Диан Дюкре

Забытые

© Editions Flammarion, Paris, 2017

© Trevillion Images / Daniel Murtagh, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

* * *

Что уж если, как-никак, Дело обошлось без свиста, Мы исправим все, и чисто; А не то – лгунишка я. Доброй ночи вам, друзья.

У. Шекспир Сон в летнюю ночь[1]

Приказ

Граждане Германии, Данцига, саарцы, а также иностранцы неопределенного происхождения, но с немецкими корнями, проживающие в департаменте Сена, должны выполнить следующее:

1. Мужчины в возрасте от 17 до 55 лет обязаны явиться на стадион Буффало в Монруже[2].

2. Женщины незамужние и замужние, но не имеющие детей, 15 мая 1940 года должны прибыть на Зимний велодром.

Лица, не выполнившие приказ, будут задержаны и арестованы.

Иностранцы, на которых распространяется приказ, должны за свой счет (по железной дороге или с помощью любого другого транспортного средства) добраться до указанных пунктов сбора.

Нужно взять с собой продовольствие и все необходимое на два дня – не более 30 кг багажа на человека, включая продукты питания.

12 мая 1940 года Генерал Эрен

Военный губернатор Парижа

Часть I

В Париже только-только наступил май. Платья женщин, сидящих на террасах в кафе, ловят каждый лучик солнца, падающий на них, каждый взгляд. Посетительницы сердятся на медлительного официанта, нервно поправляют выбившуюся прядь волос, когда гарсон наконец подходит, обмениваются банальными фразами, узнают друг у друга последние новости, прежде чем пропасть в чреве метрополитена. Весной Париж всегда одинаков, и это прекрасно. Солнце обладает чудесной способностью – оно заставляет мужчин забыть о зимних холодах, а вид распускающейся почки и оголенной ножки развеивает их печаль. Но в середине весны 1940 года разыгралась небывалая буря.

Уже с десяток лет в Европе чувствовались подземные волнения, и вот ужасное землетрясение внезапно разверзло почву. В недрах созрело что-то ужасное. В сентябре 1939 года появились первые толчки. Германия топчет Польшу. Через двое суток Франция вместе со своей соседкой Англией объявляет Гитлеру войну. Мир был создан в течение семи дней, а для того, чтобы принять решение его уничтожить, понадобилось гораздо меньше времени. У берегов Европы зарождается цунами.

Повсюду только и разговоров, что о войне. Некоторые считают, что она необходима для того, чтобы искоренить жестокость целого поколения, а то и двух. Другие с жаром доказывают обратное. Ах, ненавистная война, жалкое тщеславие тех, кто хочет ее развязать! Мы давим врага (затем появляется десять новых), превращаем города в руины, истребляем села, и все это во имя победы, которая в итоге не достается никому. Страсти разгораются, все друг друга ненавидят, и заканчивается тем, что на террасах кафе французы ведут войну между собой, потому что враг все никак ее не начинает. Так начинался май 1940 года.

Враг, похоже, все не решается напасть на Францию; выходит, о войне думали зря. Вот уже восемь месяцев ничего не происходит, и в конце концов над войной начинают смеяться. И с возвращением весны запах крови и мысли о смерти исчезают, оставаясь разве что в памяти никому не нужных и постоянно брюзжащих инвалидов войны. Юбки парижанок продолжают шуршать над тротуарами. С Парижем ничего не может случиться, потому что Город Света никогда не погаснет.

Десятого мая в пять тридцать пять утра войска Гитлера, словно мощный восточный ветер, обрушиваются на Нидерланды, молнией проходят Бельгию и вторгаются на территорию Франции, в Седан. Французская армия уступает натиску Вермахта. Люфтваффе[3], эти хозяева неба, обстреливают дороги, бомбят коммуникации, заставляя тысячи беженцев пешком или на велосипедах перемещаться на юг, подальше от войны. Рейх в этом буйном цветении не терпит чужих цветов, только свои, поэтому повсюду валяется столько оборванных распускающихся почек. Он продвигается к Парижу семимильными шагами. Германия во всеоружии, Франция в слезах.

Теперь уже не до смеха. Все иностранцы немецкого происхождения, лица без гражданства из далеких стран, связанных с рейхом, должны незамедлительно явиться в указанные пункты сбора. Таковы меры, предпринятые французским правительством против «пятой колонны», составляющей внутреннюю угрозу для страны. Зерна следует отделить от плевел. Охота на «нежелательных» женщин: иностранок, незамужних, бездетных – началась.

Тем не менее незадолго до этого Франция протянула руку помощи несчастным, которые пытались избежать страшной участи. По причине происхождения или же из-за своих убеждений тысячи немцев, враждебно настроенных по отношению к гитлеровскому режиму, а также множество евреев из Польши и Бельгии были причислены к политическим оппозиционерам. Каждый месяц во Франции их становилось все больше; они не знали, куда идти. В спешке их селили в дешевые гостиницы и заброшенные казармы. Общественность бросало в дрожь оттого, что эти иностранцы становились их соседями. Сколько из них при случае укусят руку, подающую им еду? Но французы все же мирились с их присутствием, чтобы не уподобляться нелюдям, на которых сами показывали пальцем.

Однако когда Гитлер внезапно приступает к блиц-кригу, беженцы становятся лишними.

Полицейские допрашивают прохожих, проверяют у них документы: зачистка, которая, как принято считать, необходима для безопасности Франции. «Нежелательные» женщины должны до семнадцати ноль-ноль явиться на Зимний велодром, а тех, кто не придет, обязательно разыщут. Есть среди них те, кто, повинуясь судьбе, набивает старые кожаные чемоданы, уже побывавшие на вокзалах Вены, Праги и Берлина, вещами, которые так дороги сердцу. Это вилки, ложки, кружки, платье с последнего летнего бала, ожерелье, доставшееся от бабушки, зеркало, письмо, карандаш и даже чулки.

Уму непостижимо, как такая прекрасная пора, когда распускаются цветы, может таить в себе столько страданий.

1

«Немцы, не покупайте в универмагах и у евреев!»

Лизе нельзя входить: она стоит у двери небольшого ателье по пошиву одежды Nikolaiviertel[4] и читает текст объявления, выведенный черной кистью на белом листе бумаги. Двое эсэсовцев в черной форме выгоняют клиентов и больше никому не дают заходить. Стоя в витрине, Фрида, мать Лизы, знаками показывает ей, что все хорошо. Лиза снова смотрит на вывеску: слово «евреев» подчеркнуто жирной линией. У нее, как это часто бывает у молодых людей двадцати лет, просыпается желание протестовать, усиленное ощущением несправедливости.

– Ничего страшного, мы откроемся завтра! – кричит Фрида в спину солдатам, изображая на лице улыбку, а Лиза тем временем уходит.

Направляясь домой, в небольшую квартирку в Николаифиртель, Лиза оказывается в огромной толпе. В этот день, 1 апреля 1933 года, сто пятьдесят тысяч человек маршируют по улицам Берлина; вскоре к ним присоединяется почти такое же количество молодых людей из гитлерюгенда. Мальчишки в коротких штанишках гордо несут ножи, на лезвии которых выгравированы слова «кровь и честь», а на рукоятках – эмблема партии. Отец Лизы погиб под немецким знаменем во время последней войны, а теперь ей приходится видеть это! Толпа распаляется и скандирует националистические лозунги. Лиза съеживается, как животное, застигнутое хищником врасплох, затем отделяется от толпы. Где-то в глубинах ее естества рождается уверенность: нужно уезжать отсюда, с этой земли, разверзающейся у них под ногами.

На следующее утро под окнами их дома уже тихо, на тротуаре валяются вчерашние листовки, приглушающие шаги. Лиза находит мать на кухне: та, как всегда, молча сидит за чашкой кофе. Кажется, что Фрида совсем не волнуется. Все ее движения неторопливы: это движения женщины, которая смирилась со своей участью.

– Мы не можем жить в постоянном страхе! – бросает Лиза, сообщая матери о своем намерении перебраться в свободный мир, в Париж, пусть даже для этого придется пересечь Европу.

Мгновение – и решение принято: сесть в первый же поезд, оставить позади все, даже могилу того, кого она называла папой, даже его имя.

После скитаний по Венгрии, Чехословакии и Италии Лиза и ее мать обосновываются на правом берегу Сены, сняв чердачное помещение близ Бют-Шомон[5]. Наконец-то они могут вздохнуть свободно: их грудь не сжимает боязнь, что их вышвырнут! Фрида быстро находит работу у одной обеспеченной дамочки, которой необходимо срочно обновить свой гардероб. Из-за всех этих тревог, вызванных войной, дама раздалась вширь. Нет-нет, она не поправилась, как она говорит, это аэрофагия[6]. Бархатное платье темно-синего цвета, богато отделанное, вот-вот разойдется по швам, поэтому дама отдает его портнихе в благодарность за ее молчание. Оно уже немного вышло из моды, с такой длинной юбкой, приталенной блузкой и воротничком, доходящим до середины шеи. Вещь, изготовленную в Париже, нельзя выбрасывать, поэтому Фрида перешивает его для Лизы.

Что делать с нарядным платьем, если ты всего-навсего беженка? Конечно же, представлять, будто ты студентка и вдыхаешь вольный дух Сорбонны.

Лиза приподнимает длинную юбку, чтобы преодолеть шесть ступенек, которые отделяют двор от продолговатой площадки, спускающейся подобно ковровой дорожке к часовне с двумя статуями: Виктора Гюго и Луи Пастера – величественными символами ушедшего века. Студенты снуют туда-сюда с сосредоточенным видом, и Лиза наблюдает за ними, чувствуя себя так, будто находится за стеклом. Она могла бы стать одной из них, если бы говорила по-французски! У женщин короткие вьющиеся волосы под шляпой в форме колокольчика. Они подводят глаза карандашом, наносят на ресницы густой слой туши и хлопают ими, как бабочки крыльями. Их губы накрашены помадой! Женщины кутают в меха свои стройные фигуры и кажутся еще стройнее благодаря юбкам, оголяющим лодыжки. На ногах у них черные или белые туфли на каблуках, с застежками сверху. Все это так непохоже на Берлин! Застенчивой Лизе трудно привыкнуть ко всему этому. Она еще не знает, что такое мужская ласка. Эти женщины кажутся ей подделками, но подделками весьма искусными. Они танцуют, разговаривают, в их пальцах мелькает сигарета, они водят машины, занимаются любовью. Лизе хочется покорить целый мир, главное не рассказывать об этом маме.

Увы! У бравой Фриды, сломленной переездом и перспективой новой войны, которая все время давит на нее, случаются приступы дрожания правой руки. А им нужно трудиться, иначе они могут остаться без жилья, без мебели. Франция принимает иностранцев, но не дает им разрешения на работу.

Как-то раз, прогуливаясь перед кафе и пытаясь выучить французский, разбирая написанное в меню, Лиза натыкается на объявление «требуются девушки», наклеенное на фасаде одного из зданий квартала Ле-Аль. Вывеска «Свиное копыто» вызывает у девушки желание бежать со всех ног, но за неимением лучшего приходится довольствоваться тем, что есть. Изгнание заставило Лизу быстро повзрослеть. У нее нет специальности. В конце концов, быть официанткой не так уж и плохо.

Лиза вошла в кабинет с тяжелыми бордовыми занавесками и столами из красного дерева. Ей пришлось подождать хозяина.

– Раздевайся, – бросает мужчина с толстыми щеками, усевшись в кресло и даже не представившись.

Лиза не уверена, правильно ли его поняла, ее французский еще не на должном уровне.

– Давай снимай пальто. Вот так. Теперь приподними юбку! Я хочу увидеть твои ноги. Полностью! А побыстрее нельзя?

