеется, этих процессов). Однако обязательно ли отправной точкой для проунийной позиции подляшских поветов являлись именно шляхетско-сословные интересы? Не играют ли здесь более значительную роль региональные интересы Подляшья как специфического приграничного района ВКЛ? Соседство с Короной способствовала не только заимствованию традиций реальной «шляхетской демократии», но и углублению экономических и культурных связей, что создавало дополнительную заинтересованность подляшан в унии.

Остальные воеводства и поветы не выдвигали подобных требований. Вряд ли им можно считать содержание первой статьи «просьбы» послов Витебского воеводства, датированную 27 августа 1566 г. О. Халецкий попытался представить ее как несомненное доказательство поддержки унии шляхтой восточных земель ВКЛ[1221]. На наш взгляд, витебские послы просто со скрупулезной точностью пошли вслед за содержанием мартовских сеймовых листов при определении цели приезда на вальный сейм. Напомним, что в них действительно говорилось о первостепенном значении вопроса унии.

Шляхте не были чужды общегосударственные интересы ВКЛ, которые вовсе не расходились с ее сословными интересами. Литвины характеризовались ясным пониманием собственного отличия от тех же поляков как особой «политической нации». Осознание специфики своего политического бытия смешивалось с этническими характеристиками, в результате чего возникало оригинальное «литвинское сознание», в дальнейшем ставшее источником для формирования феномена «литовского сепаратизма».

О сильном ощущении своей непохожести на «братский» народ свидетельствуют публицистические произведения того времени. Польские публицисты представляли литвинов неблагодарным варварским народом, который должен быть обязан Польше за вхождение в содружество христианских стран Европы. Литвины считали такой взгляд несправедливым и оскорбительным и боролись с ним. Ярким примером подобной полемики являются произведения Станислава Оржеховского и анонимная «Беседа поляка с литвином»[1222].

«Беседа» — прекрасный материал для изучения политической идеологии ВКЛ. Она представляет собой заявленную от имени всего общества ВКЛ точку зрения на характер отношений между Польшей и Литвой, где отстаивается право ВКЛ на независимое существование, критикуется характер власти и социально-политических отношений в Польше[1223].

Инициаторами создания «Беседы», по нашему мнению, являлись Радзивиллы. Это публицистическое произведение отражает магнатское видение политических процессов в обеих странах и проникнуто духом традиционалистского консерватизма. Через весь текст четко проходит мысль, что беды в государстве возникают тогда, когда «шляхтичи перестают слушать панов»[1224]. «Литвин» акцентирует внимание своего собеседника на пороках польского государственного строя — его анархичности, недееспособности власти, безразличия к нуждам государства со стороны шляхты, для которой вообще не существует никакого авторитета. Автор сетует, что из-за собственного безладия поляки не пришли на помощь взятому в осаду московской армией Полоцку. Что касается унии, представитель Литвы предлагает «поляку» сначала вместе победить противника в Ливонской войне, а потом заключать межгосударственный союз[1225]. При этом Сигизмунд Август представляется как нейтральный субъект политического процесса, который заботится об общем благе обоих народов. Все проблемы возникают из-за помех с польской стороны достойно завершить войну.

Для автора «Беседы» является нормальным существование двух государств со шляхетско-демократическим устройством, главное достоинство которых заключается в «свободе»[1226]. Он не видит необходимости соединения княжества с Короной для функционирования шляхетских вольностей. «Шляхетскую демократию» в ВКЛ вполне возможно построить на собственном фундаменте, и для этого вовсе не обязательно еще теснее объединяться с Польшей.

Как уже упоминалось, впервые совместное обсуждение вопроса унии состоялось на Варшавском сейме 1563/1564 гг. Обе стороны представили свои проекты будущего союза соседних государств. Проект посольской избы польского сейма, где доминировали экзекуционисты, заключался в фактической инкорпорации ВКЛ в состав Польши[1227]. Польские сенаторы также выступали за инкорпорационную унию, но их позиция была более склонна к компромиссам с литвинами[1228].

Подобный подход не мог быть воспринят литовской стороной положительно. Послы ВКЛ не раз заявляли, что стремятся заключить унию на условиях сохранения «прав и вольностей» Княжества[1229].

Литовский проект унии кардинально отличался в вопросе характера и роли общего сейма Речи Посполитой. Радные паны ВКЛ настаивали на присутствии в государственно-правовой системе объединенного государства особого вального (или «посполитого») сейма ВКЛ. Этот сейм, имея полноту законодательной власти на территории ВКЛ, должен был стать промежуточной инстанцией между Великим вальным сеймом Речи Посполитой (такой термин используется в дневнике Варшавского сейма 1563/1564 гг.) и литовскими поветовыми сеймиками. Только при решении общих для всего государства вопросов сейм ВКЛ не должен был собираться. Вместо этого радные паны определяли, кто из них едет на большой сейм Речи Посполитой[1230].

Н. Радзивилл Черный считал нужным проведение в ВКЛ реформ в сфере государственного управления и права и, в частности, образования поветовых сеймиков. Благодаря этим реформам в ВКЛ с формально-юридической точки зрения окончательно установились бы принципы «шляхетской демократии». Однако при этом магнатерия не потеряла бы своего реального влияния на внутриполитические процессы. Такой контроль обеспечивало бы в первую очередь наличие института вольного сейма ВКЛ.

В ВКЛ придерживались концепции «двух Речей Посполитых». Для функционирования в стране «шляхетской демократии» было необходимо введение новых должностей, а также пожалование разнообразных привилегий по польскому образцу. Однако объединение с Короной не являлось абсолютной необходимостью. На такой позиции стояла Рада. Судя по информации источников, она не встречала возражений со стороны шляхетского сословия. Поэтому нельзя рассматривать реформы 1564–1566 гг. как проигрыш магнатов и выигрыш шляхты[1231]. В свое время Ю. Бардах выразил мнение, что реформы 1564–1566 гг. представляли собой уступку со стороны магнатерии, которая хотела таким образом отвести шляхту от поддержки унии[1232].

Для характеристики литовского проекта важных сведений добавляет единственный в своем роде votum виленского епископа В. Протасевича, изложенный на Берестейском сейме 1566 г. Аргументационной основой для него являлся привилей Александра 1501 г. В. Протасевич считал, что любые соглашения о унии должны опираться на этот документ. Его позиция отличается безусловным консервативным подходом: «Теперь мы ничего нового не требуем, только чтобы все было сохранено по-старому»[1233]. В наиболее важном вопросе — структуре верховного законодательного органа — радные паны солидарно выступали за сохранение вального сейма ВКЛ. В. Протасевич, в частности, говорил, что если княжество лишится собственных вальных сеймов и Рады, то «уже в том государстве ничего особенного и благородного, что свидетельствовало бы о нашем достоинстве и свободе, не осталось»[1234]. Важно отметить, что, отстаивая необходимость функционирования сеймов ВКЛ, виленский епископ ссылался на прусскую модель, где существовал отдельный от коронного сейм.

Любопытно, что на Варшавском сейме 1563/1564 гг. были озвучены «витебские списки». Однако это не принесло ожидаемого эффекта. Наверное, так произошло оттого, что предложения, выработанные в военном лагере под Витебском в сентябре 1562 г., по своей сути мало чем отличались от позиции посольства во главе с Н. Радзивиллом Черным. На это указывал В. Протасевич в своем votum, ставя в один ряд предложения литвинов по унии, сделанные под Витебском и на сеймах в Вильно и Варшаве в 1563 г.[1235]

Таким образом, программой-минимум литвинов было согласие на избрание единого господаря и ведение совместной внешней политики. Этот проект, судя по всему, обсуждался на Виленском сейме 1563 г. и был утвержден Сигизмундом Августом в наказе посольству ВКЛ[1236].

Великий князь соглашался с основными требованиями литвинов. По нашему мнению, он планировал с помощью подобной умеренной унии решить династические проблемы и получить от польской стороны военную и финансовую помощь для ведения Ливонской войны. Для господарской власти, по логике ее действий, это являлось задачей номер один. Подобные причины постановки вопроса унии называл в октябре 1563 г. Михал Дзялыньский в своей беседе с папским нунцием Я. Коммендони[1237].

Однако, как уже говорилось выше, заключение унии сорвалось из-за расхождений по вопросу структуры будущего высшего законодательного органа власти. С ходом сеймовых дискуссий росло недоверие к стремлениям противоположной стороны. Поляки беспокоились, что сохранение вального сейма ВКЛ откроет в дальнейшем путь к разрыву унии и отдельному выбору в Литве великого князя. Литвины, в свою очередь, боялись, что в политической жизни княжества начнут доминировать поляки, занимая местные урядницкие должности[1238].

Литовское посольство старалось перенести заключение унии на следующий сейм, ссылаясь на отсутствие необходимых полномочий для подписания документов, которые по своему содержанию противоречили конфирмации. Литвины заявляли, что появившиеся спорные вопросы должны быть обсуждены на вальном сейме ВКЛ[1239]. Уверенности им давали известия о победе в Ульской битве 26 января 1564 г. Несмотря на это, польская сторона, как и раньше, ставила в зависимость от решения вопроса унии оказание помощи княжеству в ведении войны с Московским государством[1240].

Литвины уехали из Варшавы в конце февраля 1564 г. Описывая настроения среди участников сейма, Я. Коммендони перечислял несколько причин, по которым уния не была заключена[1241]. Следует обратить внимание на последнюю из них (см. ссылку). Вероятно, Н. Радзивилл Черный, видя невозможность унии по литовского варианту, начал затягивать переговоры с польской стороной.

На сеймах 1564–1566 гг. эта политика Рады ВКЛ проявилась с особой очевидностью. На коронный сейм, созванный в Парчове летом 1564 г., из радных панов никто не явился. Они прислали только своих уполномоченных, чтобы высказаться против экзекуции. Я. Коммендони в этой связи констатировал: «Utrudzaja wiec uklady jak moga, tak, iz koniecznym jest zaniechac je na ten raz i odlozyc do drugiego sejmu»[1242]. Однако и на следующей коронный сейм, который собрался в Петркове в марте 1565 г., ситуация повторилась. Причиной неприбытия литвинов стала военная угроза со стороны Московии[1243].

В 1566 г. польский сейм снова ожидал приезда посольства ВКЛ, которое должно было изложить позицию литовской стороны по дальнейшим отношениям княжества и Короны. Посольство не имело полномочий для заключения унии и лишь повторило условия, выдвинутые литвинами на Варшавском сейме 1563/1564 гг.[1244]

Таким образом, господарская Рада стремилась сохранить автономию вального сейма ВКЛ в государственно-правовой структуре единой Речи Посполитой, не имея ничего против заключения унии на принципах правления единого господаря и ведения совместной внешней политики. Более того, у разных панов (в том числе и у Радзивиллов) не вызывало возражений проведение реформ с целью введения в ВКЛ шляхетско-демократических принципов государственного строя. Они стремились перевести внимание на чрезвычайно важные для княжества проблемы войны и обороны. Вопрос унии отодвигался Радой снова на второй план.

Особого анализа требует позиция Сигизмунда Августа по отношению к унии. Начиная с 1562 г. господарь последовательно стремился к ее заключению. Однако по характеру и путям реализации унии действия последнего Ягеллона были противоречивы. Его позиция менялась в зависимости от развития политических событий в Польше и ВКЛ. При характеристике унийной политики великого князя нельзя упускать из внимания и влиятельные внешнеполитические факторы.

Сигизмунд Август первым осознал необходимость для победы в Ливонской войне использования военного и финансово-материального потенциала Польши. Эту необходимость четко отразили сложности, возникшие при подчинении Ливонии в начале 60-х гг. XVI в. Сигизмунда Августа к заключению унии прежде всего подталкивала необходимость найти средства для реализации своих внешнеполитических планов (см. гл. II, § 1).

Политику великого князя лаконично и точно описал хорошо осведомленный папский нунций Ю. Руджери в реляции в Рим: «Ма Jego Krolewska Milosc inny zamiar, ktory go niemalo zajmuje, to jest ziednoszenie Litwy z Korona w sposob nizej opisany, а to tym koncem аЬу polaczone sily mogly latwiej opierac sie wspolnym nieprzyjaciolom а mianowicie Moskwie, ktorej, jak sie okazalo z doswiadczenia, Litwini nie sa w stanie роdоlас, а Polacy, nie bedac z nimi zlaczeni, nie chcieli wojowac w tamtych stronach bez zoldu»[1245]. Как видно, папский дипломат считал, что нужды обороны служили главной причиной проунийной политики господаря.

Подобный мотив подтверждает инструкция на сеймик Бельского повета в октябре 1568 г. В документе, появившемся на свет накануне Люблинского сейма, нет указаний на сословную заинтересованность шляхты как предпосылку господарской политики по заключению унии[1246].

Уже в конце 1562 г. Сигизмунд Август призывал Н. Радзивилла Черного к скорейшему решению вопроса унии[1247]. Потеря Полоцка в феврале 1563 г. еще сильнее выявила необходимость получения срочной военной помощи из Польши.

Великий князь умело использовал противоречия между сенатом и посольской избой в коронном сейме ради реализации собственных политических замыслов. Не совсем верно утверждать, что после 1562 г. Сигизмунд Август безоговорочно перешел на сторону экзекуционистов и послушно выполнял постулаты их программы[1248]. Противоречивость внутренней политики господаря в Короне заключалась в лавировании между сенатом, которому «экзекуция прав» на земельные владения была невыгодна, и посольской избой, требовавшей радикальных экзекуционных реформ.

Склонный к компромиссам, Сигизмунд Август понимал, что ни инкорпорация, ни сохранение сеймовой автономии ВКЛ не являются подходящим для обеих сторон вариантом заключения унии. Это отчетливо стало видно после дискуссий на Варшавском сейме 1563/1564 гг. Господарь стремился найти приемлемое для всех решение, учитывающее интересы сторон[1249].

В этих поисках Сигизмунд Август все же поддержал поляков, исходя из идеи «одного тела и головы Речи Посполитой». Тем самым любое разделение полномочий верховных органов власти отбрасывалось как противоречащее идее объединенного государства. Однако конкретные вопросы, касающиеся «прав, вольностей, обычаев», требовали детального юридического разрешения. Важнейшими из них (упоминавшиеся в рецессе Варшавского сейма 1563/1564 гг.) являлись: определение места литвинов в сеймовой иерархии, определение места прохождения сеймов и создание на территории ВКЛ сеймиков. Приходит понимание, что различия между государственно-политическим устройством Короны и княжества являются более глубокими, чем казалось раньше.

После победы в Ульской битве казалось, что настало время для решающего удара по противнику. На коронном сейме в марте 1565 г. Сигизмунд Август высказался за скорейшее завершение войны как первоочередную задачу для обеих стран, «не теряя время, как в прошлом году, на ссоры вокруг объединения Литвы с Короной»[1250]. Великий князь вместе с сенатом предлагал незамедлительно одобрить налоги на оборонные цели. По его мнению, военное положение мешало заниматься внутренними делами, в частности, проведению совместного сейма, на котором могла быть заключена уния[1251].

В свою очередь, посольская изба была озабочена первоочередным проведением экзекуции. Лишь после ее реализации следовало приступить к унии. Наведение порядка в Короне, по мнению земских послов, положительно повлияло бы на отношение литвинов к союзу с Польшей[1252]. Несмотря на подобное расхождение позиций, налоги на военные цели были одобрены.

В сеймиковых инструкциях, разосланных перед Люблинским сеймом 1566 г., Сигизмунд Август снова призвал к обсуждению проблем обороны от московского неприятеля, заявляя, что это является общим делом и для княжества, и для Короны. Во время работы сейма он успокаивал польскую шляхту том, что «Литва желает унии»[1253]. Наверное, здесь он ссылался на просьбу «всих станов рыцарства», которая упоминалась в сеймовых листах ВКЛ от 22 марта 1566 г.[1254]

Сигизмунд Август не оставлял идею унии, однако планы по ее реализации менялись в зависимости от политических обстоятельств. Не следует забывать, что ситуация на фронте заставляла уделять пристальное внимание организации обороны.

С середины 1566 г. московиты перешли к новой политике укрепления позиций на Полотчине (см. гл. II, § 4). Призыв радных панов сосредоточить внимание на военных проблемах стал чрезвычайно актуальным. В середине 1566 г. Сигизмунд Август почти потерял надежду на заключение унии, видя нежелание литовских магнатов ехать на польский сейм. Они ссылались на активизацию московитов на захваченной территории Полотчины и Витебщины[1255].

Однако идея унии не была забыта. В господарских инструкциях для послов на поветовые сеймики, датированных 20 октября 1566 г., четко указывалось, что возобновление переговоров с Польшей необходимо «ни для чого оно только для намов и ку постановенью о потужьной вальце не на малый час»[1256]. При этом великий князь добавлял, что он, «вси речи отложивши, ни о чом ином только о войне намовляти и становити на том сойме хочеть»[1257].

Как известно, широкомасштабная подготовка посполитого рушенья в 1567 г. не привела к значительным и активным военным действиям. Зато в военном лагере во время съезда в Лебедеве шляхта поддержала идею созыва совместного с Короной сейма[1258]. Сигизмунд Август обратился к шляхте за поддержкой унии именно в военном лагере, где голос шляхетской массы имел особую силу. Пользуясь современной терминологией, можно сказать, что в Лебедеве состоялся своеобразный «шляхетский референдум».

Вскоре после окончания Лебедевского съезда господарь покинул армию. Почему так случилось? Может, потому, что главная для него задача сбора посполитого рушенья была уже решена? На наш взгляд, на такой сценарий указывает поведение великого князя. Сигизмунд Август не проявлял искреннего желания возглавить армию и привести ее к победе над противником. В лагерь он прибыл лишь в сентябре 1567 г., хотя сбор шляхты начался еще в мае. Однако и весь осенний период шляхта бездействовала. Посполитое рушенье, потеряв благоприятное время, было вынуждено разъехаться по домам, так и не получив господарского приказа выступить против вражеских сил. Среди определенных кругов в ВКЛ существовали подозрения, что Сигизмунд Август задумал сбор армии в целях изматывания последних сил и средств ВКЛ и пропаганды идеи унии среди шляхетских масс, а не для ведения военных действий против Московского государства[1259].

Так или иначе, теперь заключение унии было решенным делом. Отчаянная инициатива Я. Ходкевича использовать посполитое рушенье во время неудачной осады Улы, предпринятая в феврале — марте 1568 г., еще больше подчеркнула неэффективность шляхетского ополчения. Даже успешный штурм Улы, совершенный Р. Сангушко в августе 1568 г., не смог принести таких политических дивидендов, как когда-то победа в Ульской битве 1564 г.

Заключению унии, безусловно, способствовало успокоение на военном фронте и улучшение внешнеполитического положения ВКЛ в конце 60-х гг. XVI в. Появились возможности более тесно обратиться к внутриполитическим делам. По сравнению с 1563 г. ситуация кардинально изменилась: тогда необходимость унии диктовалась военной опасностью, сейчас же даже успехи в войне не могли заставить отказаться от рассмотрения этого вопроса. За этот период общество осознало, что ВКЛ самостоятельно не справляется с организацией обороны и финансово-материальными расходами на военные цели. Это особенно ясно стало видно после безрезультатного сбора посполитого рушенья в 1567 г.

Соглашаясь на созыв совместного сейма, радные паны стремились получить гарантии сохранения суверенитета ВКЛ. Такие гарантии были даны великим князем в привилее, подписанным в Воине на Подляшье в декабре 1568 г. Сигизмунд Август обещал заботиться об интересах княжества, ни в чем не нарушая его «прав и вольностей»[1260].

Проводя в начале работы Люблинского сейма 1569 г. переговоры с польской стороной по сценарию 1563 г., литовское посольство во главе с Н. Радзивиллом Рыжим не учло изменений, которые произошли. А они были значительными: ВКЛ было подготовлено к заключению унии благодаря реализации внутренних реформ. Самостоятельное ведение Ливонской войны не принесло значительных сдвигов военно-стратегического баланса в пользу княжества.

Изменилась политическая ситуация в стране. Влияние Н. Радзивилла Рыжего как лидера Рады не было таким значительным, как его двоюродного брата в начале 60-х гг. К тому же за это время вырос серьезный соперник в лице Я. Ходкевича, симпатии к которому со стороны господаря были явными и очевидными.

Нежелание трезво оценивать реалии заставило Н. Радзивилла Рыжего совершить роковую ошибку — прервать без внятных объяснений переговоры с польской стороной и, что важнее, с господарем. Наверняка таким путем он собирался получить время для дальнейшего «согласования позиций». Радзивилл вернулся к старой практике затягивания решения унийного вопроса.

Однако, имея четкое представление о нуждах государства и общественных настроениях, Сигизмунд Август решил переломить ход событий с помощью резкого и неожиданного хода — отторжения от ВКЛ приграничных советов и воеводств на западе и юге страны. Проявленная по своей сути путем насилия господарская решимость показала радным панам отсутствие других вариантов решения проблемы и заставила искать компромиссные выходы из кризисной ситуации.

Обществу ВКЛ трудно было представить возможность разрыва тесных отношений с Польшей. Сосуществование с Короной продолжалось длительное время, и население ВКЛ привыкло к своему партнеру по династической унии как к необходимому элементу функционирования государственного механизма. В условиях военного положения разрыв союзных отношений с Польшей казался большей бедой, чем частичная утрата суверенитета. Вспомним, что в ВКЛ не было принципиальных противников унии, ибо все понимали, что без помощи Короны противостояние с Московией не будет успешным. Боролись прежде всего против союза на инкорпорационных принципах. Подобные предложения польских экзекуционистов не были восприняты в ВКЛ положительно как противоречащие общегосударственным интересам.

Поддержка унии со стороны шляхты вплоть до 1569 г. носила пассивный характер, притом с уверенностью можно говорить, что ее пользовалась только лишь идея умеренной унии[1261]. Ее сторонники признавали необходимость объединения двух государств для эффективной защиты общих границ, однако одновременно выступали за сохранение особого места Великого княжества Литовского в составе Речи Посполитой. Значительную роль играло также нежелание отдаленных от центра и театра военных действий регионов участвовать в защите чужих для них интересов на восточном пограничье ВКЛ и в Ливонии[1262].

Необходимость заключения унии с Польшей была окончательно поддержана в ВКЛ в конце 60-х гг. XVI в. Она диктовалась в первую очередь исчерпанностью внутренних ресурсов ВКЛ и в связи с этим — необходимостью внешней поддержки для успешного участия в Ливонской войне.

Политика Рады во главе с Радзивиллами по постоянному откладыванию переговоров о унии не принесла положительных результатов и не получила общественной поддержки. В историографии позиция Радзивиллов ассоциировалась с позицией всего магнатского окружения. Однако это очень упрощенный, а главное — неверный подход. Несмотря на ведущее положение Радзивиллов в Раде и их значительное влияние на политические события в стране, магнатерия не всегда солидаризовалась с ними в вопросе об унии. Это особенно выразительно проявилось на Виленском съезде радных панов в марте 1569 г.[1263]

Особое внимание следует обратить на то, что расстановка сил в борьбе проунийных и антиунийных тенденций не зависела напрямую от социальной стратификации и, вопреки утверждениям сторонников концепций М. Любавского и О. Халецкого, носила характер чисто политической, а не классовой (сословной) борьбы. Не исключая из виду самого факта существования определенного напряжения между политическими интересами магнатерии и средней шляхты, следует отметить понимание со стороны всего «политического народа» ВКЛ общегосударственных интересов, воплощенных в идее сохранения суверенитета.

В этой борьбе многочисленная шляхта оказывала серьезное влияния на политические процессы. Однако ее нельзя назвать самостоятельным субъектом политики, в отличие от великого князя и магнатских группировок. Одной из важнейших задач для них была борьба за влияние на шляхту, что позволило бы получить серьезную опору для реализации собственных политических планов.

§ 3. Население приграничных земель ВКЛ в военное время: отношение к войне, взаимодействие с властями, демографическая ситуация

Северо-восточный регион ВКЛ был зоной постоянных военных конфликтов между ВКЛ и Московским государством. Военные действия не обошли его стороной и в годы Ливонской войны. Смена политических обстоятельств, вызванная захватом московитами Полоцка и значительной территории Полоцкой земли в 1563 г., создала для местного населения новые, крайне экстремальные условия жизнедеятельности.

Как повлияло военное положение на жизнь людей? Как жители Полотчины относились к новой власти? Какие характер и формы приняли взаимоотношения между русскими и полочанами? Эти важные вопросы требуют особого анализа.

Сразу после захвата Полоцка Иван IV выдал новому полоцкому воеводе «наказную память», в которой определялись основные принципы и методы управления городом. Этот документ ярко отражает характер отношений московской власти с местными жителями.

Московское руководство в первую очередь волновало восстановление оборонительных укреплений, а также сожженного города. Устанавливался строгий пропускной режим для местного населения[1264]. В «городе» (т. е. в замке) из числа местных жителей получили право проживать лишь православные священнослужители с семьями. Шляхтичам и мещанам, которые жили в посадской части города, категорически запрещалось иметь оружие. На церковные праздники вход полочан в крепость разрешался только при соблюдении чрезвычайных мер безопасности. За местным населением устанавливался настоящий полицейский надзор[1265]. В случае выявления «шатости» подозрительных предписывалось высылать в Псков, Новгород и Великие Луки.

Вместе с «политикой кнута» московиты практиковали и «политику пряника». Управление городом должно было осуществляться, «роспрося про здешние всякие обиходы, как у них обычаи ведутца, да с их обычая сперва и судити и управы им в городе давати»[1266]. Московская администрация не изменила ставок таможенных сборов при внешнеторговых операциях и налогов.

Очевидно, что новые хозяева не чувствовали себя уверенно на оккупированной территории. Для обеспечения собственной безопасности в городе был построен Нижний замок, который отделил московитов от выделенного в Заполотье местного населения[1267].

Московиты не доверяли полочанам и проводили четкую грань между собой и местным населением при определении прав и обязанностей перед новой властью, имевшая все необходимые черты обыкновенного оккупационного режима. Невыразительные попытки создать в советские времена миф об «освободительной миссии» московской армии не выдерживают никакой проверки конкретными историческими фактами[1268].

Об этом свидетельствуют и другие сведения из источников. В первые годы пребывания на Полотчине московиты проводили акции по приведению к присяге на верность местного населения. С этой целью в отдаленные от Полоцка места направлялись вооруженные отряды.

Кроме присяги, для новых властей было важным четкое определение границ Полоцкого «повета». Информации на этот счет у них явно не хватало. Так, посланные на разведывание границ Василий Низовцов и Иван Кикин не смогли их установить из-за недоброжелательности местного населения[1269].

На помощь московитам пришли местные информаторы в лицах протопопа Феофана и его зятя Григория Щитова. Сведения, переданные ими, определили направления московских «посылок» — в сторону Дрисы, Березвеча и Лукомля. Эти походы носили характер карательно-устрашающих мероприятий. Крестьянам не оставалось иного выхода, как бежать от непрошеных гостей. Московские воеводы докладывали царю об уходе населения из поселений[1270].

Жители Полотчины с неприязнью относились к московским солдатам, в удобных случаях оказывая им сопротивление. Одна из московских грамот говорит: «в которые, государь, места посылали посылку детей боярских человек по десять и по двадцать, и Литовские люди бегали и сыскати некем, а в которые места посылали детей боярских человека по три, по четыре, и тех детей боярских имали и побивали, а которых Литовских людей из данных мест к нам приводили, и мы тех людей сами выпрашивали, и те люди про рубежи сказывають не одни речи…»[1271] Со своей стороны в отношении непослушных полочан московские власти применяли жестокие меры репрессивного характера: «Которые люди Полотцсково повету воеводам непослушны были и воеводы по их вине их казнили»[1272].

У московитов продолжительное время отсутствовали эффективные средства для контроля за удаленными от Полоцка территориями Полоцкого воеводства. Как только московские солдаты отходили, крестьяне отказывались подчиняться новым властям[1273]. Согласно информации литовской разведки, московиты собирались обращаться с непокорными селами без особого милосердия[1274].

Понимая, что только приведением к присяге поселения левобережной Полотчины не удастся надежно удерживать в своих руках, московиты перешли к новой политике. Летом 1566 г., используя перемирие, они начали строительство небольших замков вдоль линии противостояния с литвинами. Замки должны были служить укрепленными пунктами опоры для московской власти в окрестной местности (см. гл. II, § 4). Строительство могло начаться раньше, однако помешала эпидемия чумы, которая пронеслась по территории Северо-Восточной Беларуси в 1565–1566 гг.

В окрестностях нововозведенных замков население было вынуждено подчиниться новой власти[1275]. Постоянное присутствие солдат обеспечивало оперативный контроль над округой. Крестьяне — по принуждению или нет — подчинялись той власти, которая была рядом. Им было по большому счету все равно, какое государство она представляло, главное, чтобы она эффективно обеспечивала стабильные условия жизнедеятельности. Поведение солдат с той или иной стороны мало чем отличались — крестьяне терпели издевательства и грабежи и от московитов, и от литвинов.

Красноречивой иллюстрацией для подобных выводов может послужить любопытное письмо ротмистра Мартина Яцынича польному гетману Р. Сангушко от 5 сентября 1567 г., посвященное отношению крестьян к московским и литовским солдатам. По словам ротмистра, жители сел Харкевичи, Быстрее, Поречье, Слещиничи (все они располагались на реке Двина) открыто сотрудничали с московитами[1276]. Причинами этого, судя по тексту письма, были гарантии безопасности с московской стороны. В частности, такой гарантией было укрытие в замке в случае опасности[1277].

Эти сведения показывают, каким сложным и противоречивым было положение местного населения в зоне боевых действий. При очень сложной для крестьян идентификации литовской и московской власти по принципу «своя — чужая» (и по языковым, и по этноконфессиональные, и по ментальным признакам жители обоих стран имели много общих черт) выбор между ними отличался в каждом отдельном случае и зависел от конкретных действий военных.

На наш взгляд, вряд ли можно найти в мотивациях поведения крестьянства элементы абстрактно-идеологического патриотизма. Проявления патриотизма среди крестьян чаще всего имели форму хранения верности своему хозяину-феодалу. Они часто оказывали своим панам разведывательные услуги. Например, Б. Корсак получал ценные сведения о движении и планах московских солдат из уст своих подданных из-под Суши[1278]. В январе 1564 г., когда состоялась знаменитая Ульская битва, информацию о движении московского войска также давали местные крестьяне. Они принимали непосредственное участие в его разгроме. Есть свидетельства, что главного московского воеводу П. Шуйского убил топором здешний крестьянин[1279].

Вероятно, власти и ВКЛ, и Московского государства не интересовало отношение к событиям крестьянства.

Нет сведений о проведении московскими властями идеологических акций с целью привлечения его на свою сторону. Можно утверждать, что она не видела в этом нужды, относясь к крестьянам как к инертной массе, не влияющей на характер и развитие военных событий и политических процессов.

Приписывать крестьянству желание «присоединиться к России» тем более некорректно. Что могло привлечь взоры крестьян на востоке? Конфессиональное единство? Большинство шляхтичей-землевладельцев Полотчины и Витебщины были православными. То же самое можно сказать о языковой и культурной близости. Поэтому от изменения государственной принадлежности, по сути, для них ничего не менялось. А вот смена «пана» и вместе с этим нарушение «старины» могла обернуться радикальными переменами в жизненном укладе крестьянина.

Учитывая специфику места крестьянства в структуре общества, его роль в политической жизни и характер восприятия им политической реальности, нельзя говорить о каких-то абстрактно-идеологических основах его коллективного сознания и поведения. Советская историография при анализе этих явлений автоматически переносила реалии ХХ столетия, не учитывая специфики крестьянства как социальной структуры в сословном обществе и его особой роли в политической жизни средневекового государства.

Не менее противоречивым и сложным было отношение к войне городского населения. Близость границы и непосредственная угроза военных ударов со стороны московитов заставляла жителей городов искать различные варианты обеспечения своей безопасности. Например, летом 1563 г. в Мстиславле местная шляхта и мещане просили господарскую власть переселить их детей и жен подальше от границы. Великий князь определил им новое место проживания в Свислочи — местечке на реке Березине[1280].

Экстремальные условия жизни особенно сильно отражались на отношении мещан к обязанностям по охране и защите своих поселений. Чрезвычайно контрастно выглядит в этом плане поведение жителей Дисны, Витебска и Орши.

В начале 1566 г. Сигизмунд Август издал привилей о создании «места» около Дисенского замка и пожаловании его жителям торговых и налоговых льгот на восемь лет. Взамен дисенские мещане должны были построить «острог» вокруг города и нести повинности по обороне Дисны[1281].

Однако в связи с введением новых таможенно-акцизных сборов этот привилей в конце 1566 г. подлежал расторжению[1282]. В ответ дисенский староста Б. Корсак и местные ротмистры сообщали в Вильно, что дисенские мещане проявляют высокую активность, результатом чего стало построение острога и других оборонительных укреплений. Дисенские жители осуществляли внимательный надзор за их состоянием, без принуждения и с должным усердием охраняли замок, надежно обеспечивали солдат провиантом и др. Принимая это во внимание, Сигизмунд Август возобновил действие привилея[1283].

Можно предположить, что отношения между мещанами Дисны и гарнизоном были лояльными и толерантными. В дальнейшем дисенцы добровольно выполняли свои повинности, что в немалой степени послужило поводом для пожалования городу в 1569 г. магдебургского права[1284]. Содействие со стороны властей, а также хорошие отношения с солдатами позволяли привлечь население к организации обороны.

Необходимо отметить роль пользовавшегося большим авторитетом на Полотчине Б. Корсака, и наличие значительного количества полоцких беженцев, которые прекрасно понимали, что от состояния укреплений города зависит их безопасность[1285].

Подобные шаги власти делали по отношению к другим городам, находившимся в зоне боевых действий: дополнительные стимулы для мещан могли стать лучшей гарантией обеспечения обороны. В 1566 г. Вороноч, а в 1568 г. — Лепель были освобождены от уплаты всех налогов и поборов сроком соответственно на 12 и 15 лет. Это решение было вызвано также стремлением поощрить жителей ВКЛ переселяться в эти города, где во время Ливонской войны были сооружены замковые укрепления. Землевладельцы должны были отпускать на волю крестьян, выразивших намерение переехать жить в новые города[1286].

В Витебске дела обстояли иначе. В августе 1566 г. руководство ВКЛ решило перенести часть посада за реку Витьба и построить там острог, что отрицательно восприняли мещане. Сигизмунд Август приказал воеводе С. Пацу принять меры, в том числе и принудительные, для окончания строительства острога к зиме. Участники работ освобождались от уплаты поголовщины[1287], однако это не принесло результата, о чем витебский воевода докладывал великому князю[1288]. Жители Витебска часто выражали недовольство действиями урядников[1289].

Витебские мещане находились продолжительное время в открытом конфликте с наемными солдатами гарнизона, постоянно жалуясь на принудительные реквизиции продовольствия и имущества, наезды на их дома[1290].

Непростыми были отношения витебского воеводы с наемниками, которые не желали ему ни подчиняться, ни отчитываться в злоупотреблениях[1291]. Личными врагами С. Паца являлись ротмистры С. Возницкий и Я. Вильковский, которые, по словам воеводы, не только не выполняли его распоряжений, но и противодействовали ему[1292]. Их служба в Витебске оценивалась воеводой пессимистично: «…как бы мы этого замка потеряли»[1293].

Современный белорусский исследователь Максим Макаров обратил внимание на специфическую модель городского права в Витебске. Ее особенности в немалой степени исходили из постоянной военной угрозы для города[1294]. Поведение мещан во время Ливонской войны подтверждает эту гипотезу. Известно об их постоянном участии в военной службе (так называемые «конные мещане»)[1295]. Без преувеличения, это занятие мещане считали своей привилегией, которое укрепляло их социально-политическую значимость. С другой стороны, жители Витебска, безусловно, понимали, что их собственная безопасность прежде всего зависит от них самих.

А вот в Орше местное мещанство инертно относилось к защите собственного города. В июне 1568 г. ротмистр Б. Селицкий сообщал оршанскому старосте Ф. Кмите о нестабильной ситуации в городе и сложном положении с обеспечением обороны. Жалуясь на нехватку солдат, он отмечал, что на оршанских мещан нельзя положиться при осаде замка противником[1296].

Среди урядников замков на востоке ВКЛ отчетливо прослеживаются глубоко пессимистические настроения, вызванные плохим обеспечением со стороны центра. Приграничные территории оставались наедине с неприятелем, не имея надежды на оперативную и эффективную помощь извне.

Возникала ли при таком положении вещей в мещанской среде настроения измена? На то, что определенные симпатии к московитам существовали, указывает разоблачение в середине 1567 г. московских шпионов в Орше и Дубровне. Ими оказались местные мещане Микула и Клим. Наивысший гетман ВКЛ Г. Ходкевич особенно был обеспокоен ситуацией в Дубровно, где местные жители отказывались подчиняться распоряжениям оршанского старосты[1297].

Центральные власти не решились применить в отношении непокорных дубровенцев жесткие меры репрессивного характера, боясь, скорее всего, изменения общественных настроений в регионе не в свою пользу[1298]. Интересно при этом отметить, что в Дубровно не было военного гарнизона, который бы нес опорно-оборонительные функции, из-за чего, вероятно, дубровенцы имели возможность более открыто проявлять свое недоброжелательное отношение к действиям властей ВКЛ.

Было бы слишком смелым, а главное — бездоказательным утверждать о массовых промосковских симпатиях населения Северо-Восточной Беларуси. Случай с Климом из Дубровно является единичным и может свидетельствовать лишь о своеобразной «войне разведок». Подобные симпатии были бы зафиксированы в актовых материалах Метрики ВКЛ и переписке между высшими чинами ВКЛ. Однако подобных свидетельств в источниках нет. Дела о шпионаже и государственной измене разбирались властями ВКЛ очень серьезно и скрупулезно. Примером может служить обвинение в измене витебского войта Семена Лускины, который сумел оправдаться[1299].

Для понимания положения населения в зоне боевых действий важна характеристика демографической ситуации на территории Полоцкой земли. Московские замки, которые строились здесь с 1566 г., кроме охранно-оборонительных функций, выполняли задачу заслона от нападений литвинов. Это, в свою очередь, создавало необходимые условия для проведения хозяйственной колонизации белорусских земель.

В грамотах о перемирии 1570 г. были более или менее четко очерчены границы, которые разделили московскую зону влияния от территории ВКЛ[1300]. Благодаря перемирию московиты получили гарантированную уверенность во владении захваченной территорией Полоцкого воеводства. И хотя эта граница постоянно нарушалась рейдами литвинов, три года без открытых военных действий для них были обеспечены.

Наступление мирного времени привело к хозяйственной активизации московитов на Полотчине. Еще в конце 60-х гг. XVI в. на северных территориях Полоцкого края — ближайших к Псковщине и наиболее удаленных от центральных районов ВКЛ, проводилась раздача поместий должностным лицам. Она отражена в московских писцовых книгах[1301]. Наиболее полные записи по Полоцкому воеводству сохранились за 1570 г.

Московские власти провели свое административное деление в северной части Полоцкой земли. Н. Оглоблин сделал попытку примерно воссоздать границы волостей по писцовым книгам. Благодаря проделанной этим российским исследователем работе по локализации поселений сравнительный анализ хозяйственной и демографической ситуации в Северной Полотчине можно провести не только по статистическим параметрам, но и в привязке к географическому местонахождению волостей, что является, как будет показано дальше, немаловажным при решении поставленной задачи.

Среди указанных в писцовых книгах поселений можно выделить три вида по классификации Н. Оглоблина: населенные пункты (обозначено наличие дворов и людей), «пустые» (имеются указания на то, что их недавно покинули жители, как нам кажется — на протяжении последних нескольких лет) и «пустоши» вместе с «селищами» (в которых исчезло не только население, но и следы жилья, что свидетельствует о длительном, возможно, 40 — 50-летней давности, запустении)[1302]. Проблематичным, на наш взгляд, является включение в число недавно оставленных пунктов таких определений как «деревни без дворов», «починки без дворов», пустошей «что были села, деревни и починки». Более правильным является выделение для подобных терминов четвертой классификационной графы, промежуточной между опустевшими поселениями и пустошами, которая характеризовала бы количество пунктов, покинутых на протяжении последних десяти лет. Это позволит более четко определить характер миграционных процессов в северной части Полоцкой земли (см. табл. 4.3.1).

Следует иметь в виду, что информация писцовых книг не носит абсолютно точного характера и пригодна лишь в качестве источника для сравнительных сопоставлений.

Среди представленных в них девяти полоцких волостей наибольшую площадь занимала Покровская, которая находилась на самом севере Полотчины — дальше всего от Полоцка. Именно этим можно объяснить некоторые большие показатели, которые характеризуют здешнюю демографическую ситуацию и состояние освоенности пашенных земель. Естественно, что на большей площади располагалось и большее, чем в остальных волостях, количество поселений, помещичьих пожалований и жителей, попавших под власть новых владельцев.

Таблица 4.3.1.

Структура поселения северной Полотчины по степени заселенности в 1570 г.

Название волости

Количество населенных пунктов

Количество «пустых» пунктов

Количество пунктов без следов проживания

Количество пустошей и селищ

Сумма

Количество людей в розданных поместьях

ед.

%

ед.

%

ед.

%

ед.

%

ед.

чел.

Дрисецкая

12

19,7

7

11,5

30

49,2

12

19,7

61

17

Межевская

2

3,6

4

7,3

5

9,1

44

80,0

55

2

Непоротовская

18

29,5

2

3,3

1

1,6

40

65,6

61

10

Нищенская**

35

53,8

7

10,8

5

7,7

18

27,7

65

30

Неведерский Кубок

21

29,6

5

7,0

–

0,0

45

63,4

71

28

Неведринская

27

34,2

10

12,7

2

2,5

40

50,6

79

31

Нещердская*

31

15,9

13

6,6

17

8,7

134

68,7

195

10

Покровская

103

42,0

9

3,7

16

6,5

117

47,8

245

146

Турунтовская*

33

47,8

2

2,9

20

29,0

14

20,3

69

30

Всего

282

31,3

59

6,5

96

10,7

464

51,5

901

304

Примечания

1. * — включены также пункты из писцовой книги № 2 (1568 г.).

2. ** — среди поселений имеются 4 типа «1 двор + 1 пустой двор». Они включены в число населенных пунктов.

Таблица сост. по: ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 455–539.

Географическое положение этой волости способствовало московской колонизации. Вероятность нападений с литовской стороны была очень низкой из-за ее удаленности от линии фронта. По этой причине район был относительно безопасным для хозяйственной деятельности.

Здесь наблюдается наибольшее число пожалований, хотя половина из них были мелкими. Из 245 поселений 103 было заселено. Достаточно большим было количество пустошей (117 (47,8 %)). Это можно объяснить тем, что до московской оккупации район Покровской волости занимал приграничное положение, что всегда было причиной нестабильной жизнедеятельности[1303]. Немалую роль играли, наверное, и плохие природные условия для ведения земледелия (в первую очередь неурожайные почвы).

Впечатляет значительное количество розданных помещикам крестьян. Эта цифра свидетельствует о достаточно плотном заселении, хотя, как и в остальных волостях, количество дворов в селах Покровской волости редко превышало 1–2[1304].

Большие абсолютные цифры по Покровской волости не должны вводить в заблуждение (учитывая ее значительную площадь), однако надо признать, что этот район (в который, кроме Покровской, нужно включить Непоротовскую волость и волость Неведерский Кубок) имел самые благоприятные условия для хозяйственного освоения с московской стороны. Об этом свидетельствуют и факты восстановления покинутых сел[1305]. Неудивительно, что именно здесь находились помещичьи наделы размером более 100 четей[1306], которыми владели в основном привилегированные чины местной московской администрации[1307].

Заметен и тот факт, что в перечисленных волостях наблюдалось малое количество «пустых» поселений, что свидетельствует о низком уровне миграционных процессов и относительной стабильности демографического положения.

Совершенно иную ситуацию можно увидеть во второй по заселенности Нещердской волости, которая находилась на юге района, где проходила московская колонизация. Из большого количества перечисленных поселений (их всего насчитывалось 195) целых 134 (68,7 %) являлись пустошами — пунктами, от которых осталось только название.

По данным Полоцкой ревизии 1552 г., в середине XVI в. район возле озера Нещерда был одним из самых плотно заселенных в правобережной части Полотчины. По названию Нещерда локализуется 83 «дыма», что очень много. Там были представлены все типы земельной собственности: государственная, шляхетская, мещанская и церковная. Подобное явление встречалось достаточно редко[1308].

Тем более впечатляют изменения, которые произошли в Нещердской волости за два десятилетия. Среди населенных пунктов осталось только 31 поселение (15,9 %), в которых московским помещикам было роздано всего лишь 10 человек. О неблагоприятных для ведения хозяйственной деятельности условиях свидетельствует количество опустевших сел — 13 «пустых» и 17 без следов жилья. Мелкость пожалований, среди которых 15 (88,3 %) занимали площадь менее 40 четей, указывает, в свою очередь, на непрестижность нещердских окрестностей для московских помещиков.

Эта волость постоянно подвергалась нападениям литвинов[1309]. Видимо, положение было настолько нестабильным, что в 1571 г. по приказу царя на озере Нещерда началось строительство одноименного замка[1310]. Гарнизон новой крепости был сформирован из прибывших из Московии 400 казаков во главе с Макаром Ляпуновым. Причиной строительства, как это прямо указано в источниках, были «приходы литовских людей»[1311]. Р. Меницкий характеризовал строительство замка как создание дополнительного заслона для безопасной и быстрой колонизации Северной Полотчины[1312].

Не лучше была демографическая ситуация в соседних волостях. В Межевской волости упоминаются только два населенных пункта, в которых было по одному двору. Количество пустошей вместе с поселениями без следов жилья достигает здесь целых 89 %. Розданные участки земли являлись дополнениями к основным поместьям в других волостях. Здесь было наибольшее число мелких пожалований.

В Дрисецкой волости самым большим было количество не так давно покинутых поселений (7 (11,5 %) «пустых» и 30 (49,2 %) — без следов жилья). Однако поместья здесь получили в основном командиры московского войска — один сотник и восемь пятидесятников. Несмотря на довольно значительные площади наделов, только четыре новоявленных помещика получили вместе с землей и крестьян[1313].

Можно заключить, что демографическая ситуация в северных волостях (Покровской, Неведерском Кубке, Непоротавской, Нищенской и Неведринской) качественно отличалась от ситуации в южных, ближайших к территории ВКЛ, волостях (Нещердской, Межевской и Дрисецкой). В последних наблюдается наименьший процент населенных пунктов и низкая заселенность. Территория южных волостей была открыта для нападений с литовской стороны. Характер поместных пожалований свидетельствует о непривлекательности этих земель для новых хозяев.

Таблица 4.3.2.

Структура поместных наделов, розданных московитами в Северной Полотчине в 1570 г.

Название волости

Распределение поместий по величине наделов пашенной земли

Общее количество «четей» пашенной земли

Общее количество пашенной земли на один надел

до 10 «четей»

11–40 «четей»

41 — 100 «четей»

101–200 «четей»

более 200 «четей»

Сумма

адз.

%

адз.

%

адз.

%

адз.

%

адз.

%

адз.

Дрисецкая

–

–

3

30,0

6

60,0

1

10,0

–

–

10

415

46,1

Межевская

5

20,8

15

62,5

4

16,7

–

–

–

–

24

552

23,0

Непоротовская

–

–

3

60,0

1

20,0

–

–

1

20,0

5

383

76,6

Нищенская**

–

–

11

57,9

8

42,1

–

–

–

–

19

709

37,3

Неведерский Кубок

–

–

2

50,0

–

–

2

50,0

–

–

4

325

81,3

Неведринская

–

–

4

44,4

2

22,2

3

33,3

–

–

9

558

62,0

Нещердская*

2

11,8

13

76,5

2

11,8

–

–

–

–

17

526

30,9

Покровская

1

3,4

14

48,3

10

34,5

2

6,9

2

6,9

29

1972

68,0

Турунтовская*

–

–

3

33,3

5

55,5

1

11,1

–

–

9

552

61,3

Всего

8

6,3

68

54,0

38

30,2

9

7,1

3

2,4

126

5992

54,1

Таблица сост. по: ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 462–539.

Отдельное место занимала Турунтовская волость, через которую проходила дорога из Невеля в Полоцк. Она была единственной волостью, центром которой без всяких сомнений надо признать построенный в конце 60-х гг. XVI в. замок Ситно[1314]. Существование этого форпоста создавало надежные гарантии для безопасной жизнедеятельности в прилегающей местности. Высокий процент поселений без следов жилья (29 %) и самый низкий показатель по «пустым» пунктам (которые, напомним, опустели совсем недавно) — 2 (2,9 %), говорит о том, что кризисные явления в значительных масштабах проявлялись здесь именно до строительства замка.

По этой же причине, несмотря на наибольшую открытость этого района для ударов со стороны ВКЛ, цифры, характеризующие демографическую и хозяйственную ситуацию, выглядят относительно неплохо. Однако положение в пределах волости спокойным не назовешь[1315]. Это следовало из-за ее важного стратегического значения.

Об этом же говорит и сравнение положения с более заселенной и развитой левобережной Полотчиной, где во время Ливонской войны также наблюдался значительный отток населения. Например, во владениях полоцкой архиепископом численность населения за 1552–1601 гг. уменьшилась в среднем на 37 %, при этом в 1580 г., сразу после окончания московской оккупации, население там вообще отсутствовало: источники сообщают, что в деревнях «вси проч розышлисе» или «все в пусте»[1316] (см. табл. 4.3.3).

Таблица 4.3.3.

Динамика численности населения в населенных пунктах Полотчины, принадлежавших полоцкой архиепископом (в «дымах»)

№

Название поселения

1552 г.

1580 г.

1588 г.

1601 г.

Прирост населения в 1552–1601 гг. (в %)

1

Струнья

23

«все в пусте»

9

12

— 48

2

Тетча

27

«все в пусте»

19

20

— 26

3

Усвица

16

«все в пусте»

10

11

— 31

4

Завечелье

26

«все в пусте»

13

10

— 62

5

Весницк

40

«все в пусте»

нет сведений

6

Дольцы

63

«все в пусте»

нет сведений

43

— 32

7

Деготки

8

«все в пусте»

нет сведений

12

+50

8

Крынки

5

«все в пусте»

нет сведений

2

— 60

9

Хоробров Камень

5

«все в пусте»

нет сведений

5

0

10

Белое (Белоли)

5

«все в пусте»

нет сведений

7

+40

11

На Уличех (Науличье)

34

«все в пусте»

нет сведений

17

— 50

Примечание

1. Данные 1552 г. по селу Весницк приведены вместе с селом Путилковское.

Таблица сост. по: Полоцкая ревизия 1552 г. С. 165–167; Описание полоцких владычных, монастырских и церковных земель ревизорами в 1580 г. // ЧОИДР. 1907. № 3; АСД. Т. 1. С. 167–174, 221–225.

Эти изменения в демографической структуре, по нашему мнению, были прямыми следствиями военного положения и господства московитов в Полоцкой земле. Уже говорилось о том, что бегство населения наблюдалось сразу же после их прихода. Уменьшение населения и количества поселений свидетельствует о повышенной смертности и значительном миграционном движении, со всеми вытекающими отсюда последствиями, такими как насилие, грабежи, голод, эпидемии и т. п.

Установление московской власти на Полотчине заставило местное население изменить привычный образ жизни и приспосабливаться к новым условиям существования. В отношении к московитам преобладала настороженность, если не сказать — недоброжелательность. Это четко проявилось при первых встречах московских солдат с полоцкими крестьянами.

Новая власть имела все основные черты оккупационного режима. Депортации и репрессии уже в самом начале московского господства в Полоцкой земле засвидетельствовали, что новые хозяева не имели намерений опираться на местное православное население. Беззащитные крестьяне были вынуждены подчиняться военной силе. Как показывают источники, признание московской власти могло быть также обусловлено гарантиями безопасности с ее стороны. Однако при всей сложности и противоречивости ситуации в северо-восточном регионе ВКЛ нельзя говорить о массовых промосковских настроениях среди местного населения.

В своем отношении к воюющим сторонам крестьяне придерживались, как правило, норм «старины». Поэтому проявления патриотизма среди них чаще всего имели форму сохранения верности своему бывшему хозяину-феодалу. Нередко крестьяне оказывали разведывательные услуги военному командованию ВКЛ.

Несмотря на стремление жителей приграничных городов ВКЛ оставаться в стороне от военных событий, они продолжали выполнять свои обязанности по охране и защите своих поселений. Источники зафиксировали различные формы поведения мещан в условиях войны — от проявления творческой инициативы при организации обороны до индиферрентных настроений.

Плохая поддержка обороноспособности приграничных территорий со стороны центральных властей и насильственные акции наемных солдат, которые зачастую оставались безнаказанными и наносили огромный ущерб, значительно ослабляли авторитет государственных структур власти в глазах местного населения. Государство вместо того, чтобы защищать собственных граждан, показывало свое неумение справляться с проблемами и сложностями военного времени.

Военное положение вызвало в Полоцкой земле серьезный демографический кризис. Без сомнения, он имел место и на других территориях, затронутых военными действиями. Его проявлениями были прежде всего резкое уменьшение населения и постоянное увеличение количества опустевших населенных пунктов в результате миграций и депортаций.

Постоянное «предчувствие войны», вызванное напряженным состоянием отношений между ВКЛ и Московским государством, выработало на пограничье своеобразный тип жизнедеятельности, где главной целью простого населения было сохранить собственную жизнь и имущество при любых обстоятельствах, не обращая внимания на идеологические обоснования войны со стороны государственных структур власти. Ливонская война со всей выразительностью показала, что подобные мотивации поведения были доминирующими для обыкновенного человека.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Вмешательство Великого княжества Литовского в ливонский конфликт означало коренной поворот в его внешней политике. После долгих лет пассивности княжество решилось взяться за реализацию амбициозного внешнеполитического проекта, заключавшегося в расширении своего влияния в соседнем Ливонском государстве, вплоть до проведения в перспективе его инкорпорации по прусскому образцу. Ослабевшая Ливония представляла собой лакомый кусочек, прежде всего из-за выгодного геополитического положения. Это обусловило пристальный интерес к ней со стороны всех государств региона — Литвы, Московии, Польши, Швеции, Дании, Пруссии и Священной Римской империи германской нации.

Начало Ливонской войны принесло ВКЛ достаточно ощутимые дивиденды. Княжеству удалось выполнить задуманный план и овладеть контролем над большей частью Восточной Прибалтики. Это произошло в немалой степени благодаря стремлению ливонского руководства найти в ВКЛ и Польском королевстве защиту от московской военной угрозы. Такой успех, однако, имел свои негативные последствия: Ливония превратились в зону серьезного международного конфликта. Вскоре началась новая широкомасштабная война ВКЛ с Московским государством, события которой развивались не в пользу литвинов. Территориальные потери в результате захвата Полоцка и Озерища стали наиболее крупными неудачами ВКЛ в Ливонской войне. Баланс сил в определенной мере удалось выровнять после победы в Ульской битве 1564 г. Однако успешно проведенная московитами кампания по укреплению на оккупированных территориях Полотчины и Витебщины (имеется в виду строительство небольших замков) обозначила слабость литовского реванша. В конце концов усталость от безрезультатного военного противостояния привела обе стороны в 1570 г. к компромиссу в виде трехлетнего перемирия.

Княжество за годы войны так и не смогло перейти от оборонительной пассивной тактики к наступательным военным действиям и вернуть утраченные территории. Пассивное и безуспешное поведение было обусловлено, прежде всего, серьезными провалами в организации обороны. Медленное при сборах и малоподвижное посполитое рушенье, которое оставалось основным составляющим элементом вооруженных сил ВКЛ, показало свою недееспособность в условиях, когда действия противника имели внезапный и молниеносный характер.

Ливонская война была для ВКЛ тем переломным моментом, присущим для большинства европейских стран, когда столкнулись два подхода к организации военного дела. Средневековая традиция держалась на использовании всеобщего шляхетского ополчения («посполитого рушенья») в качестве основной силы для ведения военных действий. На смену ей приходила традиция Ренессанса с преимущественным привлечением профессиональных наемных солдат. Отчетливо видно, что события Ливонской войны диктовали необходимость профессионализации армии. Однако ставка на наемников не могла быть сделана из-за отсутствия у государственных структур средств для их надлежащего содержания. Наемное войско фактически задействовалось лишь для обеспечения защиты пограничных замков. Попытки польного гетмана Р. Сангушко сделать из него ударную силу имели ограниченный успех и не изменили ход войны.

Использование польского наемного контингента в качестве дополнительного источника военной силы не принесло ожидаемых результатов. Его пребывание на территории ВКЛ хотя и было сильной поддержкой, но часто приводило к опустошению частновладельческих имений и крестьянских наделов. Парадоксально, но руководство ВКЛ в лице господарской Рады не было заинтересовано в активных действиях польских солдат, не желая давать оснований для выводов о слабости военно-оборонительной системы княжества.

Уже в начальный период войны стало очевидно, что ВКЛ не справляется с расходами на военные цели. Война вытягивала из бюджета все средства. Попытки государственной власти увеличить налоговые сборы не решили проблему, приведя лишь к резкому снижению платежеспособности населения страны. Сборы посполитого рушенья, которые происходили почти ежегодно, являлись для шляхты настолько изнурительным мероприятием, что приводили к реальному банкротству.

Дефицит средств не позволял построить организацию обороны государства по-новому. Государственные структуры власти были вынуждены вновь и вновь созвать неэффективное посполитое рушенье, так как оно оставалось наиболее дешевым способом формирования вооруженных сил. Невыплаты жалованья наемным солдатам приводили к насилию с их стороны по отношению мирного населения, заключавшемуся прежде всего в реквизициях продовольствия и постоях на частновладельческих землях. Присутствие наемников становилось предпосылкой для возникновения социальных конфликтов, они были для мирного жителя такими же нежелательными «гостями», как неприятельские войска.

При этом нельзя сказать, что княжество не обладало необходимым потенциалом для ведения успешной войны с Московским государством. Оказалось, однако, что власти не смогли как следует распорядиться ими и наладить эффективную организацию вооруженных сил и военно-оборонительных мероприятий. Чрезвычайно низкая исполнительская дисциплина, отсутствие воли и решимости при принятии решений стали яркими показателями кризиса власти. Неспособность ответить на вызовы, возникшие в результате военного положения, привела в конце концов к постановке вопроса о сохранении суверенитета ВКЛ.

Отношение правящих кругов княжества к войне было достаточно противоречивым. С одной стороны, они прекрасно понимали, что равнодушие к ливонским делам может привести к катастрофическим последствиям. Приход московитов в Ливонию создавал дополнительную угрозу безопасности ВКЛ. С другой стороны, вступление в военный конфликт было нежелательным из-за дефицита средств и нарушения прежней стабильности. Вариант, при котором удалось бы установить контроль над Ливонией и одновременно избежать войны с Московией, не прошел. В условиях развертывания широкомасштабной войны с восточным соседом (и особенно после потери Полоцка) среди политической элиты произошел своеобразный раскол. Радзивиллы категорически высказались за отказ от защиты ливонской территории, предлагая сосредоточиться либо на восстановлении мира с Московским государством, либо на решительном ударе по противнику. Вопреки этой позиции великий князь Сигизмунд Август отстаивал мнение о необходимости обязательного удерживания под своим контролем Ливонии.

К сожалению, после 1561 г. Сигизмунд Август пренебрег литовскими делами, почти постоянно находясь в Польше. Это создавало в глазах правящей элиты и широких общественных кругов негативный образ его безразличного отношения к проблемам обороны ВКЛ. Война все более принимала для общественного мнения непонятный, если не сказать — бессмысленный характер: она велась за неизвестно чьи интересы и только вытягивала последние средства из карманов шляхты. Энтузиазм шляхты, вызванный сначала возможностью обогащения за счет Ливонии, а затем — необходимостью реванша за потерю Полоцка, разбился о равнодушие господаря, который не приезжал в княжество, и бездействие радных панов, которые без господаря не могли ничего сделать. Война еще больше потеряла популярность в рядах шляхты при осознании безрезультатности принятых мер и затраченных на военные цели средств.

Отношение к войне было тесно связано с отношением к заключению новой унии с Польшей. Сигизмунд Август после первого этапа присоединения Ливонии к ВКЛ понял, что без помощи извне не обойтись. С 1562 г. он начал поддерживать идею унии. Осознание необходимости привлечения дополнительных сил и средств происходило и в магнатско-шляхетском окружении. Однако ни магнаты, ни рядовая шляхта не поддержали идею инкорпорационной унии, твердо отстаивая суверенитет страны. Уния рассматривалась, прежде всего, как равноправный союз двух государств, необходимый для обеспечения безопасности и проведения согласованной внешней политики.

С другой стороны, часть элиты во главе с Радзивиллами затягивала время, чтобы отложить заключение унии на будущее. В конце Ливонской войны эта бесперспективная в условиях военного положения позиция не получила поддержки ни у правящей элиты, ни у обыкновенной шляхты. Очевидным было полное истощение ресурсов и необходимость внешней помощи, которую могла дать в тогдашних условиях только Польша.

В пограничной зоне, которую непосредственно затронули военные действия, отношение к войне и воюющим сторонам варьировалось от добровольного и активного участия в оборонительных мероприятиях до индифферентных настроений. Последние были вызваны разочарованием населения в возможностях центральных властей оказать помощь в организации местной обороны. Пограничные земли имели достаточно поводов почувствовать себя одинокими перед угрозой вражеских нападений. Это, в частности, хорошо отразила осада Полоцка и Озерища.

Что касается отношения местного белорусского населения к новой московской власти после ее прихода на Полотчину, то источники не оставили нам свидетельств ни о «братском единении» с православными единоверцами, ни о присутствии освободительных мотиваций (риторики) в действиях московитов. Московские власти не видели в полоцком православном населении своего естественного союзника, а, наоборот, как это присуще оккупантам, относились к нему с недовериием и подозрительностью. Стремясь подчинить себе Полоцкую землю, они опирались на силу оружия. Крестьяне, понимая это, относились к московитам адекватно, при благоприятных обстоятельствах даже оказывая сопротивление.

Случаи поддержки московских властей наблюдались только неподалеку от построенных ими замков, которые позволяли контролировать ситуацию в ближайших окрестностях. Именно гарантии безопасности делались тем фактором, который склонял крестьян на ту или иную сторону. Вообще же, при возможности люди дистанцировались от войны. Для обычного человека главной задачей в условиях военного лихолетья было выжить.

Военное положение значительно ухудшило демографическую ситуацию в Полоцкой земле. Демографический кризис был вызван как естественными последствиями войны — убийствами, голодом, эпидемией чумы, так и депортациями полоцкого населения в глубь Московского государства.

Ливонская война была для ВКЛ своеобразным историческим вызовом, проверкой государства на выносливость и силу. Военное положение выявило многочисленные и разнообразные кризисные явления, отразило пороки системы государственного управления и катастрофический недостаток ресурсов для ведения активной и успешной войны. Перед ВКЛ встала задача трансформации в целях сохранения идентичности. Длительное и близкое сосуществование с Польшей в условиях нарастания кризиса не оставляло иного выбора, как более тесное объединение с Короной. Это воплотилось в заключении Люблинской унии 1569 г., к чему Ливонская война имела самое непосредственное отношение.

Образование Речи Посполитой, однако, не решило сразу все проблемы. После 1570 г., когда было заключено трехлетнее перемирие с Московским государством, внутриполитические обстоятельства складывались так, что казалось, Полоцку было суждено стать вторым Смоленском. Только энергичная деятельность Стефана Батория смогла направить во время Ливонской войны 1576–1582 гг. людские и материальные ресурсы государства и общества на борьбу за потерянные территории и добиться в ней успешных результатов.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

АВАК Акты, издаваемые Археографическою коммиссиею, высочайше учрежденною в Вильне

АЗР Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею

АЛРГ Акты Литовско-Русского государства

АСД Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной России, издаваемый при управлении Виленского учебного округа

АЮЗР Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею

БГА Беларускі гістарычны агляд

ВС Витебская старина

ЗОР ГБЛ Записки отдела рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина.

ЖМНП Журнал Министерства народного просвещения

ИА Исторический архив

ИСССР История СССР

МВКЛ Метрыка Вялікага Княства Літоускага

НИАБ Национальный исторический архив Беларуси в Минске

ОИ Отечественная история

ПИВЕ Памятники истории Восточной Европы

ПКМГ Писцовые книги Московского государства

ПЛ Псковские летописи

ПСРЛ Полное собрание русских летописей

РИБ Русская историческая библиотека

РИО Сборник императорского Русского исторического общества

РНБ Российская национальная библиотека

УЗ Ученые записки

ЧОИДР Чтения в обществе истории и древностей Российских при Московском университете

AGAD Archiwum Glowne Akt Dawnych w Warszawie

AR Archiwum Radziwillow w AGAD

AS Archiwum ksiazat Lubartowiczow Sanguszkow w Slawucie

ASK Akty Skarbu Koronnego

ASW Akty Skarbowe-Wojskowe

BCzart. Biblioteka Czartoryskich w Krakowie

BKorn. Biblioteka Polskiej Akademii Nauk w Korniku

BN Biblioteka Narodowa w Warszawie

BRacz. Miejska Biblioteka Publiczna im. Е. Raczynskiego w Poznaniu

Listy Listy krola Zygmunta Augusta do Radziwillow

LM Lietuvos Metrika

Urzednicy Urzednicy dawnej Rzeczypospolitej XII–XVIII wieku: Spisy, pod red. А. Gasiorowskiego. Т. 11: Urzednicy centralni i dostojnicy Wielkiego Ksiestwa Litewskiego XIV–XVIII wieku. Spisy.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Архивные источники

Нацыянальны гістарычны архіў Беларусі (Мінск)

Фонд КМФ-18 (Метрыка ВКЛ). Воп. 1. Спр. 37–41, 45–50, 254, 259, 261, 264–267, 529.

Фонд 1655. Воп. 1. Спр. 3, 4, 6.

Российская национальная библиотека (С.-Петербург)

Фонд 293. Оп. 1. Док. 162, 164, 165, 166, 167, 208, 212, 230.

Фонд 971. Авт. 62, 124, 152, 234, 321/1.

Archiwum Glowne Aktow Dawnych w Warszawie

Akty Skarbowe-Wojskowe. Oddz. 86. Sygn. 18, 19а, 19b, 20, 21.

Archiwum Skarbu Koronnego.

Oddz. 2. Sygn. 23;

Oddz. 5; Oddz. 6. Sygn. 2.

Archiwum Radziwillow

Dz. 1. Sygn. 7776.

Dz. II. Sygn. 21, 42, 51, 53, 55, 56, 57, 59, 66, 66a.

Dz. IV. Т. 34. Sygn. 495; Т.35. Sygn. 502.

Dz. V. Sygn. 2044, 10263, 13980.

Archiwum Publiczne Potockich. Sygn. 9.

Biblioteka Narodowa w Warszawie

Rkps. III. 6609.

Biblioteka Polskiej Akademii Nauk w Korniku

Rkps. 247, 1536, 1538

Biblioteka Muzeum Narodowego im. Czartoryskich w Krakowie

Teki Naruszewicza. Sygn. 71.IV, 72.IV, 73 IV, 74.IV, 75. IV, 76.IV, 77. IV

Rkps. 302, 1057, 1604, 2208, 2893

Miejska Biblioteka Publiczna im. Е. Raczynskiego w Poznaniu

Rkps. 78

Archiwum Panstwowe w Krakowie, oddzial na Wawelu

Archiwum Mlynowskie Chodkiewiczow. Sygn. AMCh 11

Опубликованные источники

Акты Литовско-Русского государства / Изд. М. Довнар-Запольский. Т. 2. М., 1897.

Акты, издаваемые Археографическою коммиссиею, высочайше учрежденною в Вильне. Т. 2: Акты Брестского земского суда. Вильна, 1867.

Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею / Ред. И. И. Григорович. Т. 3. СПб., 1848.

Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией / Ред. Н. И. Костомаров. Т. 1. СПб., 1863.

Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной России, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. 1, 4. 7. Вильна, 1867–1870.

Бершадский С. А. Документы и регесты к истории литовских евреев. Т. 2. С пб., 1882.

Буганов В. И. «Взятие полоцкое Литовское земли» — описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания //3OP ГБЛ. 1969. Вып. 31. С. 213–224.

Витебская старина / Сост. и изд. А. Сапунов. Т. 4. Витебск, 1885.

«Гістарычныя запіскі» Ф. Еўлашоўскага / Уклад. У. Свяжынскі. Мінск, 1990.

Дневник ливонского посольства к царю Ивану Васильевичу, веденный Томасом Хернером // ЧОИДР. 1886. Кн. 4. Отд. 4. С. 5 — 17.

Дневник Люблинского сейма 1569 года: Соединение Великого Княжества Литовского с Королевством Польским / Изд. М. Коялович. СПб., 1869.

Книга полоцкого похода 1563 г. (Исследование и текст) / Подгот. текста К. В. Петрова. СПб., 2004.

Книга посольская Метрики Великого княжества Литовского / Ред. М. А. Оболенский, И. Н. Данилович. Т. 1. М., 1843.

Копия с письма, присланного литовским гетманом в Варшаву на имя пана Радивила // ЧОИДР. 1847. Кн. 3. Отд. 3. С. 1 — 18.

Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кніга запісаў 44 (1559–1566) / Падрыхт. А. I. Груша. Мінск, 2001.

Памятники истории Восточной Европы: Источники XV–XVII вв. Т. 2–3. М.; Варшава, 1997–1998.

Перапіс войска Вялікага княства Літоўскага 1528 года. / Падрыхт. А. Груша, М. Спірыдонаў, М. Вайтовіч. Мінск, 2003.

Первый Литовский Статут (1529 г.) / Под ред. С. Лазутки, И. Валиконите и Э. Гудавичюса. Вильнюс, 2004.

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Текст подгот. Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков. М., 1993.

Писцовая книга Полоцка и Полоцкого повета // Писцовые книги Московского государства / Под ред. Н. В. Калачова. Ч. 1. Отд. 2. СПб., 1877. С. 421–566.

Полное собрание русских летописей. Т. 13, 29, 32, 34. М., 1965–1978.

Полоцкая ревизия 1552 г. / Изд. И. И. Лаппо. М., 1905.

Послания Ивана Грозного / Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1951.

Посольство И. Гофмана в Ливонию и Русское государство в 1559–1560 гг. // ИА. 1957. № 6. С. 131–142.

Псковские летописи / Под ред. А. Н. Насонова. Вып. 2. М., 1955.

Разрядная книга 1475–1598 гг. / Подгот. В. И. Буганов. М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. / Сост. Н. Г. Савич. М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 гг. Вып. 1. / Сост. Л. Ф. Кузьмина. М., 1975.

Разрядная книга 1559–1605 гг. / Сост. Л. Ф. Кузьмина; Под ред. В. И. Буганова. М., 1974.

Русская историческая библиотека. Т. 30, 33: Литовская Метрика. Книги публичных дел. Переписи Литовского войска. Юрьев; Пг., 1914–1915.

Сборник императорского Русского исторического общества. Т. 59, 71: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. 1533–1571 гг. СПб., 1887–1892.

Сборник материалов, относящихся к истории панов-рады Великого Княжества Литовского / Изд. И. Малиновский. Томск, 1901.

Статут Вялікага княства Літоўскага 1566 года. Мінск, 2003.

Шлихтинг А. Новое известие о времени Ивана Грозного. Л., 1934.

Штаден Г. Записки немца-опричника. М., 2002.

Akta unii Polski z Litwa 1385–1791 / Wyd. S. Kutrzeba i W. Semkowicz. Krakow, 1932.

Archiwum ksiazat Lubartowiczow Sanguszkow w Slawucie / Wyd. В. Gorczak i Z. Luba-Radziminski. Т. 7. Lwow, 1910.

Bielski М. Kronika Polska / Wyd. К. J. Turowski. Т. 2. Sanok, 1856.

Commendoni J. F. Pamietniki о dawnej Polsce z czasow Zygmunta Augusta / Wyd. J. Albertrandi, М. Malinowski. Т. 1. Wilno, 1847.

Diariusz sejmu lubelskiego 1566 roku / Оргас. I. Kaniewska. Ossolineum, 1980.

Dyaryusz sejmu Piotrkowskiego 1565 г. / Wyd. W. Chometowski. Warszawa, 1868.

Dogiel М. Codex diplomatique regni Poloniae et magni ducatus Lithuaniae. Т. 5. Vilnae, 1765.

Gomicki L. Dzieje w Koronie Polskiej w г. 1538 do г. 1572 / Wyd. К. J. Turowski. Sanok, 1855.

Gwagnini А. Kronika Sarmacyey Europeyskiey // Zbior dzieiepisow polskich. Т. 4. Warszawa, 1768.

Historiae Ruthenicae Scriptores extere XVI saculi. Vol. 1. Berolini; Petropoli, 1841.

Jasnowrski J. Materialy do dzialalnosci wojskowej F. Zebrzydowskiego // Przeglad Historyczno — Wojskowy. 1937. Т. 9. S. 267–304.

Kojalowicz Wijuk А. Historiae Litvanae Pars prior. Т. 2. Dantisci (Gdansk), 1669.