На щеках мужчины видны красные сосуды, расширившиеся от вина и напряжения. Сомнений быть не может! Да это и есть та самая свинья! Ох уж эти французы со своими странными нравами! Она ошиблась: мужчина ищет girls[7] для журнала, и ему абсолютно плевать на то, умеет ли она носить поднос…

В голове у Лизы шумит, на сердце пусто; она решает искать пристанище в Сакре-Кёр[8]. С высоты холма она любуется крышами столицы, утопающими в розоватых сумерках. Маленькие, большие, богатые, полуразвалившиеся, но отовсюду поднимается одинаковый дымок. Ближе к ночи, уже спускаясь с Монмартра, Лиза представляет, как прогуливается под уличными фонарями под руку с каким-нибудь французом. Он бы выпускал изо рта клубы сигаретного дыма. Они пошли бы в ресторан. Лиза составляет меню: филе «Россини» с пюре из сельдерея или даже… улитки, устрицы – все то, что она никогда не мечтала попробовать. Ничего вареного, только фаршированное или жареное. А на десерт – что-нибудь со сливочным кремом и фруктами. Это было бы очень вкусно…

Скандал, который она устроила перед «Свиным копытом», ругая хозяина на плохом французском с немецким акцентом, перемежая ругань бранными словами на идише, вызвал к ней сочувствие со стороны владельца расположенного неподалеку кафе, который всеми возможными способами пытался конкурировать с соседом. Итак, мать с дочерью смогли поселиться в дешевой квартирке в Шатне-Малабри, в нескольких десятках километров от Парижа. Значит, Сорбонна останется привилегией более умных женщин, которым Лиза теперь подает вино и шоколад. Она так хорошо ругается по-французски, что все уже почти забыли о ее немецком происхождении.

Но вот в мае 1940 года ей велено явиться на Зимний велодром.

Что же будет с Фридой? Лиза отдала ей все свои сбережения, двести франков, но надолго ли этого хватит?

Прощание было торопливым. Лиза еще раз поцеловала закутанную в темно-синюю шаль мать и подняла глаза на окна их двухкомнатной квартиры. На бельевой веревке – летнее платье, на открытом окне – клетчатые занавески. Резкий запах тимьяна… Это их дом. Старая Фрида проводит рукой по темным волосам своей единственной дочери. Они густые, свободно падают на плечи; пробор, строго посредине, подчеркивает симметрию ее лица с полупрозрачной кожей. Гладя по волосам ту, которая еще совсем недавно была ее маленькой птичкой, Фрида переводит взгляд с ее голубых глаз, таких чистых, что, казалось, в них отражается сама душа, на густые брови. Выражение лица Лизы порождает чувство гармонии, почти не нарушенной положением изгнанницы. Мать и дочь обнимаются дольше, чем обычно. Непонятно, кто из них кого утешает; ни та, ни другая не готовы разомкнуть объятия первой.

– Если тебе хочется есть – пой; если тебе плохо – смейся. Наслаждайся, пока живешь, – шепчет Фрида на ухо дочери.

Водитель давит на педаль акселератора, чтобы продемонстрировать свое раздражение; Лиза молча садится в автобус. Через стекло она смотрит на мать, изучает географию ее лица, на котором прослеживаются следы радости и боли: желанного и пережитого; ручей слез в долине ее глаз. Фрида кажется такой маленькой: одна на дороге, затерянная среди зданий из красного кирпича и цветущих деревьев; у нее никогда не было возраста, ведь она мама.

Из окон автобуса, увозящего ее далеко от дома, Лиза смотрит на бегущих по улице женщин: они крепко держат детей за руку, спеша поскорее добраться до укрытия, найти машину, убежать, уехать как можно дальше. Она не может понять, почему матери не должны ехать на Зимний велодром; не может понять, кому могла прийти в голову столь жестокая идея о разделении женщин на группы. Лиза прижимает к сердцу небольшой чемоданчик из коричневой кожи, с которым проделала длинный путь, начавшийся в Берлине. У нее не было денег, чтобы купить себе новый; да и, по правде говоря, она не думала, что он может ей понадобиться.

* * *

– Алло, алло? Лебрен![9]

Какие новости в тылу?

На фронте две недели бьюсь,

Вам я звоню, спросить хочу:

Что будет, когда я вернусь?

– Все хорошо, мой маршал, господин,

Все очень, очень хорошо.

Вот только ерунда, пустяк один,

Действительно – почти ничто.

Об этой мелочи все знают,

На танках немцы наступают,

А так как мы все на конях,

Заканчиваем у врачей в гостях.

А в остальном, мой маршал, господин,

Все хорошо, все очень хорошо.

– Алло, алло? Де Голль!

Что нового? Недавно я узнал,

Что наши люди мрут в больницах!

Мне объясните вы, вернейший генерал,

Почему так произошло?

– Все хорошо, мой маршал, господин,

Все очень, очень хорошо.

Вот только ерунда, пустяк один,

Действительно – почти ничего:

Они все погибли,

Немецкие танки тела их расшибли,

Разрушили наши деревни.

В Курьере, в Па-де-Кале[10],

Человек пятьдесят горели в огне,

Теперь вся деревня во мгле.

Не волнуйтесь: хоть все и полегли,

Осталась пекарня, ее отстоять мы смогли.

А в остальном, мой маршал, господин,

Все хорошо, все очень хорошо.

– Алло, алло? Блюм![11]

Какие новости? Пронесся слух неимоверный,

Что наши города смелó.

Объясните же мне,

Мой министр примерный,

Как это все произошло?

– Все хорошо, мой маршал, господин,

Все очень, очень хорошо.

Вот только ерунда, пустяк один,

Действительно – почти ничего:

То, что они сожгли Па-де-Кале,

А в Обиньи[12] свалили сенегальскую пехоту,

Значит то, что они уже по дороге на Марну[13]

И скоро прибудут в Канталь.

А в остальном, мой маршал, господин,

Все хорошо, все очень хорошо.

– Алло, алло? Ориоль![14]

Какие новости у вас?

Родную Францию смело!

Объясните мне,

Спрошу я вас еще раз,

Как это все произошло?

– Увы и ах! Господин маршал, дело было так:

Узнав, что Гитлер на Польшу решил нападать,

Англичане и французы хотели ему помешать.

В ответ он решил войну развязать.

Их танки потому

Ручьи наши переплывут,

Замки сожгут,

Скоро дойдут до самой Мажино[15].

Во Франции черным-черно.

А в остальном, мой маршал, господин,

Все хорошо, все очень хорошо.

2

Колокола Нотр-Дама бьют полдень; пара сонных голубей срывается с места и перелетает на менее шумные часы Лионского вокзала. Ева закрывает оконные ставни в своей маленькой двухкомнатной квартире, расположенной на верхнем этаже трехэтажного фахверкового дома по улице Домениль. День 15 мая 1940 года выдался погожим: на небе ни облачка, которому можно было бы приписать ее внутреннее уныние. Но Ева сейчас не в том настроении, чтобы позволить голубому небу ввести ее в заблуждение. Вот уже несколько недель на парижских улицах вздрагивают, услышав немецкий акцент. Старые знакомые переходят на другую сторону тротуара, чтобы не пришлось здороваться, соседи ускоряют шаги на лестнице. Жителям Парижа были выданы противогазы, в каждом доме проверили состояние подвалов: выяснили, пригодны ли они для того, чтобы служить бомбоубежищами. Подвалы домов, расположенных недалеко от Сены, часто слишком маленькие либо же находятся в аварийном состоянии, поэтому необходимо выяснить, сколько человек сможет в них укрыться в случае опасности. Во время воздушной тревоги Ева слышит шепот испуганных соседей, сбившихся в стайку в маленьком подвале. «В этом есть и ваша вина!» – вот что читает она в каждом взгляде.

Ей хочется забыть. Забыть что? Да все, начиная с самой себя. Только музыка еще способна дарить ей забытье. В сумерках гостиной рояль кажется больше, чем обычно: судно, затерянное в темном море. Ева садится за инструмент. Какое-то время она остается неподвижной, ее тонкие пальцы как будто чего-то выжидают, не решаясь коснуться клавиш; она не знает, что играть. Но вот раздаются первые звуки. Несколькими аккордами соната Бетховена заполняет ее душу. От пианино веет приятным спасительным ветерком. Ева прогуливается вдоль берега, лунная соната звучит под полуденным солнцем. Мюнхенской пианистке всего тридцать лет… За семь лет жизни во Франции, где все навевает воспоминания, ее когда-то веселый нрав стал меланхоличным. Звуки сонаты переносят Еву в Байройт[16], в тот день, 15 августа 1933 года.

Винифред Вагнер[17] пригласила Еву, известную пианистку, родившуюся в Мюнхене, на ежегодный фестиваль музыки[18]. Какое счастье присутствовать на концертах, которые устраивают знаменитейшие мировые исполнители, собравшиеся здесь! По дороге к дворцу, где проходит фестиваль, Ева смешалась с огромной толпой. Люди стекались отовсюду. Некоторые уже давно были на месте, чтобы первыми поприветствовать великого человека, которого все ждали, – герра Гитлера. Как только он появился на балконе второго этажа, оркестр стал наигрывать мелодию из «Золота Рейна»[19] и толпа встретила дорогого гостя громкими овациями. Ева почувствовала себя неловко: горячность была ей несвойственна.

Сидя в зале, она рассматривала публику. Все глаза были устремлены на ложу фюрера. Женщины гордо выпячивали грудь, мужчины пытались подражать его манерам. Среди представителей высшей буржуазии он слыл очаровательным; с ним не хотели расставаться. Когда концерт был окончен, Гитлер направился к выходу из зала и толпа расступилась перед ним, словно море; видные баварцы мечтали пожать ему руку. Ева оказалась как раз у него на пути. Фюрер был не выше ее, и, когда вплотную подошел к ней, Ева увидела его голубые, невероятно блестящие глаза. Он взял руку, которую она машинально приподняла, и коснулся ее губами. Еву пробрала странная дрожь… Несколько дней спустя она уехала в Париж, взяв с собой только партитуры. Поездка была долгой; лето все никак не наступало.

Ее пальцы продолжали играть, и звуки музыки перенесли Еву в тот день, когда она почувствовала себя такой одинокой в этом чужом городе. В Булонском лесу, возле Большого каскада, где она любила прогуливаться, однажды вечером Ева повстречала молодого человека в белых перчатках. Он предложил ей посмотреть вместе с ним на звезды. Они легли на шерстяной плед. Молодой человек показывал на созвездия тростью – ее он позаимствовал у мужчины, у которого служил водителем. Широко открыв глаза, Ева рассматривала небесный свод, который в тот вечер казался ей особенно открытым.

Время текло медленно, луна поднималась все выше, и Ева была полностью поглощена созерцанием небесных светил. Держаться за руки и смотреть на звезды – это казалось ей наивысшим наслаждением. Но ее новый знакомый начал проявлять нетерпение, ведь его хозяин скоро должен был вернуться из театра, каждая минута на счету. Его раздражала наивность этой немки с золотистыми волосами, тупо уставившейся в небо. Наконец, оставив ее, он сел в бордовый Citroёn Rosalie и громко хлопнул дверцей, выразив свое негодование. Париж стоит любовных неудач.

В тот же вечер Ева направилась на Монпарнас, в кафе «Купол», где иногда подрабатывала по вечерам, играя на рояле, чтобы иметь возможность оплачивать жилье. Ее грусть развеялась, когда она встретила Луи. Это был крепкий, хорошо сложенный мужчина: Ева таких видела нечасто. У него были по-немецки широкие плечи и смуглая кожа, как у француза. В Луи было что-то такое, что не поддается описанию, какая-то особая грация, шарм; волосы, зачесанные назад, низкие брови, квадратный подбородок. Они с Евой выпили, потом потанцевали. Их тела почувствовали взаимное притяжение и наконец нашли общий ритм. Когда заиграла романтическая мелодия, они прижались друг к другу, Луи обнял ее за талию сильной рукой. Они медленно скользили по паркету. Мужчина и женщина стали отражением друг друга. Затем Луи заговорил, и его глубокий голос заставил Еву на мгновение забыть об остальных.

По профессии Луи – столяр-краснодеревщик; он был коммунистом. Родился он в 1900 году возле Рубе[20]; был членом небольшой организации рабочих-иммигрантов, смыслом жизни которых стало сопротивление гитлеризму. Луи раздавал листовки, организовывал встречи, обеспечивал беженцев работой. То ли из любви к нему, то ли из-за собственных убеждений Ева тоже вступила в эту организацию. Первого мая 1940 года Луи попросил ее руки, подарив вместо обручального кольца букет ландышей. Один из его информаторов, близкий к армии, предупредил Луи о том, что нападение Германии неизбежно. Седьмого мая возлюбленный Евы записался в ряды Сопротивления в Люксембурге. Увы, на следующий день страна была оккупирована вермахтом, который утопил попытку мятежа в крови…

Музыка все льется из-под пальцев, порхающих по послушным клавишам. Твердость, торжественность, нежность – все это вновь переполняет душу Евы. Она видит Луи сидящим в кресле, с закрытыми глазами: он кивает головой в такт каждому звуку, его душа тянется к ней. Слезы текут по ее щекам, пальцы больше не слушаются: воспоминания причиняют Еве боль.