Lietuvos Metrika. Kn. 51: (1566–1574) / Parenge А. Baliulis, R. Ragauskiene, А. Ragauskas. Vilnius, 2000.

Lietuvos Metrika. Kn. 530: (1566–1572) / Parenge D. Baronas, J. Jovajsa. Vilnius, 1999.

Lietuvos Metrika. Kn. 531: (1567–1569) / Parenge L. Anuzyte, А. Baliulis. Vilnius, 2001.

1ietuvos Metrika. Kn. 532: (1569–1571) / Parenge L. Anuzyte, А. Baliulis. Vilnius, 2001.

Lietuvos Metrika. Kn. 564: (1553–1567) / Parenge А. Baliulis. Vilnius, 1996.

Listy krola Zygmunta Augusta do Radziwillow / Oprac., wstep i koment. I. Kaniewskа. Krakow, 1999.

Orzechowski S. Wybor pism / Oprac. J. Starnawski. Wroclaw etc., 1972.

Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego / Wyd. К. J. Turowski. Krakow, 1858.

Polskie ustawy i artykuly wojskowe od XV do XVIII w. / Wyd. S. Kutrzeba. Krakow, 1937.

Relacje nuncjuszow apostolskich i innych osob о Polsce od г. 1548 do 1690. Т. 1. Berlin; Poznan, 1864.

Rozmowa Polaka z Litwinem / Wyd. J. Korzeniowski. Krakow, 1890.

Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. Т. 2. Warszawa, 1846.

Uchansciana, czyli zbior dokumentow, wyjasniajacych zycie i dzilalnosc Jakoba Uchanskiego, arcybiskupa gnieznienskiego / Wyd. Т. Wierzbowski. Т. 3. Warszawa, 1890.

Volumina Legum / Wyd. J. Ohryzko. Т. 2. Petersburg, 1859.

Votum Waleriana, biskupa wiIenskiego nad unia Korony z Litwa // Dziennik Warszawski. 1826. R. 5. S. 160–169.

Zrodlopisma do dziejow unii / Wyd. Т. Dzialynski. Т. 2. Poznan, 1856.

Литература

Александров Д. Н., Володихин Д. М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI вв. М., 1994.

Арбузов Л. А. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. СПб., 1912.

Бобышаў В. I. Некаторыя аспекты арганізацыі дыпламатычных перамоў паміж Вялікім Княствам Літоўскім i Маскоускай дзяржавай у другой палове XVI ст. // Беларусь і свет. Мінск, 1999. Т. 1. С. 46–53.

Бобышев В. И. Из истории тайной дипломатии Великого Княжества Литовского и Московского государства накануне и во время Ливонской войны (1558–1583 гг.) // Беларусь i свет. Т. 2. Мінск 2000. С. 22–33.

Бобышев В. И. Международное положение и внешняя политика Великого Княжества Литовского накануне и в начале Ливонской войны // Старонкі гісторыі i культуры Беларусі. Мінск, 1997. С. 44–56.

Бохан Ю. М. Наёмнае войска у Вялікім княстве Літоўскім у XV–XVI стст. Мінск, 2004.

Буганов В. И. «Взятие полоцкое Литовское земли» — описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания // 3OP ГБЛ. 1969. Вып. 31.

Варонін В. Дрыса у XVI ст. // Commentarii Polocenses Historici = Полацкія гістарычныя сшыткі. 2004. Т. 1. С. 20–31.

Варонін В. Палітычны лад Полацкага ваяводства

Вилимас Д. Михалон Литвин и Федор Евлашевский — два взгляда на реформу судов Великого Княжества Литовского 1564–1566 гг. // Наш радавод. Кн. 7. Гродна, 1998. С. 214–218.

Волков В. Войны и войска Московского государства. М., 2004.

Гольдберг А. Печатные «известия» о России в XVI в. // Белорусский сборник. Статьи и материалы по истории и культуре Белоруссии. Вып. 3. С Пб., 2005.

Граля И. Иван Михайлов Висковатый: Карьера государственного деятеля в России XVI в. М., 1994.

Грушевський М. С. Історія Украіни-Руси. Т. 4. Кіів, 1993.

Грыцкевіч А. Битва каля Улы // Беларускі гістарычны часопіс. 1994. № 3. С. 91–92.

Дербов Л. А. Борьба Русского государства за Прибалтику и Белоруссию в 60-х годах ХVI в. // УЗ Саратовского гос. ун-та. 1956. Т. 47. С. 149–181.

Дербов Л. А. К истории падения Ливонского ордена // УЗ Саратовского гос. ун-та. 1947. Т. 17. С. 157–174.

Дзярновіч А. «…in nostra Livonia»: Дакументальныя крыніцы па гісторыі палітычных адносінах паміж Вялікім Княствам Літоускім i Лівоніяй у канцы XV — першай палове XVI стст.: сістэматызацыя i актавы анализ. Т. 1. Мінск, 2003.

Довнар-Запольский М. В. Государственное хозяйство Великого Княжества Литовского при Ягеллонах. Т. 1. Киев, 1901.

Доунар-Запольскі М. В. Гісторыя Беларусі. Мінск, 1994.

Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964.

Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного: Очерки социально-экономической и политической истории России с середины XVI в. М., 1960.

История внешней политики России. Конец ХV–XVII век (От свержения ордынского ига до Северной войны). М., 1999.

История Латвийской ССР / Под ред. К. Я. Страздиня. Т. 1: С древнейших времен до 1860 г. Рига, 1952.

Карамзин Н. М. История государства Российского: Репринт. воспроизв. Кн. 2–3. (Т. 5 — 12). М., 1989.

Королюк В. Д. Ливонская война: Из истории внешней политики Русского централизованного государства во второй половине XVI в. Москва, 1954.

Коротков И. А. Иван Грозный: Военная деятельность. Москва, 1952.

Костомаров Н. И. Ливонская война // Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. Т. 3. СПб., 1867. С. 45 — 172.

Лаппо И. И. Великое Княжество Литовское во второй половине XVI столетия: Литовско-русский повет и его сеймик. Юрьев, 1911.

Лаппо И. И. Великое Княжество Литовское за время от заключения Люблинской унии до смерти Стефана Батория (1569–1586). Т. 1. СПб., 1901.

Лаппо И. И. К истории сословного строя великого княжества Литовского. Конные мещане Витебские в XVI столетии // Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 254–276.

Лаппо И. И. Литовский Статут 1588 г. Т. 1: Исследование. Ч. 1. Каунас, 1934.

Леп'явко С. Украінське козацтво у міжнародних відносинах (1561–1591). Чернігів, 1999.

Лойка П. А. Шляхта беларускіх земель у грамадска-палітычным жыцці Рэчы Паспалітай другой паловы XVI — першай трэці XVII ст. Мінск, 2002.

Лурье Я. С. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV // Послания Ивана Грозного / Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1951. С. 468–519.

Любавский М. К вопросу об ограничении политических прав православных князей, панов и шляхты в Великом Княжестве Литовском до Люблинской унии // Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 1 — 17.

Любавский М. Литовско-русский сейм: Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства. М., 1900.

Любавский М. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. 3-е изд. СПб., 2004.

Максимейко Н. А. Сеймы Литовско-Русского государства до Люблинской унии 1569 г. Харьков, 1902.

Менжинский В. С. Структура феодального землевладения в Великом Княжестве Литовском (По материалам Переписи войска 1528 г.) // ИСССР. 1987. № 3. С. 164 — 178.

Оглоблин Н. Н. Объяснительная записка к карте Полоцкого повета во 2-й половине XVI-го века // Сборник Археологического института. СПб., 1880. Кн. 3–4. Отд. 2. С. 3 — 53, 3 — 75.

Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV–XVI вв.: Главные тенденции политических взаимоотношений. М., 1984.

Павулан А. Хозяйственное и политическое значение даугавского торгового пути в XIII–XVII вв. // Экономические связи Прибалтики с Россией. Рига, 1968. С. 75–94.

Пенской В. В. Военный потенциал Российского государства в конце XV–XVI вв.: Количественное измерение // ОИ. 2008. № 1. С. 3 — 13.

Пичета В. И. Белоруссия и Литва. (Исследования по истории социально-экономического, политического и культурного развития). М., 1961.

Пичета В. И. Люблинская уния и третий Литовский Статут // ЖМНП. 1917. № 5. С. 232 — 257.

Саверчанка І. Дыскусіі вакол дзяржауна-палітычнага саюза паміж Вялікім Княствам Літоўскім i Польшчай у аналітычнай публщыстыцы 60-х гадоў XVI ст. // Наш радавод. Кн. 8. Гродна, 1999. С. 74 — 79.

Сагановіч Г. М. Войска Вялікага Княства Літоўскага у XVI–XVII стст. Мінск, 1994.

Сагановіч Г. М. Дзве гісторыі Полацка // Б ГА. 1997. Т. 4. Сш. 1–2 (6–7). С. 205–216.

Саганова Г. М. «Жаласны плач города Полацка» // БГА. 2001. Т. 8. Сш. 1–2 (14–15). С. 136 — 144.

Сагановіч Г. М. Захоп Полацка 1ванам IV паводле нямецкіх «лятучых лісткоу» 1563 г. // Гісторыя i археалогія Полацка i Полацкай зямлі. Полацк, 1998. С. 263–270.

Сагановіч Г. М. Нарыс гісторыі Беларусі ад старажытнасці да канца XVIII стагоддзя. Мінск, 2001.

Сагановіч Г. М. Полацкая вайна: 1563–1579 гг. // Адраджэнне: Гістарычны альманах. Вып. 1. Мінск, 1995. С. 61–82.

Семянчук А. Мацей Стрыйкоўскі ў Інфлянцкай вайне // Castrum, urbis et bellum. Баранавічы, 2002.

Скрынников Р. Г. Начало опричнины. Л., 1966.

Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб., 1992.

Сокол С. Ф. Политическая и правовая мысль Белоруссии во второй половине XVI — начале XVII в. Минск, 1984.

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 3: История России с древнейших времен: Т. 5–6. М., 1989.

Тарасаў С. В. Полацк IX–XVII стст.: Гісторыя і тапаграфія. Мінск, 1998.

Филюшкин А. И. Дискурсы Ливонской войны // Ab Imperio: Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. 2001. № 4. С. 43–80.

Филюшкин А. И. История одной мистификации: Иван Грозный и «Избранная рада». М., 1998.

Филюшкин А. Когда Россия стала считаться угрозой Западу? // Россия-XXI. 2004. № 3. С. 118–155.

Филюшкии А. И. Причины «Полоцкого взятия» 1563 г. глазами современников и потомков // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2005. Вып. 3. С. 20–31.

Флоря Б. Н. Иван Грозный. М., 2002.

Флоря Б. Н. Проект антитурецкой коалиции в середине XVI в. // Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVIII вв. М., 1979. С. 71–85.

Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. Т. 1: Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893.

Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2002.

Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. Москва, 1954.

Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. Москва, 1961. С. 376–399.

Шмидт С. О. А. Ф. Адашев и Ливонская война // Спорные вопросы отечественной истории XI–XVIII веков. Ч. 2. Москва, 1990. С. 303–306.

Юхо Я. А. Кароткі нарыс гісторыі дзяржавы i права Беларусі. Мінск, 1992.

Яноўскі А. А. «Вайна нервау», ці характер дыпламатычнай перапіскі паміж ВКЛ i Маскоускай дзяржавай у XVI ст. // Беларусь i свет. Мінск, Т. 1. С. 4 — 11.

Янушкевич А. Н. Начало Ливонской войны 1558–1570 гг. и столкновение интересов Великого княжества Литовского и Московского государства // Белоруссия и Украина: История и культура. Ежегодник 2005/2006/ Гл. ред. Б. Н. Флоря. М., 2008. С. 5 — 40.

Янушкевіч А. М. Вайна i грамадства: адносіны насельнщтва пауночна-усходняга памежжа ВКЛ да палітыкі дзяржаунай улады перыяд Інфлянцкай вайны 1558–1570 гг. // Castrum, urbis et bellum. Баранавічы, 2002. С. 415–421.

Янушкевіч А. М. Вульская битва 1564 г. // Commentarii Polocenses Historici = Полацкія гістарычныя запіскі. 2004. Т. 1. С. 32–42.

Янушкевіч А. М. Дэмаграфічная сітуацыя на Полаччыне у 60 — 70-я гады XVI стагоддзя // Весці Нацыянальнай акадэміі навук Беларусі. Серыя гуманіт. навук. 2002. № 3. С. 53 — 56.

Янушкевіч А. М. Захоп Полацка маскоускім войскам у 1563 г. // Commentarii Polocenses Historici = Полацкія пстарычныя запіскі. 2005. Т. 2. С. 5 — 12.

Янушкевіч А. М. Iнфлянцкая вайна 1558–1582 г. у савецкай гістарыяграфіі // БГА. 1999. Т. 6. Сш. 1–2 (10–11). С. 222–243.

Янушкевіч А. М. Інфлянцкі напрамак знешняй палітыкі Вялікага Княства Літоўскага у сярэдзіне XVI ст. // Внешняя политика Беларуси в исторической ретроспективе. Минск, 2002. С. 126–134.

Янушкевіч А. M. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу ВКЛ у кaнцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 гадоу // БГА. 2008. Т. 15. Сш. 1–2 (27–28). С. 45–62.

Янушкевіч А. М. Размяшчэнне i шчыльнасць насельніцтва Полацкай зямлі ў другой палове XVI ст. // Гісторыя i археалогія Полацка i Полацкай зямлі. Полацк, 1998. С. 337–340.

Янушкевіч А. М. Унія з Каронай ва унутранай палітыцы Вялікага Княства Літоўскага перед Люблінскім соймам 1569 г. // БГА. 2004. Т. 10. Сш. 1–2 (18–19). С. 29–58.

Alexandrowicz S. Plan oblezenia zamku Uly z 1568 roku (Przyczynek do poczatkow staropolskiej kartografii wojskowej) // Polski Przeglad Kartograficzny. 1986. Т. 18. № 4. S. 165–175.

Alexandrovicz S. Rozwoj kartografii Wielkiego Ksiestwa Litewskiego od XV do polowy XVIII wieku / 2-е wyd. Poznan, 1989.

Angennann N. Studien zur Livlandpolitik Ivan Groznyjs. Marburg; Lahn, 1972.

Auerbach I. Ivan Groznyj, Spione und Verrater im Moskauer Rusland und das Grosfiirstentum Litauen // Russian History. 1987. Vol. 14. № 1–4. P. 5 — 35.

Bardach J. Krewo i Lublin. Z problemow unii polsko-litewskiej // Kwartalnik Historyczny. 1969. R. 76. №. 3. S. 607–619.

Bardach J. Od aktu w Krewie do Zareczenia Wzajemnego Obojga Narodow (1385–1791) // Unia lubelska i tradycje integracyjne w Europie Srodkowo-Wschodniej. Lublin, 1999. S. 12–44.

Bardach J. О Rzeczpospolita Obojga Narodow. Dzieje zwiaku Polski z Litwa do schylku XVIII wieku. Warszawa, 1998.

Bardach J. Studia z ustroju i prawа Wielkiego Ksiestwa Litewskiego XIV–XVII w. Warszawa, 1970.

Blaszczyk G. Litwa na przelomie sredniowiecza i nowozytnosci 1492–1569. Poznan, 2002.

Вlaszczyk G. Ustawy i artykuly wojskowe Polski i Litwy do 1569 roku // Studia i Materialy do Historii Wojskowosci. 1998. Т. 39. S. 29–75.

Bodniak S. Polska а Baltyk za ostatniego Jagiellona. Kornik, 1946.

Bodniak S. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwe w roku 1567–1568 // Ateneum Wilenskie. 1930. R. 7. Z. 3–4. S. 799–808.

Bogatyrev S. Battle for Divine Wisdom. The Rhetoric of Ivan IV's Campaign Against Polotsk // The Military and Society in Russia, 1450–1917. Leiden; Boston; Koln, 2002. Р. 325–363.

Boniecki А. Herbarz polski. Т. 1 — 16, Warszawa, 1899–1913.

Borawski P. Tatarskie choragwie plemienne w armii Wielkiego Ksiestwa Litewskiego w XVI i 1 polowie XVII w. // Acta Baltico-Slavica. 1979. Т. 12. S. 133–167.

Chodynicki K. Kosciol prawoslawny а Rzecz Pospolita. Warszawa, 1934.

Czaplinski W. Stanowisko panstw skandynawskich wobec sprawy inflanckiej w latach 1558–1561 // Zapiski Historyczne. 1963. Т. 28. Z. 3. S. 379–405.

Czermak W. Sprawa rownouprawnienia schizmatykow i katolikow na Litwie (1432–1563) // Rozprawy Wydzialu Historyczno-Filozoficznego Akademii Umiejetnosci. 1903. Т. 44. S. 348–405.

Donnert Е. Der livlandische Ordensritterstaat und Russland. Berlin, 1963.

Dubas-Urwanowicz Е. Stosunek Korony do unii z Litwa w latach 1562–1574 // Studia Podlaskie. 1995. № 5. S. 5 — 39.

Dundulis В. Lietuvos uzsenio politics XVI а. Vilnius, 1971.

Ferenc М. Dwor Zygmunta Augusta: Organizacja i ludzie. Krakow, 1998.

Frost R. The Northern Wars 1558–1721: War, State and Society in North-Eastern Europe. L., 2000.

Gorski K. Historia piechoty polskiej. Krakow, 1893.

Gorski K. Historia jazdy polskiej. Krakow, 1895.

Gorski K. Wojny Litwy z Wielkim Ksiestwem Moskiewskim za Zygmuntow // Niwa. 1891. R. 20. S. 237–240, 255–258, 273–276.

Grala Н. Rutheni vs Moschii: Elita ruska Wielkiego Ksiestwa Litewskiego wobec women moskiewskich w XVI w. // Наш радавод. Кн. 8: Беларусы i палякі: дыялог народау i культур. Х — ХХ стст. Гродна, 1999. С. 34–51.

Grala Н. Zrodla do dziejow stosunkow polsko-moskiewskich w XVI wieku (Nowe znaleziska w Archiwum warszawskim Radziwillow) // Miscellanea Historica-Archivistica. 1997. Т. 7. S. 135–153.

Halecki О. Dzieje unii jagiellonskiej. Т. 1–2. Krakow, 1919–1920.

Halecki О. Przylaczenie Podlasia, Wolynia i Kijowszczyzny do Korony w roku 1569. Krakow, 1915.

Halecki О. Sejm obozowy szlachty litewskiej pod Witebskiem 1562 г. i jego petycja о unie z Polska. (Przyczynek do dziejow parlamentaryzmu litewskiego i genezy unii lubelskiej) // Przeglad Historyczny. 1916. Т. 17. Z. 3. S. 320–352.

Hedemann О. Dzisna i Druja — Magdeburskie miasta. Wilno, 1934.

Historia polityczna Polski. Cz. 2: Od г. 1506 do г. 1795. Warszawa etc., 1923.

Jasnowski J. Mikolaj Czarny Radziwill (1515–1565): kanclerz i marszalek ziemski Wielkiego Ksiestwa Litewskiego, wojewoda wilenski. Warszawa, 1939.

Jucas М. Lietuvos ir Lenkijos unija. Vilnius, 2000.

Jucas М. Unia polsko-litewska. Torun, 2004.

Kamieniecki W. Chorazowie w parlamentaryzmie litewskim przed unia lubelska // Antemurale. 1965. Т. 9. S. 193–199.

Kamieniecki W. Ograniczenia wyznaniowe w prawodawstwie litewskim w XV–XVI w. // Przeglad Historyczny. 1911. Т. 13. Z. 3. S. 268–282.

Kappeler А. Ivan Groznyj im Spiegel des auslandischen Druckschriften seiner Zeit. Frankfurt/М., 1972.

Karwowski S. Wcielenie Enflant do Litwy i Polski 1558–1561. Poznan, 1873.

Kempa Т. Mikolaj Krzysztof Radziwill Sierotka (1549–1616), wojewoda wilenski. Warszawa, 2000.

Kempa Т. Rywalizacja Radziwillow i Chodkiewiczow о pierwsze miejsce w elicie politycznej Wielkiego Ksiestwa Litewskiego w latach 60. i 70. XVI wieku // History, Culture and Language of Lithuania. Poznan, 2000. S. 195–219.

Kiaupiene J. Litewskie cechy kultury politycznej szlachty Wielkiego Ksiestwa Litewskiego w XVI wieku // Kultura Litwy i Polski w dziejach. Tozsamosc i wspolistnienie / Red. J. Wyrozumski. Krakow, 2000. S. 67–78.

Kirby D. Northern Europe in the Early-Modern Period: The Baltic World 1492–1772. L.; N. Y., 1993.

Kirchner W. The Rise of the Baltic Question. Newark, 1954.

Klodzinski А. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem z r. 1556–1557 // Kwartalnik Historyczny. 1908. Т. 22. Z. 1. S. 344–391.

Kolankowski L. Jagiellonowie а unia // Pamietnik szostego powszechnego zjazdu historykow polskich w Wilnie 17–20 wrzesnia 1936 г. Cz. 2. Lwow, 1936. S. 265 — 292.

Kolankowski L. Polska Jagiellonow: Dzieje polityczne / 3-е wyd. Olsztyn, 1991.

Kolankowski L. Problem Krymu w dziejach jagiellonskich // Kwartalnik Historyczny. 1935. R. 49. Z. 3. S. 279–300.

Konopczynski W. Kwestia baltycka do ХХ wieku. Gdansk, 1946.

Korzon Т. Dzieje wojen i wojskowosci w Polsce: epoka przedrozbiorowa. Т. 1. Lwow etc, 1923.

Korzon T. Organizacja wojskowa Litwy w okresie Jagiellonskim // Rocznik Towarzystwa przyjaciol nauk w Wilnie. 1908. Т. 2. S. 312–358.

Kuttler W. Das Verhaltnis der Stadt Riga zu Polen-Litauen in der Zeit des Livlandischen Krieges (1558–1583) // Jahrbucher fur Geschichte der UdSSR. 1967. Bd. 10. S. 273–295.

Lenz W. Riga zwischen dem Romischen Reich und Polen-Litauen in den Jahren 1558–1582. Marburg; Lahn, 1968.

Lepszy K. Dzieje floty polskiej. Gdansk, 1947.

Lesmaitis G. LDK samdomosios kariuomenes rasytiniai saltiniai ir ju tyrimo problemos (XV а. pab. — 1572 m.) // Karo archyvas. 2005. Т. 20. P. 313–330.

Lesmaitis G. The Hired Army of the Grand Duchy of Lithuania in the End of 15th с. — 1570. Summary of Doctoral Dissertation Humanities, Kaunas 2005.

Lulewicz Н. Gniewow о unie ciag dalszy: Stosunki polsko-litewskie w latach 1569–1586. Warszawa, 2002.

Lowmianski Н. Polityka Jagiellonow. Poznan, 1999.

Lowmianski Н. Zaludnienie panstwa litewskiego w wieku XVI: Zaludnienie w roku 1528. Poznan, 1998.

Maczak А. Klientela: Nieformalne systemy wladzy w Polsce i Europie XVI–XVIII w. Warszawa, 1994.

Makarau М. Witebskie prawo miejskie w XVI wieku // Zapiski Historyczne. 2003. Т. 68. 2. 1. S. 1 — 17.

Manteuffel G. Upadek panstwa inflanckiego. Lwow, 1894.

Mienicki R. Egzulanci Polloccy (1563–1580) // Ateneum Wilenskie. 1933–1934. R. 9. S. 31 — 128.

Mienicki R. Stanislaw Dowojno, wojewoda polocki // Ateneum Wilenskie. 1937. R. 12. S. 404–481.

Narbutt Т. Dzieje starozytne narodu litewskiego. Т. 9: Panowania Zygmuntow. Wilno, 1841.

Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. Cz. 1: Granica moskiewska w epoce Jagiellonskiej. I.wow; Warszawa, 1922.

Niesiecki K. Herbarz polski. Т. 1 — 10. Lipsk, 1839–1845.

Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Enflant do monarchii jagieilonskiej z lat 1552–1555 i jego pierwsze stadium realizacji // Kommunikaty Mazursko-Warminskie. 1979. № 4. S. 393–408.

Palucki W. Drogi i bezdroza skarbowosci polskiej XVI i pierwszej polowy XVII wieku. Wroclaw, 1974.

Pelenski J. Inkorporacja ukrainskich ziem dawnej Rusi do Korony w 1569 roku. Ideologia i korzysci — proba nowego spojrzenia // Przeglad Historyczny. 1974. Т. 65. Z. 2. S. 243–262.

Piroziyrski J. Z dziejow obiegu informacji w Europie XVI wieku: Nowiny z Polski w kolekcji Jana Jakuba Wicka w Zurychu z lat 1560–1587. Krakow, 1995.

Piwarski K. Niedoszla wyprawa t. zw. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwe (rok 1567–1568) // Ateneum Wilenskie. 1927. R. 4. Z. 13. S. 252–286; 1928. R. 5. Z. 14. S. 85-119.

Plewczynski М. Liczebnosc wojska polskiego za ostatnich Jagiellonow (1506–1572) // Studia i Materialy dо Historii Wojskowosci. 1989.Т. 31. S. 27–60.

Plewczynski М. Маtегiаlу do zagadnienia liczebnosci i organizacji wojska polskiego w latach 1506–1573 // Studia i Materialy do Historii Wojskowosci. 1990. Т. 33. S. 323–348.

Plewczynski M. Szlachta podlaska w wojsku polskim za ostatnich Jagiellonow // Drobna szlachta podlaska w XVI–XVIII wieku. Bialystok, 1991. S. 13–28.

Plewczynski М. Uwarunkowania obcych zaciagow w Polsce w XVI w. // W: Od armii komputowej do narodowej (XVI–XXw.) / Pod red. Z. Korpusa i W. Rezmera. Torun, 1998. S. 7 — 16.

Plewczynski М. W sluzbie polskiego krola: Z zagadnien structury narodowosciowej armii koronnej w latach 1500–1574. Siedlce, 1995.

Plewczynski М. Wklad Radziwillow w rozwoj staropolskiej sztuki wojennej XVI wieku // Miscellanea Historica-Archivistica. 1997. Т. 7. S. 27–36.

Plewczynski М. Wlosi w sluzbie koronnej za ostatnich Jagiellonow (1506–1572) // Studia i Materialy do Historii Wojskowosci. 1993. Т. 35. S. 301–309.

Plewczynski М. Zolnierz jazdy obrony potocznej za czasow Zygmunta Augusta: Studia nad zawodem wojskowym w XVI wieku. Warszawa, 1985.

Prochaska А. Roman Sanguszko // Przewodnik Naukowo-Literaski. 1889. R. 17. S. 681–694, 784–800, 877–888, 972–985, 1116–1135.

Pulaski K. Sprawa о zaplate zaleglego zoldu rotom zacieznym za Zygmunta Augusta // Szkice i poszukiwania historyczne. Krakow, 1906. Seria 3. S. 197–228.

Rachuba А. Wielkie Ksiestwo Litewskie w systemie parlamentarnym Rzeczypospolitej w latach 1569–1763. Warszawa, 2002.

Ragauskiene R. 1564 m. Ulos Kautynes: Ivykio tikimybes // Istorijos akiraciai: straipsniu rinkinys. Vilnius, 2004. P. 155–176.

Rasmussen K. Die livlandische Krise 1554–1561. Kobenhavn, 1973.

Romanowski J. N. Wojna Zygmunta Augusta z Zakonem Inflanckim roku 1557 // Roczniki Towarzystwa Przyjaciol Nauk Poznanskiego. Т. 1. Poznan, 1860. S. 329–400.

Sapoka А. Lietuva ir Lenkija ро 1569 metu Liublino unijos. Ju vaistybiniu santykiu bruozai. Kaunas, 1938.

Schiemann Т. Russland, Polen und Livland bis in 17. Jahrhunderts. Bd. 1–2. Berlin, 1887.

Semkowicz W. Popis wojska polskiego z lat 1561–1564 i wyobrazone na nim pietna konskie // Wiadomosci Numizmatyczno-Archeologiczne. 1930. Т. 12. S. 104–113.

Seraphim Е. Geschichte Liv-, Est— und Kurlands. Bd. 1–2. Reval, 1904–1905.

Staemmler К. D. Preusen und Livland in ihrem Verhaltniss zur Krone Polen 1561–1586. Marburg; Lahn, 1953.

Stancelis V. The Annexation of Livonia to the Grand Duchy of Lithuania: Historiographical Controversies // Lithuanian Historical Studies. 2000. № 5. P. 21–44.

Stancelis V. 1557 m. Pasvalio sutartys — permainu Lietuvos Didziosios Kunigaikstystes santykiuose su Hohencolernu dinastija rezultatas // Lietuvos valstybe XII–XVIII а. Vilnius, 1997. P. 285–298.

Sucheni-Grabowska А. Badania nad elita wladzy w latach 1551–1562 // Spoleczenstwo staropolskie. Т. 1. Warszawa, 1976.

Sucheni-Grabowska А. Starania Iwana Groznego о reke Katarzyny Jagiellonki а konflikt z Rosja о Inflanty (1560–1561) // Homines et societes. Czasy Piastow i Jagiellonow. Poznan, 1997. S. 213–223.

Sucheni-Grabovska А. Zygmunt August, krol polski i wielki ksiaze litewski, 1520–1562. Warszawa, 1996.

Suziedelis S. Lietuvos ir Livonijos konfliktas 1556–1557 m. Kaunas, 1938.

Suziedelis S. Mykolo Radvilo pastangos prijungti Lietuvai Ryga. Kaunas, 1934.

Szelagowski А. Walka о Baltyk. Lwow; Poznan, 1921.

Tarvel Е. Stosunek prawnopanstwowy Inflant do Rzeczypospolitej oraz ich ustroj administracyjny w l. 1561–1621 // Zapiski Historyczne. 1969. Т. 34. Z. 1. S. 49–77.

Tiberg Е. Die Politik Moskaus gegenuber Alt-Livland 1550–1558// Zeitschrift fur Ostforschung. 1976. Bd. 25. Н. 4. S. 577–617.

Tiberg Е. Kritische Bemerkungen zu einigen Quellen uber den Anfang des Livlandischen Krieges 1558 // Zeitschrift fur Ostforschung. 1976. Вd. 25. Н. 3. S. 462–475.

Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livlandischen Krieges. Die Beziehungen zwischen Moskau und Litauen 1549–1562. Uppsala, 1984.

Unia lubelska i tradycje integracyjne w Europie Srodkowo-Wschodniej. Lublin, 1999.

Urzednicy dawney Rzeczypospolitej XII–XVIII wieku: Spisy / Pod red. А. Gasiorowskiego. Т. 11: Urzednicy centralni i dygnitarze Wielkiego Ksiestwa Litewskiego XIV–XVIII wieku. Spisy /Оргас. Н. Lulewicz, А. Rachuba. Kornik, 1994.

Varakauskas R. Lietuvos ir Livonijos santykiai XIII–XVI а. Vilnius, 1982.

Wijaczka J. Asverus von Brandt 1509–1559: zycie i dzialalnosc dyplomatyczna w sluzbie ksiecia Albrechta pruskiego. Kielce, 1996.

Wijaczka J. Prusy Ksiazece а Polska, Litwa i Inflanty w polowie XVI wieku: dzialalnosc dyplomatyczna Asverusa von Brandta w latach 1544–1558. Kielce, 1992.

Wimmer J. Sily zbrojne Когопу za Zygmunta Augusta // Zeszyty Naukowe Wojskowej Akademii Politycznej. Seria historyczna. 1967. № 15/48. S. 47–55.

Wisner Н. Najjasniejsza Rzeczpospolita. Szkice z dziejow Polski szlacheckiej XVI–XVIII wieku. /2-е wyd. Warszawa, 2002.

Wisner Н. Rzeczpospolita Obojga Narodow — federacja zwyciezonych czy zwyciezcow? Unia Litwy i Polski z roku 1569 w aspekcie militarnym // Przeglad Historyczny. 1972. Т. 63. 2. 4. S. 605–613.

Wisner Н. Unia: Sceny z przeszlosci Polski i Litwy. Warszawa, 1988.

Wisner Н. Wielkie Ksiestwo Litewskie — Korona Polska — Rzeczpospolita // Przeglad Historyczny. 1976. Т. 67. Z. 4. S. 575–591.

Wolff J. Senatorowie i dygnitarze Wielkiego Ksiestwa Litewskiego (1386–1795). Krakow, 1885.

2akrzewski А. В. Sejmiki Wielkiego Ksiestwa Litewskiego XVI–XVIII w. Ustroj i funkcjonowanie: sejmik trocki. Warszawa, 2000.

2akrzewski А. В. Sluzba wojskowa tatarow w Wielkim ksiestwie Litewskim (XVI–XVIII w.). Choragwie ziemskie // Istorijos akiraciai: straipsniu rinkinys. Vilnius, 2004. P. 127–140.

Иван Грозный.

Гравюра немецкого издания XVI в.

Зверства Ивана Грозного в Ливонии.

Гравюра немецкого издания XVI в.

Примечания

1

Korzon Т. Dzieje wojen i wojskowosci w Polsce. Т. 1. Lwow etc., 1923; Kotarski Н. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny infanckiej 1576–1582 // Studia i Materialy do Historia Wojskowosci. 1970–1972. Т. 16–18.

2

Historia polityczna Poiski. Cz. 2. Warszawa etc., 1923; Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. Lwow; Warszawa, 1922; Idem. Epoka Stefana Batorego w dziejach granicy wschodniej Rzeczypospolitej. Lwow; Warszawa, 1924; Kotarski Н. Wojsko polsko-litewskie…; Blaszczyk G. Litwa na przelomie sredniowiecza i nowozytnosci 1492–1569. Poznan, 2002.

3

Дербов Л. Борьба Русского государства за Прибалтику и Белоруссию в 60-х годах XVI в. // Ученые записки Саратовского гос. ун-та. 1956. Т. 47. С. 149–181.

4

Romanowski J. N. Wojna Zygmunta Augusta z Zakonem Inflanckim roku 1557// Rocznik Towarzystwa Przyjaciol Nauk Poznanskiego. Т. 1, Poznan, 1860. S. 329–400.

5

Karwowski S. Wcielenie Enflant do Litwy i Polski 1558–1561. Poznan, 1873.

6

Manteuffel G. Upadek panstwa inflanckiego. Lwow, 1894.

7

Gorski К. Wojny Litwy z Wielkim Ksiestwem Moskiewskim za Zygmuntow // Niwa. 1891. R. 20. S. 237 — 240, 255 — 258, 273 — 276.

8

Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej…

9

Piwarski K. Niedoszla wyprawa t. zw. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwe (rok 1567–1568) // Ateneum Wilenskie. 1927–1928. R. 4–5. S. 85 — 119, 252–286. 1933–1934. R. 9. S. 31 — 128.

10

Mienicki А. Stanislaw Dowoino, wojewoda polocki // Ateneum Wilenskie. 1937. R. 12. S. 404 — 481; Mienicki А. Egzulanci Polloccy (1563 — 1580) // Ateneum Wilenskie. 1933 — 1934. R. 9. S. 31 — 128.

11

Szelagowski A. Walka о Baltyk (1544–1621). Lwow, 1904; Idem. Sprawa polnocna w wiekach XVI i XVII. Cz. 1–3. Lwow, 1904–1905.

12

Bodniak S. Polska а Baltyk za ostatniego Jagiellona. Kornik, 1946; Konopczynski W. Kwestia baltycka do ХХ wieku. Gdansk, 1946; Lepszy К. Dzieje floty polskiej. Gdansk, 1947; Czaplinski W. Polska а Dania XVI — ХХ w. Warszawa, 1976; Idem. Stanowisko panstw skandynawskich wobec sprawy inflanckiej w latach 1558–1561 // Zapiski Historyczne. 1963. Т. 28. Z. 3. S. 379 — 405.

13

Jasnowski J. Mikoiaj Czarny Radziwill (1515–1565): kanclerz i marszaiek ziemski Wielkiego Ksiestwa Litewskiego, wojewoda wilenski. Warszawa, 1939.

14

0lewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Enflant do monarchii jagiellonskiej z lat 1552–1555 i jello pierwsze stadium realizacji // Kommunikaty Mazursko-Warminskie. 1979. № 4. S. 393–408; Wijaczka J. Prusy Ksiazece а Polskа, Litwa i Inflanty w polowie XVI wieku: dzialalnosc dyplomatyczna Asverusa von Brandta w latach 1544–1558. Kielce, 1992; Wijaczka J. Asverus von Brandt 1509–1559: zycie i dzialalnosc dyplomatyczna w sluzbie ksiecia Albrechta pruskiego. Kielce, 1996.

15

Grala Н. Rutheni vs Moschii: Elita ruska Wielkiego Ksiestwa Litewskiego wobec wojen moskiewskich w XVI w. // Наш радавод. Кн. 8. Гродна, 1999. С. 34–51; Grala Н. «Неггеп Rada» und Dumabojaren zwischen Kampf und Frieden: Anschauungen der litaunischen und Moskauer Elite von den Grunden des Krieges im 16. Jahrhunderts // Der Krieg im Mittelalter und in der Fruhen Neuzeit: Grunde, Begrundungen, Bilder, Brnuche, Recht / Red. Н. Brunner. Wiesbaden, 1999. S. 349–371.

16

Он же. Иван Михайлов Висковатый: Карьера государственного деятеля в России XVI в. М., 1994.

17

Gorski K. Historia piechoty polskiej. Krakow, 1893; Idem. Historia jazdy polskiej. Krakow, 1895; Korzon Т. Organizacja wojskowa Litwy w okresie Jаgiеllonskim // Rocznik Towarzystwa przyjaciol nauk w Wilnie. Т. 2. Wilno, 1908. S. 312–358.

18

Semkowicz W. Popis wojska polskiego z lat 1561–1564 i wyobrazone na nim pietna konskie // Wiadomosci Numizmatyczno-Archeologiczne. 1930. Т. 12. S. 104–113; Jasnowski J. Materialy do dzialalnosci wojskowej F. Zebrzydowskiego // Przeglad Historyczno-Wojskowy. 1937. Т. 9. S. 267 — 304.

19

Wimmer J. Silу zbrojne Korony za Zygmunta Augusta // Zeszyty Naukowe Wojskowej Akademii Politycznej. Seria historyczna. 1967. № 15/48. S. 47–55; Plewczynski М. Zolnierz jazdy obrony potocznej za czasow Zygmunta Augusta: Studia nad zawodem wojskowym w XVI wieku, Warszawa, 1985; Idem. Liczebnosc wojska polskiego za ostatnich Jagiellonow (1506–1572) // Studia i Materialy do Historii Wojskowosci. 1989. Т. 31. S. 27–60; Blaszczuk G. Ustawy i artykuly wojskowe Polski i Litwy do 1569 roku // Studia i Materialy do Historii Wojskowosci. 1998. Т. 39. S. 29–75.

20

Schiemann Т. Russland, Polen und Livland bis in 17. Jahrhunderts. Bd. 1–2. Berlin, 1887.

21

Staemmler K. Preusen und Livland in ihrem Verhaltniss zur Krone Polen 1561–1586, Marburg; Lahn, 1953; Kuttler W. Das Verhaltniss der Stadt Riga zu Polen-Litauen in der Zeit des Livlandischen Krieges (1558–1583) // Jahrbiicher fur Geschichte der UdSSR, 1967. Bd. 10. S. 273–295; Lenz W. Riga zwischen dem Romischen Reich und Polen-Litauen in den Jahren 1558–1582. Marburg; Lahn, 1968.

22

Kirchner W. The Rise of the Baltic Question. Newark, 1954; Donnert Е. Der livlandische Ordensritterstaat und Russland. Berlin, 1963.

23

Rasmussen K. Die livlandische Krise 1554–1561. Kobenhavn, 1973.

24

Tiberg Е. Zur Vorgeschichte des Livlandischen Krieges. Die Beziehungen zwischen Moskau und Litauen 1549–1562. Uppsala, 1984. См. также: Idem. Die Politik Moskaus gegenuber Alt-Livland 1550–1558 // Zeitschrift fur Ostforschung, 1976. S. 577–617.

25

Suziedelis S. Lietuvos ir Livonijos konfliktas 1556–1557 m. Kaunas, 1938; Idem. Mykolo Radvilo pastangos prijungti Lietuvai Ryga. Kaunas, 1934.

26

Dundulis В. Lietuvos uzsenio politica XVI а. Vilnius, 1971; Varakauskas R. Lietuvos ir Livonijos santykiai XIII–XVI а. Vilnius, 1982.

27

Tarvel Е. Stosunek prawnopanstwowy Enflant do Rzeczypospolitej oraz ich ustroj administracyjny w 1. 1561–1621 // Zapiski Historyczne. 1969. Т. 34. 2. 1. S. 49–77.

28

Stancelis V. The annexation of Livonia to the Grand Duchy of Lithuania: Historiographical controversies // Lithuanian Historical Studies. 2000. № 5. P. 21–44.

29

Ragauskiene R. 1564 m. Ulos kautynes: ivykio tikimybes // Istorijos akiraciai: straipsniu rinkinys. Vilnius, 2004. P. 155–176.

30

Lesmaitis G. The Hired Army of the Grand Duchy of Lithuania in the End of 15th с. — 1570. Summary of Doctoral Dissertation Humanities. Kaunas, 2005.

31

Карамзин Н. История государства Российского. Кн. 2–3 (т. 5 — 12). М., 1989 (репринт); Соловьев С. Сочинения. Кн. 3: История России с древнейших времен. Т. 5–6. М., 1989; Бестужев-Рюмин К. Ливонская война // Журнал Министерства народного просвещения. 1880. Т. 211 (сентябрь — октябрь). С. 167–185; Иловайский Д. История России. Т. 3: Московско-царский период. М., 1890.

32

Костомаров Н. И. Ливонская война // Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. Т. 3. СПб., 1867. С. 45 — 172.

33

Нашей темы прежде всего касается: Форстен Г. Ф. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. Т. 1: Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893.

34

Виппер Р. Ю. Иван Грозный. М., 1922. Ссылки даются по 2-му изд.: Он же. Иван Грозный. Ташкент, 1942. С. 32.

35

Там же. С. 142.

36

Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен // Покровский М. Избранные произведения. Т. 1. М., 1966.

37

Подробный анализ советской историографии Ливонской войны см.: Янушкевич А. Інфлянцкая вайна 1558–1582 г. у савецкай гістарыяграфіі // Беларускі гістарычны агляд. 1999. Т. 6. Сш. 1–2 (10–11). С. 222–243.

38

Платонов С. Ф. Иван Грозный. М., 1923.

39

Королюк В. Д. Ливонская война: Из истории внешней политики Русского централизованного государства во второй половине XVI в., М., 1954. Другие наиболее значимые работы: Бахрушин С. В. Иван Грозный. М., 1942. 2-е изд. — М., 1945. Переиздано в: Он же. Научные труды. Т. 2. М., 1954. С. 256–328. Новицкий Г. Русское государство в борьбе за Балтику в XVI в.: Стенограмма лекции, прочитанной 13 января 1945 г. М., 1945; Дербов Л. К истории падения Ливонского ордена // Ученые записки Саратовского государственного университета. Т. 17. Харьков, 1947. С. 157–174; Зутис Я. К вопросу о ливонской политике Ивана IV // Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1952. Т. 9. № 2. С. 133–143; Лурье Я. С. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV // Послания Ивана IV. М.; Л., 195i. С. 468 — 519.

40

Открыто подобную точку зрения изложил Иван Коротков: «Ливонская война была прогрессивной, справедливой войной: Москва боролась за возвращение извечных русских земель, за объединение Руси, за освобождение страны от фактической блокады на Западе» (Коротков И. Иван Грозный: Военная деятельность. М., 1952. С. 43 — 44).

41

Дербов Л. Борьба Русского государства за Прибалтику и Белоруссию в 60-х годах XVI в. // УЗ Саратовского государственного университета. 1956. Т. 47. С. 152.

42

Флоря Б. Н. Проект антитурецкой коалиции в середине XVI в. // Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVIII вв. М., 1979. С. 71–85; Зимин А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960; Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964; Скрынников Р. Г. Начало опричнины. Л., 1966; Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 376–399; Курукин И. В. К изучению источников о начале Ливонской войны и деятельности правительства Адашева и Сильвестра // Источниковедческие исследования по истории феодальной России. М., 1981. С. 29–48.

43

История внешней политики России. Конец XV–XVII век (От свержения ордынского ига до Северной войны). М., 1999. С. 144–191.

44

Филюшкии А. И. Дискурсы Ливонской войны // АЬ Imperio: Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. 2001. № 4. С. 43–80.

45

Он же. Когда Россия стала считаться угрозой Западу? // Россия — XXI. 2004. № 3. С. 118 — 155.

46

Беларускі гістарычны агляд. 2002. Т. 9. Сш. 1–2 (16–17). С. 221–232.

47

Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2002.

48

Флоря Б. Н. Иван Грозный. М., 2002.

49

Александров Д. А., Володихин Д. М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI вв., М., 1994.

50

Сагановіч Г. Полацкая вайна: 1563–1579 гг. // Адраджэнне. Вып. 1. Мінск, 1995. С. 61 — 82.

51

Анализ современной белорусской историографии внешней политики ВКЛ сделан нами в: Янушкевич A. Беларуская гістарыяграфія гісторыі знешняй палітыкі Вялікага Княства Літоускага: асноуныя тэндэнцыі і перспективы развіцця // Вялікае княства Літоускае: гісторыя вывучэння у 1991–2003 гг.: матэрыялы міжнар. круглага стала «Гісторыя вывучэння Вялікага княства Літоускага у 1991–2003 гг.». Гродна (16–18 мая 2003 г.) / Рэдкал.: С.Б. Каўн (адказ. рэд.) [i інш.]. Мінск, 2006. С. 139–148.

52

Любавский М. Литовско-русский сейм: Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства. М., 1900; Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство Великого Княжества Литовского при Ягеллонах. Киев, 1901. Совсем недавно в Минске вышло переиздание этого фундаментального классического труда: Довнар-Запольский М. В. Государственное хозяйство Великого княжества Литовского при Ягеллонах. Минск, 2008.

53

Halecki О. Dzieje unii jagiellonskiej. Т. 2. Krakow, 1920; Kolankowski L. Polska Jagiellouow: Dzieje polityczne, Olsztyn 1991; Bardach J. Studia z ustroju i prawa Wielkiego Ksiestwa Litewskiego X IV–XVI I w. Warszawa, 1970; Wisner Н. Naijasniejsza Rzeczpospolita. Szkice z dziejow Polski szlacheckiej XVI–XVIII wieku. Warszawa, 2002; Lulewicz Н. Gniewow о unie ciag dalszy: Stosunki polsko-litewskie w latach 15б9 — 1586. Warszawa, 2002.

54

Mienicki R. Egzulanci Роllоссу…

55

Lowmianski Н. Zaludnienie panstwa litewskiego w wieku XVI: Zaludnienie w roku 1528. Poznan, 1998.

56

Многие использованные книги Метрики ВКЛ изданы в Литве, Беларуси и дореволюционной России. См. список источников и литературы.

57

Первый Литовский Статут (1529 г.) / Под ред. С. Лазутки, И. Валиконите, Э. Гудавичюса. Вильнюс, 2004; Статут Вялікага княства Літоускага 1566 года. Мінск, 2003.

58

Материалы сеймов ВКЛ напечатаны: АЛРГ / Изд. М. Довнар-Запольский. Т. 2. М., 1897; РИБ. Т. 30: Литовская Метрика. Книги публичных дел. Юрьев, 1914.

59

РИО. Т. 59, 71: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. М., 1887–1892.

60

Книга посольская Метрики Великого княжества Литовского / Ред. М. Оболенский, И. Данилович. Т. 1. М., 1843.

61

РИБ. Т. 33: Литовская Метрика. Переписи Литовского войска. Пг., 1915.

62

ПКМГ/ Под ред. Н. Калачева. Ч. 1. Отд. 2. СПб., 1877.

63

Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. Т. 2. Warszawa, 1846; Gwagnini А. Kronika Sarmacyey Europeyskiey // Zbior dzieiepisow polskich. Т. 4. Warszawa, 1768.

64

Подобную точку зрения представляют Никоновская, Лебедевская и Александро-Невская летописи: ПСРЛ. Т. 13, 29. М., 1965. Новейшее издание: ПСРЛ. Т. 13: Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000; ПСРЛ. Т. 29. Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись. М., 2009.

65

ПЛ / Под ред. А. Н. Насонова. Вып. 2. М., 1955. Репринтное издание: ПСРЛ. Т. 5. Вып. 2. Псковские летописи. М., 2000.

66

ПСРЛ. Т. 32, 34, М., 1975–1978.

67

«Гістарычныя запскі» Ф. Еўлашоўскага / Уклад. У. Свяжынскі. Мінск, 1990.

68

Listy krola Zygmunta Augusta do Radziwillow / Oprac. 1. Kaniewska. Krakow, 1999.

69

AS / Wyd. В. Gorczak i Z. Luba-Radziminski. Т. 7. Lwow, 1910.

70

Commendoni J. Pamietniki о dawnej Polsce z czasow Zygmunta Augusta / Wyd. J. Albertrandi, М. Malinowski. Т. 1. Wilno, 1847; Relacje nuncjuszow apostolskich i innych osob о Polsce od г. 1548 do 1690. Т. 1. Berlin; Poznan, 1864.

71

Rozmowa Polaka z Litwinem / Wyd. J. Korzeniowski. Krakow, 1890.

72

Jasnowski J. Miko}aj Czarny Radziwill. S. 197; Olewnik J. Polsko-pruski plan… S. 406–408; Wijaczka J. Prusy Ksiazece а Polska… S. 70–75.

73

Bodniak S. Polska а Baftyk… S. 280–282; Lepszy K. Dzieje floty polskiej. S. 237–239.

74

Павулан А. Хозяйственное и политическое значение даугавского торгового пути в XIII–XVII вв. // Экономические связи Прибалтики с Россией. Рига, 1968. С. 87–89.

75

РИБ. Т. 30. С. 270 — 271.

76

Karwowski S. Wcielenie Inflant… S. 21–23; Jasnowski J. Mikolaj Czarny Radziwill. S. 145–158; Wijaczka J. Prusy Ksiazece а Polska… S. 71–75.

77

Jasnowski J. Mikolaj Czarny Radziwill. S. 180–187.

78

ПСРЛ. Т. 13: Патриаршая, или Никоновская летопись. М., 1965. С. 289; РИО. Т. 59: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским (1533–1560 гг.). СПб., 1887. С. 550.

79

«А сказывал Федор (Федор Загряжский, московский посол в Крымском ханстве, вернувшийся с Янбулдуем Мелдешем. — А. Я.), што царь правду учинил, что быти в дружбе и в братстве, и царевича сына своего на короля Литовского отпустил…» (ПСРЛ. Т. 13. С. 288). См. также: РИО. Т. 59. С. 541.

80

«Поминки емлет и правду дает, а вселды изменяет» (ПСРЛ. Т. 13. С. 288).

81

Там же. С. 286–288; Виноградов А. Русско-крымские отношения. 50-е — вторая половина 70-х годов XVI века. Ч. 1. М., 2007. С. 139–140.

82

Королюк В. Д. Ливонская война. С. 27–28; Коротков И. Иван Грозный: Военная деятельность. С. 44–45.

83

Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры… С. 376–399. С. О. Шмидт убедительно показал, что сторонником дипломатического решения ливонской проблемы был руководитель Избранной рады Алексей Адашев: Шмидт С. О. Ф. Адашев и Ливонская война // Спорные вопросы отечественной истории XI–XVIII веков. Ч. 2. М., 1990. С. 303–306. Это мнение поддержал и развил А. Виноградов: История внешней политики России… С. 158–161.

84

Karwowski S. Wcielenie Enflant… S. 42; Jasnowski J. Mikolaj Czarny Radziwill. S. 184–185.

85

Первая информация о позвольской кампании прослеживается только в отчете посольства Р. Алферьева, вернувшегося в Москву в мае 1558 г.: РИО. Т. 59. С. 549.

86

«И коли твои («Инфлянты», Ливония. — А. Я.) были, чому еси в тот час на оборону им сил и справедливости своее не оказал, альбо им в подданьство нам поддаватисе не забронил?» (Книга посольская… Т. 1. С. 193–194).

87

«А годно ль не ведати великому Господару, кгды на землю его (имеется в виду Ливония. — А. Я.) противьные войска тягнуть?» (Там же. С. 194).

88

«О рати в Немцы. Того же месяца (ноябрь 1557 г. — А. Я.) царь и великий князь отпустил ратию на маэстро Ливонского и на всю землю Ливоньскую за то, что целовали крест государю дань привести по гривне с человека с Юрьевские области и в ыных сельских делах да не исправили по перемирным грамотам ни в чом и дани не привезли и, на чом целовали, в том в всем солгали» (ПСРЛ. Т. 13. С. 286–287).

89

Ход переговоров отражен в дневнике Т. Хернера: Дневник ливонского посольства к царю Ивану Васильевичу, веденный Томасом Хернером // ЧОИДР. 1886. Кн. 4. Отд. 4. С. 5 — 17.

90

Скрынников Р. Г. Начало опричнины. Л., 1966. С. 127–128.

91

Дневник ливонского посольства… С. 15–16.

92

Посольство И. Гофмана в Ливонию и Русское государство в 1559–1560 гг. // ИА. 1957. № 6. С. 137.

93

Флоря Б. Н. Иван Грозный. С. 128.

94

Любопытно, что основную массу войска составили лица татарского происхождения: ПСРЛ. Т. 13. С. 287; Разрядная книга 1475–1598 гг. / Подгот. В. И. Буганов. М., 1966. С. 170 — 171.

95

ПСРЛ. Т. 13. С. 290.

96

Книга посольская… Т. 1. С. 140–141.

97

РИО. Т. 59. С. 539.

98

Там же. С. 542.

99

Там же. С. 544.

100

Там же. С. 538–539.

101

Флора Б. Н. Проект антитурецкой коалиции в середине XVI в. // Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVIII вв. М., 1979. С. 80–81.

102

Книга посольская… Т. 1. С. 161–163.

103

В московской посольской книге сохранилась просьба литвинов: «Бейте челом о том государя своего ближним людем, чтобы государя на то приводили и о том у него молили, чтобы меж государей был мир вековой христьянский; а мы о том безпрестанно молим и просим у государя своего, чтобы со государем с вашим был мир вековой, да государь наш того хочет, и толко бы ваш государь хотел» (РИО. Т. 59. С. 549).

104

В частности, господарский маршалок Михайло Козинский так говорил Р. Алферьеву: «…И государю и паном всем та говоря полюбилася, и хотят того все, чтобы меж государей был мир вековой; один у нас не хотел, ино того Бог на добро приводит; а не захочет, ино и его самого не будет» (Там же).

105

Rasmussen K. Die livlandische Krise 1554–1561. Kobenhavn, 1973. S. 103–105.

106

РИО. Т. 59. С. 545.

107

ПСРЛ. Т. 13. С. 295–296.

108

Там же. С. 293.

109

РИО. Т. 59. С. 551–561.

110

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 334–335.

111

НИАБ. Ф. КМФ-18 (Метрика ВКЛ). Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 264–265.

112

В Никоновской летописи сообщение о приезде литовских гонцов стоит сразу же перед сообщением об отправлении московского войска в Ливонию: ПСРЛ. Т. 13. С. 300.

113

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 337–339.

114

Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567) / Parenge А. Baliulis. Vilnius, 1996. P. 29–31.

115

«Абы з замку нигде не зьездьчал и у осторожности был», «о рушенье земли Полоцкое и совету Витебского и Браславского, естли бь потреба вказала» (Ibid. Р. 28–29).

116

Этой датой помечен господарский лист для В. Тышкевича: Книга посольская… С. 147 — 150.

117

Как недоразумение выглядит утверждение А. Виноградова о том, что московиты, а не литвины предложили идею «вечного мира». История внешней политики России… С. 156.

118

РИО. Т. 59. С. 577.

119

Там же. С. 577–578.

120

ПСРЛ. Т. 13. С. 317.

121

«Ни царя нашего близ собя слышавше, ни полков царских видевше, но токмо имя его слышав, иже пребывает на своем престоле во царьствующем граде Москве, и спасение имеюще ото окрестных враг, и врази смешися и победишася и всьпять вовратишася и на бегство устремишася, никимже гоними, гневом Божиим и именем царя нашего благоверного…» (Там же. С. 315).

122

Виноградов А. Русско-крымские отношения. Ч. 1. С. 144–146.

123

РИО. Т. 16: Русские акты Копенгагенского государственного архива. СПб., 1897. С. 41–52.

124

Там же. С. 39–40.

125

54 ПСРЛ. Т. 13. С. 324.

126

Там же. С. 339.

127

Лурье Я. С. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV // Послания Ивана Грозного. М.; Л., 195i. С. 485–488; Королюк В. Д. Ливонская война. С. 27 — 28; Хорошкевич А. Л. Россия в системе… С. 230–231.

128

РИО. Т. 59. С. 580 — 591.

129

Витебский воевода С. Збаражский передавал информацию разведки о том, что московская армия, находящаяся на ливонской границе, готова ударить по Витебску в случае оказания помощи ливонцам: Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 95–97. Прил.

130

«А естли не тепер, тогды вборзде, того Боже не дай, з болшою небеспечностью на тое ж прыйдет по выйстью перемирия, звлаща, где бы землю Ифлянтскую опановал» (Там же. С. 96. Прил.).

131

Об этом свидетельствует «просьба» участников вольного сейма ВКЛ о наделении землевладениями и назначении на руководящие должности в Ливонии исключительно выходцев из ВКЛ, а также их собственная инициатива по утверждению сбора серебщины для защиты Ливонии: РИБ. Т. 30. С. 270–271, 273–274.

132

Dogiel М. Codex diplomatiqus regni Poloniae et magni ducatus Lithuaniae. Т. 5. Vilnae, 1765. S. 232–237; Jasnowski J. Mikolaj Czamy Radziwill… S. 250–251.

133

В московской посольской книге его фамилия ошибочно дается как Хоружич. Очевидно, произошла путаница фамилии с титулом, если так можно сказать, сына хоружего. В посольской книге Метрики ВКЛ упоминается «Андрей Иванович»: Книга посольская… С. 165–167. Это был сын хоружего Новогрудского совета Ивана Харитановича. Выражаю благодарность за консультацию по данному вопросу Андрею Радаману.

134

РИО. Т. 59. С. 595–597. А. Л. Хорошкевич ошибочно полагает, что в грамоте, привезенной А. Харитановичем, содержался протест против нарушения ливонских границ (Хорошкевич А. Л. Россия в системе… С. 236).

135

РИО. Т. 59. С. 594.

136

«Писма к нам от панов рады королевские ни от одного нет, и нам тому верити нечему» (ПСРЛ. Т. 13. С. 322).

137

РИО. Т. 59. С. 594.

138

Грамота М. Володковича датирована 12 декабря 1559 г.: Книга посольская… С. 176–178. (8 декабря 1559 г. — РИО. Т. 59. С. 605). А. Иванович уехал из Москвы только 17 декабря 1559 г. (Там же. С. 595). Значит, на содержание грамоты М. Володковича никак не повлиял ход миссии А. Харитановича. Таким образом, эти две дипломатические акции между собой не связаны. Скорее всего, на решение так быстро послать в Москву М. Володковича повлияло начавшееся размещение литовских солдат в ливонских замках.

139

Книга посольская… С. 180. См. также: РИО. Т. 59. С. 607.

140

Книга посольская… С. 180.

141

В «Выписке с посольских книг» встречаем другой вариант: «О Ливонской земле договор учинить» (Памятники истории Восточной Европы: Источники XV–XVII вв. Т. 2: «Выписки из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским 1488–1572 гг. М.; Варшава, 1997. С. 213). Намерение раздела ливонской территории встречается в послании, отправленном в июне 1560 г. с А. Люлей: «И што перед перемирьем у Ифлянтьской земли посел еси, о том бы брат наш, обьсылаючисе с нами, намовлял и становил, ижьбы за такими незгодами кровопролитье большое не сталося» (Книга посольская… С. 185).

142

Вполне возможно, что в Москве восприняли речь М. Володковича всего лишь как его личное мнение. На это косвенно указывает Никоновская летопись: «И Мартин говорил Олексею [Адашеву] от себя, а не от панов» (ПСРЛ. Т. 13. С. 323). Кстати, описание посольства М. Володковича в московской посольской книге обрывается как раз на устном послании посла. См.: РИО. Т. 59. С. 607.

143

Граля И. Иван Михайлов Висковатый. С. 228–229.

144

«Похочешь и ныне о добре хрестьянском промышляти с нами заодин, и ты б брат наш прислал к нам своих великих послов…» (РИО. Т. 59. С. 611).

145

Там же. С. 620–624.

146

Книга посольская… С. 189–191.

147

Там же. С. 192–195. См. также: РИО. Т. 59. С. 619.

148

ПСРЛ. Т. 13. С. 327.

149

Tiberg Е. Zur Vorgeschichte des Livlandischen Krieges. S. 183–184.

150

История Латвийской ССР / Под ред. К. Страздиня. Т. 1. Рига, 1952. С. 163.

151

Tiberg Е. Zur Vorgeschichte des Livlandischen Krieges. S. 185–186.

152

Книга посольская… С. 194.

153

Дело в том, что Мариенбург находится на значительном расстоянии от Вендена.

154

Styjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 411.

155

Курбский А. История о великом князе Московском. М., 2001. С. 94–96.

156

«Князь Андреи [Курбский] Литву побил под Кесью (Венденом. — А. Я.), што король присылал изгоном Полубенского на князя Андрея Курбского» (ПЛ. Вып. 2. С. 240).

157

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Под ред. Д. С. Лихачева. М., 1993. С. 89.

158

«И под Кесью в кою пору наши люди наших изменников (т. е. ливонцев. — А. Я.) казнили, ино брата нашего люди […] на наши люди пришли» (РИО. Т. 71. С. 222–223).

159

Детальный анализ сватовства Ивана Грозного проделан в: Sucheni-Grabowska А. Starania Iwana Gtoznego o reke Katatzyny Jagiellonki а konflikt z Rosja o Inflanty (1560–1561) // Homines et societes. Czasy Piastow i Jagiellonow. Poznan, 1997. S. 213 — 223.

160

РИО. Т. 71. С. 4 — 23.

161

«А промышляти бы ныне безпрестанно над теми Ливонскими городы, в которых городех литовские люди» (Там же. С. 41).

162

Там же. С. 44.

163

LM. Кп. 564. Р. 41.

164

Ibid. Р. 48.

165

Ibid. Р. 41.

166

Он же первым взялся за осаду Тарваста (Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 411–412).

167

Согласно Псковской летописи, это событие произошло 1 сентября 1561 г.: ПЛ. Вып. 2. С. 241.

168

Styjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 412. См. также: Gwagnini A. Kronika. S. 412.

169

ПСРЛ. Т. 13. С. 339. На переговорах в конце 1563 г. московские дипломаты рассказали об этом более подробно, с новыми деталями: «Вели их (московитов. — А. Я.) с собою до Володимерца за сторожи, как всяких полоняников, и дважды их в избы запирали и ограбив, нагих и босых и пеших к нам отпустили, а иных переимав, да нашим изменником вифлянским немцом подавали; ино тые у них в тюрмах сидячи померли, а иные и ныне у них сидят по тюрмам, мучатца всякими розными муками» (РИО. Т. 71. С. 258).

170

См.: РИО. Т. 71. С. 235–236, 263–264.

171

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillov. S. 345–346.

172

Ibid. S. 346–348. Дата этого листа (30 августа 1561 г.) показывает, что поляки не успели подойти к Тарвасту до момента его сдачи московитами, а значит, не участвовали в его захвате.

173

Gwagnini А. Kronika. S. 412.

174

ПЛ. Вып. 2. С. 241.

175

Czaplinski W. Stanowisko panstw skandynawskich wobec sprawy inflanckiej w latach 1558–1561 // Zapiski Historyczne. 1963. Т. 28. 2. 3. S. 404–405.

176

Jasnowski J. Mikolaj Radziwill Czarny. S. 280–288.

177

Оригинал договора напечатан в: Dogiel М. Codex diplomatiqus… Т. 5. S. 238–243.

178

Jasnowski J. Mikolaj Radziwill Czarny. S. 289–291.

179

История Латвийской CCP. Т. 1. С. 175–177.

180

Dogiel М. Codex diplomatiqus… Т. 5. S. 269–278.

181

Jasnowski J. Mikolaj Radziwill Czarny. S. 293.

182

Ibid. S. 302–305.

183

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 415–417.

184

Наиболее упорно эту точку зрения защищает шведский историк Э. Тиберг. См.: Tiberg Е. Zur Vorgeschichte des Livlandischen Krieges.

185

РИО. Т. 71. С. 46–67.

186

LM. Kn. 564. Р. 94–95.

187

ПСРЛ. Т. 29. С. 297–298. Вполне вероятно, что ответом на перехват этих документов стало вторжение московитов в конце 1561 — начале 1562 г. в окрестности Мстиславля, где они нанесли немалый ущерб. Об этом происшествии упоминалось в господарской грамоте, привезенной Б. Корсаком (РИО. Т. 71. С. 51).

188

LM. Kn. 564. Р. 92–93.

189

ПСРЛ. Т. 13. С. 340–341.

190

«…И острог взяли и пожгли и посады у города у Витебска все пожгли и наряд в остроге поимали и людей в остроге многих побили, и села и деревни около Витебска пожгли и повоевали места многие. А назад идучи от Витебска, у города у Сурожа посады пожгли и людей многих побили и многие литовские места воевали, и пришли, дал Бог, на Луки здорово» (ПСРЛ. Т. 29. С. 298–299). О событиях под Витебском Сигизмунду Августу сообщал наивысший гетман Н. Радзивилл Рыжий (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 381–382).

191

LM. Kn. 564. Р. 93–94.

192

Уже 21 мая 1562 г. Иван Грозный «пошел на свое дело литовское», но был вынужден повернуть войско против крымских татар: ПСРЛ. Т. 13. С. 341. См. также: Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV–XVI вв.: Главные тенденции политических взаимоотношений / Под ред. И. Грекова. М., 1984. С. 262; Виноградов А. Русско-крымские отношения. Ч. 1. С. 177–178.

193

ПСРЛ. Т. 13. С. 342.

194

LM. Kn. 564. P. 98 — 100.

195

Strujkowski М. Kronika. Т. 2. S. 412.

196

ПЛ. Вып. 2. С. 242.

197

О действиях поляков на Псковщине примерно в это же время сообщает Ф. Зебжидовский (Jasnowski J. Materialy do dzialalnosci… S. 281).

198

Данные о Смоленске как месте отправления этого войска являются неверными (ПЛ. Вып. 2. С. 242–243), так как ставкой П. Серебряного был определен именно Дорогобуж. См.: ПСРЛ. Т. 29. С. 298.

199

ПСРЛ. Т. 13. С. 343. Во время этой акции был сожжен посад города.

200

ПЛ. Вып. 2. С. 242–243. Эта информация подтверждается у Ф. Зебжидовского (Jasnowski J. Materialу do dzialalnosci… S. 288).

201

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. С. 42–43.

202

Jasnowski J. Materialy do dzialalnosci… S. 291.

203

Strujkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413; Bielski М. Kronika. Т. 2. S. 1151–1152; Gornicki Е. Dzieje w Koronie Polskiej w г. 1538 do г. 1572 / Wyd. K. Turowski. Sanok, 1855. S. 128–129.

204

Gwagnini A. Kronika. S. 116–117; Bielski М. Kronika. Т. 2. S. 1151–1152.

205

Strujkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413. Другие источники участие литвинов в битве не подтверждают.

206

Bielski М. Kronika. Т. 2. S. 1152.

207

О 16 погибших с польско-литовской стороны и 1500 — с московской пишет Ф. Зебжидовский (Jasnowrski J. Matetialy do dzialalnosci… S. 291). Поляки потеряли одного ротмистра. — М. Олесьницкого (Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 129; Bielski М. Kronika. Т. 2. S. 1152).

208

ПЛ. Вып. 2. С. 243.

209

АСД. Т. 4, Вильна, 1870. С. 7–8.

210

Виноградов А. Русско-крымские отношения. Ч. 1. С. 183–189.

211

Полоцкая ревизия 1552 г. / Изд. И. Лаппо. М., 1905.

212

Напомним, что именно этот город подвергся нападению и кратковременной осаде в мае 1562 г. (ПСРЛ. Т. 29. С. 298–299).

213

ПСРЛ. Т. 29. С. 302.

214

«Мы поняли, что начинается вокруг лютеранской секты посредством самого полоцкого владыки, там в Полоцке и Витебске. Это очень вредно, особенно в сегодняшний момент войны и потрясений. А потом можно ожидать угрозы из окружения наших подданных, необходимо этого опасаться и быть бдительным…» ~ («Wyrozumielismy со cie wczuna okolo luterskiej serty przez samego wladyke polockiego, tam w Polocku i Witebsku. A jako szkodliwo jest to zwlaszcza pod dzisiejszum czasem walki skod burzki zamieszania. A zatym i niebezpietzenstwa miedzy poddanymi tamlejszymi naszymi i od nich obawiak i postrzegac potrzeba…») (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 389 — 390). Очевидно, что эти слова касались проблемы лояльности полоцких мещан к литовским властям, которая могла быть нарушена в результате деятельности лютеран. С другой стороны, вряд ли Полоцк можно было в это время назвать местом интенсивной экспансии протестантизма.

215

АСАР. AR. Dz. II Supplement. Sygn. 8 (19).

216

ПСРЛ. Т. 29. С. 313.

217

Там же. С. 303.

218

См.: Bogatyrev S. Battle for Divine Wisdom. The rhetoric of Ivan IV's Campaign Against Polotsk // The Military and Society in Russia, 1450–1917. Leiden; Boston; Koln, 2002. Р. 325–363.

219

ПСРЛ. Т. 29. С. 302.

220

Книга полоцкого похода 1563 г. / Исследование и текст, подгот. текста К. Петрова. СПб., 2004. С. 31. По непонятной причине в Лебедевской летописи говорится о ноябре 1562 г. как дате принятия этого решения: ПСРЛ. Т. 29. С. 302.

221

Книга полоцкого похода… С. 31–54; ПСРЛ. Т. 29. С. 303–304.

222

Александров Д., Володихин Д. Борьба за Полоцк… С. 91–94.

223

Mienicki R. Stanis}aw Dowojno. S. 459–460. Стоит также отметить слова Сигизмунда Августа про «великие а снать перед тымь мало слыханые силы» московского противника: Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 429.

224

280 тыс. — Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413; 300 тыс. — Gwagnini А. Kronika. S. 108–109; ВС / Сост. и изд. А. Сапунов. Т. 4. Витебск, 1885. С. 119–120.

225

Mienicki R. Stanislaw Dowojno. S. 461; Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. S. 163.

226

Скрынников Р. Г. Царство террора, СПб., 1992. С. 155. Аналогичной численности (30 299 человек) придерживается петербургский исследователь Александр Филюшкин. См.: Филюшкин А. И. Причины «Полоцкого взятия» 1563 г. глазами современников и потомков // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2005. Вып. 3. С. 28–29.

227

Сагановіч Г. Нарыс гісторыі Белорусі ад старажытнасці да канца XVIII стагоддзя. Мінск, 2001. С. 191–192; Он же. Полацкая вайна. С. 63.

228

Александров Д., Володихин Д. Борьба за Полоцк… С. 91. Прим. 27.

229

Хорошкевич А. Россия в системе… С. 326–327.

230

Сагановіч Г. Захоп Полацка Іванам IV паводле нямецкіх «лятучых лісткоу» 1563 г. // Гісторыя i археалогія Полацка i Полацкай зямлі. Полацк, 1998. С. 267; Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413.

231

ВС. Т. 4. С. 121. Скорее всего, в декабре 1562 г. полочане не должны были выходить в посполитое рушенье. Подобное освобождение от земской повинности они получили в 1561 г. См.: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 551об. — 552.

232

ВС. Т. 4. С. 122; Сагановіч Г. Захоп Полацка… С. 267.

233

Grala Н. Zrodfa do dziejow stosunkow polsko-moskiewskich w XVI wieku (Nowe znaleziska w Archiwum Warszawskim Radziwillow) // Miscellanea Historico-Archivistica. 1997. Т. 7. S. 148.

234

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 428–430. Д. Володихин не прав, утверждая, что Сигизмунд Август узнал о полоцких событиях только после захвата города: Александров Д., Володихин Д. Борьба за Полоцк… С94. В принципе далее по тексту автор сам себе возражает, описывая содержание писем Сигизмунда Августа к Н. Радзивиллу Рыжему, в которых затрагивалась тема полоцкой кампании (Там же. С. 98).

235

LM. Kn. 564. Р. 135–136.

236

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 428–430.

237

LM. Kn. 564. Р. 138–139.

238

Mienicki R. Stanislaw Dowojno. S. 460–461; BKorn. Rkps. 1536. K. 141–144.

239

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 425–426.

240

Stryjkovski M. Kronika. T. 2. S. 413.

241

Книга полоцкого похода… С. 65–66; Stryjkovski M. Kronika. Т. 2. S. 413.

242

Книга полоцкого похода… С. 63.

243

ПСРЛ. Т. 29. С. 305.

244

Там же. С. 308 и др.

245

Этой информации возражает полоцкий разряд, в котором сообщается, что 12 февраля 1563 г. Г. Голубицкий руководил вылазкой полочан на московский лагерь (Книга полоцкого похода… С. 64–65).