Париж,

15 мая 1940 года

Дорогой Луи,

поскольку я не знаю, куда тебе писать, то пишу себе в надежде, что когда-нибудь ты это прочтешь. Это необходимо мне для того, чтобы почувствовать связь с тобой, чтобы заполнить пустоту, которую ты оставил в моем сердце, уехав неделю назад. Почти пять лет я прожила в Париже до встречи с тобой, но не уверена, что смогу оставаться здесь после нашего расставания. Глядя, как твой поезд отходит от Восточного вокзала, я чувствовала себя так, будто ты увозил с собой частичку моей души. Я была женщиной, потому что ты был моим мужчиной. Часы, последовавшие за этим, были для меня трудными, очень трудными… Я по-прежнему живу в нашей квартире среди предметов, которые покинула жизнь. Мысль о том, что я больше никогда тебя не увижу, ничего не буду знать о твоей жизни, о том, как проходят твои дни, ужасно меня угнетает. Мое тело налилось такой тяжестью, что мне трудно двигаться и я почти не выхожу на улицу. Иногда мне в голову приходят безумные предположения. Может быть, тебя арестовали и ты сейчас в одном из тех лагерей, о которых когда-то мне рассказывал? Может быть, тебя убили? Но я бы почувствовала это, не так ли? Как это странно, мой дорогой Луи: тебя нет рядом, но ты повсюду со мной. Я успокаиваю себя, говоря, что ничто не сможет нас разлучить, пока я полна тобой. Ты ведь скоро вернешься, правда? Мне сказали, что я должна явиться на Зимний велодром для какой-то регистрации, но я не пойду туда. Останусь здесь и буду ждать тебя. Кроме тебя, я никого не хочу видеть. Без тебя мир пуст.

Твоя Ева

На лестнице слышны шаги. Сердце Евы стучит все быстрее, по мере того как шаги приближаются; оно бешено бьется. Нужно спасаться, но она не двигается с места. В чем она провинилась? Она всего лишь немка, которая сбежала от диктатора. Если бы Луи на ней женился, она стала бы гражданкой Франции и ей не нужно было бы идти на Зимний велодром. Шаги замирают. Чья-то рука нервно стучит в дверь, трижды, как в театре. Ева продолжает играть, чтобы не слышать голосов, которые приказывают открыть.

Квартирная хозяйка торопится впустить двух представителей французской полиции, и они врываются в квартиру. Ева делает паузу, затем играет «Бурю»[21], еще упорнее, даже в ее пальцах ощущается решимость во что бы то ни стало сохранить чувство собственного достоинства. Полицейские приказывают ей следовать за ними, дают несколько минут на то, чтобы собрать вещи. Ева никак не реагирует на их слова. Насмешливое молчание, сопровождаемое музыкой, которую он не понимает, выводит младшего полицейского из себя. Поглаживая пистолет, он повторяет приказ. Чтобы произвести впечатление на Еву, полицейский делает ударение на слове «бошка»[22]. Женщина устремляет на них большие черные глаза. Молодой человек стреляет в зеркало над камином, и Ева смотрит туда, не двигаясь. Три фигуры, отражавшиеся в зеркале, казалось, взрываются, квартира изуродована мириадами маленьких осколков… Чтобы скрыть замешательство, молодой полицейский, оглушенный выстрелом, начинает открывать ящики комода, стоящего у кровати. Наконец-то у него есть виновная, которой можно отомстить за позор, пережитый его родиной, за унизительное поражение, грозящее им, за обиду и трусость. Ева в спешке собирает вещи, хватает тетрадь, вырывает из нее двойной лист, складывает его пополам: один, два, три раза, затем прячет под блузку. Полицейские выводят ее из квартиры.

Они доходят до узкой лестницы. Старший полицейский почтительно объясняет Еве, что волноваться не стоит, это необходимо для ее же безопасности. Женщины из Германии в Париже больше не могут чувствовать себя в безопасности: народная месть поджидает их на каждом углу, выискивает, чем бы поживиться. Перед грузовиком, в котором уже стоят четыре женщины, Ева замедляет шаг. Молодой полицейский подталкивает ее дулом пистолета. Ее чулок рвется, зацепившись за кузов; заколки падают на асфальт… Ева, растрепанная, в порванном чулке, смотрит из окна грузовика на мрачную дорогу и видит Париж, лишенный половины своих жителей.

* * *

Как-то утром в мою дверь

Постучали французы.

Квартира та была на Сен-Мартен,

Я помню, как теперь.

– Полиция, откройте! Вас ждет прекрасная дорога!

– Спасибо, господа, но я уже не молода,

Мне пятьдесят, болит колено,

Зубов осталось двадцать пять!

– А ну встать, шлюха, собирайся, и потише!

Сопротивление не ждет, оно все ближе.

– Что происходит? Что будет теперь?

– Мадам, вы взяты под арест!

Это наш новый фирменный жест.

Теперь у вас много потерь.

Под шум свистков – умерь протест,

Плевки и шутки – вот твой крест.

И меня били, ох как били!

В автобус спешно погрузили.

Но я не виновата, меня всего лишили!

– Теперь вы беженка, – они мне говорили, –

А немцы – наши лютые враги.

– Но почему мне не остаться в собственной квартире?

– Потому что ты беженка,

Да, ты просто беженка,

И такие сволочи, как ты,

Французов сильно допекли!

Все эти сволочи-мигранты

Нам надоели – просто жуть!

Есть один способ вас турнуть:

Мадам, вы взяты под арест!

3

Полицейская машина на большой скорости проехала мимо Сены, проскочила вдоль набережной, промчалась мимо Эйфелевой башни, да так близко, что Еве показалось, будто она покачивается на своих гигантских ногах. Они остановились в сотне метров от башни, на углу бульвара Гренель и улицы Нелатон, в XV округе Парижа. Еву выталкивают из машины; она неловко пытается привести в порядок свою помятую одежду.

Ева оказывается среди сотен тысяч женщин, выстроившихся в очередь, и в отчаянии опускает руки, понимая, что нет смысла прихорашиваться в этом море растрепанных дам. Еще никогда она не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас. Толпа толкает ее, сбивает с ног; запахи заставляют Еву отворачиваться и вызывают тошноту. В голове гудит пчелиный рой. Однако что может быть более трогательным, чем блестящие от волнения и непонимания пять тысяч пар глаз, устремленных в одном направлении?

Зимний велодром гордо выпячивает свой металлический каркас, словно судно, потерпевшее крушение. Он мог бы вместить семнадцать тысяч человек. Стадион возвышается, поблескивая болтами на послеполуденном солнце: они остались еще со времен Всемирной выставки[23] и являются прямыми наследниками ее девиза: индустриализация – прогресс человечества. Народ торопился, чтобы не пропустить велогонки; соревнования обычно открывали королевы шансона: Воробышек Пиаф или Иветт Орнер[24]. Но сейчас здание окружено зенитными пушками. Женщины топчутся в нескончаемой очереди, их каблуки поднимают пыль, словно копыта табуна лошадей. Ева медлит; она оборачивается и поднимает глаза. Сена искрится на солнце, его лучи отражаются в цинковых крышах. Чайки весело перекрикиваются, пролетая под шестью чугунными арками моста Гренель. Еву толкают, чтобы она двигалась вперед.

Париж исчезает.

Когда Ева была маленькой и жила в Мюнхене, она любила смотреть, как солдаты в идеально выглаженной форме, коротко подстриженные, с безупречной осанкой, уверенно вышагивают у них под окнами; казалось, что даже от их кожаных ботинок веет храбростью и гордостью. Тогда Ева думала: «Война – это красиво!». Но внезапно, когда она очутилась в этом диком женском стаде, война предстала перед ней в ином свете. Ева поняла: война – это болезнь.

Некоторых женщин схватили на улице – они были в вечерних платьях; других подняли с постели. Кое-кто держит в руках корзинки с провизией. Ева ищет глазами кого-нибудь, с кем можно было бы поделиться своим недоумением, но все отводят глаза, нетерпеливо выслеживая на лицах полицейских взгляд или улыбку, которые могли бы их успокоить. Вооруженные стражи порядка преследуют тех, кого газеты отныне называют «нежелательными женщинами» – женщинами, которые не нужны обществу, которые должны быть вне поля зрения приличных граждан, вне закона, которые должны уехать, исчезнуть; это паразиты, и люди хотят забыть о том, что когда-то их любили.

Чемодан Лизы, затерявшийся среди цветастых летних платьев, толкают со всех сторон. Женщины орудуют локтями, чтобы быстрее войти в помещение. «Зачем же торопиться в тюрьму?» – спрашивает себя Лиза, с подозрением поглядывая на эту наивную спешку. Двое охранников у двери выполняют первый этап проверки, с тем чтобы потом можно было приступить к регистрации личности. Слышатся покорные ответы, но есть и те, кто отказывается смириться с неизбежным, тычет в нос полицейскому медицинскую справку, свидетельствующую о больной печени или почке; есть среди собравшихся и такие, кто угрожает своими связями наверху. Женщины успокаивают себя как могут, говорят сами с собой. «Комиссар пообещал, что после войны меня сразу же освободят», – хвастается одна. «Я уверена, что беременна, – признается другая. – Это должны принять во внимание. Меня отпустят».

Перед Лизой остается уже не более десятка женщин. Она думает о том, что могло бы помешать ей войти в это змеиное гнездо. Никто не знает, что их ждет. Увы! Она не может найти ни одной причины, которая препятствовала бы ее аресту, и крепко сжимает ручку чемодана, как будто ища у него поддержки. В чемодане лежат завернутые в простыню предметы первой необходимости: зубная щетка, миска с ложкой, одежда.

Голоса церберов звучат все громче и громче. Часы бьют пять вечера. Погода угрожающе портится. На терпеливую толпу, постоянно пополняющуюся новыми женщинами, обрушивается ливень. Две тысячи слабеньких птичек с промокшими крылышками. «Здесь ошибка, я не немка! Я родилась в Эльзасе, когда он был немецким, но теперь это Франция, видите, у меня французские документы», – пытается объяснить маленькая немолодая женщина, стоящая в очереди перед Лизой. «Тут я решаю, кто немец, а кто нет, мадам, – отвечает ей комиссар, дежурящий у входа в помещение. – Следующая». Лиза протягивает свои документы. Комиссар молча их изучает. «Ножи, ножницы есть?» – следует вопрос. Она вынимает из чемодана миниатюрные ножницы в красном кожаном футляре.

Их подарила ей мама, когда Лизе исполнилось пятнадцать лет, в надежде, что дочь пойдет по ее стопам и тоже станет модисткой. Комиссар передает конфискованный предмет охраннику, стоящему у него за спиной; тот хватает ножницы и торопливо делает пометку в бумагах. Лиза никогда не дорожила этими ножницами, просто пользовалась ими, вот и все. Но теперь, когда она увидела их среди множества различных предметов, сваленных в кучу, ей показалось, что ее лишили части прошлого.

За ее спиной закрываются тяжелые двери. Лиза переступает порог стального храма со стеклянным сводом, отражающим свет. Видно, что в помещении много дыма и пыли. Лиза, внезапно охваченная страхом, проходит вперед по изогнутой дорожке из пихтового дерева, которое под воздействием солнечных лучей насыщает воздух своим запахом. Вокруг возвышаются два яруса кирпичных трибун, и Лизе кажется, будто она на спектакле.

К ней подходит доктор, заглядывает ей в рот, просит покашлять. Отмечает в огромном списке: «Пригодна». Затем обращается к эльзаске, стоявшей перед Лизой: «Любой может заплатить за медицинскую справку о раке груди, мадам. Пригодна». Лиза вглядывается в лицо этой женщины. Ей за пятьдесят, она говорит по-французски без малейшего акцента. Дорожка из гладкого дерева становится тропинкой слез и растерянных взглядов.