246

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413.

247

ПСРЛ. Т. 29. С. 309.

248

Д. Володихин считает, что пойти на переговоры полоцкие власти вынудил обстрел из пушек: Александров Д., Володихин Д. Борьба за Полоцк… С. 99 — 100. Однако источники не сообщают о задействованности артиллерии вплоть до 8 февраля 1563 г., не считая локального обстрела из острова на Двине 31 января 1563 г. (ПСРЛ. Т. 29. С. 308).

249

ПСРЛ. Т. 29. С. 310.

250

Там же.

251

Там же.

252

В немецких «летучих листках» утверждается, что город подожгли сами полоцкие мещане (Сагановіч Г. Захоп Полацка… С. 255; ВС. Т. 4. С. 120).

253

Styjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413.

254

Московская разрядная книга однозначно характеризует полочан, вышедших из города, как «плен». Их насчитывалось 11 060 человек (Книга полоцкого похода… С. 63–64); Численность 20 тыс. человек дана в: Styjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413.

255

РИО. Т. 71. С. 258–259.

256

Л. Гурницкий называет несогласие между воеводой и ротмистрами главной причиной падения Полоцка: Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 125–126.

257

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413.

258

ПСРЛ. Т. 29. С. 310.

259

Д. Володихин разглядел в этом происшествии проявление борьбы антимосковской и промосковской партий. Однако тяжело увидеть в полоцком воеводе промосковски настроенного политика, а именно это должно логично вытекать из авторского постулата (Александров Д., Володихин Д. Борьба за Полоцк… С. 101).

260

Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 125 — 126

261

Во время этой вылазки был ранен входящий в командующий состав московской армии боярин Иван Шереметьев (Книга полоцкого похода… С. 64–65).

262

ПСРЛ. Т. 29. С. 311.

263

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413–414.

264

РИО. Т. 71. С. 265.

265

Это хорошо видно по «наказной памяти» для полоцкого воеводы П. Шуйского (Книга полоцкого похода… С. 70–76).

266

ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 436.

267

Mienicki R. Stanislaw Dowojno. S. 459–460. Вполне возможно, что опасения С. Довойны были связаны с крупномасштабным конфликтом властей с полоцкими мещанами, имевшим место в 1558 г. См.: Варонін В. Палітычны лад Полацкага ваяводства у першай палове XVI ст. // Беларускі гістарычны агляд. 1998. Т. 5. Сш. 1 (8). С. 57.

268

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 443–444.

269

РИО. Т. 71. С. 258–259. См. также: Там же. С. 368–369.

270

ПСРЛ. Т. 29. С. 312. Это подтверждает Сигизмунд Август в письме от 7 апреля 1564 г. к князьям Сангушко: «…пана воеводу а шляхту тамошнюю и всих подданых наших приреченемь слова а присегою его зведеных зь замку в неволю побрал и тепер з жонами и детьми у везени держить» (AS. Т. 7. S. 80–83).

271

РИО. Т. 71. С. 287.

272

Там же. С. 258–259.

273

Сагановіч Г. Захоп Полацка… С. 266.

274

Исследователи истории бернардинского Ордена называют 5 убитых монахов (Klasztory bernardynskie w Polsce w jej granicach historycznych. Kalwaria Zebrzydowska 1985. S. 265). Цит. по: Сагановіч Г. Дзве гісторыі Полацка // Беларускі гістарычны агляд, 1997. Т. 4. Сш. 1–2 (6–7). С. 213.

275

«…А которыа были в городе жили люди жидове, и князь велики велел их и с семьями в воду в речноую вьметати, и оутопили их» (ПЛ. Вып. 2. С. 244).

276

Александров Д., Володихин Д. Борьба за Полоцк… С. 106.

277

Gwagnini A. Kronika. S. 108–109; Kappeler А. Ivan Groznyj im Spiegel des auslandischen Druckschriften seiner Zeit. Frankfurt am Mein, 1972. S. 116.

278

ВС. Т. 4. С. 121–122; Сагановіч Г. Захоп Полацка… С. 266.

279

Александров Д., Володихин Д. Борьба за Полоцк… С. 107.

280

РИО. Т. 71. С. 258–259.

281

Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 160.

282

Pirozynski J. Z dziejow obiegu infotmacji w Eucopie XVI wieku: Nowiny z Polski w kolekcji Jana Jakuba Wicka w Zutychu z lat 1560–1587. Kcakow, 1995, S. 250.

283

См.: Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 441.

284

«A tak zginienia Polocka nie ino wlastna przyczyne rozymiemy, jedno te ktora wszystkich panstw na swiecie upad i zniszczenie przynosic zwykla: wnetrzna ziemeska niestwornosc i niezgode, a stad sploszenstwo i niedbalosc ludzka w powinnosciach ziemskich, bo gdzieby sie na ratunek Polockowi wszystci spolem spiesznie z powinnosci swej zebrali, pewnie by byl lekkoscia abo i szkoda swoja wietsza stamlad odesc musial». (Ibid. S. 481).

285

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 76об. — 78.

286

РИО. Т. 71. С. 121–131; Книга посольская… Т. 1. С. 227–228.

287

РИО. Т. 71. С. 145–146.

288

Книга посольская… Т. 1. С. 230–231; РИО. Т. 71. С. 167.

289

Книга посольская… Т. 1. С. 242–243; РИО. Т. 71. С. 170–173.

290

Хорошкевич А. Россия в системе… С. 337–340.

291

Там же. С. 341–342.

292

Книга посольская… Т. 1. С. 232–234; ПСРЛ. Т. 29. С. 322.

293

Книга посольская… Т. 1. С. 234–236; ПСРЛ. Т. 29. С. 325; НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 570 — 570°6.

294

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 450–451.

295

РИО. Т. 71. С. 181–182.

296

Книга посольская… Т. 1. С. 234–237.

297

РИО. Т. 71 С. 18.

298

РИБ. Т. 30. С. 721 — 722, 757 — 758.

299

Книга посольская… Т. 1. С. 244–246.

300

РИО. Т. 71. С. 196.

301

Там же. С. 277–280.

302

Ход переговоров детально описан в московских посольских книгах (Там же. С. 187–302).

303

Там же. С. 284.

304

ВС. Т. 4. С. 84; Копия с письма, присланного литовским гетманом в Варшаву на имя пана Радзивилла // Чтения в обществе истории и древностей Российских при Московском университете. 1847. Кн. 3. Отд. 3. С. 1. (далее — Письмо Радзивилла). Копия письма хранится в: РНБ. Ф. 971. Оп. 2. Авт. 234. Док. 1. Л. 3–5. В Никоновской и Александро-Невской летописях говорится, что второе московское войско выступило из Вязьмы (ПСРЛ. Т. 13. С. 377; Там же. Т. 29. С. 329).

305

Письмо Радзивилла. С. 1.

306

ПСРЛ. Т. 13. С. 377; ПСРЛ. Т. 29. С. 329. Согласно М. Стрийковскому, московское должно было двинуться в сторону Вильно (Stryjkowski M. Kronika. Т. 2. S. 415).

307

ВС. Т. 4. С. 84.

308

ПСРЛ. Т. 13. С. 377; Там же. Т. 29. С. 329.

309

ВС. Т. 4. С. 85.

310

Разрядная книга 1475–1598 гг. С. 205; Разрядная книга 1550–1636 гг. Вып. 1 / Сост. Л. Кузьмина. М., 1975. С. 128.

311

ВС. Т. 4. С. 85.

312

Письмо Радзивилла. С. 2.

313

ВС. Т. 4. С. 85.

314

Paprocki В. Herby гусегли а polskiego / Wyd. K. Turowski. Krakow, 1858. S. 854.

315

Stryjkowski М. Kronika. T. 2. S. 414; Bielski М. Kronika. T. 2. S. 1153.

316

Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 45 — 46. Любопытно отметить, что за два дня до битвы Я. Коммендони сообщал в Рим, что при Н. Радзивилле Рыжем находится 35 тыс. литовских всадников и 20 тысяч пехотинцев: Ibid. S. 40. Вряд ли эти цифры соответствовали реальному положению вещей.

317

«Nie wiecej do boyu godnego o cztery tyciace» (Stryjkowski М. Kronika. T. 2. S. 414)

318

Рарrocki В. Herby rycerstwa роlskiego. S. 854.

319

Uchansciana, czyli zbior dokumentow, wyjasniajacych zycie i dzilalnosc Jakoba Uchanskiego, arcybiskupa gnieznienskiego / Wyd. T. Wierzbowski. Т. 3. Warszawa, 1890. S. 47.

320

Этот диссонанс с другими сообщениями вызван, на наш взгляд, желанием уменьшить эффект от победы литовской армии (Bielski М. Kronika. Т. 2. S. 1153).

321

Очевидно, военные артикулы Я. Ходкевича, изданные им «под Улой», необходимо датировать не 1564 г., как это делает С. Кутшеба (Polskie ustawy i artykuly wojskowe od XV do XVIII w. / Wyd. S. Kutrzeba. Krakow, 1937. S. 120–124), а февралем 1568 г., когда Я. Ходкевич руководил неудачной операцией по захвату Ульского замка. Ни один источник не констатирует его руководящей роли в вооруженных силах ВКЛ во время Ульской битвы. А это значит, что нет оснований считать, что Я. Ходкевич мог быть в 1564 г. автором военных артикулов. Эту ошибку повторил не так давно польский исследователь Гжегож Блащик (Blaszczyk G. Ustawy i artykuly wojskowe… S. 29–75).

322

Возможно, у М. Стрийковского Богдан Соломерецкий перепутан с Иваном, мстиславским старостой. Известно, что Иван Соломерецкий короткое время командовал конной ротой в 1567 г.: AS. Т. 7. S. 112–113.

323

Письмо Радзивилла. С. 4.

324

«Z maiym wojskiem, na ktore tak predko zdobyc mogli…» (Gwagnini А. Kronika. S. 109).

325

Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 46–47.

326

Письмо Радзивилла. С. 3.

327

ВС. Т. 4. С. 84.

328

ВС. Т. 4. С. 84.

329

Там же.

330

Письмо Радзивилла. С. 1–2. В его описании нет сведений о столкновении литовских рот с московским передовым отрядом. А это — немаловажная деталь.

331

Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 47.

332

ВС. Т. 4. С. 84–85.

333

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 414; Gwagnini A. Kronika. S. 109.

334

Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 48. Псковская летопись кратко сообщает, что во время битвы «прилучилося к ночи»: ПЛ. Вып. 2. С. 245.

335

ПСРЛ. Т. 13. С. 377; Там же. Т. 29. С. 329.

336

Там же.

337

«Na Moskwe uderzyli, ktora nieostrozna, iz nie mogla tak predko do sprawy przyjsc, a nasi im wytchnienia nie dajac, bez odpoczynku siekli, kloli kogo jedno dopasc mogli» (Gwagnini А. Kronika. S. 109).

338

«Moskwa widzac, iz juz trudno wskurac, rozpuscili konie po gorach, po polach i po liesiech, gdzie kto mogl uchodzil…» (Ibid.).

339

Разрядная книга 1559–1605 гг. / Сост. Л. Кузьмина. М., 1974. С. 19.

340

ВС. Т. 4. С. 85.

341

Там же.

342

Commendoni J. Pamietniki… Т. 1, S. 47–49.

343

Ibid., S. 49; Gwagnini А. Kronika. S. 109.

344

Письмо Радзивилла. С. 3.

345

Bielski М. Kronika. Т. 2. S. 1153.

346

Plewczyriski М. Wklad Radziwillow w rozwoj staropolskiej sztuki wojennej XVI wieku // Miscellanea Historica-Archivistica, 1997, Т. 7. S. 31–33.

347

Письмо Радзивилла. С. 3.

348

Там же. С. 2.

349

Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 45–46. В другом месте он пишет, что погибло 10 тыс. московитов: Ibid. S. 49. РНБ. Ф. 971. Оп. 2. Авт. 152. Л. 41–42.

350

РНБ. Ф. 971. Оп. 2. Авт. 152. Л. 41 — 42.

351

Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 129.

352

Стоит обратить внимание на слова хрониста, который, проезжая в 1573 г. через место сражения, видел там большой стог костей, погибших в Ульской битве (Stryjkwrski М. Kronika. Т. 2. S. 415).

353

Gwagnini А. Kronika. S. 109.

354

ПСРЛ. Т. 32: Белорусско-литовские летописи. М., 1975. С. 110.

355

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 181–183.

356

ПСРЛ. Т. 13. С. 377; Т. 29. С. 329.

357

ПЛ. Вып. 2. С. 245.

358

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415.

359

РНБ. Ф. 971. Оп. 2. Авт. 152. Л. 41–42.

360

ВС. Т. 4. С. 85.

361

Gwagnini А. Kronika. S. 109.

362

Цит. по: Письмо Радзивилла. С. 5.

363

ПСРЛ. Т. 34. М., 1978. С. 190.

364

Ragauskiene R. 1564 m. Ulos Kautynes: jvykio tikimybes // Istorijos akiraciai: straipsniu rinkinys. Vilnius, 2004. Р. 174.

365

Письмо Радзивилла. С. 2; Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 48.

366

Это имя встречается в «Реестре Ульской битвы» (РНБ. Ф. 971. Оп. 2. Авт. 152. Л. 41–42).

367

Участвовал в походе на Лукомль в 1564 г. в качестве воеводы большого полка. В феврале — марте этого же года был назначен на одну из воеводских должностей в Полоцке (Разрядная книга 1550–1636 гг. С. 128; Разрядная книга 1559–1605 гг. С. 23).

368

После апреля 1564 г. встречается в Вязьме в качестве воеводы полка правой руки (Разрядная книга 1550–1636 гг. С. 132; Разрядная книга 1475–1598 гг. С. 208).

369

Участвовал в походе на Лукомль в 1564 г. в качестве воеводы передового полка (Разрядная книга 1550–1636 гг. С. 128; Разрядная книга 1559–1605 гг. С. 23; Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1 / Сост. Н. Савич. М., 1981. С. 150).

370

Упоминается в сентябре 1565 г. в Дедилове (Разрядная книга 1550–1636 гг. С. 153; Разрядная книга 1559–1605 гг. С. 40; Разрядная книга 1475–1605 гг. С. 198).

371

Известно имя человека, непосредственно проведшего эту акцию. Это солдат наемного войска ВКЛ Андрей Голуб. 24 марта 1565 г. он был награжден за свой поступок 15 земельными «службами» в Речицком старостве (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 539 — 540).

372

ПСРЛ. Т. 13. С. 377; Т. 29. С. 329; ВС. Т. 4. С. 85; РНБ. Ф. 971. Оп. 2. Авт. 152. Л. 41–42. С другой стороны, имя И.П. Опябинина встречается в Калуге после июня 1565 г. в качестве воеводы полка левой руки (Разрядная книга 1475–1605 гг. С. 191).

373

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415. Этот факт подтверждается в письме Ф. Кмиты к Р. Сангушко от 26 июля 1567 г. Вместе с И. Тевекелевичем и М. Самбуловым он подлежал обмену на полоцкого воеводу С. Довойну (AS. Т. 7. S. 164–165).

374

Это подтверждают все рассматриваемые источники. Известно, что он, согласно достигнутой 13 июля 1566 г. договоренности на московско-литовских переговорах в Москве, подлежал обмену на Мартина Островицкого, ротмистра и озерищского державцу, взятого в плен при осаде Озерища осенью 1564 г. (РИО. Т. 71. С. 409).

375

РНБ. Ф. 971. Оп. 2. Авт. 152. Л. 41 — 42; ВС. Т. 4. С. 85.

376

Там же.

377

Письмо Радзивилла. С. 3; Commendoni J. Pamietniki…Т. 1. S. 49–50.

378

Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 50.

379

ВС. Т. 4. С. 85; Письмо Радзивилла. С. 2; Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 48 — 49.

380

Commendoni J. Pamietniki… Т. 1. S. 49.

381

Uchansciana. S. 47.

382

ВС. Т. 4. С. 85.

383

О 500 всадниках, высланных под командованием Ф. Кмиты в направлении Орши, сообщается в: Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 854; Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415.

384

Uchansciana. S. 47.

385

Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 854.

386

ВС. Т. 4. С. 85.

387

AS. T. 7. S. 81.

388

АСД. Т. 4. С. 208 — 210. В малоизвестном письме H. Радзивилла Рыжего сообщается, что высылка гонцов его собственной инициативой, притом отправлялись они не в Дубровно, а к Ф. Кмите, который был заранее послан следить за передвижениями группировки Серебряного: AGAD. AR. Dz. II Suplementum. Sygn. 12 (01). K. 1–2.

389

ВС. Т. 4. С. 86. Согласно содержания письма Н. Радзивилла Черного к своему сыну Николаю Криштофу, московское войско «позорно с большим ущербом для себя […] убежало из земли нашего господаря» («hanyebnye z wielkiey szkoda swa […] ucieklo z zyemi pana naszego») (BRacz. Rkps. 78. K. 34–37).

390

Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 854.

391

Uchansciana. S. 47–48.

392

ВС. Т. 4. С. 87.

393

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415. H. Радзивилл Рыжий говорит о 5–6 тыс. подвод: AGAD. AR. Dz. II Suplementum. Sygn. 12(01). K. 2.

394

ПСРЛ. Т. 13. С. 377; Там же. Т. 29. С. 329–330.

395

В Европе даже распространялись газеты с сообщениями о взятии Полоцка войском ВКЛ вскоре после Ульской битвы: Pirozynski J. Z dziejow obiegu informacji… S. 254 (katalog 1, № 12).

396

Красноречивый вывод на этот счет сделал автор «Хроники Литовской и Жмойтской». «А так москаль сидел тихо от того часу» (ПСРЛ. Т. 32. С. 111).

397

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 455–456.

398

«Литовскиа люди приходили многажды псковскоа волости воевали […] и юрьевские волости» (ПЛ. Вып. 2. С. 245).

399

BRacz. Rkps. 78. K. 42–42 v.

400

А. Гваньини неточно пишет о дне святой Маргариты (16 ноября 1564 г.): Gwagnini А. Kronika. S. 109.

401

ПСРЛ. Т. 29. С. 335. Число 6 тысяч человек дает Н. Радзивилл Рыжий в письме к своему сыну Николаю Криштофу Радзивиллу Сиротке: Piwarski K. Niedoszla wyprawa… S. 263. М. Стрыйковский и А. Гваньини сообщают о 13 тысячах московитов: Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415–416; Gwagnini А. Kronika. S. 109.

402

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415–416. По информации А. Гваньини, во главе витебской шляхты стояли витебский хоружий Исидор и обозный (?) Ян Снепород: (Gwagnini А. Kronika. S. 109. Московская летопись сообщает о 12 тысячах литвинов (ПСРЛ. Т. 29. С. 335).

403

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415–416. У А. Гваньини — 8 тысяч (Gwagnini А. Kronika. S. 109–110). Отметим, что у А. Гваньини содержится более подробное описание этих событий.

404

Bracz. Rkps. 78. K. 42–42 v.

405

ПСРЛ. Т. 29. С. 335.

406

ПСРЛ. Т. 29. С. 335–336. Вероятно, именно об этом событии Н. Радзивилл Рыжий сообщал своему сыну (Jasnowski J. Mikoiaj Czarny Radziwill. S. 329).

407

ПЛ. Вып. 2. С. 246.

408

Там же. С. 340.

409

«Niemal wszystko polacy» (BN. Rkps. III.6609. Nr 11. K. 26v — 28). О точной численности литовских солдат данных не сохранилось.

410

ПСРЛ. Т. 29. С. 340.

411

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 414.

412

ПСРЛ. Т. 29. С. 340.

413

История внешней политики. С. 183–184.

414

«Королю Полскому притти со всеми людми к Полотцску и Полоцска доставати, а Девлет-Кирею царю прийти, перелесчи Ока река и воевати Коломенские места и к Москве идти» (ПСРЛ. Т. 29. С. 338).

415

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 492–504.

416

ПСРЛ. Т. 29. С. 341. Вероятно, замок в Озерище после этого пожара не восстанавливался.

417

У М. Стрийковского упоминается «Jan Dzierzazinski» (Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415–416). Точную идентификацию этих ротмистров сделать не удалось. Наверное, это тот же Ян Деражинский, упоминаемый в качестве гонца с господарскими листами в Полоцк, Витебск и Озерище в апреле 1562 г. (LM. Kn. 5б4. Р. 93–94). М. Любавский, ссылаясь на М. Стрийковского, упоминает «Яна Деружинского» (Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 681).

418

См. письмо О. Воловича к Р. Сангушко (AS. Т. 7. S. 172–173). В 1566 г. он вернулся из московского плена. См.: РИО. Т. 71. С. 409.

419

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 487–490.

420

Ibid. S. 479–485. Одновременно Радзивилл обвинял в неудачном ведении войны польских военных: «…Находясь на постое, ничего не делают, а только других бьют» («…Llezac inych trapia, а nic nie czynia» (Ibid. S. 495–496).

421

Приверженность Н. Радзивилла Черного перемирию отчетливо прослеживается в его письмах к двоюродному брату Н. Радзивиллу Рыжему (AGAD. AR. Dz. IV. Т. 35. Sygn. 502. K. 43–49). См.: Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 475–479.

422

По мнению Сигизмунда Августа, московский неприятель «больше хитрыми умыслами и предательством поступать привык, чем с помощью силы» («wiecej fortelmi i zdrada postepowac zwykl zawsze aniz kiedy moca») (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 481).

423

Господарскую решимость хорошо отражает фраза из его письма к Н. Радзивиллу Черному: «Если бы в этом году к мощной войне не приступили бы, знает бог, когда потом отмщение наших обид могло бы быть» («Gdzieby sie tego roku wojna potezna opuscila, wie to Pan Bog, jesliby potem kiedy ku powetowaniu krzywdy naszej przysc moglo») (Ibid. S. 506–510). См. также на эту тему: Ibid. S. 475–479.

424

«…Литовские люди, сведав наших и наряд отпустив, да шли наших людеи искати, […] и потравилися наши с ними немного» (ПЛ. Вьш. 2. С. 255).

425

Там же. С. 255. О этом походе польского войска см. письмо Я. Ходкевича к Г. Кеттлеру от 12 марта 1565 г. (BCzart. Teki Naruszewieza. Sygn. 74.IV. Nr 132).

426

Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 129; Gwagnini А. Kronika. S. 117; Bielski M. Kronika. Т. 2. S. 1155. Интересно, что М. Стрыйковский не упоминает об этой акции.

427

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 415; Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 855; Gwagnini А. Kronika. S. 117. Скорее всего, именно эту акцию имел в виду Л. Гурницкий (Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 129).

428

АСД. Т. 4. С. 210–211. Ф. Кмита был ранен. См.: LMAB. F. 16. Nr 202. K. 80 — 80v.

429

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 506–508.

430

ПСРЛ. Т. 29. С. 346.

431

ПЛ. Вып. 2. С. 248–249.

432

РИО. Т. 71. С. 302 — 315.

433

Там же. С. 315–327.

434

Хорошкевич А. Россия в системе… С. 439–440.

435

А. Хорошкевич считает, что ответственность за это решение полностью лежит на Боярской думе (Там же. С. 440). На наш взгляд, такое важное решение не могло быть принято без согласования с царем, хотя об этом и нет прямых сведений.

436

РИО. Т. 71. С. 38i.

437

Там же. С. 391.

438

Там же. С. 394.

439

Там же. С. 414.

440

Там же. С. 421–422.

441

Mienicki R. Stanislaw Dowojno. S. 473–474.

442

РИО. Т. 71. С. 423.

443

Безусловно, прав польский исследователь И. Граля, утверждая, что в этом «особом» мнении дипломата не было принципиальных расхождений с позицией московского царя (Граля И. Иван Михайлов Висковатый. С. 297–298).

444

ПСРЛ. Т. 29. С. 351.

445

Там же. С. 352–353.

446

Там же. С. 353.

447

AS. Т. 7. S. 126.

448

Необходимо добавить, что, по косвенным данным, в 1568 г. московитами были построены следующие крепости на Полотчине: Ситно на одноименном озере и Туровля на месте впадения одноименной реки в Двину. Эти замки упоминаются в перемирной грамоте 1570 г. (Книга посольская… Т. 1. С. 295). Отметим, что в ноябре этого года между Вильно и Москвой была достигнута договоренность, согласно которой строительство новых замков прекращалось (РИО. Т. 71. С. 581). Однако в дальнейшем она не выполнялась. См. далее.

449

РИО. Т. 71. С. 442.

450

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 73об. — 74об.

451

Книга посольская… Т. 1. С. 258.

452

ПСРЛ. Т. 29. С. 355.

453

AS. T. 7. S. 174–176. Б. Папроцкий и М. Стрыйковский дают численность 8 тыс. чел. (Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 830; Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 416). О. Волович в письме H. К. Радзивиллу Сиротке от 6 сентября 1567 г. называет число 12 тыс. чел. (AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 17959. K. 33–36).

454

Кроме Юрия Токмакова, воеводами в московской армии были Петр Семенович Серебряный, Василий Палецкий, Григорий Колычев и — возможно — Тимофей Кропоткин (Крепотка) (AS. Т. 7. S. 166, 174).

455

AS. Т. 7. S. 174–176.

456

Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 830. В письме Сигизмунда Августа со словами благодарности за победу результаты сражения характеризуются следующим образом: «[P. Сангушко] всих на кошу на голову поразил; где и тые гетманы помененые до смерти сут побиты, и увес обоз неприятелский з наметы, кони, зброи, золото, серебро и зо всею их маетностью есте взяли и вязней живых немало детей боярских зацных с того побоища в себе маеш…» (AS. Т. 7. S. 174).

457

«И которыя люди московскиа присланы на блюдение делавцов (будаунікоў), князь Петр Серебряных да князь Василеи Дмитреевич Палецкого, и литовьскиа люди пригнав изгоном, на зори, да многих прибили, и князя Василья Палицких убили, а князь Петр Серебряных убегл в Полоцко» (ПЛ. Вып. 2. С. 249). См. также: Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 416. Об одном убитом и двух взятых в плен воеводах сообщает О. Волович (AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 17959. K. 33–36). Сигизмунд Август в письме к Р. Сангушко писал, что были убиты все воеводы: «тые гетманы помененые до смерти суть побиты» (AS. Т. 7. S. 174).

458

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 182об.

459

Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 830; Gwagnini А. Kronika. S. 118.

460

AS. Т. 7. S. 174–176.

461

Ibid. S. 181–182.

462

Ibid. S. 166.

463

НИАБ. Ф. КМФ-18. On. 1. Ед. хр. 529. Л. 183. Согласно информации польских хронистов, московское войско имело 6–9 тысяч человек. См.: Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 416–417.

464

Ibid. S. 416–417; Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 830. А. Ротундус в приватном письме сообщал о 900 солдатах и 7 тысячах крестьян (?!), погибших с московской стороны (Bodniak S. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwq w roku 1567–1568 // Ateneum Wilenskie. 1930. R. 7. Z. 3–4. S. 806). Вероятно, это сражение имел в виду Григорий Ходкевич, поздравляя Р. Сангушко с победой (AS. Т. 7. S. 195).

465

Хорошкевич А. Россия в системе… С. 476.

466

Это отчетливо показывают «наказные памяти», выданные московским послам (РИО. Т. 71. С. 465–475).

467

Книга посольская… Т. 1. С. 261. Без выполнения этого требования заключение перемирия не могло состояться: РИО. Т. 71. С. 467.

468

РИО. Т. 71. С. 532.

469

Там же. С. 552–553.

470

Книга посольская… Т. 1. С. 26i — 266.

471

Московиты объясняли, что задержка гонца является ответом на исчезновение московского подданного Василия Онучи во время визита в ВКЛ посольства Ф. Умного-Колычева. Освобождением Ю. Быковского Иван IV приглашал литвинов к возобновлению переговоров о мире (РИО. Т. 71. С. 568–569).

472

См.: Послания Ивана Грозного. С. 241–277. Подробный анализ: Хорошкевич А. Россия в системе… С. 466–476.

473

По информации из письма Сигизмунда Августа от 17 января 1568 г., наивысший гетман Г. Ходкевич разрешил направить для Я. Ходкевича 2 тысячи всадников и 6 тыс. пехотинцев (BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 76.IV. Nr 88. K. 413–414).

474

Есть сведения, что сначала литвины планировали ударить по Суше: В январе 1568 г. для обеспечения обороны этой крепости московиты послали в Полоцк 40 тыс. (!) воинов (PHБ. Ф. 971. Авт. 234. Док. 26).

475

А3Р. Т. 3. СПб., 1848. С. 142.

476

Там же. С. 143.

477

ВС. Т. 4. С. 97.

478

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 417.

479

Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 132.

480

Gwagnini А. Kronika. S. 118–119.

481

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 417; Bielski М. Kronika. Т. 2. S. 1165. У А. Гваньини нет информации об этом событии.

482

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 416. У А. Гваньини говорится о «витебскoй пехоте» (Gwagnini А. Kronika. S. 118).

483

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 416; Gwagnini А. Kronika. S. 117.

484

AS. Т. 7. S. 233–234.

485

Gwagnini А. Kronika. S. 119.

486

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 418. А. Гваньини говорит еще про Михаила, подчашего Ивана Грозного (Gwagnini А. Kronika. S. 120).

487

Gwagnini А. Kronika. S. 120. У А. Гваньини перепутана хронология. Он пишет, что эти события произошли в 1569 г.

488

«Таких прогулок наша витебская nexoma без числа совершала днем и мочью, с особым ущербом для неприятеля, а для себя — с большой прибылью. Потому что почти всегда наши овладевали добычей» («Takich wycieczek bez liczby nasza piechota witebska, ustawicznie z wielka szkoda nieprzyjaciol, we dnie i w nocy czynila, a to dla swego pozytku. Abowiem niemala zawsze zdobycze odnosili») (Ibid. S. 120).

489

Точную дату удалось определить благодаря информации из письма О. Воловича к Н. К. Радзивиллу Сиротке от 15 сентября 1568 г. (AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 17959. К. 65–68). У М. Стрийковского и Б. Папроцкого дана неправильная датировка — конец сентября 1568 г. Уже 5 сентября 1568 г. P. Сангушко получил благодарность от Сигизмунда Августа за успешно проведенную операцию (AGAD. AR. Dz. II. Sygn. 56). А в середине сентября 1568 г. руководством ВКЛ предпринимались меры по восстановлению Ульского замка и его обеспечению необходимым военным снаряжением и провиантом. См. также: Alexandrowicz S. Rozwoj kartografii Wielkiego Ksiestwa Litewskiego od XV do polowy XVIII wieku. Poznan, 1989. S. 184.

490

Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 830–831.

491

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 418–419; Gwagnini А. Kronika. S. 119.

492

РИО. Т. 71. С. 688.

493

Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 830 — 831.

494

Это число дается О. Воловичем (AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 17959. K. 65–68).

495

AS. Т. 7. S. 288.

496

Ibid. S. 197.

497

Ibid. S. 288–289.

498

Ibid. S. 289–290.

499

Ibid. S. 287–288.

500

Ibid. S. 295–296. См. также: BKorn. Rkps. 1536. K. 229–232.

501

Литвины не переставали опасаться мести со стороны московитов за захват Улы. 24 января 1569 г. дрисский староста Ян Лопот сообщал Р. Сангушко об опасности московского удара по Дрисе (AS. Т. 7. S. 314–315).

502

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 418.

503

Так, А. Гваньини, служивший в витебском гарнизоне, сообщает только об отступлении московитов (Gwagnini А. Kronika. S. 120).

504

BKorn. Rkps. 1536. К. 385–386. Подробный анализ этого любопытного документа в: Янушкевич А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 гадоў // Беларускі гістарычны агляд. 2008. Т. 15. Сш. 1–2 (27–28). С. 45 — 62.

505

BKorn. Rkps. 1536. К. 229–232. О письме Ф. Кмиты см. письмо писаря М. Савицкого к Н. Радзивиллу Рыжему от 2 декабря 1568 г. (AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 13980. K. 20).

506

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 557–560.

507

Ibid. S. 554–557.

508

Книга посольская… Т. 1. С. 272–274.

509

РИО. Т. 71. С. 573.

510

Там же. С. 578–579.

511

«Упросили Литва у короля, чтоб послал посланца к государю к московскому о том, чтоб велел послом итти к себе о миру» (Там же. С. 573).

512

Подтверждение этому: AS. Т. VII. S. 292–295.

513

РИО. Т. 71. С 573, особенно 575.

514

BKorn. Rkps. 1536. K. 385–386.

515

РИО. Т. 71. С. 578.

516

См.: Там же. С. 579.

517

Там же. С. 581.

518

Там же. С. 580, 582.

519

РИО. Т. 71. С. 584–585; Штаден Г. Записки немца-опричника. М., 2002. С. 52–53. Причиной сдачи Изборска московские власти назвали предательство («измену»): РИО.Т. 71. С. 593; Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 228. Вполне возможно, что такая трактовка появилась из-за желания оправдать нелепую потерю крепости. На это указывает ответ, который должен был даваться литовским дипломатам на потенциальные вопросы о причинах сдачи Изборска: «государя вашего люди не умеют имати силою, и они емлют изменою да украдом» (РИО. Т. 71. С. 593).

520

Там же. С. 585–586. Нападение на Изборск руководство ВКЛ объясняло тем, что в декабре 1568 — январе 1569 г. московские солдаты совершали ряд опустошительных действий в окрестностях ливонских замков в литовской зоне влияния Эрмес, Гельмет, Смильтен и др. (Книга посольская… Т. 1. С. 282–283).

521

Одновременно Иван IV требовал обмена пленных, в частности возвращения изборского наместника Афанасия Нащокина (РИО. Т. 71. С. 587–589).

522

AS. Т. 7. S. 335–336.

523

Ibid. S. 355–358; НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 335 — 335об. Во время переговоров в Москве в мае 1570 г. уже упоминался город Тетча. См.: РИО. Т. 71. С. 664, 667–668.

524

Такое название несколько раз упоминается на переговорах в 1570 г. (Там же. С. 747).

525

Там же. С. 695. Местонахождение замка Кречет в источнике показано так: «По копейской дороге (т. е. в направлении Суши. — А. Я.) на озере Тубловине Кугоне». Считаем, что речь идет про современное село Кугони в Ушачском районе Витебской области. См. также: Mienicki R. Egzulanci polloccy. S. 71–72.

526

АСАР. AR. Dz. V. Sygn. 17959/1. K. 165–168. Вероятнее всего, сегодня это озеро Островито, на берегу которого находится село Красное.

527

РИО. Т. 71. С. 747.

528

Книга посольская… Т. 1. С. 276–277.

529

РИО. Т. 71. С. 601.

530

На этот оскорбительный для Ивана IV факт обратила внимание А. Л. Хорошкевич (Хорошкевич А. Л. Россия в системе… С. 505).

531

Книга посольская… Т. 1. С. 268–271.

532

См.: Бурдей Г. Русско-турецкая война 1569 года. Саратов, 1962.

533

Скрынников Р. Г. Царство террора. С. 325–340.

534

PHБ. Ф. 971. Авт. 152. Л. 33–38.

535

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 576–579.

536

РИО. Т. 71. С. 649–650.

537

Там же. С. 641–642, 644–645. Московиты сделали вид, что ничего сверхординамного на Люблинском сейме не произошло: мол, единство Польского королевства и ВКЛ было свершившимся фактом на протяжении последних полтора столетия (AGAD. AR. Dz. II. Sygn. 66а. K. 2).

538

РИО. Т. 71. С. 642.

539

Там же. С. 646.

540

Там же. С. 659–660.

541

Там же. С. 734–742.

542

Mienicki R. Egzulanci polloccy. S. 77.

543

РИО. Т. 71. С. 710.

544

Там же. С. 711–713. Московиты, как и прежде, стремились заключить долговременное перемирие — минимум на пять лет. Поляки и литвины предлагали срок один-два года.

545

Книга посольская… Т. 1. С. 293–301; РИО. Т. 71. С. 734–742.

546

Граля И. Иван Михайлов Висковатый. С. 316–317.

547

Хорошкевич А. Россия в системе… С. 553–554.

548

Такая оценка, в частности, дана в одной из лучших работ советской историографии, посвященной эпохе Ивана Грозного: Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 434.

549

Перапіс войска Вялікага княства Літоускага 1528 года. / Падрыхт. А. Груша, М. Спірыдонаў, М. Вайтовіч. Мінск, 2003.

550

Первый Литовский Статут (1529 г.). С. 151–158.

551

Lowmianski Н. Zaludnienie panstwa а litewskiego… S. 97–99.

552

См.: АСАР. AR. Dz. II. Nr 21. К. 61–63. Этот документ содержит реестр поветовых рот ВКЛ (sik!). Безусловно, имелись в виду поветовые хоругвы.

553

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 443об. — 445.

554

Jasnowski J. Mikolaj Czarny Radziwill. S. 264–265. Эта цифра вряд ли соответствует действительности.