Лизе протягивают тиковый чехол и охапку соломы, чтобы его набить; она тащит все это за собой, пытаясь найти свободное пространство. Лучшие места на трибунах заняты. Одежду уже развесили, и на нижние ряды, где женщины собрались маленькими группками, падают тяжелые капли. Некоторые набили матрасы таким количеством соломы, что теперь не могут на них лечь – постоянно соскальзывают вниз. Вид мокрых женщин, скатывающихся со своих тюфяков, совсем не кажется Лизе забавным. Она бросает вещи в облако пыли, которая тут же садится на ее мокрые волосы. В длинном платье, прилипшем к телу, Лиза похожа на купальщицу в костюме начала века, стоящую посреди свинарника.

Зимний велодром,

15 мая 1940 года

Любимый мой,

где ты? Я писала тебе сегодня утром. Я была уверена, что страдаю, но какой же я была тогда сильной, сколького не знала! С тех пор все исчезло, меня привезли на Вель д’Ив[25]. Здесь стоит многоголосый шум, и в нем все теряется – даже я, словно в бушующем море. Закрывая глаза, я представляю себя на берегу далекого океана, а все эти женщины становятся чайками, дерущимися из-за добычи над рыбацкой сетью. Я пытаюсь вести себя как ни в чем не бывало, но едва сдерживаюсь, чтобы не завопить и не наброситься с кулаками на полицейских. С каждым часом мне все тяжелее это выносить. Единственное, что могло бы меня успокоить, – это твой адрес, куда я смогла бы написать. Я должна хранить эти письма при себе, я единственная, кто может их читать, и получаю в ответ кое-что похуже, чем просто молчание, – целую пропасть разлуки. Твой отъезд, на следующий день – ужасная весть о вторжении и целая неделя, полная тревоги о твоей судьбе, о судьбе человечества. А теперь это. Что творится в нашем жалком мире, дорогой? Ты не представляешь, что со мной сделали с тех пор, как я оказалась здесь. Скоро ли я отсюда выйду? Я боюсь, что мы останемся здесь, как в ловушке, что нам не избежать судьбы мышей, с которыми играет кошачья лапа. Мне страшно, Луи. За тебя я боюсь еще больше, чем за себя. Ты разбираешься в политике, но совсем не умеешь пить горячий кофе из жестяной кружки и не обжечь при этом пальцы. Не обожгись, Луи, мой Луи. Без тебя меня нет.

Ева

Женщины шепчутся о том, что охранники скорее отбирают вещи, чем ищут что-то. Проверка окончена, и Еву направляют налево, в маленькую кабинку, где просят полностью раздеться. Она поворачивается к французскому полицейскому спиной, чтобы избежать его пристального взгляда, и пользуется этим моментом для того, чтобы просунуть руку под корсаж и сжать в руке маленький клочок бумаги, который она положила туда во время задержания. Чернила образовали пятно на кружевном декольте. Наконец Ева достает драгоценный листочек, разворачивает его, пробегает глазами по размытым строчкам, которые тем не менее еще можно разобрать: Луи, вернувшись поздно, каждый раз писал записки для нее, прежде чем лечь спать, чтобы она прочитала их утром. Тут и увядший, но все еще источающий стойкий аромат ландыш из того самого букета, который возлюбленный подарил ей, делая предложение. Когда полиция приехала, чтобы арестовать Еву, эта вещь показалась ей самой необходимой, чем-то вроде карты, которая не позволит путнику потеряться в далекой незнакомой стране.

Выйдя из кабинки, Ева рассматривает зал. Везде женщины. Каждая сжимает поклажу: по качеству багажа можно определить социальный статус хозяйки. Здесь есть представительницы буржуазии, есть и служанки, интеллигенция, работницы, которые приехали во Францию в поисках работы, политические беженки, покинувшие страну, где не осталось места их убеждениям, были и те, кто хотел скрыть свое происхождение. Тут были француженки, вышедшие замуж за немцев, немки, вышедшие за французских офицеров; были женщины, которые в прошлом веке отказались от своей национальности, но потом снова ее приняли; венгерки, польки, бельгийки: люди без гражданства. Франция была для них землей обетованной, без бога-мстителя и диктатора; они искали здесь приюта. Ева продвигается вперед, чтобы проникнуть в эту Вавилонскую башню, готовую в любой момент рухнуть, в которой говорят на всех языках, где вспоминают кто мужа, кто любовника, оставшегося в квартире с распахнутой дверью или полностью развороченной.

Перед ней мелькают знакомые лица, словно скалы над волнами: монпарнасские знаменитости, завсегдатаи «Купола», где она играла. Среди них – немка Герда Грот, любовница Хаима Сутина, популярного художника из России; расплывчатые, ускользающие женские лики, которым его руки дарят жизнь на полотне, он наделяет добрым, сочувственным взглядом. Хаим познакомился с Гердой на собственной выставке в Пти-Пале, затем пригласил в «Ресторан у собора». С тех пор они не расставались, пока ее не арестовали.

«Дорогая Герда, я тебя не забываю. Тебе нужно привыкнуть к новой жизни, сейчас все несчастны… Сутин, художник, вилла Сёра, 18. Париж, XIV округ».

Рядом с Гердой – темная шевелюра художницы Лу Альбер-Лазар; ей уже пятьдесят пять, а она все так же красива. Лу родилась в Эльзас-Лотарингии, в сентябре 1914 года переехала жить в небольшой городок возле Мюнхена; туда ее привез бродяга с ясным взглядом. Вскоре он был мобилизован в пехоту. Это был талантливый австрийский поэт, влюбленный в любовь, в ее волшебную сущность и возвышающую силу; звали его Райнер Мария Рильке. Он написал для Лу несколько стихотворений, и она отдала ему свое сердце.

Ночное небо тускло серебрится,

на всем его чрезмерности печать.

Мы – далеко, мы с ним не можем слиться, –

и слишком близко, чтоб о нем не знать.

Звезда упала!.. К ней спешил твой взгляд, –

загадывай, прося в мгновенья эти!..

Чему бывать, чему не быть на свете?

И кто виновен? Кто не виноват?..

Как смеют называть их «нежелательными»? Здесь собрались французские музы! Без них не появляется ни одной картины, ни одной поэмы. Ева углубляется в самую гущу этого сборища, кажущегося сюрреалистичным. У нее на глазах открывают чемоданы, и перед ней предстает жизнь этих женщин в миниатюре. Пишущие машинки, книги, маленький аккордеон, ваза, губная помада. Каждая оберегает свои вещи, как будто это величайшая ценность на земле. Еврейки, немки, француженки, которые осмелились сказать «нет» или же ничего не сказали; теперь они – враги. Их около пяти тысяч.

Странный шум вырывает Еву из задумчивости. Круглый кусок сыра быстро катится по дорожке, за ним бежит пышногрудая дама, следом за ней – молодая брюнетка; за ними обеими гонится полицейский, дуя в свисток. Первой из женщин пришла в голову прекрасная идея взять с собой немного реблошона. Открыв чемодан, она достала сыр, чтобы, скорее всего, вдохнуть аромат родной Савойи, но головка, почувствовав свободу, выскользнула у нее из рук и покатилась по дорожке. Хозяйка сразу же бросилась за ней, перебирая босыми ногами и придерживая на бегу свой роскошный бюст. Лиза при виде того, с каким трудом та передвигается, помчалась наперерез в погоне за реблошоном. Реблошон, должно быть, был выдержан по всем правилам, потому что уворачивается от всех тех, кто за ним гонится. Полицейский, чьей обязанностью было следить за порядком, вскоре настиг женщин, но, поскольку у него были проблемы с речью и к тому же он запыхался от бега, он начал заикаться. Лиза всматривается в его непослушный рот, приказывающий ей ннн… ннеее… немедленно ссс… сссее… сссесть. Остальные полицейские собирают женщин в группы по шесть человек в ложу, чтобы приступить к подсчету.

Внезапно внимание Лизы привлекают яркие вспышки в западной части велодрома. Пользуясь шумихой, которую подняли полицейские, она направляется в ту сторону. Сквозь ворота, предназначенные для выхода артистов, журналисты просовывают фотоаппараты. Одному из них удалось протиснуть голову между двух заграждений с массивными цепями; он знаками просит Лизу посторониться. Журналистов интересуют не все заключенные. Они ждут появления иконы стиля, популярной немецкой актрисы Диты Парло, которая стала известна в Германии после того, как исполнила главную роль в звуковом кино. Она была первой актрисой, заговорившей с экрана. До нее в кино не было слышно ничьего голоса. Это произошло в 1929 году, до изгнания всех этих женщин, каждая из которых мечтала походить на нее. Через несколько лет кинозвезда сбежала от нацизма. Мудрая ирония жизни, превращающей нас то во властелинов, то в рабов: та, которая так взволновала французов историей о запретной любви к врагу в «Великой иллюзии»[26] Ренуара[27], стала теперь их жертвой. Дита объясняет комиссару: «Меня взяли на главную роль в следующий фильм Орсона Уэллса!»[28] Увы, обещаний голливудской знаменитости недостаточно для того, чтобы ее спасти. Фарфоровый ангел с мрачным взглядом появляется под стеклянным куполом. Бряцание украшений, которые Дита кладет на стол для проверки, заглушает общий гул. Комиссар роется в ее сумке и конфискует пилочку для ногтей. «Варвары! Развратники! Забрать у женщины пилочку – это бесчеловечно, я буду жаловаться! Без пилочки ногти превращаются в когти, а женщины – в львиц! Если господин Гитлер хочет привести в порядок свои ногти, я подарю ему целый набор пилочек, но верните мне мою!» Внезапно наступает тишина. Дита делает несколько шагов вперед, стук ее каблуков рикошетом отдается в этом море всеобщего гула и сигаретного дыма. Fräulein Парло высоко держит голову; она не одна из них, она играет роль, роль заключенной, осталось только привыкнуть к декорациям и не обращать внимания на массовку.

Снова поднимается шум. Дите Парло уже за тридцать, но она оказалась среди тех, кто вдвое моложе ее. Она не замужем, у нее нет детей. Как и у всех собравшихся здесь женщин. И то, что юным девушкам кажется незначительным, у женщин постарше вызывает ощущение пустоты.

Журналистов прогнали, Дита устроилась в первом ряду. Никто не хочет к ней подходить, ее подозревают в том, что она работает на немецкую контрразведку. «Хорошие девочки попадают на небеса, а остальные – сюда. Каждая из нас в чем-то виновата», – кажется, говорят ее глаза всем тем, кто смотрит на нее с осуждением. Завороженно глядя на нее, Лиза беспомощно ложится на свой тюфяк; ей очень хочется испариться, исчезнуть. Майский вечер мягкими красками опускается на стеклянный купол, озаряя узниц Зимнего велодрома розовато-оранжевым светом. Внезапно зажигаются тысячи лампочек, придавая зданию сходство с танцевальным залом.

– Если над велодромом разорвется бомба, стеклянный свод разобьется и его осколки вопьются в спящие тела. Не позволите ли вы мне в таком случае пролезть через ограждение вашей ложи вместе с моей группой, чтобы сбежать? Вы лежите как раз на пути к выходу.

Ева, сидящая на тюфяке, молча рассматривает женщину с темными волосами, зачесанными назад; ее шея скована высоким застегнутым воротником. Эта хищница, вся в черном, окружена компанией молодых женщин в очках. Ева предпочла бы, чтобы ее мысли не прерывали подобными вопросами. Гитлер, бросающий бомбы на Париж… Она никогда об этом не думала. Теперь она представляет себе тела, искалеченные стеклянными осколками, которые усеяли землю, словно ноты реквиема, разбросанные по пропитанной кровью партитуре. Ева кивает. Пифия удосуживается назвать свое имя: Ханна Арендт[29], затем удаляется в окружении свиты – своих беспардонных почитательниц. Глядя Ханне в спину, Ева невольно испытывает сочувствие. Без сомнения, ей тоже за тридцать и у нее нет детей, иначе она не находилась бы здесь.

Помещение велодрома не проветривается. Вокруг жужжат, свистят, трезвонят сирены… Полиция, «скорая помощь», воздушная тревога. Звуки постоянно чередуются, и на стадионе нет помещения, где от них можно было бы укрыться. Сирены пронзительно воют, и уже не знаешь, что они означают: начало или конец тревоги. Когда они наконец смолкают, начинает гудеть бомбардировщик; этот звук более глухой, низкий, кажется, что от него дрожит весь стадион. Тень от самолета проносится над велодорожкой, и, когда поднимаешь голову, видно, как он пролетает над стеклянным сводом, словно хищная птица над беззащитным гнездом. Внезапно слышится взрыв. Невозможно понять, что это: весенний гром или бомба. Женщины ждут, едва осмеливаясь дышать. Чего? Чтобы здравый смысл восторжествовал, чтобы нашли настоящих нацистов и отпустили остальных, ведь Франция – не та страна, где женщин сажают в тюрьму. Но военные не шевелятся. Они тоже ждут, не говоря ни слова, бледные и напряженные.

Медленно опускается ночь. Вскоре уже нельзя различить лиц. Тела вытягиваются на тюфяках; по небу плывут облака. Помещение превращается в камеру пыток. От стеклянного купола исходит страх. Слышны выстрелы. Под необыкновенно яркими звездами раздаются истерические крики и жалобы. Каждая из женщин спрашивает себя, в чем ее вина. Для тех, кого собрали на Зимнем велодроме, чувство вины наделяет эту ночь особым смыслом.

Ворота теперь заперты. Наряд солдат несет караул. У входа на стадион плачут те, кого не впустили. Они пытаются увидеть в последний раз лица тех, кого они провожали, кого любят. На них смотрят отрешенным взглядом, безмолвно выражающим непонимание. Заглянув в ворота, приоткрытые для проезда военного грузовика, они замечают соседку или родственницу. Они смеются, подают знаки. Но правила строгие, арестованные не должны общаться с внешним миром.

Перед воротами останавливается такси. Из него выходят две женщины с пакетом в руках. Они называют имя и хотят узнать, по-прежнему ли их подруга находится на территории велодрома. «Понятия не имеем», – отвечают ей. Женщины вступают в переговоры с охранниками. Вход воспрещен. Никто не проникнет на стадион. Отныне «нежелательные» находятся под контролем военных, навещать их нельзя. Посетительницы все же хотят всучить охранникам пакет и спрашивают, передадут ли его их подруге. «Если человек покинул эту территорию, пакет будет отдан интернированным». Шествие у ворот продолжается. Солдат без устали повторяет одно и то же: «Никто не выходит, никто не заходит». Женщины настаивают. Невозмутимый караульный по два, по три раза повторяет им одно и то же: «Мы не можем гарантировать, что ваша передача попадет в руки той, кому она предназначена. Мы не можем сказать, есть ли здесь человек, которого вы ищете. Приходите завтра: будет вывешен список отъезжающих».

4

И был вечер, за ним наступило утро.

На второй день женщины смотрят друг на друга уже по-другому, более ясными глазами. Рассвет не развеивает ощущения, будто ты оказался в сумеречном мире, среди призрачных фигур. Резкий белый свет освещает прически и черты лица, которые еще вчера имели какой-то вид. Из темноты возникают женщины, неподвижные, словно Пьета без сына. Военные раздают горячий кофе, ситный хлеб и немного печеночного паштета в консервной банке, а еще – густой дымящийся суп.

В просторном помещении нет ни одного окна для проветривания. Ева всю ночь сдерживалась, но теперь направляется к туалетам. На стадионе всего двенадцать туалетных кабинок. Часть из них закрыли – в них есть окна, через которые можно убежать. Часть с раннего утра засорена и непригодна к использованию. Работают всего две кабинки, но, чтобы туда попасть, нужно выстоять очередь, которая растягивается на несколько десятков метров. Женщины сдерживаются сколько могут и в конце концов справляют нужду где попало: потоки личного унижения среди всеобщего омерзения. Есть еще двадцать писсуаров. Ева, стоящая перед приспособлением, предназначенным для мужчин, предпочитает сдерживаться с помощью всевозможных поз: это лучше, чем присесть и помочиться прямо на землю, как животное. Все это не может быть правдой… Закрыв глаза, чтобы забыть то, что она видит, она пытается преобразовать навязчивый шум в симфонию, а нестройные голоса – в хор. Ева чувствует, как кто-то кладет руку ей на плечо.

– Я нашла душевые кабинки. Но караульные не сводят с нас глаз. Нужно идти туда вдвоем, чтобы прикрывать друг друга, – предлагает ей Лиза.

Она прошла вдоль дорожки и изучила каждую женщину. Лиза читала в их глазах ярость, страх, ненависть или отчаяние, но искала чего-то большего. За свои тридцать лет она никогда еще не жила одна; впервые она спит вдалеке от Фриды. Ей нужна подруга, во взгляде которой можно найти то, что есть в материнских глазах, – живую силу, состоящую из надежды и внимания. Лиза не любит говорить, она предпочитает общаться с помощью взглядов, но материнского взгляда тут не встретишь. И тут она замечает Еву. Короткие светлые волосы, обрамляющие круглое лицо, делают ее старше, в то время как сама Лиза считает себя еще ребенком. Блондинка стоит, повернувшись лицом к писсуарам, в то время как другие присаживаются где-нибудь в углу: это значит, что она не сдалась. Лиза протягивает Еве руку.

После исчезновения Луи Ева впервые ощущает человеческое тепло на своем теле. Она смотрит на пальцы Лизы, приподнимает их, пристально изучает. Пухлые подушечки с легкостью ложатся на Еву, сами пальцы тонкие и изящные, как ветви благородного дерева, мягкие и длинные, суставы упругие и тугие, как морской узел; сжимая пальцы сильнее, Ева чувствует, что они дрожат. Лиза не ожидала, что ее рука может стать объектом столь пристального внимания; смущение сковывает ее мышцы; она начинает опасаться, что перед ней какая-нибудь гадалка, и хочет высвободить руку.

– У вас пальцы пианистки, – увлеченно говорит Ева.

Благодаря этим удивительным рукам ей уже не так одиноко.

– Я не умею играть ни на одном музыкальном инструменте… Думаю, что я просто слишком худая, – отвечает Лиза с улыбкой.

– С такими длинными пальцами вы могли бы исполнять произведения Листа, я уверена.

– В таком случае мой нос должен быть настоящим виртуозом!

Учитывая положение, в котором они очутились, эта шутка могла бы показаться мрачноватой, но женщины от души смеются, заражая друг друга этим внезапным приступом веселья и как будто пытаясь смыть с себя эти часы, полные страха и сомнения. Ева поднимает глаза на свою новую знакомую. Ей кажется, что она может увидеть, как кровь течет по венам Лизы, настолько прозрачная у нее кожа. Ни в этих голубых глазах под темной шевелюрой, контрастирующей с ее светлыми волосами, ни в этих губах, таких красных, что, кажется, под ними находится сердце, нет ни капельки злости.

– «Мыло для тела – то же, что смех для души», – так говорят у нас, и я думаю, что нам жизненно необходимо привести себя в порядок, пока другие не обнаружили душевые кабины. Ты пойдешь со мной? – настаивает Лиза.

– Я не знаю такого выражения, – виновато отвечает Ева.

– Это еврейская пословица, ее часто повторяла мама, когда купала меня в детстве.

– Я не говорю на иврите.

Арийка… Тысячи лиц вокруг, а ее привлекла именно арийка! Лиза отпрянула. Ева удержала ее руку.

– Очень хорошая пословица, мне нравится, – мягко говорит она, словно для того, чтобы показать: она не из тех, кого стоит бояться.

Держа руку Евы в своей, Лиза отводит ее в другой конец здания, чтобы поделиться своим открытием.

– Это похоже на кабинки на шикарных французских пляжах, в которых женщины надевают купальники! – усмехается Ева при виде маленьких кабинок из белого дерева, накрытых остроконечными крышами.

– Да, вот мы и на море. Мы в колонии, скажем спасибо французскому государству!

Каждая старается скрыть тревогу за шутками, скрепляющими их дружбу. Нужно раздеться. У Евы дух свободный, но она стесняется обнажаться. Она не стыдится своей наготы, но взгляд человека, который будет на нее смотреть, должен быть дружеским, доброжелательным. Лиза же никогда не раздевалась среди бела дня. В самом факте интимного доверия она видит таинственную сопричастность душ, дар, благословенный небесами, которым не стоит пренебрегать.

– Нам нужно придумать пароль, – размышляет вслух Ева. – После того как одна из нас его произнесет, другая сможет повернуться и подать вещи.

Лиза одобрительно кивает.

– Выбери слово, которое тебе нравится, и оно станет нашим паролем, – говорит она, потому что самой ей в голову ничего не приходит: ни одно слово не кажется ей достаточно торжественным и не привлекающим внимание, чтобы исполнить важную роль, которую они на него возложат.

– Ананас, – отвечает Ева и, поймав удивленный взгляд Лизы, понимает, что необходимо объяснить свой выбор. – Этот десерт мы ели с Луи, когда последний раз ужинали в «Куполе», – кусочки ананаса в сиропе. Тогда казалось, что в этом нет ничего особенного, но сейчас я думаю, что это вкусней всего на свете.

– Ананас, – повторяет Лиза, опуская глаза; ее щеки покраснели.

Ей кажется, что это слово – странный талисман, страж былой стыдливости, которую им пришлось отбросить.

Ева первой заходит в ближайшую из небольших кабинок, снимает одежду, кладет ее на плечи своей новой подруги, которая будет ее прикрывать. Тут же к ним подходит мужчина в униформе и приказывает Еве поторопиться. Нужно как можно быстрее воспользоваться слабыми струйками воды, стекающими из душа, и уступить место следующей. Забыв про кодовое слово, о котором они договаривались, Лиза поворачивается к Еве, чтобы повторить ей приказ военного, и замечает глубокий темный шрам, пересекающий живот по горизонтали. Лиза отворачивается так быстро, насколько это возможно, молясь о том, чтобы ее новая знакомая ничего не заметила. Рука Евы нащупывает ее плечо в поисках своей одежды.

– Ананас, – наконец произносит она, собираясь в свою очередь прикрывать подругу по несчастью.

В полдень – такой же паек, и вечером тоже. Какая-то нищенка пытается броситься с лестницы, но ей мешает платье, другая отказывается есть; кто-то зовет свою давно умершую мать. Все изменились, как будто под воздействием злых чар, исказивших их черты.

Вечером некоторые женщины тайком пишут тому, кто, как они надеются, их ждет. Словно для того, чтобы не слышать крики тех, кто, не имея близкого человека, впадает в истерику.

16 мая 1940 года

Мой дорогой Луи,

здесь запрещено читать газеты, и я не знаю, что происходит в мире. Где ты? У тебя все хорошо? Здесь находятся самые шикарные женщины разных национальностей и вероисповеданий, и в основном все пока что держат себя в руках. Сколько времени это будет продолжаться? У меня такое ощущение, что скоро мы превратимся в животных, готовых накинуться на кусочек мяса. Больше всего мы страдаем от безделья. Французы говорят, что нужно «убивать время». Но теперь, когда идет война и умирают люди, это выражение кажется мне неуместным. Чем занять себя, если ты – узница небытия, которое вращается вокруг своей оси? Ночью у меня в голове мутится, меня не покидают печальные мысли, особенно когда кто-то из соседок получает письмо от мужа. Тогда я чувствую себя самой одинокой и самой несчастной на свете. Наверное, это ощущение знакомо каждой из пяти тысяч женщин, находящихся здесь, но от осознания этого мне только хуже. Я бы так хотела оказаться наедине с тобой! Надеюсь, этой ночью мне удастся немного поспать: так мы хоть немного побудем вместе.

Спокойной ночи, мой любимый.

Вторая ночь была не лучше первой, и пробуждение тоже. Трибуны превратились в настоящую клоаку. Женщины шлепают по грязи, моча стекает к дорожке. От жуткого месива исходит удушающий смрад. Зловонию неведомы национальности. Ночью женщины дрожат, как только до их слуха доносится малейший шум, и молятся о том, чтобы стеклянный свод не обрушился им на голову.

Каждое утро Лиза проходит по этим нечистотам к Еве, и они по очереди произносят пароль. Каждое утро Лиза притворяется, что не замечает шрама на теле подруги: это было чем-то вроде пропуска к зарождающейся дружбе.

Так прошло десять дней. Женщины не знали, что происходит в мире. Но однажды утром все изменилось.

* * *

На Зимнем велодроме

Спортсменам всегда рады.

Они бегут, они спешат, их ждут награды,

Их зрители встречают всей толпой.

На Зимнем велодроме

Матери плачут в истоме,

Горько рыдают их дети:

Кто же остался в их доме?

На Зимнем велодроме

Мы все попали в сети.

В очередях мы ждем арест.

Холодный вечер наше лето ест.

На Зимнем велодроме

Нужно всегда крутить педали,

Чтобы покушать чего дали

Или хоть мыться разрешали.