555

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 453 — 453об.

556

Там же. Ед. хр. 254. Л. 176об. — 177.

557

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. С. 89. (см. гл. I, § 1).

558

LM. Kn. 564. Р. 49–51.

559

Этот момент подчеркивал М. Стрыйковский (Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 412).

560

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 345–346.

561

Ibid. S. 346–348.

562

LM. Kn. 564. Р. 49–51.

563

AGAD. AR. Dz. IV. Т. 35. Sygn. 502. K. 20–28.

564

LM. Kn. 564. Р. 53–54.

565

«Ведомость того маем, же прошлых часов многие почты не супольные ставили, не подлуг можности именеи служили, такьже и в тягьненьи великии утиск у браньи живьности чинили и до возов спижовали..» (Ibid. Р. 43–45).

566

Известно, что сильно пострадали владения кн. Ивана Крошинского в Упитской державе (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 58 — 58об.).

567

LM. Kn. 564. Р. 81–83.

568

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 364–365.

569

LM. Kn. 564. Р. 98 — 102, 105–106.

570

Ibid. Р. 105 — 106.

571

Ibid.

572

В издании Метрики ВКЛ вместо мая неправильно назван июнь: Ibid. Р. 96–98.

573

Считаем, что это местечко находилось где-то на границе с Ливонией. См.: Ibid. Р. 107–108.

574

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 385–387.

575

Ibid.

576

АЛРГ. Т. 2. С. 152.

577

Весной 1565 г. жемайтская шляхта снова была направлена не в лагерь посполитого рушенья, а на оборону Ливонии: АСД. Т 7. Вильна, 1870. С. 29–32. В инструкции для Я. Ходкевича при его назначении на должность администратора и гетмана Ливонии господарь заявил, что ополчение Жемайтской земли и ряда других поветов (Ковенский, Упитский, Вилькомирский) в случае необходимости будет отправляться в Ливонию (LM. Kn. 530. Р. 38–40). Под вопросом стоит также нахождение жемайтской шляхты в лагере посполитого рушенья под Молодечно осенью 1567 г.

578

LM. Kn. 564. Р. 110–111. По словам Сигизмунда Августа, в ополчении не было почти половины военнообязанных шляхтичей (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 392–393).

579

LM. Kn. 564. Р. 111–112.

580

Ibid. P. 106.

581

«Wiele ich, co pod chorugwiami nie sa, a wietsze imiona majac i mogac lepiej sluzyc niz uboga szlachta, doma zostali, a niektorzy tylko lada jako wyprawili a snac o nich i chorozowie nie smieja powiadac. A tego tez mamy dotateczna sprawe, ze chorozowie barzo ich wiele slachty odpuszczali i zakrywaja…» (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 392–393).

582

ibid.

583

LM. Kn. 564. Р. 110–111.

584

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 392–393.

585

«Ziemstwo jesliby przez zime zostali nie beda mogly byc sposobni na przyszle lato do sluzby i ku podatkowi» (Ibid. S. 393–394).

586

LM. Kn. 564. Р. 121–122.

587

Ibid. P. 125–126.

588

Ibid. Р. 131–132.

589

Ibid. Р. 135–136.

590

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 425–426.

591

LM. Kn. 564. Р. 138–139.

592

Ibid. Р. 139–140.

593

В сеймовой «просьбе» конкретно указывалось на Н. Радзивилла Черного и О. Воловича, а также на старост и писарей господарской канцелярии: РИБ. Т. 30. С. 327–328.

594

Там же. С. 318–319.

595

Там же. С. 321–325, 329.

596

«Таковых всих шляхтичов з их именьями до поветов, где они и первей были, казати привернути» (Там же. С. 321).

597

Там же. С. 327–329.

598

В ответ на «просьбы» сеймовых станов великий князь отказался наложить военную повинность на мещан, евреев и духовенство. См.: Там же. С. 326–327, 329–333.

599

Образцовый воин должен быть выглядеть следующим образом: «Шляхтич каждый ку службе военной мел конь […], и зброю, тарч, древо» (Там же. С. 320).

600

Там же. С. 325–326.

601

Там же. С. 319.

602

Там же. С. 324.

603

Там же. С. 316–318.

604

Там же. С. 658–662.

605

Там же. С. 317–318. М. К. Любавский считал, что причиной такого решения являлось желание господаря заинтересовать панов выставлять большие по численности почты (Любавский М. К. Литовско-русский сейм. С. 641). На наш взгляд, наоборот, возможность увеличения армии таким образом искусственно сокращалась, так как у поветовой шляхты было намного меньше средств и сил найти себе замену, чем у богатого магната-землевладельца.

606

Там же. С. 662.

607

А3Р. Т. 3. С. 131–133.

608

РИБ. Т. 30. С. 658 — 662.

609

Там же. С. 699–700.

610

Там же. С. 721–722.

611

Там же. С. 757–758.

612

Там же. С. 679–685.

613

Там же. С. 740–743. 20 октября 1563 г. это предписание было повторено: Там же. С. 748 — 752.

614

АСАР. AR. Dz. II. Nr 21.

615

Ibid. K. 67.

616

Ibid. K. 67–71.

617

Ibid. K. 106–109.

618

LMAB. F. 16. Nr 39. K. 36.

619

AS. Т. 7. S. 80–83.

620

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 464–465.

621

Известно, что войско было распущено по домам 6 ноября 1564 г. (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 261. Л. 96об. — 98).

622

РИБ. Т. 30. С. 776–781.

623

Об этом косвенно свидетельствует письмо Сигизмунда Августа от 12 декабря 1564 г.: Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 475–479.

624

19 мая 1565 г. Сигизмунд Август, обращаясь к радным панам, упоминал сейм в Минске: РИБ. Т. 30. С. 805. В письме Сигизмугда Августа к Радзивиллам от 17 января 1565 г. говорится о том, что съезд в Минске не собрался (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 492–504). Это означает, что данный съезд состоялся в конце 1564 — начале 1565 г., а не в ноябре 1564 г.

625

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 485–487.

626

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 76об. — 78.

627

Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 147–149. Прил.

628

Именно таким был лейтмотив письма Сигизмунда Августа к Н. Радзивиллу Черному от 1 мая 1565 г. (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 508–510).

629

Стоит отметить, что сбор в посполитое рушенье в 1565 г. объявлялся только один раз. Он касался шляхтичей, не прибывших в военный лагерь в летнее время. Для таковых сбор был назначен на 23 сентября 1565 г. в Трабах. К сожалению, данную информацию мы имеем лишь с частного письма господаря к Н. Радзивиллу Рыжему (Ibid. S. 518–519).

630

Намерение господаря приехать в военный лагерь прослеживается еще в середине 1565 г. (Ibid. Ss. 518–520).

631

РИБ. Т. 33. С. 237–430.

632

АЛРГ. Т. 2. С. 177.

633

РИБ. Т. 30. С. 352.

634

Там же. С. 351–353. Эта мера, однако, не сработала. Шляхта в своей большинстве уклонилась от выплаты такой компенсации. На Городенском сейме 1566/1567 г. власти констатировали, что «тая упала и выполненье свое до сихь месть ие пришла» ~ (Там же. С. 423–424).

635

Там же. С. 353–355.

636

Там же. С. 853–855.

637

АЮЗР. Т. 1. С. 157–159.

638

BKorn. Rkps. 1536. K. 205–208.

639

Это решение белорусский исследователь Юрий Бохан посчитал доказательством постепенного расширения принципов наемной службы в посполитом рушенье (Бохан Ю. Наемнае войска у Вялікім княстве Літоускім у XV–XVI стст. Мінск, 2004. С. 23–24). На наш взгляд, твердых оснований для подобных трактовок не имеется. Богатая шляхта просто призывалась за соответствующую плату к выставлению дополнительных солдат, что увеличило бы общую численность армии. Нельзя путать подобные элементы вербовки с профессиональной наемной службой.

640

РИБ. Т. 30. С. 401–402.

641

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 32 — 33об.

642

Там же. Л. 73об. — 74об.

643

РИБ. Т. 30. С. 406–408. См. также: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 112об. — 113, 120об. — 121об.

644

РИБ. Т. 30. С. 409 — 410.

645

Там же.

646

Там же. С. 415–416.

647

Там же.

648

Там же. С. 412.

649

Там же. С. 411–412.

650

Отметим, что в 1568 г. власти снова пошли на уступку шляхте, заменив наказание по Статуту денежной компенсацией. См.: АВАК. Т. 2: Акты Брестского земского суда. Вильна, 1867. С. 133 — 135.

651

РИО. Т. 30. С. 412, 428.

652

Там же. С. 423–424.

653

Там же. С. 414.

654

Там же. С. 424–425.

655

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 152об. — 155oб; РИО. Т. 30. С. 414.

656

РИО. Т. 30. С. 435–436.

657

Любавский М. К. Литовско-русский сейм. С. 182–184. Прил.

658

Любавский М. К. Литовско-русский сейм. С. 182–184. Прил.

659

AS. Т. 7. S. 179.

660

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 166об. — 167.

661

Там же. О малой численности военных в посполитом рушенье в это же время Сигизмунд Август писал к Н. Радзивиллу Рыжему (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow S. 533–534).

662

Хорошим примером может служить поведение Н. Радзивилла Рыжего, который только после уверений господаря в своем приезде в военный лагерь начал отправлять солдатские почты (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow S. 533–535).

663

Piwarski K. Niedoszlа wyprawa… Rr. 5. Z. 14. S. 98–99.

664

Lowmianski H. Zaludnienie panstwa litewskiego… S. 47–48.

665

РИБ. Т. 33. С. 732 — 733.

666

По подсчетам белорусского историка Валерия Менжинского, крупные землевладелецы и центральные урядники выставили в 1528 г. 7845 конников (40 %) (Менжинский В. Структура феодального землевладения в Великом Княжестве Литовском (По материалам Переписи войска 1528 г.) // История СССР. 1987. № 3. С. 168).

667

На сейме 1568 г. был поставлен вопрос о награждении выставивших дополнительные почты. Великий князь отложил решение этого вопроса на будущее (РИБ. Т. 30. С. 471).

668

К. Пиварский после сопоставления разных источников (он, однако, не сделал подсчетов по попису посполитого рушенья) принял цифру не более 30 тысяч человек (Piwarzki K. Niedoszla wyprawa… R. 5. 2. 14. S. 103). По информации королевского ложничего Л. Ленцкого, наивысший гетман ВКЛ зарегистрировал 30 тыс. человек. При этом при Сигизмунде Августе должно было остаться 12 тыс. человек. Станислав Бодняк ошибочно вывел из этого общую численность солдат 42 тысячи человек (Bodniak S. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwe w roku 1567–1568 // Ateneum Wilenskie. 1930. R. 7. Z. 3–4. S. 800, 803).

669

Relacje nuncjuszow apostolskich… Т. 1. S. 199.

670

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 216 — 216об.

671

Там же. Л. 255об. — 257, 236об. — 237об. См. также господарские листы об «увязаньях» за невыплату налогов, которые были разосланы в западные и центральные поветы ВКЛ в конце февраля 1568 г. (LM. Kn. 531. Р. 71–73).

672

Lowmianski H. Zaludnienie panstwa litewskiego… S. 50–51.

673

Менжинский В. Структура… С. 174–178.

674

Bielski M. Kronika. Т. 2. S. 1157–1158. См. также гл. 1, § 4.

675

«…Есть малость войска про символьное роз[ь]еханье» (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 255об. — 257). См. также: Там же. Л. 253об. — 255, 257–258.

676

Там же. Л. 257–258.

677

Там же. Л. 253об. — 255.

678

Там же. Л. 255об. — 257.

679

Там же. Л. 257–258.

680

Там же. Л. 255об. — 257.

681

LM. Kn. 51. Р. 67. См. также: Ibid. Kn. 531. Р. 67.

682

Ibid. Р. 133–134. Подробнее см. гл. III, § 1.

683

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 253об. — 255.

684

LM. Kn. 531. Р. 60–61.

685

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 255об. — 257.

686

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 417; Bielski М. Kronika. Т. 2. S. 1158.

687

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 264 — 264об.

688

Piwarski K. Niedoszla wyprawa… R. 5. Z. 14. S. 99 — 100.

689

РИБ. Т. 30. С. 448–449.

690

«Не ждучи другого писанья од его кролевьские м[и]л[ос]ти заразом до мене яко на кгвалт днем и ночю поспешилися» (BKorn. Rkps. 1536. K. 229–232).

691

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 557–560.

692

См., например: LM. Kn. 564. Р. 38–39.

693

Polskie ustawy i artyku}y wojskowe od XV do XVIII w. / Wyd. S. Kutrzeba. Krakow, 1937. S. 115 — 124, 127–138.

694

Ее содержание сохранилось в: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 559.

695

РНБ. Ф. 293. Оп. 1. Док. 162; НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 453 — 453об.

696

РНБ. Ф. 293. Оп. 1. Док. 167.

697

«Пан стол[ь]ник, и к тому свою роту ездных» (АЮЗР. Т. 1. С. 148–149). См. также: А3Р. Т. 3. С. 108–110.

698

РНБ. Ф. 293. Оп. 1. Док. 162.

699

В Вильно посчитали, что это произошло в немалой степени из-за неспешности и недобросовестности наемников ВКЛ: «Кгды бы ты, пане Зеновевичу, до мистра за писаньем нашим перво стягнул, могли бысте ратунок вчинити, якобы се таковая шкода через взяте замку Мариенборку не стала» (Там же. Док. 164). На самом деле, как нам кажется, более важную роль сыграла противоречивость приказов и распоряжений, дававшихся военнослужащим центральными властями.

700

АЮЗР. Т. 1. С. 147–148.

701

PHБ. Ф. 293. Оп. 1. Док. 164.

702

«Ротмистрове Петр Корсак и Каленицкий [Тышкевич] з ротами своими с тое службы нашое зьехали, а и твои товарыши толко старшие зостали, а иншие также стягнули…» (Там же. Док. 166). Их имен в качестве ротмистров во время Ливонской войны 1558–1570 гг. мы больше не встречаем. В гербовнике А. Бонецкого встречается информация о взятии в 1560 г. П. Корсака в московский плен (Boniecki А. Herbarz polski. Т. 11. Warszawa, 1907. S. 171). Это не могло произойти раньше за июль 1560 г. См.: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 453 — 453об. Известно также, что 4 июня 1560 г. К. Тышкевич получил «до живота» Гомельское староство (Там же. Л. 442).

703

В одном из позднейших источников упоминается, что в 1560 г. в Ливонии находились ротмистры Александр и Иван Полубенские, (Станислав) Скиндер, (Петр) Жижемский, (Размус) Довгирд, а также немало других ротмистров (BKorn. Rkps. 1538. K. 49).

704

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 453 — 453об.

705

См. табл. LM. Kn. 564. Р. 40–41. Документ не имеет точной даты, однако по контексту размещения в книге Метрики ВКЛ можно судить, что он был создан не позднее чем в апреле 1561 г.

706

Ibid. Р. 91.

707

Ibid. Р. 100–101.

708

Ibid. Р. 128–130.

709

Существует два документа с перечнем ротмистров: от 1 апреля 1563 г. и 18–30 апреля 1563 г. (РИБ. Т. 30. С. 644–645, 647–650). Первый представляет собой перечень ротмистров, которым радные паны выдали приповедные листы (документа с их содержанием нет). Это единственный случай за время Ливонской войны, когда набор на наемную службу санкционировала Рада, а не великий князь. Отсутствие иных сведений о данном приповедывании, а также наличие господарского листа от 30 апреля 1563 г., где список ротмистров значительно отличался от предыдущего, делает для нас маловероятным намерения радных панов приповедать службу 28 (!) ротам. Более вероятными для характеристики состава наемного войска в Ливонии мы считаем данные от 30 апреля 1563 г. Добавим, что только в списке от 1 апреля 1563 г. встречаются роты Яна Цедровского, Яна Корицкого, Станислава Русецкого, Хомы Маскевича, Юрия Остика, Яна Павчича (Чеха), Прецлава Оборского, Петра Седлецкого, Размуса Довгирда.

710

РИБ. Т. 30. С. 648–650.

711

Это противоречило данным приповедного листа, выданного Я. Ходкевичу 2 мая 1566 г.: служба назначалась для 600 конников, со ставкой 4 копы литовских грошей за квартал (АСД. Т. 1. Вильна, 1867. С. 141).

712

В другом источнике дается любопытная информация о том, что при вступлении Я. Ходкевича на должность ливонского гетмана он имел в Ливонии 400 стрельцов (ставка оплаты в 1567 г. — 3 копы литовских грошей), 100 немецких (ливонского происхождения?) кнехтов (ставка оплаты в 1567 г. — 7 польских злотых) и 500 польских конников (ставка оплаты в 1567 г. — 5 коп грошей) (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 119об. — 120.

713

Численность ливонских солдат за этот период не указана. Для подсчетов мы исходили из допущения сохранения предыдущей численности 780 солдат.

714

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 292; LM. Kn. 531. Р. 96.

715

LM. Kn. 531. Р. 114.

716

АСД. Т. 4. С. 14–15.

717

В обязанность старост и державцев пограничных замков входило проведение разведочной деятельности. Наиболее громких результатов здесь добился оршанский староста Ф. Кмита. Добыча информации в Орше обеспечивалась 8 шпионами и 4 представителями агентуры в Московском государстве. Сеть разведчиков добавлялась «мужиками пограничными, от которых уборзде шпекги вь везде досегають» (Там же. С. 246–250). Известны и другие факты. Для Б. Корсака шпионские функции выполняли его бывшие подданные-крестьяне, оказавшиеся под московской оккупацией, а для Ю. Зеновича — сельские «старцы», которые обеспечивали своего пана ценной информацией о действиях и намерениях противника. См.: AS. Т. 7. S. 202.

718

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 465–472, 479–487.

719

Амброжей Гваньини впервые упоминается 26 апреля 1564 г. (AGAD. ASK. Oddz. 2. Sygn. 23. K. 21 — 21v.). Со следующего года его рота упоминается в Витебске (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 129.

720

РИБ. Т. 30. С. 644–645; НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 504об.

721

Леп'явко С. Украінське козацтво у міжнародних відносинах (1561–1591). Чернігів, 1999. С. 15 — 33.

722

Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 785.

723

LM. Kn. 564. Р. 80–81.

724

РИБ. Т. 30. С. 748 — 752.

725

AS. Т. 7. S. 274–275.

726

«Приказуемь под ласкою нашою, жебы жадень, хто кольвекь ку служьбе годень, маршалокь, хоружии, улань, мурьза, княз(ь), козакь и фурмань, в дому не зосталь» (LM. Kn. 564. Р. 93).

727

Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 785.

728

В письме С. Паца от 25 июля 1568 г. есть любопытное упоминание, что «з Суража […] и з сел (sic!) стрелцы князкие, панские и земянские поднимают ся» (AS. Т. 7. S. 274 — 275).

729

LM. Kn. 564. Р. 120.

730

МВКЛ. Кн. 44 / Падрыхт. А. Груша. Мінск, 2001. С. 69–70.

731

РИБ. Т. 30. С. 715–716.

732

Там же. С. 748–752.

733

Источники не сообщают имени этого ротмистра. Однако по другим документам Метрики ВКЛ известно, что им являлся Григорий Федорович Бака. См.: LM. Kn. 564. Р. 100–101, 106–107, 128–130; РИБ. Т. 30. С. 759. За военные заслуги в августе 1564 г. он получил от великого князя 10 земельных «служб» в Мозырской волости (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 509 — 509oб.).

734

Другие источники, кроме хроники М. Стрийковского, не упоминают.

735

Упоминается в качестве ротмистра только один раз. В номинационном привилее на господарского маршалка от 1 марта 1572 г. сообщается, что Я. Волминский служил при гетмане Н. Радзивилле Рыжем, «в частых битвах з людьми неприятеля нашого князя великого московского […] будучи и меваючи с порученья его милости гетманского под справою своею почты немалые воиск наших…» (LM. Kn. 51. Р. 303–304).

736

AGAD. AR. Dz. 11. Sygn. 42. K. 1–2.

737

АСД. Т. 4. С. 208 — 210.

738

BN. Rkps. III.6609. Nr 11.

739

АСД. Т. 4. С. 235–237.

740

Известно более-менее точно, что на территории ВКЛ в это время находились польские наемники (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 479–487. См. Гл. II. § 3).

741

Ibid. S. 512–513.

742

АСД. Т. 1. С. 138–140. Сложно понять, какие 4 тыс. наемников, выведенные уже на службу, упоминались в данном случае. Возможно, имелся в виду польский контингент, который действительно мог иметь подобные размеры. Проблему осложняет тот факт, что разграничение «старыми» и «новопринятыми» солдатами действительно существовало. В господарском листе о созыве вального сейма в Берестье, датирован ном 22 марта 1566 г., упоминаются «служебные новопринятые и старые жолнеры» (РИБ. Т. 30. С. 838–842).

743

АСД. Т. 1. С. 138–140. Мотивы подобного поведения Я. Ходкевича проанализированы нами в отдельном исследовании: Januskevic А. Miedzy krolem а Radziwillami. Ksztaltowanie kariery polityczney Chodkiewicza w przededniu unii lubelskiej 1569 // Faworyci i opozycjonisci: Krol а elity polityczne w Rzeczypospolitej XV–XVI wieku. Krakow, 2006. S. 167–179.

744

Любавский М. К. Литовско-русский сейм. С. 155–156. Прил.

745

РИБ. Т. 30. С. 853–855.

746

АСД. Т. 4. С. 213–214.

747

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 13об.

748

Там же. Ед. хр. 267. Л. 82. Приповедный лист датирован октябрем 1566 г.

749

Там же. Ед. хр. 47. Л. 36об. — 37об.

750

LM. Kn. 51. Р. 113–119.

751

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 41–42, 45–46.

752

АЛРГ. Т. 2. С. 457. Любопытно, что на этом сейме поляков просили лишь о финансовой помощи (Там же. С. 460).

753

В октябре 1566 г. служба на подобных условиях была приповедана ротам К. Вишневецкого и Я. Збаражского, в каждой из которых было по 200 конников (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 82).

754

Там же. Ед. хр. 529. Л. 157–158.

755

Там же. Л. 160 — 160об.

756

См. привилей: AS. Т. 7. S. 112; Urzednicy / Oprac. Н. Lulewicz i А. Rachuba. Kornik, 1994. S. 45.

757

AS. Т. 7. S. 118.

758

Ibid.

759

Ibid. S. 170.

760

Ibid. S. 109 — 110.

761

Ibid. S. 128 — 129.

762

Ibid. S. 125 — 127.

763

См.: Ibid. S. 267–268.

764

Ibid. S.146–147.

765

Ibid. S. 134.

766

Ibid. S. 134.

767

Ibid. S. 146 — 147.

768

Ibid. S. 149–150.

769

Ibid. S. 148–151.

770

Ibid. S. 176 — 177, 181 — 182.

771

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 64 — 64об.

772

AS. Т. 7. S. 250–251, 267–268, 281–283, 302–304.

773

Ibid. S. 355–358.

774

Ibid. S. 192.

775

Ibid. S. 258–259.

776

LM. Kn. 531. Р. 42–46.

777

В списках не встречается имя Яна Лопота. Известно, что он был старостой в Дриссе и в начале 1569 г. возглавлял почт численностью 50 конников (Варонін В. Дрыса у XVI ст. // Commentarii Polocenses Historici = Полацкія гістарычныя сшыткі. 2004. Т. 1. С. 27–28; AS. Т. 7. S. 314–315). Остальные упомянутые ротмистры имели на Полотчине и Витебщине землевладения и, вне сомнения, постоянно проживали в своих имениях. Точно известно, что они были у М. Курча, Б. Лукомского (AS. Т. 7. S. 241–242), Ю. Тышкевича (LM. Kn. 531. Р. 143). Необходимо отметить, что в оперативных целях военное командование могло перебросить роты в другие места. Так, П. Соколинский в 1567 г. на некоторое время оказался в Кривино (AS. Т. 7. S. 138).

778

LM. Kn. 531. Р. 40–41.

779

«Иж товариши жадным обычаем не только чверти, але и годины одное на голые слова приймовать не хочуть» (AS. Т. 7. S. 226–227). Со службы собиралась отъехать даже рота Николая Радзивилла — сына Н. Радзивилла Рыжего (LM. Kn. 531. Р. 87–88).

780

LM. Kn. 531. Р. 67–69.

781

AS. Т. 7. S. 247. Как исключение, 14 апреля 1568 г. приповедные листы были выданы для Р. Сангушко и К. Вишневецкого (Ibid. S. 248–250).

782

РИБ. Т. 30. С. 459.

783

Там же. С. 459–460.

784

AS. Т. 7. S. 267–268.

785

Ibid. S. 261–262.

786

Ibid. S. 277.

787

Действительно, вальный сейм вместо созыва посполитого рушенья постановил сбор серебщины. Выплата ее первой «раты» была намечена на 24 августа 1568 г., второй — на 1 ноября 1568 г.: АЛ РГ. Т. 2. С. 468.

788

Stryjkovski М. Kronika. Т. 2. S. 417.

789

AS. Т. 7. S. 292–295.

790

Ibid. S. 307–309.

791

LM. Kn. 532. Р. 85–87.

792

Это решение стало неприятной новостью для наивысшего гетмана. Он давал ему резкую негативную оценку: «…чтобы с теми дьявольскими умыслами, с а не с рецессами (постановлениями) и нашими вольностями у дьявола, боже сохрани, не оказались» («…iz z tymi diabelskimi wymysly а z decesami, nie z recesami i z naszymi wolnosciami bysmy u diaЫа, Boze obron, nie byli») (AS. Т. 7. S. 292–295).

793

См. письмо Сигизмунда Августа к Г. Ходкевичу: LM. Kn. 531. Р. 136–137. К их числу необходимо добавить И. Соломерецкого, который зимой 1568 г. имел отряд численностью 200 конников и получал на них «заплату» из скарба: Ibid. Kn. 532. Р. 25–26.

794

Например, в отчете Ф. Кмиты есть такая формулировка: «почоть слугь своихь сто коней ездныхь, которыхь ховаль на замку Оршанскомь для вшелякихь службь его королевское милости пограничныхь» (АСД. Т. 4. С. 246–250). На каждого такого слугу выдавалось по 2,5 копы грошаў за квартал: Там же. С. 235–237.

795

Они были направлены охранять Кривино (AS. Т. 7. S. 281–283).

796

Последний раз упоминается 21 октября 1568 г. в своем письме к Р. Сангушко, отправленном из Чашник. В нем Б. Лукомский сообщает о том, что его слуги почти умирают с голоду. Очевидно, что речь шла о бывших солдатах его роты (Ibid. S. 302 — 304).

797

Ibid. S. 299–300.

798

«Иншие ротмистры отправу свою (т. е. «заслужоное». — А. Я.) от немалого часу вземши, еще из Вилни, не ведати для чого, не выеждчают, а другие теж ку Подляшью се удали, а на украину до замков поспешили се занехали» (Ibid. S. 308–309).

799

Ibid. S. 318–319.

800

LM. Kn. 531. Р. 42–44.

801

26 августа 1566 г. он упоминался в Витебске: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 58 — 59.

802

Возможно, Ян и Петр Серебрицкий — один человек.

803

Список не включает всех рот восточном пограничья ВКЛ. Известно, что летом 1568 г. в Витебске находилась рота С. Возницкого (AGAD, Archiwum Publiczne Potockich. Sygn. 9. Teka 1. K. 13–14). В сентябре 1568 г. она была отправлена на защиту Кривино, а уже в октябре 1568 г. оказалась в недавно захваченной у московитов Уле: AS. Т. 7. S. 299–300. Вероятно, рота С. Возницкого не была прикреплена к какому-либо замку и использовалась в оперативных целях.

804

«…Тамошние вси замки наши, украиные, суть злого опатреня, а стрелбою, живностями, людьми и в будованю лепшого опатреня потребують» (AS. Т. 7. S. 258–259).

805

Ibid. S. 250–251.

806

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 190об. — 192.

807

AS. Т. 7. S. 258–259.

808

Ibid. S. 288–289.

809

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 232–233.

810

Желание покинуть Полотчину Р. Сангушко высказывал еще в марте 1568 г. (AS. Т. 7. S. 245–246).

811

Ibid. S. 338–340. Любопытно, что в июне 1570 г. К. Зенович отправлялся на наемную службу под командование А. Ходкевича (AGAD. AR. Dz. II. Sygn. 66).

812

Jasnowski J. Matetialy do dzialalnosci… S. 273–274.

813

«…Их голоса (т. е. литвинов) при выдаче приказов мы слышать не хотим, потому что польская нация рождена в прекрасной и благодарной свободе, […] не привыкла ни к чужеземскому командованию, ни к чужой верховной власти, ни к чужому языку, вообще ни к какой неволе не привыкла» («…Ani glosu ich w rozkazowaniu zadnym nad soba sluchac nie chcemy, gdyz narod polski tak w pieknej a wdziecznej swobodzie zrodzony, […] nie przywykl na sobie nosic cudzoziemskiego rozkazania, ani zwierzchnosci zadnej, ani tez jezyka postronnego sluchac, ani zadnej niewoli nie przywyk» (Ibid. S. 274).

814

«Niechuci od wszech obywateli ksiestwa Litewskiego przeciwko narodiwi polskiemu» («nas sobie za nieprzyjacieli poczytaja») (Ibid. S. 273).

815

Ibid. S. 273.

816

Номинационный акт был выдан в Вильно 18 апреля 1561 г.: Ibid. S. 275.

817

Ibid. S. 271.

818

Ibid. S. 297–298.

819

Semkowicz W. Popis wojska polskiego… S. 5–6.

820

«Sluzebnych polskich acz szkody wielkie a posluga zadna jeszcze sie nie pokazala» (Listу Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 357).

821

Jasnowski J. Materiaiy do dzialalnosci… S. 297–298.

822

МВКЛ. Кн. 44. С. 41–46.

823

Там же. С. 46.

824

«Все жители этой Полоцкой земли жалуются, что их прокормить не могут […] из-за чего эти наемники сами требуют идти в неприятельскую землю, где могли бы найти себе пропитание» («Wszyscy obavatele onej polockiej ziemie niemniej sie skarza, ze ich wyzywic nie moga […] dlа czego sami ci sluzebni nasi zadaja w ziemie nieprzyjacielska ciagnac gdzieby sie mogli zywnoscia poratowac») (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 387–389).

825

Ю. Ясновский перечисляет участников сражения согласно документу, сохранившемуся в Национальной библиотеке в Варшаве: Потоцкий, Замойский, Зборовский, 3. Зебжидовский, Сецигневский, М. Вонсович, С. Вонсович, М. Рей, Тарновский: Jasnowski J. Materialy do dzialaloosci… S. 269). Л. Гурницкий и А. Гваньини дают немного иной список ротмистров: Станислав Лесьневольский, братья Якуб и Павел Сецигневские, Станислав Замойский, Николай Сенявский, Николай Потоцкий, Ян Зборовский, Николай Олесницкий, Ян Белдовский. См.: Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 128; Gwagnini А. Kronika. S. 116–117.

826

Jasnowski J. Materialy do dziaialnosci… S. 289–290.

827

Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 413.

828

Источники упоминают имена Верхлинского (Wierzchlejski Olbrycht? Wojciech?), Варшевского (Warszawski Jan), Холмецкого (Хелмского?) (идентифицировать не удалось), Ленского (идентифицировать не удалось) (РИО. Т. 71. С. 368).

829

Wimmer J. Silу zbrojne Korony… S. 50. Подсчеты М. Плевчиньского явно завышены. Согласно им, численность солдат в конных ротах составляла около 7700, а в драбских — около 8700 человек (соответственно 37 и 32 роты). См.: Plewczynski М. Materialy do zagadnienia liczebnosci i organizacji wojska polskiego w latach 1506–1573 // Studia i Materialy do Historii Wojskowosci. 1990. Т. 33. S. 329.

830

BN. Rkps. III.6609. Nr 11. Цифры, которые приводятся М. Плевчиньским (8800 конников и 4500 драбов), на наш взгляд, сильно завышены и не отражают реального положения вещей (Plewczynski М. Materialy… S. 329–330.

831

Из армии удалилась лишь рота Я. Зарембы. Ротмистры Я. Латальский и С. Гурка также уехали в Польшу, но оставили свои роты на местах службы (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 485–487).

832

AGAD. AR. Dz. IV. Т. 35. Sygn. 502. K. 39–42; Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 485–487. О наличии большого польского войска сообщает также Метрика ВКЛ (РИБ. Т. 30. С. 767–769).

833

Wimmer J. My zbrojne Когопу… S. 50; Plewczynski М. Materialy… S. 330.

834

На это указывает письмо Сигизмунда Августа к Н. Радзивиллу Черному от 3 мая 1565 г., в котором сообщается об ущербе, нанесенном польскими солдатами в Ливонии (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 510–511).

835

Некий Добек из роты Я. Писарского обвинил трех крестьян в ранении солдата (что оказалось неправдой), за что они должны были выплатить 8 злотых (AGAD. ASW. Oddz. 86. Sygn. 20. K. 65).

836

Ibid. K. 154. В другом документе зафиксирована еще большая цифра — 927 злотых (Ibid. Sygn. 19Ь).

837

См.: PH5. Т. 30. С. 808–810.

838

АЛРГ. Т. 2. С. 181.

839

См.: Максимейко Н. Сеймы Литовско-Русского государства до Люблинской унии 1569 г. Харьков, 1902. С. 176.

840

Wimmer J. SiIy zbrojne Когопу… S. 50. Имеется информация, что в 1565 г. на службе находилось 29 конных и более чем 9 драбских рот (BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 74.IV. Nr 169. K. 691–698).

841

К примеру, Метрика ВКЛ сообщает, что при Я. Ходкевиче в начале 1567 г. находилось 500 польских конников (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 119°6. — 120). Известно, что в последние годы Ливонской войны на восточном пограничье ВКЛ находились драбские роты С. Русецкого, Ю. Рачковского, В. Любятовского, С. Возницкого, Т. Голбицкого.

842

Примером может служить один факт. С 7 апреля 1568 г. на почт под командованием П. Зборовского численностью 80 конников на ближайшие полгода должны были идти «поборы мнеишые» с Жемайтии (LM. Kn. 531. Р. 96).

843

Это роты Б. Димитровского, Т. Карлиньского, Т. Голбицкого и С. Возницкого (LM. Kn. 531. Р. 44).

844

Boniecki А. НегЬагz polski. Т. 9. Warszawa, 1906. S. 254.

845

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 529–530.

846

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 165°6. — 166об.

847

Piwarski K. Niedoszla wyprawa… 1928. R. 5. S. 103.

848

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 253oб. — 255.

849

АСД. Т. 7. С. 32–34. Вероятно, польские солдаты принимали участие в успешных боях со шведами, о которых упоминают польско-литовские хронисты (Stryjkowski М. Kronika. Т. 2. S. 416; Gornicki L. Dzieje w Koronie… S. 129).

850

О подобном отношении пишет в одном из своих писем Н. Радзивилл Черный: «Что касается действий польского войска, мне, глупцу, кажется, что то, что они делают сейчас non caret hoc magno misterio, или хотят быть выше нашего народа, чего они очень желают, в частности, в Петркове, знаменами махая, ходят с одного места постоя на другое, ничего не делая». («Co cie tycze wojny polskiego wojska, mnie sie tak glupiemu zda, ze to co dzis oni czynia non caret hoc magno misterio, аЬо chca palmam miec przed naszym narodem, ktorej im bardzo zycza zwalaszcza w Piotrkowie, abo barwia grajac szeroko z lez do lez ze rzekomo nie proznuja») (AGAD. AR. Рг. IV. Т. 35. Sygn. 502. K. 43–49).

851

АСД. Т. 7. С. 29–32.

852

AGAD. Archiwum Publiczne Potockich. Sygn. 9. Teka 1. K. 13–14.

853

«Везде в других краях рыцарские люди, совсем немного отслужив, получают хорошее, значительное вознаграждение, строят дома, покупают земли и обогащаются. А они, находясь на службе Его Королевской Милости немалое время, не получая жалованья, совсем обнищали и разделись догола, потеряв свое имущество». («Wszedzie ро inych stronach ludzie rycerscy, posluzywszy maly czas, dobrze znaczne zapomozenia swoie na wszysthkiem odnosza, domy buduja, osiadlosci kupuia y przybawiaia. A oni przes czas niemaly trwaiac na posludze J[ego} K[rulewskiej] M[ilosci], nie maiac zaplaty zasluzonego odarti sie i odnazyli, statkow i maietnosci swych pozbyli» (АСД. Т. 7. С. 32 — 34). В пример при этом приводились умершие ротмистры С. Лесневольский и Я. Белдовский.