На Зимнем велодроме

В самом начале лета?

Чья же идея эта?

Тут ночью жарко, жарко днем!

Ведь этот Зимний велодром –

Гигантский наш тепличный дом.

Они, наверно, думают, что мы здесь прорастем,

Но мы скорее просто-напросто умрем!

5

Восемь утра, 24 мая; Лиза старательно складывает грязную одежду, которую ей не удалось постирать, столовые приборы, все в паштете «из печени французов», аромат которого еще не успел выветриться в этой теплице и заглушить запах экскрементов, этого отвратительного месива, вонь от которого усиливается к одиннадцати часам утра, когда солнце направляет лучи в людское болото. Нос Лизы, к ее собственному удивлению, привык к этому смраду; стараясь не думать о нем, она наблюдает за течением времени, за тем, как день сменяется ночью в тумане пыли и бездействия. Аромат печеночного паштета напоминает ей о том, что она все еще в Париже. Лиза втайне лелеет мысль о том, что Фрида еженощно приходит к воротам велодрома, чтобы охранять ее сон. Каждые пять минут полицейские объявляют собрания, оглушительно дуя в свистки, и этот звук отдается в ушах. Он слышится все чаще и чаще; скоро она будет изгнана. Отдан приказ: транспортировать «нежелательных». Решение было принято премьер-министром Полем Рейно и его новым заместителем Анри Филиппом Петеном.

Лиза ищет глазами Еву, но видит только спины, склоненные над чемоданами; женщины проверяют каждую вещь, словно сборщицы колосьев, выискивающие зерна своего прошлого.

Она еще смотрит на велодром, на герметично закрытый собор из защитного стекла, который выслушивает их бесконечные молитвы. Что с ними станет, когда они отсюда выйдут? Будут ли за его пределами говорить по-французски или мир уже стал немецким? Люди настолько привыкают к тюрьмам, в стены которых стучали, где плакали, надеялись, что выйти оттуда значит для них потерять часть себя. Человек – очень любопытное существо, способное скучать по тому, что ненавидит.

Девять часов. Тысячи женщин готовы к отъезду; они спускаются с трибун. По-прежнему неизвестно, куда их отправят. Лиза рассматривает лица в очереди, пытаясь прочитать их выражение. Все до единого кажутся налитыми свинцом. Погруженная в себя из-за застенчивости, она не может удержаться от того, чтобы не заставить их говорить. Точно так же в детстве, играя в куклы, она испытывала потребность нарушить тишину, воцарившуюся в их доме с тех пор, как пришло известие о смерти отца. Наконец появляется Ева.

Лакированные лодочки на плоской подошве одной и зеленые туфли на каблуках другой одновременно делают первый шаг, оставляя велодром позади. Закрыв глаза, Ева нащупывает своими тонкими пальцами Лизину ладонь, разжимает стиснутые фаланги, чтобы крепче взять ее за руку. Их ждет нескончаемая вереница автобусов. Это зеленые «Рено» TN4HP с камуфляжем, желтыми осями и с белой крышей, моторы уже заведены. У Лизы не хватает духу сосчитать автобусы. Она видит окна, тонированные черным. Женщинам объясняют: это необходимая мера безопасности: парижанам может взбрести в голову поквитаться с ненавистными отверженными. Ева же замечает только одну деталь – табличку с надписью сбоку на кузове: «Беженки из запретной зоны». Охваченные внезапным головокружением, женщины продвигаются сквозь ряды полицейских, которые обрушивают на отстающих палочные удары, словно на лошадей, запряженных в телегу.

Направо, налево. Женщин делят на две группы, не разделяя немок и евреек. Они молча сплетают пальцы, чтобы уже никогда не расставаться. Проходя мимо молодого полицейского-заики, который занимался подсчетом узниц, Лиза горько жалеет о том, что смеялась ему в лицо. Сейчас стражу порядка легко поквитаться с той, которая его унизила. Заика отводит подруг в сторону. Он смотрит Лизе прямо в глаза. Она чувствует себя обнаженной. Он вооружен. Заика вынимает из кармана маленький кожаный футляр и, оглядываясь по сторонам, протягивает его Лизе. Она краснеет, из глаз вот-вот потекут слезы. Полицейский не смог устоять перед этой бегуньей за реблошоном; он сочувственно кивает ей головой.

– Куда нас везут, пожалуйста, скажи! – умоляет его Ева, понимая, что у них есть шанс кое-что узнать.

Полицейский, еще более раздраженный, чем обычно, открывает рот, пытаясь что-то произнести: «Гю… гю…»

По тротуару стучат сапоги комиссара. Пришло время расставаться. Молодой заика заталкивает женщин в один автобус, все еще не в силах отвести глаз от Лизы. Наконец все автобусы заполнены. Комиссар отдает приказ трогаться в путь.

Колонна начинает медленно отъезжать. Из-за тонированных окон так темно, что едва можно рассмотреть глаза самых различных оттенков: светлых или темных, но все они выражают страх. Парижские улицы проплывают перед ними под звуки сирен. Прохожие, кафе – теперь это лишь безжизненные декорации, к которым они больше не имеют никакого отношения. Автобусы проезжают вдоль поблескивающих волн Сены, мимо Лувра, поворачивают на площадь Шатле и останавливаются у Лионского вокзала на площади Дидро.

– Нас высылают из Франции! Мы приехали сюда, чтобы быть свободными, а нас – на рельсы и возвращают отправителю! – кричит пятидесятилетняя профессор из Гамбурга.

Офицеры помогают женщинам выйти из автобусов; они ведут себя так же торопливо, как и при посадке. Крайний перрон временно закрыт для пассажиров. Поезда, ожидающие их, тянутся за горизонт. Специально присланные для этого железнодорожники не отводят глаз от поезда, не решаясь посмотреть на тех, кого им предстоит перевозить. Возможно, если «нежелательные» не увидят их лиц, они их не осудят. Глядя на поезда, Ева вспоминает вереницы женщин, обвешанных пакетами, которые, провожая солдат, стоят на перроне и машут своим мужьям платочками… Но сейчас не видно ни одного мужчины. Они исчезли, укрылись в окопах, охваченные войной или бегством. Изобретение современной цивилизации – поезда для депортации женщин.

«Кто будет ждать меня на перроне в стране Гитлера? Что я там найду?» Ева не может не думать об этом. Может быть, она найдет там Луи. Ее возлюбленного наверняка арестовали с тех пор, как он оказался вдалеке от нее. Его не могли убить: нельзя умереть, когда ты обручился впервые в жизни. Хозяйка реблошона думает о безвкусных немецких сырах. И об их тарабарском языке! На нем говорит ее муж; вот уже двадцать лет она это слушает и с уверенностью может сказать: немецкий создан для того, чтобы досаждать французам! Она настолько в этом убеждена, что вот уже двадцать лет как перестала прислушиваться к мужу. Предательница Дита Парло рисует в своем воображении наряд, который наденет, чтобы задобрить судей, когда ее будут судить за то, что она снималась во французских фильмах о Ренуаре. Колье из черного жемчуга и белое кружевное платье, светлые волосы уложены в строгую прическу. Манипулировать мужчинами очень легко, если знаешь, как пользоваться выдающимся простодушием. Ханна Арендт, которую определили в автобус номер четыре, подходит к перрону. Она замечает недавно появившуюся аббревиатуру SNCF[30]. Часть предприятия принадлежит государству, часть – приватным лицам, в том числе Ротшильдам, на которых оно и работает.

«Какая горькая ирония… – думает Ханна. – По сути, в этом все беды французов».

Никто не ждет Лизу в стране, которую она когда-то покинула. На что сейчас похож Берлин? Неужели она увидит на окнах свастику, услышит, как вместо обычного приветствия люди на улицах выкрикивают: «Хайль Гитлер!»? Увидит ли она детей, которые, играя в войну, изображают фюрера?

Страхи и пожитки сваливаются в кучу, в эти мрачные поезда с выгнутым верхом. Те женщины, которым повезло больше, направляются в пассажирские купе, остальные – в вагоны для животных, где нет ни воды, ни туалетов. Машинист не внимает мольбам тысяч женщин, которых он будет везти. Охранники закрывают двери вагонов на ключ, и звук, с которым он поворачивается, похож на выстрел в сердце. Паровоз с ревом выпускает пар и трогается с места.

На деревянных скамейках в вагонах третьего класса сидит по сорок женщин. Лица уже не такие, как на велодроме, к ним нужно привыкнуть, так же как и к запаху, судорожным подергиваниям и звукам, которые издают соседки. Нет ничего более продолжительного, чем поездка в неизвестном направлении. Дважды в день военные открывают дверь, чтобы раздать хлеб, воду и по консервной банке паштета. «Обезьяна», – уточняет солдат, протягивая баночку одной из женщин. Та, охваченная приступом тошноты, отбрасывает открытую баночку, паштет растекается по полу, забрызгивая ее платье похожим на кровь соусом. Женщина кричит от отвращения и падает в обморок. Она не знает, что «обезьяна» на военном жаргоне означает просто «мясо».

Через каждый час соседка Лизы, молоденькая дамочка со светлыми косами и еще по-детски светлой кожей, закуривает, делает затяжку и передает сигарету по кругу. Каждая по очереди оставляет на фильтре отпечаток своих губ; это похоже на какой-то оккультный церемониал, на некоторое время успокаивающий животы и души.

Окна закрыты деревянными рейками, поэтому видны только узкие полосы пейзажа. Поезда движутся на восток, к Дижону, затем дальше, на юг к Лиону. На некоторых вокзалах можно услышать рассерженные голоса, стук камней, которыми забрасывают вагоны. Девушка-подросток, больная полиомиелитом, сгорбилась в углу, прижимая к себе костыли. Волосы падают ей на лицо. Какая-то кудрявая женщина смеется над ее инвалидностью, из-за которой девушка не может самостоятельно ходить в туалет. Ева, воспрянув духом после того, как съела «обезьяну», бросается к кудрявой женщине и, угрожающе размахивая кулаком у нее перед носом, кричит о том, что не потерпит такого. Ее голос заглушает свист локомотива. Одна из пассажирок снимает с себя пальто и укрывает им маленькую хромоножку.

27 мая 1940 года

Мой дорогой,

я рада, что уехала из Парижа. Поездка прекрасна, Луи, она приближает меня к тебе. Взаперти я сходила с ума от того, что не знала, где ты, но теперь, когда за окнами мелькают пейзажи, мне не так больно. Наконец-то я дышу, я странница, как и ты, меня выгнали из Эдема. Мое воображение парит над селами, полями и равнинами. Франция так красива, когда смотришь на нее из окна поезда. Я представляю, что в конце пути меня ждешь ты – в стране облаков. Я хотела бы провести рукой по твоим волосам, слева направо, как по клавишам, чтобы растворить в музыке этот кошмарный сон, придумать для тебя ноты – розовые, как рассвет, синие, как сгущающиеся сумерки, охровые, как дома в Риме, куда мы так хотели поехать. Когда мы с тобой увидимся, кто знает, может быть, Вечный город уже перестанет существовать, может быть, у меня вокруг глаз появятся морщинки от тревоги, которая не дает мне покоя. Время от времени я успокаиваю себя мыслью о том, что все подвержено переменам, все движется, как этот поезд, увозящий меня в неизвестность, все течет, бросая нас из одного состояния в другое. Значит, не стоит грустить, ни одна империя, ни один город не вечны. Мне следует воспользоваться этой поездкой, которая сведет нас с тобой, по-другому и быть не может.

Ева

Наконец над долиной Роны светает. Сквозь деревянные рейки «нежелательные» рассматривают зеленеющие оливковые деревья, растущие посреди холмов. Ни у одной из них в жизни не было еще такой поездки. Позади – разрушенная жизнь, расставание с любимыми; впереди – тюрьма, а пока что можно побыть простыми путешественницами. Наслаждаясь моментом, женщины забывают о страхе. Поезда останавливаются. Лиза пытается прочесть название города. Авиньон. Они во Франции, значит, надежда еще жива! Может быть, их действительно везут в безопасное место, подальше от войны, чтобы им ничто не угрожало? Ложная тревога. Поезд со скрипом трогается и едет, на этот раз в западном направлении.

По мере того как они проезжают вокзал за вокзалом, растительность меняется. Уютные холмики сменяются горами, и вскоре появляется плотная стена с острыми вершинами – серо-коричневыми, покрытыми белыми пятнами.

Становится ясно: они в Пиренеях.

Внезапно после трех суток, проведенных в поезде, никакого движения, никакого шума. Скрежет ключа в тяжелой двери будит женщин; их ноги окоченели и затекли. В ноздри проникает свежий влажный воздух. Лиза всматривается в надписи на дорожных знаках, пытаясь их прочитать. Олорон-Сен-Мари.

Небольшой красно-белый вокзал, кажется, остается безучастным к их приезду. Из остановившихся поездов на перроны, предназначенные для грузов и товаров и расположенные отдельно от перронов для пассажиров, выливается океан женщин. Местные жители не знают, как себя вести. Кто-то протягивает им шоколад и конфеты, другие же вызывающе их рассматривают. Женщины стараются не обращать внимания на плевки, не слышать шиканья и свиста. Похоже, солдаты тоже не знают, как относиться к «нежелательным», не знают, кто они такие: враги или же просто несчастные женщины. Их поджидают открытые военные грузовики. Но для того, чтобы разместились все, транспорта явно недостаточно: тот, кто приехал первым, первым и уедет. Некоторые полицейские подталкивают женщин штыками, чтобы те поскорее садились в грузовики, другие с любезным видом помогают им затащить багаж и суют в руки сигареты. Лиза и Ева снова оказываются в давке и толкотне, но на этот раз – под пристальным взглядом беарнских крестьянок; они закутаны в черное, можно разглядеть только их лица, ожесточенные пиренейским климатом, тяжелой работой или ненавистью. От одного вида этих вестниц беды кровь стынет в жилах. Грузовики заглатывают «нежелательных» одну за другой, чтобы отвезти в неизвестность. Ева и Лиза, держась за руки, движутся к югу по асфальтированной дороге, обсаженной густолистыми платанами, которые похожи на призрачных великанов с растрепанной шевелюрой. А на горизонте, так близко, сверкающие Пиренеи лучатся тысячами оттенков голубого.

Наконец конвой останавливается перед решетчатыми воротами с толстой колючей проволокой. На них табличка с надписью: «Лагерь Гюрс». Слово, состоящее из одного слога, всхлип заики, который не хочет вырываться наружу.

Часть II

1

«Мы отправляем к вам на интернирование три тысячи женщин. Алло? Алло?»

Атташе канцелярии генерала Эрена ждет ответа от коменданта. На другом конце провода – молчание, затем слышен стук – на шерстяной ковер падает тело. Командир эскадрона Давернь свалился со стула от изумления. Огромная цифра все еще звенит у него в ушах, в то время как он одной рукой приглаживает свои непослушные темные волосы, а другой поправляет на носу маленькие круглые очки; под носом у него треугольные усики, симметрично спускающиеся от ноздрей ко рту. На щеке у тридцатипятилетнего коменданта родинка. Управлять лагерем ему было поручено всего несколько месяцев назад. Продвижение по службе совпало с рождением его первого ребенка. Несмотря на то что Ален Давернь человек суровый, прямолинейный, офицер, получивший боевую закалку, новые обязанности застали его врасплох.

Он осторожно приподнимается с пола и садится за стол из лакированного дерева, заменяющий ему письменный. Давернь торопливо смотрит в окно, чтобы проверить, не видел ли его кто-нибудь в момент слабости. Иначе слухи быстро разлетятся по лагерю и он потеряет авторитет. Французской униформы и кучки охранников недостаточно для того, чтобы управлять двадцатью тысячами мужчин различных национальностей. Для того чтобы превратить хлыст в скипетр, униформу – в горностаевую мантию, а грязный лагерь – в империю, нужно держаться уверенно и не оставлять поводов для сомнений. Одним словом, нужно быть кем-то вроде иллюзиониста, внушать заключенным, будто он имеет над ними неограниченную власть, тогда как на самом деле властью-то он и не обладает, а всего лишь приводит в исполнение приказы, продиктованные войной. Человек чести, Ален Давернь собирается с силами, необходимыми для того, чтобы исполнить свой долг. В сгущающихся сумерках он заканчивает отчет о событиях дня, который ему необходимо отправить в Париж.

«По приказу начальника штаба вооруженных сил страны мне было поручено подготовить интернированных к прибытию военнопленных и перестроить бараки. Двадцать шестого мая 1940 года я встретился с представителями различных национальностей, интернированными в лагерь Гюрс. Я сообщил им о намерениях французского командования и попросил никоим образом не препятствовать прибытию новых заключенных. Представитель югославов ответил, что ни добровольно, ни принудительно они бараки не освободят. В тот же вечер его поддержали пять сотен испанцев. На следующий день, около 8.30 утра, я получил известие от охраны о том, что в блоках Е и С, где содержатся члены интернациональных бригад, начинаются манифестации. Эти заключенные в количестве тысячи пятисот человек вышли из бараков и организовали шумное собрание. Отовсюду доносились крики и свист. Некоторые пели на родном языке революционные песни. Затем более четырех сотен ополченцев затянули «Марсельезу» на французском, обнажив головы и став по стойке смирно. Между 9.15 и 9.30 я отдал приказ начальникам квартала вернуть этих людей в бараки. Но эти люди не отвечали, когда к ним обращались по имени. Около сотни из них были силой отведены на центральную аллею. Некоторых пришлось тащить более сотни метров, но они продолжали сопротивляться. Несколько югославов набросились на лейтенанта Рата, который находился у входа в барак № 16. Под улюлюканье заключенных лейтенант был укушен за лицо и запястье мужчиной, личность которого пока не установлена. Заключенные кричали: «Ну что, крыса, каково это – когда тебя кусают?»[31] К югославам вскоре присоединились несколько испанцев, которые начали лаять, как собаки, и скалить зубы. Офицер, которому угрожали эти одержимые, ударил одного из них хлыстом. Эта мера оказала мгновенное действие: все успокоились. Двадцать человек были на месяц переведены в карцер. Активнее всего вели себя группы, связанные с интернациональными бригадами. Во время инцидента, произошедшего исключительно за колючей проволокой лагеря, руководство полностью контролировало ситуацию. В 13.30 в лагере было тихо.

Давернь».

Ситуация, казалось бы, была под контролем, но Давернь так испугался, что на его родинке выросла бородавка. Он ожидал, что вечером получит подкрепление, которого настоятельно требовал от властей, а вместо этого ему прислали новых заключенных. Да еще женщин! Только их и не хватало в этом вольере для хищников. О чем они там думают, в этом Париже? Нам нужны мужчины, чтобы справляться с bando republicano[32], мужчины, а не женщины! Погасив свет, Давернь включает радио, надеясь немного расслабиться, а может быть, даже вздремнуть перед приездом новых заключенных. Парижское радио передает выступление прямо из кабаре «Парижская жизнь», улица святой Анны, 12, I округ. Ему удалось подавить бунт, но в следующий раз, завтра или даже этим вечером, может начаться самосуд или мятеж. Давернь засыпает, убаюканный бряцанием украшений, которое сопровождает пение артистки кабаре.

Бедность – народная болезнь, которая почти не поддается лечению. Она приводит к власти тех, кто восхваляет давно забытую национальную славу, и заканчивает тем, что отправляет в изгнание миллионы людей, которые предпочитают лишиться родины, но сохранить жизнь. Достаточно нескольких слабовольных возмутителей спокойствия, чтобы воспламенить страну и породить тысячи факелоносцев, жаждущих рукоприкладства.

На севере евреи и оппозиционеры уезжают из Германии и пересекают Рейн; на юге испанские республиканцы бегут от нового режима, перебираясь через Пиренеи. В 1936 году несколько генералов совершили в Испанской республике государственный переворот, чтобы отдать в руки военных то, что народ считал своим по праву, – власть. Среди них – Франсиско Франко в националистическом берете, с властно выпяченной грудью, обвешанной галунами. По другую сторону баррикад – «красные», поддерживающие республику, социализм и свободу выбора. Вскоре добровольцы из пятидесяти стран – итальянцы, бельгийцы, американцы, поляки, чехи, словаки и даже двое китайцев – пополняют ряды тех, кто сражается за самую прекрасную из утопий – за демократию. Это и есть интернациональные бригады. «Если Испания противостоит фашизму, – думают они, – и остальная Европа, пока не поздно, может последовать ее примеру. И низвергать диктаторов!» Увы, 1 апреля 1939 года каудильо[33] положил конец надеждам республиканцев, взяв бразды правления страной в свои руки.

Таким образом, члены bando republicano и интернациональных бригад толпятся на французских пляжах. В Портбоу[34] «красные орды», одетые в лохмотья, тащат свои сумки и чемоданы. Они думали, что их встретят как героев: да, они побеждены, но они ведь сопротивлялись! Общественность же видит в них убийц и палачей. Ее смущает вынужденное проживание бок о бок с испанскими головорезами, которых интересуют лишь насилие и грабеж. Трудно себе представить, на что они способны! Французское правительство в спешке закрывает границу, но слишком поздно – полмиллиона беженцев уже проникли в страну. Они ночуют под открытым небом от Аржеле-сюр-Мер[35] до Перпиньяна[36], приюты для бедных отказываются их принимать. Испанцы были бы счастливы, если бы могли питаться ветром. Им обещают все, что угодно, но еды у них нет.

В Нижних Пиренеях, всего в тридцати пяти километрах от границы, на вытянутом, как будто улегшемся отдохнуть в тени гор холме, отводится участок жирной глинистой земли, на котором не растут даже сорняки. Здесь построят лагерь, где спрячут грязных беженцев. Не успели приехать первые «красные», как их окружили двести пятьдесят километров колючей проволоки. Дорога длиной в тысячу семьсот метров засыпана щебенкой и покрыта битумом. Вырыты стоки, построена железная дорога длиной три километра, налажены отвод воды, ее очистка, откачка и поставка, установлены телефонные линии, повсюду проведено освещение – за исключением нескольких бараков для интернированных. За сорок два дня лагерь Гюрс готов. Тридцать гектаров земли на территории в полтора километра длиной и двести метров шириной, пересеченных длинной центральной аллеей. Из конца в конец тянутся блоки, в каждом – по тридцать бараков: семь кварталов с одной стороны, шесть – с другой; между ними – стена с колючей проволокой. Будто из-под земли выросли триста восемьдесят два деревянных сарая, покрытых непромокаемой парусиной; они похожи на теплицы для проклятых. Максимальная вместимость – восемнадцать тысяч – превышена. Лагерь, который планировали как летний, стоит посреди грязи.

Громкий голос певицы настойчиво терзает уши коменданта Даверня: представление в кабаре подходит к концу. Зал аплодирует и вызывает ее на бис. Овации разносятся по Пиренеям, словно дуновение ветра; внезапно этот звук заглушается гулом пятидесяти грузовиков, подъехавших к барьеру у входа, простой деревянной перекладине, выкрашенной в белый и красный цвета, с двумя вооруженными охранниками по бокам.

* * *

Я всех женщин хочу,

Про их милость молю,

В своих снах их держу

В заточении.

Под накрахмаленными юбками

Целую их своими губками,

Мечтая, я кусаю зубками

Тела в томлении.

Я их грудь открываю,

Мои ласки, порхая,

На сосках умирают.

Им всю ласку отдам.

Я прильну к их бокам,

Одурев от мадам,

Я от запаха их пьяный в хлам,

Что все бьет по ноздрям.

Я нежно провожу руками

И, наслаждаясь белоснежными телами,

Ищу дороги в них часами

Для своих губ.

Язык мой ищет складки,

А впадины так сладки,

Я разгадаю их загадки,

Я весь горю, но я не глуп.

2

– Все, что вы забудете или оставите в грузовике, будет уничтожено. Выходите, выходите!

Борта у машин такие высокие, а ноги у женщин настолько затекли, что ни одна не решается пошевелиться, боясь поломать их. Военные берут «нежелательных» за талию или под руки, заставляя их спускаться на землю, и выстраивают в ряды по двое, лицом к колючей проволоке. Вечер уже наступил, но еще светло, высоко в небе бегут белесые облака с синими весенними прожилками. Кричат только мужчины в униформе, женщины покорно подчиняются, словно марионетки. Еву укачало, у Лизы заложило уши. Вдалеке покачиваются горы, их красотой нельзя не залюбоваться, хочешь ты этого или нет.