854

«К различным должностям и урядам опережают их (ротмистров и солдат. — А. Я.) незаслуженные люди, молодежь, зеленые юнцы и фавориты, имея каждый покровителей на [королевском] дворе». («Do wszelahich tez dignitarstw y urzedow uprzedzaia ich zawsze ludzie niezasluzeni, mlodzi, zacy nakoniec y prokuratorczykowie, kazdy za przyczyna forytarza swego na dworze») (Там же).

855

BN. Rkps. II.6609. Nr 29. K. 33v — 34v.

856

Diariusz sejmu lubelskiego 1566 roku / Oprac. I. Kaniewska. Ossolineum, 1980. S. 73 — 75.

857

Примером такой гарантии может служить «облигация», выданная Сигизмундом Августом польским ротмистрам в августе 1565 г. В ней удалось, что все задолженности будут выплачены на Пасху в 1566 г. (14 апреля) (BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 74.IV. Nr 168–169. K. 689–698). Гэтае абяцанне не было выканана.

858

Pulaski K. Sprawa о zaplate zaleglego zoldu rotom zacieznym za Zygmunta Augusta // Szkice i poszukiwania historyczne. Seria 3. Krakow, 1906. S. 216–218.

859

«…Только четыре ротмистра и пятый пан гетман остались при солдатах» («Tylko czterzey z rotmistrzow a pan hetman piaty przy zolnierzach ostali») (Listy Augusta do Radziwillow. S. 360–361).

860

LM. Kn. 564. Р. 91.

861

Kolankowski L. Polska Jagiellonow. S. 217; Lulewicz Н. Gniewow о unie ciag dalszy. S. 31–32.

862

AGAD. ASK. Dz. III. Sygn. 1. K. 58–60. См. также идентичную копию в: AGAD. ASW. Oddz. 86. Sygn. 22. K. 2–4. Вполне возможно, что это были преимущественно средства королевского, а не государственного скарба Короны.

863

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 219об. — 230. Известно, что в конце 1561 г. господарь просил его наити средства для оплаты именно польских солдат (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 349–352).

864

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 433–434.

865

LM. Kn. 564. P. 100–101. Кстати, за период 1556–1573 гг. В КЛ израсходовало только на ливонские нужды 893 784 коп литовских грошей (в эквиваленте — 1 340 676 польских злотых). Подробнее см. гл. III, § 1.

866

В августе 1561 г. в листе о сборе серебщины упоминалось, что с господарского скарба уже выданы немалые суммы денег на польских наемников (LM. Kn. 564. P. 57 — 61).

867

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 356–360.

868

Ibid. S. 360–361.

869

LM. Kn. 51. Р. 113–119.

870

РИБ. Т. 30. С. 759 — 769.

871

Любавский М. Литовско-русский сейм; Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство…; Лаппо И. Великое Княжество Литовское за время от заключения Люблинской унии до смерти Стефана Батория (1569–1586). Т. 1. СПб., 1901. С. 549 — 554.

872

«А ведомые твоей м[и]л[о]сти (Н. Радзивиллу Рыжему. — А. Я.), каковые бремена скарбь нашь поносит, якож прошлого року немалая сума выдана на служебных Великого Князства за жеданьем в[ашей] м[илости] рад наших, тепер тэж на украину от татар также зь скарбу н[а]ш[о]го служебные отправованы» (Listy. S. 336–337).

873

«Oт часу большие небезпечности примножають ся с тое ж стороны и от того суседа паньств наших…» (LM. Kn. 564. Р. 29–31).

874

Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 95–97. Прил.

875

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 381oб. — 383об.

876

Там же. Л. 530об. — 531oб.; МВКЛ. Кн. 44. С. 13–14.

877

МВКЛ. Кн. 44. С. 63.

878

РИБ. Т. 30. С. 273 — 274.

879

Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 597.

880

LM. Kn. 564. Р. 41–42.

881

РИБ. Т. 30. С. 270–271.

882

Там же. С. 269–274.

883

В июле 1562 г. оршанские мещане были освобождены от выплаты «доли з овьсяного збожъя до шпихьлеров г[о]с[по]д[а]рьских» (МВКЛ. Кн. 44. С. 60–61). В марте 1565 г. льготную скидку при выплате серебщины и других налогов получили жители Чечерска и ближайших окрестностей. Основанием для этого стало «знищенье и убоство» в результате опустошений, вызванных военными действиями. Многие чечерские жители попали в плен, в результате чего налоговая платежеспособность города сильно снизилась. Оказалось, что из-за военной опасности чечерцы уже третий год не обрабатывали свои земельные наделы. Заметим, что великий князь не сразу удовлетворил просьбу Чечерска, рекомендовав земскому подскарбию О. Воловичу сначала перепроверить, способны ли жители города уплачивать налоги (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 538 — 539). По таким же основаниям освобождение от серебщины сроком на четыре года получили в августе 1565 г. мещане соседнего города — Пропойска (Там же. Ед. хр. 45. Л. 63 — 63об.) В декабре 1567 г. шкловские мещане просили господаря по протекции Я. Ходкевича освободить их от уплаты «старого и нового мыта», поясняя, что «они оть людеи неприятеля нашого, кн[я]зя великого московского, также и оть жолнеровь пол[ь]скихь и литовскихь, на маетьностяхь своихь не по малу знищоны и [в] упадок пришли…». Великий князь освободил их от таможенных сборов на два года (LM. Kn. 531. Р. 44–45). В начале 1567 или 1568 г. такой же льготы добились мстиславские мещане (НИАБ. Ф. КМФ-18. On. 1. Ед. хр. 267. Л. 192 — 193oб. Ед. хр. 266. Л. 243об. — 244oб.).

884

Там же. Ед. хр. 37. Л. 396об. — 397.

885

Там же. Л. 397об. — 402.

886

LM. Kn. 564. Р. 77–79.

887

LM. Kn. 564. Р. 32–33. М. Довнар-Запольский ошибочно считал, что снижение налогов господарских владений не касалось (Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 750).

888

LM. Kn. 564. Р. 57–61.

889

Ibid. Р. 61–63.

890

Ibid. Р. 112–115.

891

Ibid. Р. 117–118.

892

Ibid. Р. 123–125.

893

«w Welkie а prawie juz nieznosne nalogi i brzemiona na skarb nasz przysli i przypadly» (Listy. S. 403–404).

894

РИБ.Т. 30. С. 337–340. В связи с назначением на 1 августа 156З г. сбора посполитого рушенья хоружим предписывалось вместо себя выбрать для сбора серебщины двух шляхтичей — «людей добрых, вери годных» (Там же. С. 694–698).

895

В одном недатированном письме указано, что в 1565 г. серебщи на должна собираться на день св. Михаила (29 сентября) (Там же. С. 793–797).

896

Там же. С. 338.

897

РИБ. Т. 30. С. 715 — 716.

898

Там же. С. 724–725.

899

LM. Kn. 531. Р. 88–89.

900

РИБ. Т. 30. С. 843–844.

901

Там же. С. 735–738.

902

Это как причину неуплаты налогов в назначенный срок называли в 1567 г. мещане местечка Клещели (LM. Kn. 531. Р. 79–80).

903

AGAD. AR. Dz. IV. Т. 35. Sygn. 502. K. 45.

904

К примеру, из-за неурожая подляшская шляхта на сейме 1565/1566 гг. просила разрешения покупать зерно на Волыни (РИБ. Т. 30. С. 392).

905

Там же. С. 352–353.

906

LM. Kn. 531. Р. 57–58.

907

РИБ. Т. 30. С. 346–347. То, что проблема злоупотреблений пограничных урядников не была надуманной, указывает письмо Сигизмунда Августа к Н. Радзивиллу Черному, написанное в январе 1565 r.: «Господа старосты и наши урядники в мирное время за этим не следили и быть более внимательными не хотели, забирая себе все доходы, а в скарб наш ничего не отдавая» («Panowie starostowie i wrzgednicy naszy, szasu pokoju, tego na bacznosci i w tym sie czyc i lepiej opatrzyc nie chcieli, a zwlaszcza wszystkie pozytki na siebie biorac, a do skarbu naszego stad nic nie rendujac») (Listy. S. 496).

908

РИБ. Т. 30. С. 391.

909

Первый Литовский Статут (1529 г.). С. 154–155.

910

РИБ. Т. 30. С. 349–351.

911

Там же. С. 358–363.

912

«…Тым податком, што тепер дають, жадьным обычаем выплачено быти не можеть» (Там же. С. 838–841). См. также: Там же. С. 858–866.

913

Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 621–622.

914

Там же. С. 855–857. Листы были отправлены в большинство поветов ВКЛ. Из восточных поветов упоминается лишь Оршанский повет.

915

Там же. С. 858–866.

916

Там же.

917

Там же. С. 872–876. Однако и это не дало успешных результатов. В постановлении Городенского сейма 1566/1567 гг. особая статья была посвящена добору поголовщины (РИБ. Т. 30. С. 429).

918

РИБ. Т. 30. С. 876–878.

919

Там же. С. 454–456.

920

Ibid. Такое же распоряжение было отправлено в господарские державы Кнышин, Августов и Забелье: (Ibid. Р. 57–58). (В издании книги Метрики ВКЛ дана неверная дата. Вместо 24 декабря 1568 г. нужно читать 24 декабря 1567 г. На эту дату указывает место создания листа — Койданово. Господарь мог там находиться только в конце 1567 г.).

921

LM. Kn. 531. Р. 49–50.

922

РИБ. Т. 30. С. 428.

923

В 1565 г. великий князь отказался проводить проверку земских имений, не видя для нее благоприятных условий в военное время (Там же. С. 354–355).

924

Там же. С. 422–423.

925

Там же. С. 428–429.

926

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 164об. — 165об., 176об. — 177°6.

927

Там же. Л. 58об. — 60.

928

Там же. Л. 172об. — 176oб., 179об. — 181.

929

«…Без литости каран будеть, имене его людям служебьным в заплату подаваны быти маеть» (LM. Кп. 531. Р. 40–41).

930

РИО. Т. 30. С. 476.

931

LM. Kn. 531. Р. 58–59, 63–67, 70.

932

Ibid. Р. 72–73.

933

РИБ. Т. 30. С. 468–469.

934

Там же. С. 441–450.

935

Там же. С. 466.

936

«А вперодь то всимь обывателемь здешнего панства нашого уфалою сойму теперешнего обваровываемь, же за [не]служенье войны на заочную справу вь непозваныхь и правомь вь томь непоконаныхь именья браны быти не мають» (Там же. С. 465–466).

937

Там же. С. 466.

938

Там же. С. 455–457; LM. Kn. 531. Р. 108–112.

939

Ibid. Р. 99 — 100.

940

Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 783–784.

941

Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 570.

942

LM. Kn. 531. Р. 117 — 118. Также в: Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 202–204. Прил.

943

Ibid.

944

Гл. LM. Kn. 532. Р. 62–64.

945

РИБ. Т. 30. С. 531–538; Volumina legum / Wyd. J. Ohryzko. Т. 2. Petersburg, 1859. S. 102–106.

946

LM. Kn. 532. Р. 83–84.

947

BKorn. Rkps. 1536. K. 263–266.

948

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 295об. — 297.

949

Pylaski K. Sprawa o zaplate… S. 198–207.

950

Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 772–775.

951

Там же. С. 684–690.

952

LM. Kn. 531. Р. 127–128.

953

Lowmianski H. Zaludnienie panstwa litewskiego… S. 205.

954

Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 342–348.

955

РИБ. Т. 30. С. 326–327.

956

Там же. С. 334–335.

957

Там же. С. 333.

958

Там же. С. 355–356.

959

Там же. С. 363–364.

960

Там же. С. 458, 465.

961

Максимейко Н. Сеймы Литовско-Русского государства… С. 126–127.

962

LM. Kn. 564. Р. 37. Кроме того, 2 сентября 1561 г. господарь запросил у троцких мещан заем в размере 400 коп грошей (Ibid. Р. 66).

963

РИБ. Т. 30. С. 662 — 666.

964

Там же. С. 797–800.

965

Там же.

966

«…Оную суму пенезей людем служебнымь в заплату заслужоное ихь с того места совито отиравити роскажемо» (LM. Kn. 531. Р. 35–36).

967

Ibid. Р. 39.

968

Ibid. Р. 36–38.

969

РИБ. Т. 30. С. 464.

970

Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 558–566.

971

РИБ. Т. 30. С. 271 — 272.

972

LM. Kn. 564. Р. 83–89. Этот побор был «изоБретением» земского подскарбия О. Воловича (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 210об.).

973

LM. Kn. 564. Р. 85.

974

Ibid. Р. 88.

975

РИБ. Т. 30. С. 396–400; НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 111 — 111об.; Там же. Ед. хр. 266. Л. 96 — 96об.

976

Там же. Ед. хр. 267. Л. 67об. — 68.

977

Там же. Л. 111 — 111об.

978

РИБ. Т. 30. С. 396–398.

979

Там же. С. 461–463.

980

Там же. С. 523.

981

Там же. С. 332–333.

982

Бершадский С. Документы и регесты к истории литовских евреев. Т. 1. СПб., 1882. С. 117 — 118; РИБ. Т. 30. С. 705 — 708.

983

Бершадский С. Документы и регесты… Т. 1. С. 183–184.

984

Там же. С. 193–194.

985

LM. Kn. 531. Р. 36. В другом источнике пропущен Пинск с 500 копами грошей (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 178об. — 179oб.).

986

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 181об. — 183; Бершадский С. Документы и регесты… Т. 1. С. 198–200.

987

РИБ. Т. 30. С. 447–448.

988

LM. Kn. 531. Р. 144–145.

989

Бершадский С. Документы и регесты… Т. 2. СПб., 1882. С. 212–213.

990

LM. Кп. 532. Р. 28–29.

991

Ibid. Kn. 531. Р. 60–61.

992

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 50–52, 66 — 68об.

993

PHБ. Ф. 971. Авт. 321/1. Ед. хр. 4. Л. 7–8.

994

А3Р. Т. 3. С. 108–110.

995

Jasnowski J. Materialy do dzialalnosci… S. 276.

996

Wimmer J. Sily zbrojne Korony… S. 53.

997

Эта информация содержится в письме к Ф. Кмите: АСД. Т. 4. С. 208–210. Ротмистр просил «прибавенья» ставки, ссылаясь на значительные потери своих солдат в результате активного участия в военных действиях, прежде всего в Ульской битве. В качестве исключения великий князь пообещал выдать для его роты на ближайшие полгода по 5 коп грошей за квартал. Однако, как показывает отчет Ф. Кмиты от 1570 г., эти деньги наемникам не выплачивались. По этой причине с 16 мая 1564 г. до 11 ноября 1565 г. рота одного из наиболее инициативных ротмистров в ВКЛ была распущена. См.: Там же. С. 235–237.

998

Такая ставка была определена для роты Ф. Кмиты в период с 23 июня по 15 сентября 1566 г. (Там же. С. 236). Также для Ю. Зеновича (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 60).

999

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 529. Л. 151–152. См. также: Там же. Ед. хр. 47. Л. 6 — 6об. Ед. хр. 267. Л. 114об. — 115.

1000

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 94 — 94об. 107oб. — 108.

1001

LM. Kn. 531. Р. 48.

1002

«Za tak male pieniadze na tym glodzie tam zadnym obyzajem sluzyc y wytrwac nie zmoga» (BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 76.IV. Nr 24. K. 61–65).

1003

Ibid.

1004

AS. Т. 7. S. 229–231.

1005

Ibid. S. 239. Кажется, однако, что это решение осталось на бумаге.

1006

LM. Kn. 532. Р. 60; Ibid. Kn. 531. Р. 96.

1007

BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 71.IV. Nr 143. K. 499–504.

1008

LM. Kn. 51. Р. 113–119.

1009

Необходимо иметь в виду, что во второй половине 1567 г. 2 тысячам конников из господарской гвардии была определена ставка в размере 6 коп грошей (см. выше).

1010

LM. Kn. 564. Р. 100–101.

1011

Ibid. Р. 128–130.

1012

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 12–13.

1013

АСД. Т. 4. С. 235–237.

1014

AGAD. AR. Dz. II. Sygn. 42. K. 1–2.

1015

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 13.

1016

Там же. Л. 13об.

1017

Там же. Л. 30об. — 31.

1018

Там же. Л. 31 — 32oб., 36об. — 37об., 107oб. — 108.

1019

Там же. Л. 37об. — 38. Издана в: Янушкевіч А. Браслаускі рэпен у Інфлянцкай вайне // Браслаускія чытанні '2000. Браслаў, 2001. С. 110.

1020

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 142.

1021

AS. Т. 7. S. 170–172.

1022

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 127об. — 128. В 1563–1566 rr. он выдал 200 коп грошей на строительство Лепельского замка.

1023

LM. Kn. 531. Р. 62–63. Это, правда, единичный случай, который встречается в Метрике ВКЛ. Большинство ротмистров, вероятно, получило жалованье из выплаты первой «раты» серебщины 1567 г.

1024

Господарь приказал немедленно заплатить ему 500 коп грошей из средств компенсации, которую в скарб внесла «убогая» шляхта Бельского повета за преждевременный отъезд из лагеря посполитого рушенья (так называемый «золотой военный») и 250 коп грошей из серебщины Берестейского совета (Ibid. Р. 94–95).

1025

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 219об. — 230.

1026

Например, только в 1565 г. из винных 1000 коп грошей ему было выплачено скарбом лишь 228 коп 30 грошей (АСД. Т. 4. С. 235–237).

1027

Там же. С. 246–250.

1028

PHБ. Ф. 293. Оп. 1. Док. 164.

1029

Там же. Док. 166.

1030

LM. Kn. 564. Р. 91.

1031

РИБ. Т. 30. С. 878–882. Летом 1566 г. наемные солдаты, расквартированные на Полотчине и Витебщине, не хотели служить за 3 копы грошей в квартал (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 73об. — 74об.).

1032

РИБ. Т. 30. С. 876–878.

1033

AS. Т. 7. S. 226–227.

1034

Ibid. S. 258–259.

1035

Ibid. S. 143.

1036

Жена Богдана Лукомского, захваченного московитами в плен в 1563 г., жаловалась центральным властям ВКЛ в начале 1566 г. на то, что Лукомль уничтожен неприятельским войском и… наемными солдатами (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 570 — 570oб.).

1037

РИБ. Т. 30. С. 784 — 786.

1038

А3Р. Т. 3. С. 109.

1039

РИБ. Т. 30. С. 648 — 650.

1040

Известно, что летом 1564 г. ливонцы даже рассматривали возможность собрать «сейм» в Буртниках для обсуждения взаимоотношений с солдатами (Listy. S. 463–464).

1041

«Chcac wszystkich naszych sluzebnych z ziemi przecz wypedzic». (BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 76.VI. Nr 113. K. 497–498).

1042

РИБ. Т. 30. С. 801 — 807.

1043

Там же. С. 808–810.

1044

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 261. Л. 157 — 157об.

1045

Там же.

1046

AS. Т. 7. S. 269–270.

1047

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 35об. — 36.

1048

Там же.

1049

Там же. Ед. хр. 267. Л. 74об. — 75°6. 77 — 77об.

1050

Там же. Ед. хр. 266. Л. 205об. — 206об.

1051

АЛРГ. Т. 2. С. 150.

1052

К примеру, на Городенском сейме 1566/1567 гг. женская шляхта жаловалась на действия роты С. Русецкого: Максимейко Н. Сеймы Литовско-Русского государства… С. 180.

1053

«Великие неиослушенства противьку пана подьстолего (т. е. С. Паца. — А. Я.) яко враду нашого чините» (АЛРГ. Т. 2. С. 195).

1054

Там же. С. 194; НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 112 — 113об.

1055

Этим отличился в июле 1568 г. ротмистр Станислав Возницкий. Попытки властей привести его к послушанию закончились безуспешно: AGAD. Archiwum Publiczne Potockich. Sygn. 9. Teka 1. K. 13–14.

1056

AS. Т. 7. S. 274–275.

1057

К примеру, в начале 1567 г. у крестьян овес скупался по рыночной цене 10 грошей за бочку, в то время как цена по «уставе» составляла всего лишь 6 грошей (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 113–115). А осенью 1567 г. реальные цены превышали цены по «уставе» в 7 раз: за бочку зерна на Полотчине просили 70 грошей, а по «уставе» она должна была продаваться солдатам за 10–12 грошей (AS. Т. 7. S. 202).

1058

LM. Kn. 564. P. 38–39.

1059

АЛРГ. Т. 2. С. 194.

1060

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 112 — 113об.

1061

Там же. Ед. хр. 37. Л. 393–395.

1062

МВКЛ. Кн. 44. С. 79–80. В 1565 г. в Витебске для итальянских драбов были определены такие нормы: «На кожъдого драба на полрока жита боч» ка, солому бочка, круп корец, гороху корец або круп два корцы, мяса свиного полоть» (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 129).

1063

См.: НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 395 — 396об.

1064

Там же. Л. 542 — 542об.

1065

АЮЗР. Т. 1. С. 148–150.

1066

Вот как описаны обязанности шафаров в специальной инструкции для ливонских «гетманов», датированной 1560 г.: «Спижованье замку маеть быти в заведаню шафаров от Е[го] К[ролевской] M[илости] посланых на тые замки, которые част[ь] тых живностей осмотревши потребу на каждом замку, яко бы чверть року люди вси што ку обороне замку належать выживити мог[ли], часу обляженя останок будуть продовати служебным ценою» (Там же). Известно, что 1560 г. в Зельбурге и Мариенгаузене шафаром являлся Ян Клюковский, в Люцене — Андрей Держко, в Розитене — Петр Миклашевский, в Динабурге — Станислав Нездзинский (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 393–395).

1067

В частности, бочка зерна стоила 15 грошей, бочка овса — 13 грошей (Там же. Л. 413 — 413об.).

1068

Там же. Л. 497об. — 498.

1069

Там же. Л. 526об. — 527об.

1070

«Чтобы Его Королевская Милость согласился постановить более низкие цены на продовольствие, чем это есть, так как на этих ценах войско выдержать не сможет из-эа нехватки жалованья» («Zywnosc aby J[ego] K[rolewska] M[ilosc] raczul postanowic tansza aniz jest nam podano, bo na tey cenie zadna miara wojsko wytrwac nie moze, bo any zold ten nie wystarczy») (Jasnowski J. Materialy do dzialalnosci… S. 277).

1071

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 37, 486–487.

1072

Listy. S. 443–444.

1073

AS. Т. 7. S. 137. См. также: Listy. S. 492–504.

1074

LM. Kn. 531. Р. 40–41.

1075

Ibid.

1076

Ibid. Р. 42–46. В проанализированные списки попало пять драбских рот. Их ротмистрами являлись поляки (Б. Димитровский, Т. Карлинский, Т. Голбицкий и С. Возницкий) и итальянец (Я. Гинтилоть). Все они, кроме С. Возницкого, имели роты численностью 200 драбов. Скарб назначил им выплату по 502 копы на роту. Значит, солдаты должны были получить по 2,5 копы на человека. Трудно сказать, почему именно эти драбские роты получили квиты на оплату у поветовых поборцев (бирчих). Возможно, свою роль сыграло иностранное происхождение ротмистров.

1077

Например, согласно письму слонимские поборцы должны были отдать деньги Ярошу Жижемскому, а согласно второму — от наивысшего гетмана — Мартину Яцыничу. Платить сразу двум ротмистрам поборцы отказывались (Ibid. Р. 54–55). Господарь просил как можно скорее исправить эту ошибку: (BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 76.IV. Nr 210. K. 993–998). (в источнике неверная дата — вместо 1568 г. надо читать 1567 г. Именно в конце этого года Сигизмунд Август был в Койданове). Известно, что выплаты производились по «второму списку». Так, Ф. Кмита получил от бирчих Оршанского совета в 1568 г. 810 коп грошей, что совпадает с цифрой, поданной в гетманском списке (АСД. Т. 4. С. 249).

1078

Соглашаясь со справедливостью этого аргумента, господарь приказал остальную сумму собрать с духовных землевладений епархии (LM. Kn. 531. Р. 80–81).

1079

Ibid. Р. 59 — 60.

1080

Ibid. Р. 79.

1081

Ibid. Р. 136–137.

1082

Ibid. Kn. 532. Р. 62–64.

1083

Ibid. Kn. 531. Р. 104–105.

1084

Ibid.

1085

Ibid. Р. 51–52.

1086

Ibid. Р. 50–51.

1087

Ibid. Р. 139–140.

1088

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. Хр. 266. Л. 255об. — 257. Очевидно, эти роты просуществовали только во время сбора посполитого рушенья 1567 г.

1089

РИБ. Т. 30. С. 396 — 400.

1090

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 67 — 67об.

1091

Там же. Л. 60об. — 61об.; Там же. Л. 65об. — 66.

1092

Там же. Ед. Хр. 266. Л. 96 — 96об.

1093

Там же. Ед. хр. 267. Л. 170–171. Сумма «плат» с Жемайтии составила 24 841 копу грошей, а доходы с аренды — в совокупности около 45–50 тысяч коп грошей (Довнар-Запольский М. Государственное хозяйство… С. 358, 564–565).

1094

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 243 — 243об.

1095

Там же. Л. 275об. — 276.

1096

LM. Kn. 531. Р. 105–106.

1097

Ibid. Р. 106–107.

1098

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 244об. — 246; Archiwum Panstwowe w Krakowie. Archiwum Mlynowskie Chodkiewiczow. Sygn. AMCh 11).

1099

LM. Kn. 5i. Р. 113–119. Я. Ходкевич не чуждался даже брать в долг у других магнатов. Так, в августе 1568 г. жемайтский староста отдолжил 9 тысяч коп грошей у Г. Тризны и отдал ему в «заставу» Глуск (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 210 — 215об.).

1100

Там же. Л. 165 — 166об.; Ед. хр. 267. Л. 189 — 190об. Стоит добавить, что Речица была отобрана у Михайлы Мышки-Варковского, который получил взамен Гомель с обязанностью держать там 30 конников (Там же. Л. 193об. — 194oб.).

1101

Там же. Л. 232 — 233.

1102

Там же. Л. 174–175. Это, правда, не мешало А. Полубенскому одновременно кредитовать скарб, получая взамен доходные «заставы», в частности, Вилькийскую державу (двор и город): Там же, Л. 178об. — 180oб.

1103

Там же. Л. 207об. — 209об.; LM. Kn. 531. Р. 101–102.

1104

LM. Kn. 531. Р. 102–103.

1105

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 68об. — 69об.

1106

Там же. Ед. хр. 48. Л. 178об. — 179об. 28 ноября 1569 г. сумма «заставы» была увеличена да 1830 коп грошей (Там же. Ед. хр. 267. Л. 293об. — 294об.).

1107

Там же. Л. 154–155.

1108

Там же. Ед. хр. 48. Л. 158об. — 159об.

1109

Там же. Ед. хр. 49. Л. 69 — 69об.

1110

Там же. Ед. хр. 38. Л. 599–600.

1111

Там же. Л. 539 — 540.

1112

Там же. Л. 509 — 509об.

1113

Там же. Л. 509об. — 510.

1114

Там же. Ед. хр. 48. Л. 238об. — 239об.

1115

Там же. Ед. Хр. 266. Л. 416 — 416об.

1116

Jasnowski J. Mikolaj Czarny Radziwill. S. 186–187.

1117

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 319–323. Любопытно, однако, отметить, что в то же время Н. Радзивилл Рыжий и И. Ходкевич советовали господарю начать войну против Ливонского ордена.

1118

Jasnowski J. Mikolaj Czarny Radziwill. S. 250.

1119

«Potrzebniej jest dogladac, myslic ~ opatrowac r[z]eczу wiecznych, to jest ojczyzny naszej, niz doczesnych» (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 385–387).

1120

«Za plotem cudzem lepiej sie oganiac, niz za swym» (Ibid.).

1121

«Od mlocenia siana» (Ibid. S. 415).

1122

РИБ. Т. 30. С. 338 — 339.

1123

Наивысшей точкой подобных требований стало требование обязательного полугодового присутствия господаря на территории Княжества, изложенное в посвященных унии с Польшей артикулах Рады от 24 марта 1569 г. (BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 77.IV. K. 273–289).

1124

Historia polityczna Polski. Cz. 2. Warszawa etc.? 1923. S. 81 — 82; Kolankowski L. Polska Jagiellonow. S. 216–217. Это мнение отчетливо прослеживается и в современной белорусской историографии. См.: Нарысы гісторыі Беларусі. Т. 1. Мінск, 1994. С. 132 — 136.

1125

Halecki О. Dzieje unii jagiellonskiej. Т. 2. Krakow, 1920. S. 169, 229–230; Chodynicki K. Geneza rownouprawnienia schyzmatykow w Wielkim Ksiestwie Litewskim. Stosunek Zygrnunta Augusta do wyznania grecko-wschodniego // Przeglad Historyczny. 1919–1920. Т. 22. S. 117–118, 122–123; Chodynicki K. Kosciol prawoslawny а Rzecz Pospolita. Warszawa, 1934. S. 88–89; Pelenski J. Inkorporacja ukrainskich ziem dawnej Rusi do Korony w 1569 roku. Ideologia i korzysci — proba nowego spojrzenia // Przeglad Historyczny. 1974. Т. 65. 2. 2. S. 257; Cwikla L. Sytuacja prawna ludnosci prawoslawnej w panstwie polsko-litewskim do 1596 г. // Czasy Nowozytne. 2001. Т. 11. S. 45 — 46.

1126

См. подробнее: Янушкевіч А. Унія з Каронай ва унутранай палітыцы Вялікага Княства Літоускага перад Люблінскім соймам 1569 г. // Беларускі гістарычны агляд. 2004. Т. 10. Сш. 1–2 (18–19). С. 42–50.

1127

Лаппо И. Литовский Статут 1588 года. Т. 1: Исследование. Каунас, 1934. С. 18–22. К подобному толкованию склонялся также польский исследователь Виктор Чермак (Czermak W. Sprawa rownouprawnienia schizrnatykow i katolikow na Litwie (1432–1563) // Rozprawy Akademii Umiejetnosci. Wydzial historyczno-filozoficzny. Ser. 2. Т. 19. Krakow, 1903. S. 404–405).

1128

Любавский М. Литовско-русский сейм… С. 651–652. Правда, чуть позже данный исследователь больше акцентировал внимание на том, что тогдашняя практика раздачи урядов расходилась с формальным положением вещей, зафиксированным в Городельском привилее 1413 г. В этой связи издание Виленского привилея было натуральным явлением (Любавский М. К вопросу об ограничении политических прав православных князей, панов и шляхты в Великом Княжестве Литовском до Люблинской унии // Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 1 — 17). Тезис о давлении протестантов высказывали в свое время также Юзеф Ярошевич и автор знаменитой «Истории русской церкви» Макарий (Jaroszewiez J. Obraz Litwy pod wzgledem jej cywilizacyi, od czasow najdawniejszych do konca wieku XVIII. Cz. 2: Litwa w pierwszych trzech wiekach ро przyjeciu wiary chrzescianskiej. Wilno, 1844. S. 176; Макарий. История русской церкви. Т. 8. М., 1994. С. 462–463). Положение о протестантском влиянии на появление Виленского привилея 1563 г. часто повторяется и в новейших работах белорусских историков, притом нередко в парадоксальном виде. Например, в последнем переиздании Статута 1566 г. утверждается, что Виленский привилей должен был защитить княжество от потенциальных религиозных войн (Статут Вялікага княства Літоускага 1566 года / Рэдкалегія Т. Доунар і інш. Мінск, 2003. С. 14).

1129

Bardach J. Studia z ustroju i prawa Wielkiego Ksiestwa Litewskiego XIV–XVII w. Warszawa, 1970. S. 50–51.

1130

РИБ. Т. 30. С. 333.

1131

Там же.

1132

Высказываю благодарность Андрею Радаману за предоставленную информацию.

1133

В определенной степени к этому мнению склонялся Казимеж Ходыницкий: «Фактор Московии мог быть одной из причин уравнивания в правах схизматиков (православных), но ни в коем случае единственной причиной» («Wzglad na Moskwe mogl byc jedna z przyczyn, ale nie jedyna genezy rownouprawnienia schyzmatykow w WKL») (Chodynicki K. Geneza rownouprawnienia… S. 116–117). Однако, на его взгляд, большее значение для издания Виленского привилея имели факторы, связанные с необходимостью осуществления унии.

1134

См. текст Виленского привилея 1563 г. (A3P. Т. 3. С. 118–121). Примечательной является формулировка этого акта в господарских ответах на Виленском сейме 1565/1566 гг.: «привилей около содноченья народу литовского з рускимь» (РИО. Т. 30. С. 367).

1135

«…Мы поняли, что начинается вокруг лютеранской секты там в Полоцке и Витебске, от полоцкого владыки. А как вредны эти бури и замешательства, особенно в сегодняшнее время войны. Затем и угрозы от наших тамошних подданных необходимо опасаться и остерегаться…» («…Wyrozumielismy co sie wczyna okolo luterskiej sekty przez samego wladyke polockiego, tam w Polocku i Witebsku. A jako szkodliwo jest to zwlaszcza pod dzisiejszym czasem walki, skod burzki, zamieszania. А zatym i niebezpieczensttewа miedzy poddanymi naszymi i od nich obawiac i postrzegac potrzeba…» (Listy krola Zygmunta Augusta… S. 389–390). Очевидно, эти слова касались проблемы лояльности полоцких мещан к литовской власти, которая могла быть нарушена в результате деятельности лютеран. А в письме виленского бискупа В. Протасевича и канцлера Н. Радзивилла Рыжего, написанного непосредственно перед осадой Полоцка — 22 января 1563 г. прямо говорится о контактах неких жителей Полоцка с московским командованием накануне военной кампании. Это могло иметь влияние на окончательный выбор удара именно по Полоцку (AGAD. AR. Dz. II Suplementum. Sygn. 819).

1136

BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 76.IV. K. 285–288. См. также: Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 479–487.

1137

Особенно красноречивым является письмо («отпису) Н. Радзивилла Рыжего: «Каждый з нась (радных панов) чинити не только што повинень, але и над повинность: для его кролевское милости и потребы Речи Посполитое серебшчизны даемь, войны служимь, соймы отьправуемь, на соймы частые ездимь, и служебные на именьяхь нашихь ховаемь и иные. Чым вжо праве скажоны есмы на маетьностяхь нашихь, а ведже надь обычай того споминаемь и выличаемь» (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 62–63).

1138

AS. T. 7. S. 179.

1139

«Первшое: воину ведешь до Инфляньть, другое: в[а]ша м[и]л[ос]т ь мои м[и]л[ос]тивые панове и вси иншие станы рачите ехат[ь]нa сьемь, од его кролевское м[и]л[ос]ти зложоныи с паны поляки, где теж прии в[a]шеи м[и]л[ос]ти мусят быть люди, третие: мл[и]л[ос]тивые п[а]нове, против тому неприятелю московьскому воину ведем. Тут в[а]ша м[и]л[ос]т[ь] м[и]л[ос]тивыи п[а]нове для п[а]на б[о]га рачьте уважит, можете в[а]ша м[и]л[ос]т[ь] заразом всему тому досыт вчинити» (BKorn. Rkps. 1536. K. 229–232).

1140

AS. Т. 7. S. 247.

1141

«Wiemy jaka predka u niego w rzeczach wojennych odprawa, jaka rychlo pisarze jego pisza, jako sie panowie ego boja i onego sluchaja. A nie tylko panowie na prosbe ale wlasne jego urzednicy, starostwie i dzierzawcy imiem jеgо nic wiecej uczynic nie chca» (Ibid. S. 292–295).

1142

«Tak mniewajac, iz albo ludzi takich nie masz w tych panstwach, ktore sa pod panowaniem Waszej Krolewskiej Milosci, abo tez mocy tey, iz tego nie bronia» ibid. S. 262–264).

1143

«…Aby nie wielu obroncom rzady postepek ku obronie puszczon byl, jedno aby wszyscy pod rzadem y sprawa Waszej Krolewskiej Milosci yedney osoby zachowujac…» (Ibid).

1144

Ibid. S. 235–236.

1145

«Гістарычныя запіскі» Ф. Еўлашоўскага. С. 90–91.

1146

AS. Т. 7. S. 260.

1147

Ibid. S. 253.

1148

Примечательной является следующая цитата из письма Сигизмунда Августа к Н. Радзивиллу Черному от 11 января 1565 r.: «Докладываешь Ваша Милость о том, что у нас опытный неопытному передает управление в свои руки. На самом деле никогда этого не имели даже в мыслях, так же как и сейчас не имеем, и не хочем иметь, чтобы собирались в обратном порядке уважать достоинство и мудрость, а особенно первых станов (сословий) и членов нашей Рады» («Dokladasz W[asza] M[ilosc] jakoby to byc mialo u nas, ze doswiadczeni niedoswiadczonem cedowac musza. Zaprawde nigdysmy tego w mysli naszej nie mieli, jako i teraz nie mamy, any miec chcemy, zebusmy kiedy mieli praepostero eiusmodi ordine uwazac u siebie zacnosci i doswiadczenia, a zwalaszcza przedniejszych stanow i rad czlonkow naszych») (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 487–490).

1149

Его отец Иероним Ходкевич с 1545 г. являлся жемайтским старостой (Wolff J. Senatorowie i dygnitarze Wielkiego Ksiestwa Litewskiego (1386–1795). Krakow, 1885. S. 92).

1150

Жемайтская шляхта на Виленском сейме 1563 г. уже не первый раз предлагала Я. Ходкевича на должность жемайтского старосты (АЛРГ. Т. 2. С. 151).

1151

РИБ. Т. 30. С. 197 — 207, 250 — 261, 278 — 285.

1152

АСАР. AR. Dz. I. Sygn. 7776.

1153

АСД. Т. 1. С. 138–140.

1154

Сборник материалов… С. 49–51.

1155

См.: Boniecki А. Herbarz polski. Т. 3. Warszawa, 1900. S. 24–26.

1156

См. интенсивную переписку Сигизмунда Августа с Я. Ходкевичем и О. Воловичем за летний период 1566 г. BCzart. Teki Naruszewicza. Sygn. 75.IV.

1157

LM. Kn. 530. Parenge D. Baronas, J. Jovajsa. Vilnius, 1999. Р. 38–44. Намерение отправить Я. Ходкевича в Ливонию для организации обороны прослеживаются уже в грамоте Сигизмунда Августа к радным панам от 27 июня 1566 г. Стоит отметить, что данная идея появилась «з намовы вашое милости» (т. е. по предложению радных панов) (АЮЗР. Т. 1. С. 157–159).

1158

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 94об. — 95.

1159

По более поздней практике такие почты при господаре возглавлял, как правило, дворный маршалок. Высказываю благодарность Андрею Радаману за предоставленную информацию.

1160

LM. Kn. 531. Р. 46–48.

1161

Ibid. Р. 49–50. В этих документах дана неверная дата: вместо 1568 г. надо читать 1567 г.

1162

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 233об. — 235.

1163

LM. Kn. 531. Р. 60–61.

1164

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 255об. — 257.

1165

PHБ. Ф. 971. Авт. 234. Док. 26.

1166

BCzart. Teki Naruszewicza. Rkps. 76.IV. K. 469–470. В то же время необходимо отметить, что отношение к нему общественного мнения изменилось в не наилучшую сторону. Это зафиксировал московский посол: «А Яна Еронимова [Ходкевича] […] не любят всею землею, что ходил к Уле и многих людей истерял» (ВС. Т. 4. С. 97).

1167

Сборник материалов… С. 78–81.

1168

Halecki О. Dzieje unii jagiellonskiej.Т. 2. S. 455; Lulewicz H. Gniewow о unie ciag dalszy… S. 28 — 29.

1169

Приписать к подобным намерениям великого князя можно, по большому счету, лишь освобождение Я. Ходкевича от составления финансовых отчетов с доходов от жемайтских имений, сделанное 2 декабря 1568 г. — незадолго до Воиньского съезда (HИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 244 — 246об.).

1170

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 370–380.

1171

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 289 — 290об.

1172

Пичета В. Литовско-польские унии и отношение к ним литовско-русской шляхты // Пичета В. Белоруссия и Литва в XV–XVI вв. М., 1961. С. 525–550; Он же. Польша на путях колонизации Украины и Белоруссии. Люблинская уния и ее политические последствия // Пичета В. Белоруссия и Литва в XV–XVI вв. С. 551–592; Он же. Люблинская уния и третий Литовский Статут // ЖМНП. 1917. № 5. С. 232–257.

1173

Лаппо И. Великое княжество Литовское…; Он же. Великое княжество Литовское во второй половине XVI столетия: Литовско-Русский повет и его соймик, Юрьев, 1911; Он же. Литовский Статут 1588 г. Т. 1: Исследование. Ч. 1. Каунас, 1934.

1174

Стоит упомянуть имена А. Шапоки, М. Ючаса и др. (Sapoka А. Lietuva ir Lenkija po 1569 metu Liubliuo unijos. Ju valstybiniu sautykiu bruozai, Kauuas 1938; Jucas M. Lietuvos ir Lenkijos unija. Vilnius, 2000).

1175

Юхо Я. Кароткі нарыс гісторыі дзяржавы і права Беларусі. Мінск., 1992. С. 135.

1176

Лойка П. Шляхта беларускіх земель у грамадска-палітычным жьщці Рэчы Паспалітай другой паловы XVI — першай трэці XVII ст. Мінск, 2002. С. 8 — 34.

1177

Halecki О. Dzieje unii jagiellonskiej…

1178

Этот концептуальный подход в свое время старательно раскритиковал Генрик Ловмяньский (Lowmianski H. Polityka Jagiellon6w. Poznan., 1999. S. 54–56).

1179

Ее наиболее авторитетным сторонником является, в частности, Ю. Бардах (Bardach J. Krewo i Lublin. 2 problems unii polsko-litewskiej // Kwartalnik Historyczny. 1969. R. 76. Nr 3. S. 607–619). Основные тезисы исследования повторены автором в ряде публикаций (Idem. О Rzeczpospolity Obojga Narod6w. Dzieje zwiazku Polski z Litwa do schylku XVIII wieku. Warszawa, 1998. S. 19–21); Idem. Od aktu w Krewie do Zareczenia Wzajemnego Obojga Narod6w (1385–1791) // Unia lubelska tradycje integracyjne w Europie Srodkowo-Wschodniej. Lublin, 1999. S. 12–44).

1180

Wisner Н. Unia: Sceny z przeszlosci Polski i Litwy. Warszawa, 1988; Idem. Najjasniejsza Rzeczpospolita…; Blaszczyk G. Litwa na przelomie sredniowiecza i nowozytnosci 1492–1569. Poznan, 2002; Lulewicz Н. Gniewow о unie ciag dalszy…

1181

Halecki O. Sejm obozowy szlachty litewskiej pod Witebskiem 1562 г. i jego petycja o unie z Polska (Przyczynek do dziejow parlamentaryzmu litewskiego i genezy unii lubelskiej) // Przeglad Historyczny. 1914. Т. 18. Z. 3. S. 320–352.

1182

BCzart. Rkps. 1604. K. 55–74. Те же самые материалы находятся в: BCzart. Rkps. 2208. K. 269–288. Совсем недавно эти источники были изданы в Литве (XVI amziaus Lietuvos ir Lenkij os politines kulturos saltiniai (1562 metu tekstai) / Ed. J. Kiaupiene. Viluius, 2008). Обзор источников по проблеме «витебских списков» 1562 г. сделан в: Kiaupiene J. Litewskie cechy kultuty politycznej szlachty Wielkiego Ksiestwa Litewskiego w XVI wieku // Kultura Litwy i Polski w dziejach. Tozsamosc i wspolistnienie / Red. J. Wyrozumski. Krakow, 2000. S. 72–73.

1183

BCzart. Rkps. 1604. K. 53–55.

1184

«A wiedz ze M[ilo]sciwy Krolu, za zjechaniem naszym z pany Polaky nie jusmy na to wszystko przyzwolic, do czego by oni nas z upadkiem Rzeczypospol[itej] naszej przywodzic chciely prozbami аЬо radami swemi…» (Ibid. Rkps. 2208. K. 287).

1185

Ibid. Rkps. 1604. K. 53–55.

1186

В источниках прямо говорится о разбежности позиций и интересов магнатерии и шляхты: «Редко это бывает, чтобы члены большого, среднего и меньшего сословия в чем-нибудь вместе и правильно приходили к согласию» («…Rzadko to Ьуwа, аЬу sie czlonkowie bolszego, sredniego i mniejszego sranu w czym spolnie a slusznie zgadzac sie mieli») (Ibid. Rkps. 2208. K. 280–281).

1187

Halecki О. Sejm obozowy… S. 327.

1188

Лаппо И. Литовский Статут 1588 г. Т. 1. Ч. 1. С. 233.

1189

Halecki О. Sejm obozowy… S. 334–335.

1190

Kiaupiene J. Litewskie cechy… S. 73–74; Kempa T. Rywalizacja Radziwillow i Chodkiewiczow о pierwsze miejsce w elicie politycznej Wielkiego Ksiestwa Litewskiego w latach 60. i 70. XVI wieku // History, culture and language of Lithuania / Ed. G. Blaszczyk and М. Hasiuk. Poznan, 2000. S. 197–198.

1191

М. Любавский при этом использует термин «конфедерация» (Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 635–636); М. Грушевский, со своей стороны, пишет о «формальном бунте шляхты против магнатов» (Грушевський М. Iсторiя Украiни-Руси. Т. 4. Kiiв 1993. С. 362).

1192

В господарском привилее ошибочно упоминается Иероним Ходкевич, умерший в конце 1561 г. (Zrzodlopisma do dziejow unii Korony Polskiej i W. Х. Litewskiego / Wyd. Т. Dzialynski. Cz. 2. Oddz. 1. Poznan, 1856. S. 182–183). Эту ошибку повторил М. Любавский (Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 658).

1193

Zrzodlopisma do dziejow unii… S. 367–368.

1194

Это выразительно показывают просьбы о сохранении собственной армии и государственных должностей, которые должны раздаваться только уроженцам княжества (BCzart. Rkps. 2208. K. 287–288).

1195

Н. Радзивилл Черный сетовал в письме к Н. Радзивиллу Рыжему от 22 февраля 1565 г., что Ходкевичи в последнее время получили большое влияние: «Кажется, господа Ходкевичи против меня войну начали, так как к их советам везде прислушиваться стали, должен лишь [это] терпеть» («Znac ze panowie Chodkiewiczowie na mnie wojne uradzili, bo sie ich radzie we wszem dosic stalo cos czynic, jedno musze pati et ferne») (AGAD. AR. Dz. IV. Т. 35. Sygn. 502. K. 39–42). Увеличение реального влияния Я. Ходкевича на господарском дворе отметил в 1570 г. даже московский посол (РИО. Т. 71. С. 804).

1196

Рост политического значения посполитого решения во второй половине XVI–XVIII в. подчеркивают в своих исследованиях Л. Кеневич и А. Закшевский (Kienineicz L. Senat za Stefana Batorego. Warszawa, 2000. S. 289; Zakrzewski A. Sejmiki Wielkiego Ksiestwa Litewskiego XVI–XVI w. Ustroj i funkcjonowanie: sejmik trocki. Warszawa, 2000. S. 188 — 189).

1197

АЛРГ. Т. 2. С. 177. На Люблинском сейме поляки ввиду широкой эрудиции называли его «Хроникой» (в смысле — «ходячей энциклопедией») (АСД. Т. 7. С. 44).

1198

«И те, кто избран от других сословий, к тем, кто послан от панской (господарский) Рады, во всех делах как старшим и поставленным наверх должны быть учтивыми, и ничего, кроме совета и согласия с ними в земских делах, не имеют права и не могут совершать» («I ci, ktorzy z inszych stanow sa obrani, tym, ktorzy z lawicy rady panskiej poslani sa, we wszystkich rzeczach jako starszym i przelozonym swoim powinni uczciwosc aby czynili i nic okrom ich rady i przyzwolenia w pzeczach ziemskich sprawowac nie maja ani beda mogli») (Zrzodlopisma do dziejow unii… S. 173).

1199

«Больше полномочий для этого имею как шляхтич, чем благодаря своей должности» («Wiecej mam do tego powinowactwo z strony szlachectwa swego, anizeli z urzedu») (Ibid. S. 352).

1200

Maczak A. Klientela: Nieformalne systemy wladzy w Polsce i Europie XVI–XVIII w. Warszawa, 1994. S. 130–148. О приоритетности клиентарных связей в отношениях между шляхтой и магнатерией ВКЛ в середине XVI столетия выскааывалась Ю. Кяупене (Kiaupiene J. Litewskie cechy… S. 67–78).

1201

Политическая подчиненность шляхты магнатам четко проявлялась во второй половине XVI–XVIII в. при выборах послов на общий сейм Речи Посполитой, принятии решений на заседаниях поветовых сеймиков. См.: Zakrzewski А. Sejmiki… S. 73 — 101.

1202

РИБ. Т. 30. С. 324–325.

1203

BCzart. Teki Naruszewicza. Rkps. 75.IV.

1204

LM. Kn. 530. Р. 21–22.

1205

Точно известно, что таким путем было решено увеличить почты от земских имений (РИБ. Т. 30. С. 410–411). Выглядит вполне вероятным, что и решение об увеличении серебщины было сделано таким же образом.

1206

Там же. С. 428–429.

1207

Там же. С. 481.

1208

Этот термин употребляется в «военном листе» от 8 ноября 1564 г. (РИБ. Т. 30. С. 780).

1209

Памяць: Гісторыка-документальная хроніка Навагрудскага раена. Мінск, 1996. С. 103.

1210

«Иж […] на сойме Берестейском ничего ся около обороны земьское не постановили, то до стягненья поиска было отложоно, хотячи у войску около обороны обмышлявати и обычай порадованья потреб земских вынайдовати» (Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 173–175. Прил.).

1211

LM. Kn. 531. Р. 67–69.

1212

«Особливе донесена прозба до нас о сьем валный сполный около унеи с Коруною Полскою» (РИБ. Т. 30. С. 838–841).

1213

Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 180. Прил.

1214

Там же. С. 180–182. Прил.

1215

Наиболее аргументированно это мнение отстаивал И. Лаппо. См.: Лаппо И. Литовский Статут 1588 года. Т. 1. Ч. 1. С. 219–312.

1216

Именно такую аргументацию унии мы встречаем в инструкции для господарских послов на сеймики, выданной осенью 1568 г.: «3 меншим накладом вашим быти мог (отпор неприятелю. — А. Я.), што лацно быти можеть за злученьем в унею з станы Короны Полское» (Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 211. Прил.).

1217

Там же. С. 383.

1218

BKorn. Rkps. 247. K. 122 — 122v.

1219

Ibid. K. 122v.

1220

«Zaden inszy zgadzac abo rozeznawac nie moze ani bedzie obywatelow a narodow tego panstwa Wielkiego Ksiestwa Litewskiego z obywatelmi a z narody Korony Polskiej» (Ibid. K. 122v).

1221

Вот как звучит оригинальное содержание «просьбы» шляхты Витебского повета: «Што ознаймили есте его Кролевской милости, иж на сьем великий вальныи, у Берестью зложоный, для намовы около унеи послали есте послов своих…» (АЛРГ. Т. 2. С. 202). Интерпретация О. Халецкого выглядит следующим образом: «Представляя просьбы своей земли, [послы из Витебского повета] на первом месте проставили реализацию унии с Польшей, отмечая, что с этой целью приехали на брестский сейм» «…przedstawiajac dezyderaty swej ziemi, [послы из Витебского повета] na pierwszym miejscu postawili przeprowadzenie Unii z Polska, zaznaczajac, ze w tym celu zjechali na sejm brzeski» (Halecki O. Dzieje unii jagiellonskiej. Т. 2. S. 218).

1222

Orzechowski S. Wybor pism / Оргас. J. Starnawski. Wroclaw etc., 1972. S. 304–629; Rozmowa Polaka z Litwinem…

1223

Сокол С. Политическая и правовая мысль Белоруссии во второй половине XVI — начале XVII в. Минск, 1984. С. 104–114; Саверчанка І. Дыскусіі вакол дзяржауна-палітычнага саюза паміж Вялікем Княствам Літоўскім і Польшчай у аналітычнай публіцыстыцы 60-х гадоу XVI ст. // Наш радавод. Кн. 8. Гродна, 1999. С. 74–79.

1224

«Szlachcicy przestaja sluchac panow» (Rozmowa Polaka z Litwinem. S. 31–34).

1225

«Вы нас к себе за ноги хватаете, вместо единения не только нас раздвоите, но и разорвете на куски» «Wy nas do siebe za nogi chwytacie, miasto jednosci nie tylko nas rozdwoicie, ale rozszarpacie па sztuki») (Ibid. S. 43).

1226

Ibid. S. 60.

1227

Выдвигались даже предложения переименования Литвы в Новую Польшу (Zrzodlopisma do dziejow unii… S. 271–272).

1228

Расхождения во взглядах на унию между послами и сенаторами отражает письмо Я. Коммендоне от 5 января 1564 г.: «В сенате каждый день спорят о присоединении Литвы; а если бы земские послы не противились, то дело было бы уже окончено» («W senacie codzien traktuja o polaczeniu Litwy; a jesliby poslowie ziemscy nie sprzeciwiali sie, rzecz byla by juz skonczona») (Commendoni J. Pamietniki. Т. 1. S. 37).

1229

«Не хотим того в дальнейшем, чтобы нас кто понимал, будто мы не хотели унии, потому что мы хотим и требуем ее с их милостями (т. е. поляками) и не понимаем, кто бы ее не хотел и не требовал; таким может быть только дьявол, которому не нужно согласие и находиться в сговоре с вечным врагом» («Nie chcemy tego naprzod, аЬу nas kto rozymiec mial, izebysmy nie chcieli unii, Ьо my chcemy i potrzebujemy jej z Ich Mosciami; a nie rozymiemy, kto by jej nie chcial a nie potrzebowal, jedno djabel, ktoremu zgody nie potrzeba i jest zgodzie wiecznym nieprzyjacielem» (Zrzodlopisma do dziejow unii… S. 362).

1230

«Ни в коем случае у нас не может быть без вального сейма. […] Там же и сеймики будут установлены, потому что их у нас никогда не было. […] A с тех главнейших и поветовых сеймиков, когда появится необходимость, сначала созовем свой вальный сеим, а потом на главный коронный, большой вальный общественный сейм поедем. А если нам не нужно будет созывать вольный сейм для собственных нужд Речи Посполитой (т. е. ВКЛ. — А. Я.), то тогда наши послы сразу с сеймиков приедут на коронный сейм» («2adna miara u nas bez sejmu walnego Ьус nie moze. […] Tamze i sejmiki powiatowe beda postanowione, Ьо ich u nas nigdy nie bylo. […] A z tych to sejmikow glowniejszych i powiatowych kiedy bedzie potrzeba, bedziemy pierwiej swej sejm walny miec, a potem na Koronny glowniejszy, wielki walny spoleczny sejm jachac. A kiedy tez u nas sejmy walnego nie bedzie potrzeba, dla wlasnych samych Rzeczypospolitey potrzeb, tedy poslowie nazi prosto z sejmikow przyjada na Koronny sejm») (Ibid. S. 351).

1231

На этот момент обратил внимание литовский исследователь Дарюс Вилимас (Вилимас Д. Михалон Литвин и Федор Евлашевский — два взгляда на реформу судов Великого Княжества Литовского 1564–1566 гг. // Наш радавод. Кн. 7. Гродна, 1998. С. 216–218).

1232

Bardach J. Krewo i Lublin. S. 611.

1233

«Teraz nic my nowego nie potrzebujemy, jedno abysmy zachowani byli po staremy» (Votym Waleriana, biskupa wilenskiego, nad unia Korony z Litwa // Dziennik Warszawski. 1826. R. 5. S. 176).

1234

«Juz przy tym panstwie nic takiego osobliwego ani znatnego ku dostojnosci jego i wolnosci naszej nie zostalo» (Ibid. S. 166).

1235

«…И мы тоже по-равному с ними (поляками) хотим иметь, и их к тому сами добровольно побудили и привели, Витебском, Виленском сеймом, вплоть до Варшавы» («I my tez z nimi zarowne miec chocemy, i ich (поляков. — А. Я.) do tego sami dobrowolnie pobudzili, Witebskiem, sejmem Wilenskim, az potym do Warszawy» (Ibid. S. 161 — 162).

1236

Zrzodlopisma do dziejow unii… S. 172–178.

1237

«О сейме сообщил мне, что […] первым предметом [обсуждения] будет соединение Литвы, Руси, Жемайтии с Польским королевством. […] Много лет это соединение не могло состояться из-за королевских усилий сохранить эту страну для своих потомков. […] Сегодня, когда московский князь стал обладать значительной частью Ливонии и других пограничных с Литвой стран, и даже часть самой Литвы покорил; поляки не хотят идти на защиту этой провинции, если король не завершит обещанного соединения. Король, как кажется, не против этого, с одной стороны, по причине упоминаемой угрозы, а с другой — из-за отсутствия потомства, на которое уже надежды не имеет; поэтому все считают, что для этого соединения нет преград, может быть, только в условиях объединения» («O sejmie powiedzial mi, ze […] pierwszym przedmiotem bedzie polaczenie Litwy, Rusi, Zmudzi z Korona Polska […] Przez tyle wszakze lat polaczenie to nie nastepowalo dla usilowan krolewskich, аЬу te kraje jako dziedzictwo dla potomstwa zachowac […] Dzis, kedy moskiewski ksiaze stal sie panem znacznej czesci Inflant i innych pogranicznych z Litwa krajow, а nawet czesc samej Litwy najechal i ujarzmil; polacy nie chca isc na obrone tych prowincji, jezeli krol przyobiecywanego polaczenia nie przywiedzie do skutku. Krol nie zdaje sie byc trudnym w tej mierze, czescia dla wspomnianego niebezpieczenstwa, a czescia dla tego, ze jest bezpotomny i nadzey nawet potomstwa niemajacy; zlad wnosza, iz zadnej w tem nie bedzie innej trudnosci, chyba tylko w samych warunkach zjednoczenia») (Commendoni J. Pamietniki. Т. 1. S. 8).

1238

Ibid. S. 55.

1239

Любопытно, что польские послы предлагали реализовать подобное обсуждение на недавно созданных сеймиках в ВКЛ, минуя такую структуру как вальный сейм. Очевидно, таким образом предполагалось избежать давления со стороны радных панов, которые были наименее заинтересованными в заключении унии (Zrzodlopisma do dziejow unii… S. 341–342).

1240

Commendoni J. Pamietniki. Т. 1. S. 55.

1241

«Повсеместно считают, что успешному завершению переговоров помешали четыре причины: обоюдная резкость в словах и вечные недоверие (зависть) между народами; подозрение литвинов, что польские войско, которое должно было прийти на помощь, нарочно прибыло так поздно для объединения с их войском и на границе допустило огромных шкод; победа, добытая только самими литвинами […]; виленский воевода, который, будучи главой делегации, не желал довести переговоры до успешного результата» («Powszechne jest mniemanie, ze skutecznosci ukladow cztery rzeczy byiy na wstrecie: obystronna niepowsciagliwosc w mowach i odwieczne narodowe zawisci; podejrzenie litwinow, iz posilkowe wojsko polskie umyslnie tak pozno nadciagnelo dla zlaczenie sie z nimi i ze wielkich krzywd dopuscilo sie na granicy; zwyciestwo przez samych tylko litwinow odniesione […]; wojewoda wilenski, ktory, bedac glowa poselstwa, nie zyczul przyprowadzic go do skutku») (Ibid. S. 72).

1242

Ibid. S. 173–174.

1243

Dyaryusz sejmu Piotrkowskiego 1565 г. / Wyd. W. Chometowski. Warszawa. 1868. S. 225–226.

1244

Diariusz sejmu lubelskiego 1566 roku / Oprac. I. Kaniewska. Wroclaw etc., 1980. S. 27.

1245

«Имеет Его Королевское Величество иное намерение, которое его немало интересует, а именно объединение Литвы с Короной по описанному ниже образцу, то есть так, чтобы объединенные силы могли лучше бороться с общими врагами, а точнее с Московией, с которой, как показали предыдущие события, литвины не могут справиться, а поляки, не связанные с ними (в одном государстве — А. Я.), не хотели воевать на их территории без жалованья» (Relacje nuncjuszow… Т. 1. S. 189).

1246

Содержание инструкции выглядит настолько важным, что мы позволим себе процитировать ее как можно полнее: «Иж, ач кольвек его кролевская милость бачыти и ласкаве прыймовати рачить от вашое милости панов рад и ото всих станов рыцерства своего, же и податками немалыми прыкладаетеся и нелитованьем крови и здоровья своего против тому непрыятелю, великому князю Московскому, и над повинность свою чыните досыть, але, иж оный непрыятель посягненьем панства его кролевской милости зневоленьем братьи вашое, верных подданых его кролевской милости не помалу змоцняеть, просто хотячи его королевская милость способом большым против тому неприятелю войну вести, якобы с помочю Божью слушный отпор взял и не шырился и не владал властного его милости господарского, рад бы то видел, абы большый посилок и з меньшим накладом вашим быти мог, что лацно быти можеть за злученьем в унею з станы Короны Польское, одностайною а сполною рукою чынечы отпор оному непрыятелю, а то не только против тому непрыятелю, але и против каждому у многих речах немало пожитку Речы Посполитое приняти можеть, кгдыж згода а милость межы каждыму панствы особливого добра прымноженье чынить» (Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 209–211. Прил.).

1247

Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 409–410.

1248

Palucki W. Drogi i bezdroza skarbowosci polskiej XVI i pierwszej polowy XVII wieku. Wroclaw, 1974. S. 84–96; Sucheni-Grabovska А. Badania nad elita wladzy w latach 1551–1562 // Spoleczenstwo staropolskie. Т. 1. Warszawa, 1976. S. 80–81.

1249

Общее видение унии великим князем хорошо отражено в одном из его писем к Н. Радзивиллу Рыжему: «Вместе к общему согласию и братской любви, не возвышая одного над другим, с Божьей помощью привести хотим, чтобы каждый остался при своем достоинстве» («Zarowno do spolnej zgody i milosci braterskiej jadnemy nad drugiego nic nie dajac za pomoca Boza przywodzic chcemy, aby kazdy przy swej uczciwosci ostal») (Listy Zygmunta Augusta do Radziwillow. S. 541–544).

1250

«Nie trwoniac czasu, jak w uplynionym roky, swarami okolo zjednoczenia Litwy z Korona» (Commendoni J. Pamietniki. Т. 2. S. 114–115).

1251

Dyaryusz sejmu… S. 232.

1252

Ibid. S. 309–311.

1253

«Jest Litwa chetna do unii» (Diatiusz sejmu lubelskiego 1566 roku. S. 13).

1254

Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 166. Прил.

1255

Это мнение основано на информации О. Халецкого, который ссылался на уничтоженные во время второй мировой войны документы из библиотеки ординации Красинских (ед. хр. 4001) (Halecki О. Dzieje unii jagiellonskiej. Т. 2. S. 216).

1256

Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 180–182 прил.

1257

Там же.

1258

«Якож на он час в Лебедеве вси станы тамошнего панства нашего великого княства Литовского, около того з собою намовивши и сполне и згодливе на то зволивши, нам, господару, донесли и оповедили, же ни с которое иное причины и якого мушенья, одно з доброе воли своее а с таковое ж хути и милости, з якою ся обыватели корунные, братья и суседы выши, через послов своих ку вам оповедають, ест есте прихильни до принятья и постановенья з ними сполку братьского, то ест унии в таковом взвязку, милости, згоды братское, который бы был однако и заровно во всем полжиточный обеюм тым панствам» (Любавский М. Литовско-русский сейм. С. 208. Прил.; РИБ. Т. 30. С. 481).

1259

Piwarski K. Niedoszla wyprawa… R. 5. Z. 14. S. 101.

1260

Akta unii Polski z Litwa 1385–1791 / Wyd. S. Kutrzeba i W. Semkowicz, Krakow, 1932. S. 189–192.

1261

По нашему мнению, именно подобные взгляды зафиксировал наблюдатель из Гданьска (Kolankowski L. Jagiellonowie а Unia // Pamietnik VI powszechnego zjazdu historykow polskich w Wilnie 17–20 wrzesnia 1935 г. Т. 2. Lwow, 1936. S. 288–289).

1262

К примеру, волынская шляхта на Люблинском сейме 1569 г. высказывалась, что «с нами (т. е. с ВКЛ) в унии мало нуждаются, так как уже имеют свое и большой проблемой для себя считают защищать нас от Московии» («z nami w unii malo potrzebuja, Ьо juz maja za swe y owszem za trudnoscz to sobie poczitaja wielka — bronic nas od Moskwy») (АСД. Т. 7. С. 38–39).

1263

Halecki О. Przylaczenie Podlasia, Wolynia i Kijowszczyzny do Korony w roku 1569. Krakow, 1915. S. 82 — 122.

1264

«…А литовских людей в город, приезжих и тутошних, детей боярских, и землян, и черных людей, однолично не пущати» (Книга полоцкого похода. С. 71).

1265

«…Береженье им над теми людми держати великое, и велети смотрити и примечати, не будет ли в них какие шатости и ссылок с литовскими людми» (Там же).

1266

Там же. С. 72.

1267

Тарасаў С. Полацк IX–XVII стст.: Гісторыя і тапаграфія. Мінск, 1998. С. 50–52.

1268

См.: Гісторыя Беларускай ССР / Пад рэд. В. Перцава. Т. 1. Мінск, 1955. С. 86; История Белорусской ССР. Минск, 1977. С. 55.

1269

ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 435–436.

1270

«Вспрашивати некого: люди, государь, все разошлись» (Там же. С. 436).

1271

Там же. С. 437.

1272

ПСРЛ. Т. 29. С. 325.

1273

Информаторы оршанского старосты Ф. Кмиты докладывали, что «села, в которыи воеводове Полоцкие скоро по взятю Полоцка везде мели, а тепер дей оттол зрада через шпекги Вашей Милости Гетманской (имеется в виду Р. Сангушко — А. Я.) и тамошних старых им се деет…» (AS. Т. 7. S. 155–156).

1274

«Всих там мешкаючих людей вытратит, жоны и дети вырезат, праве то все знисчит, абы племе ни жаден тых се не зостал» (Ibid. S. 155–156).

1275

Так произошло в окрестностях возведенного московитами замка Копье (Суша): «А которые люди тутошние жилцы, и те нриложилися к городу государю царю и великому князю служити» (ПСРЛ. Т. 29. С. 355).

1276

«…Ведаючи тых, которые ж есще господину своему и нам всем сприят на их домы Москвы навели, хотечи их поймат, ач самых не поимали, але што застали в тых домех, то все побрали…» (AS. Т. 7. S. 190–191).

1277

«…Скоро збоже с поля знявшы, з жонами и з детми там (в замок — А. Я.) пойдут, а некоторые уже и жоны там мают» (Ibid. S. 190–191).

1278

Ibid. S. 202.

1279

Gwagnini A. Kronika. S. 109.

1280

АЛРГ. Т. 2. С. 149–151.

1281

МВКЛ. Кн. 44. С. 106–107.

1282

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 92об. — 93.

1283

Там же. Ед. хр. 266. Л. 120 — 121об. См. также.: Там же. Ед. хр. 267. Л. 123 — 124oб.

1284

LM. Kn. 51. Р. 226–230.

1285

Hedemann О. Dzisna i Druja magdeburskie miasta, Wilno 1934. S. 15–24.

1286

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 266. Л. 64 — 64об., 323 — 323об., 328 — 328об.

1287

Там же. Ед. хр. 47. Л. 59 — 59об. См. так же: АЛРГ. Т. 2. С. 203.

1288

«О великом непослушенстве шляхты и земян тамошних, иж некоторое дбалости и сущности в потребах тамошних украинных не маеть…» (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 71об. — 72).

1289

Там же. Ед. хр. 38. Л. 424 — 425об.; РИБ. Т. 30. С. 530–531.

1290

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 58–59; АЛРГ. Т. 2. С. 194, 204.

1291

НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 112 — 113об.; АЛРГ. Т. 2. С. 195.

1292

«…Открыл замок для строительных работ, оставив меня самого в замке только с моими служебными людьми, и пана Александра Итальянца (Гваньини?), и городничего, и немного шляхты». («…Zamek othworzil dla budowania, zostawiwszy mi na zamku samego, tylko sluzebnomy tojemy, a pana Alexandra Wlocha przi mnie, y grodniczy, y nieco szlachty») (AGAD. Archiwum Publiczne Potockich. Sygn. 9. Т. 1. K. 13–14).

1293

«2а taka sprawa ich moge rzec, Miloscivie Panie, niecnotliwa, bichmy zamku owego nie otkazili» (Ibid).

1294

Makarau М. Witebskie prawo miejskie w XVI wieku // Zapiski Historyczne, 2003. Т. 68. 2. 1. S. 1 — 17.

1295

Лаппо И. К истории сословного строя Великого княжества Литовского. Конные мещане Витебские в XVI столетии // Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 254–276.

1296

«…Естли же тревога якая будеть, а придет ли до осажаня замку, то вем добре, иж мещане тутошние [ани] мене, ани подстаростего вашей милости слухати не будут, волит иньшый в лес, анижли в замок. Не сподевамся от них ратунку и помочы правдивое…» (AS. Т. 7. S. 170–172).

1297

Ibid. S. 133–134.

1298

Ibid. S. 178.

1299

Судебный процесс начался из-за высказывания С. Лускины, что «найдем мы собе иньшого пана, хто нас будеть боронить». Войт сумел доказать, что эти слова относились не к господарю, а к ротмистру Яну Павчичу, который отказывался служить (НИАБ. Ф. КМФ-18. Оп. 1. Ед. хр. 39. Л. 723об. — 728).

1300

Книга посольская. Т. 1. С. 290–310; РИО. Т. 71. С. 724–742.

1301

ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 424–550. Этот важный документальный материал был использован в свое время Николаем Оглоблиным при создании карты Полоцкого повета во второй половине XVI в. (Оглоблин Н. Объяснительная записка к карте Полоцкого совета в 2-й половине XVI-ro века // Сборник Археологического института. Кн. 3. Отд. 2. СПб., 1880. С. 3 — 53; Кн. 4. Отд. 2. СПб., 1880. С. 3 — 75.

1302

Оглоблин Н. Объяснительная записка… Кн. 3. Отд. 2. С. 18–24.

1303

Приграничные территории Полотчины одним из первых подверглись нападениям московитов после окончания перемирия в 1562 г. См. гл. 1, § 2.

1304

Оглоблин Н. Объяснительная записка… Кн. 3. Отд. 2. С. 19.

1305

Там же. С. 20. Прим. 27.

1306

«Четь» составляла примерно 5600 квадратных метров.

1307

Например, здесь находились наделы казачьего головы, четырех казачьих сотников, двух дьяков, один из которых имел наибольшее поместье — 394 «чети» с 34 людьми. См.: ПКМ Г. Ч. 1. Отд. 2. С. 462–468, 484–511.

1308

Полоцкая ревизия 1552 г. Изд. И. Лаппо. М., 1905. С. 31 — 179.

1309

Так, по информации московских ревизоров, озеро Нещерда не было отдано на оброк, «потому что люди разбежались для войны литовских людей» (ПКМ Г. Ч. 1. Отд. 2. С. 540). Неспокойно в нещердских окрестностях было и после заключения перемирия 1570 г. См.: ПИВЕ. Т. 3. М.; Варшава, 1998. С. 23–25.

1310

Разрядная книга 1550–1636 гг. С. 185.

1311

ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 549–550.

1312

Mienicki R. Egzulanci Polloccy. S. 85.

1313

ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 468–474.

1314

Впервые замок Ситно упоминается в грамотах о перемирии от 20 июля 1570 г. (Книга посольская… Т. 1. С. 295, 306–307). Однако, судя по всему, этот замок существовал ранее и, возможно, был построен вместе с первыми московскими замками в Северной Полотчине в 1567–1568 гг. (см. гл. I, § 4).

1315

В жалобах московского воеводы из Полоцка А. Ногтева-Суздальского на нападения литвинов часто фигурирует дорога из Невеля в Ситно. Например, 27 июня 1571 г. здесь произошел характерный случай: «…государя вашего (т. е. короля Речи Посполитой. — А. Я.) люди […] их (посошных людей. — А. Я.) громили и лошади у них и зопосы поимали, и их многих побили» (ПИВЕ. Т. 3. С. 26).

1316

Янушкевіч А. Размяшчэнне і шчыльнасць насельніцтва Полацкай зямлі у другой палове XVI ст. // Гісторыя і археалогія Полацка і Полацкай зямлі. Полацк, 1998. С. 337–340.

Content

Янушкевич Андрей Николаевич Ливонская война. Вильно против Москвы 1558 – 1570

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА I ВОЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ И ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ВЕЛИКИМ КНЯЖЕСТВОМ ЛИТОВСКИМ И МОСКОВСКИМ ГОСУДАРСТВОМ

ГЛАВА II ОРГАНИЗАЦИЯ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ ВКЛ

ГЛАВА III ФИНАНСОВО-МАТЕРИАЛЬНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ УЧАСТИЯ ВКЛ В ЛИВОНСКОЙ ВОЙНЕ

ГЛАВА IV ВЛИЯНИЕ ВОЕННОГО ПОЛОЖЕНИЯ НА РАЗВИТИЕ ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ В ВЕЛИКОМ КНЯЖЕСТВЕ ЛИТОВСКОМ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Примечания