Пересчет никак не закончится, отдан приказ не двигаться с места. Горы наконец-то застывают на месте. Больше ничего не видно, ничего не слышно. Острые вершины уже готовы сомкнуться за спиной, и вечная тишина этого бесконечного пространства вызывает у подруг дрожь. Видны только желтые лампочки, они придают темноте глубину и объем. Раскачиваясь на столбах, они привносят жизнь в эту черную безграничность. На территории лагеря видны лишь тени, неясные очертания. За колючей проволокой вспыхивает и сгорает огромное количество сигарет; их тут так же много, как и нетерпеливых светлячков. Ева различает десятки пар глаз, устремленных на ряд более или менее изящных женских ног. «Где же мужчины?» – спрашивала она себя накануне. Видимо, здесь. Сотни, тысячи мужчин, прилипших к проволочной сетке. Она металлическая, с шипами, готовыми вонзиться в плоть, рвущуюся на свободу; решетка, бесстыдно обвивающаяся вокруг самой себя.

Холод и влажность сковывают и без того малоподвижные усталые тела. Лиза пытается пошевелить окоченевшими пальцами в лакированных туфлях. Светлые волоски, успевшие отрасти на ноге у Евы, приподнимаются. На другую ногу надет чулок. Все это время она каждое утро надевала его, этот единственный уцелевший чулок, сантиметр за сантиметром, старательно расправляя шов за лодыжкой, коленом и бедром; казалось, в этом ритуале выражалась вся ее женственность. Но теперь, глядя на эти горы, Ева хочет избавиться от прежней жизни, ощутить холод. Она с решительным видом оборачивается к Лизе, немного наклоняется вперед, приподнимает подол платья, уверенным жестом стаскивает чулок и бросает его на землю, как можно дальше; все это происходит так стремительно, что Лиза приоткрывает рот от удивления. Она-то думала, что ее подруга – нежное, тоскующее по прошлому, совершенно безобидное создание. Ева торжествующе улыбается: она избавилась от гадюки, которая ее душила. Радость от этого молчаливого акта неповиновения нарушает круглолицая прорицательница с бигуди на голове. Ее зовут Сюзанна.

– Эй ты, блондинка, ты бы лучше попридержала свое барахло. Выбрасывать ничего не нужно, все может пригодиться.

– Зачем – чтобы разносить кофе? – смеется Лиза.

– На ферме я не раз сворачивала цыплятам шеи, вооружившись толстыми чулками.

– Вы думаете, нам придется убивать цыплят? – спрашивает Лиза, удивленно таращась на собеседницу.

Ева легонько берет подругу под руку и уводит за собой. Лиза напоминает ей фарфоровую посуду, которую боятся использовать, потому что она очень хрупкая и легко может разбиться. С первых же минут знакомства с Лизой она ощущает необходимость ее защищать. Возможно, здесь, чтобы не умереть, им действительно придется убивать.

– Я комендант этого лагеря. Отныне ответственность за вас принимает на себя Франция. Я прослежу за тем, чтобы у вас были такие же права, как и у военнопленных. Вам предоставят пищу, жилье и все необходимое. Днем вы можете свободно перемещаться по кварталам, ночевать будете в бараках, куда вас распределят. Почта и любые другие средства связи с людьми, оставшимися за пределами лагеря, запрещены. Нарушение правил будет строго наказано. Каждый, кто попытается сбежать, будет казнен. Итак, дамы, добро пожаловать в Гюрс.

Давернь говорит медленно, четко произнося каждый слог. Охрана поднимает красно-белый деревянный шлагбаум, и полицейские пропускают «нежелательных» к приемному бараку. Давернь, отойдя в сторону, окидывает новоприбывших равнодушным взглядом, а затем смотрит на стопку бумаг, которую держит в руках. Это списки: фамилия, имя, национальность, семейное положение, свидетельство о браке; комендант знает все об этих женщинах, которые теперь стали номерами. Но, когда называют конкретное имя, он все же видит женщину, входящую в деревянный барак с выкрашенными зеленой краской стенами и маленькой острой крышей, которая делает его похожим на шале. Невеселое зрелище.

– Плятц!

Еву проглатывает барак. Надзирательница просит ее назвать свои личные данные. Снаружи кажется, что допрос длится бесконечно. Однако всем задают один и тот же вопрос: «Детей нет?» Еву он очень смущает. Неужели лагеря построены для тех, кто не выполнил обязанность, возложенную природой? Услышала ли она этот животрепещущий зов, исходящий из глубины естества? Да, биология, являясь истиной в последней инстанции, всем навязывает свою волю. У Евы не было детей. Ни одно семя пока что в ней не проросло. Но у нее ведь еще так много времени!

– Нет, – просто отвечает Ева.

На ее животе – длинный шрам. Стоя в бараке, она любуется Пиренеями, освещенными лунным светом: они виднеются в маленьком окошке с деревянной рамой за спиной у охранника. Слова кажутся Еве такими далекими, ее взгляд теряется среди вершин, там, где нет людей. Вот чему она принадлежит – высоте, где ее душа может дышать чистым воздухом. На ее удостоверении личности ставят печать.

– Следующая!

Женщины по очереди подходят к бараку.

– Малер!

К бараку приближаются лакированные туфли Лизы.

– Детей нет?

У Лизы перехватило дыхание; она трясет головой.

– Nicht[37] ребенок? – раздраженно повторяет надзирательница.

– Нет, – отвечает Лиза, опустив глаза, как будто признавая ошибку, за которую ее осуждают.

– Парло!

Ноги Диты вязнут в глинистой почве: ее французские туфли-лодочки на каблуках очень тяжелые и громоздкие. Первый шаг – и она погружается в грязь до лодыжек, второй – и брызги летят вверх, на ее икры. Сюзанна толкает локтем Еву:

– Может быть, тут и не будет цыплят, но куры здесь точно есть, ты только посмотри! Я никогда не ошибаюсь!

Дита, запыхавшаяся, вся в грязи, подходит к надзирательнице, ничуть не теряя самообладания.

– Ребенок? – надзирательница ограничивается лишь этим словом.

– Пока что нет. Но оставьте меня на пару минут вон с этими, и все может измениться, – отвечает Дита, показывая пальцем на решетку, у которой сгрудились, толкаясь и посвистывая, испанцы, их становится все больше.

– Следующая!

Барак похож на волшебную избушку, где всем распоряжается судьба: туда заходит женщина, а выходит уже номер, и все это – под пристальным наблюдением двух охранников, вооруженных штыками. Комендант Давернь видит печальные метаморфозы, которыми он управляет, видит имена в списке, но, как только их вычеркивают, ему кажется, что тут же появляются новые. Ночь обещает быть долгой.

* * *

Вечерние сумерки

Как тихая жалоба.

Еще слышен крик птиц,

Которых я выдумала.

Серые решетки

Падают.

Мои руки

Снова появляются.

Все, что я любила,

Я не могу это удержать.

То, что меня окружает,

Я не могу это бросить.

Тень меня уносит,

Сумерки сгущаются.

Ничто больше не давит на меня.

Таков закон жизни.

Ханна Арендт

3

Rubias! Las rubias![38] Испанцы, прижавшись к решетке, воодушевленно приветствуют las rubias, делая им комплименты в отношении цвета их волос; тем временем женщины группами по шестьдесят человек продвигаются по центральной аллее, разделяющей лагерь на две части. Зарегистрированным номерам выдают деревянные сабо. Увы, все они одного размера. Чей-то сабо падает, сразу же увязая в грязи, и доставать его приходится руками. Ритмичный стук подошв по дорожкам Зимнего велодрома сменяется глухим шарканьем по липкой грязи. Под лампочками, раскачивающимися на столбах, сопровождаемые свистом, движутся женщины, медленно, словно в танце, проходя мимо блоков, на которых висят большие таблички с выведенными на них буквами: А, В, С – алфавит узников. Каждый блок обтянут колючей проволокой с одним единственным входом и с будкой, возле которой стоит часовой. Лиза пытается быстро сосчитать буквы: тринадцать блоков вокруг центральной аллеи, около трех сотен бараков; план незнакомого города, который нужно запомнить. Она крепче сжимает руку Евы; та не дрожит.

Иногда случается, что люди одновременно, не сговариваясь, смотрят на один и тот же предмет. Ева и Лиза одновременно бросают взгляд на табличку, перед которой их останавливают. Буква G, барак номер двадцать пять. Вот и координаты их кораблекрушения. Почти театральным жестом перед ними открывают настежь прогнившую дверь, за которой смело пробивается зеленый мох, как будто этому обжоре недостаточно остальной территории лагеря, такой же влажной и заплесневевшей. Под непромокаемой парусиновой тканью – прямоугольная коробка из необработанной древесины, со светлыми балками и островерхой крышей; как только переступаешь порог, возникает ощущение, будто находишься в миниатюрной церкви, которая еще не достроена. Балки воткнуты прямо в землю; тридцать справа, тридцать слева, между ними – около метра. Вот их жизненное пространство: метр на каждую. Это меньше, чем территория, выделенная под мох. Лиза замечает, что внутри бараков все так же симметрично, как и снаружи; коридор, по обеим сторонам которого лежат тюфяки, почти соприкасаясь друг с другом. На оголенной проволоке, свисающей с потолка посреди помещения, раскачивается лампочка. В другом конце этого нового, но уже полуразрушенного здания есть еще одна дверь, прямо напротив первой; длинный коридор словно пролив между двумя вражескими морями. «Может быть, это прихожая ада, а за дверью есть яма, над которой поднимаются языки пламени?» Десяток незастекленных отверстий пропускает потоки воздуха. На них – простые деревянные затворки; из-за них ничего не видно. Мира больше не существует. Нет ни туалетов, ни раковин, ни мебели.

Две хорошо сложенные заключенные стучат по полу сабо, напоминая жвачных животных, которым не терпится оказаться в стойле, толкаются в узком коридоре, чтобы скорее протиснуться к койкам; одна из них, послабее, вытягивается на полу, испачканном свежей грязью. Лиза, пользуясь неразберихой, пытается занять тюфяк в глубине помещения, чтобы у нее была только одна соседка, с которой можно было бы перекинуться словом, – Ева. Кто-то кладет Лизе руку на плечо. Похоже, это лежбище уже занято. Женщина, опередившая Лизу, что-то ворчливо бормочет на эльзасском диалекте. Уважать чужое жизненное пространство, если не хочешь, чтобы тебя покусали: это правило животного мира справедливо и для тех мужчин и женщин, которых человечество обрекло на суровое испытание. Хорошие места заняты: Лиза при свете одинокой лампочки пытается понять, какое из них могло бы быть ее. Многие женщины уже устроились; большинству из них едва исполнилось двадцать лет. Молодым нужен простор, чтобы выжить: как же они выдержат? Женщины втягивают головы в плечи, чтобы не удариться о деревянные доски. Этим вечером они не будут есть. Хватит ли у них сил? «Отбой!» Дверь закрывается за шестьюдесятью жизнями, шестьюдесятью женскими сердцами, наполненными любовью к тем, кого они оставили в дальнем краю.

Они почти не видят друг друга, зато в сумерках слышнее их голоса, отчетливее прикосновения. Женщины на ощупь ищут подруг, тех, рядом с кем ехали в поезде. Слышно, как повторяют имена, словно эхо в темной пещере, призывающее лучик света.

– Лиза, ты здесь?

– Да.

– Где?

– Тут. А ты?

– Здесь.

Она не одна в этой тьме, потому что рядом Ева. Когда на каждый вопрос получен ответ «да, я здесь», шум в бараке постепенно стихает. Женщины падают на тюфяки, сшитые из ткани в бело-синюю полоску, глубже вжимаются в солому, чтобы было не так холодно.

Сидя по-турецки, Лиза открывает чемодан и пытается нащупать там жилет. Вдруг под большим и указательным пальцами она чувствует нечто такое, о чем давно забыла. Лиза вынимает из чемодана маленькую тирольскую куколку. Фрида спрятала ее туда, когда дочь уезжала, а та ничего не заметила. Лиза закрывает куколке глаза, не желая, чтобы она видела свою хозяйку в этой мерзкой клоаке, поправляет красный передник и зеленое платье, как делала в детстве, когда ложилась спать. Прикосновение к этой ткани, которую Лиза могла гладить часами, когда боялась грозы или школьных экзаменов, стирает границы времени…

Берлин был прекрасен в то время, когда отец Лизы перевез туда Фриду – незадолго до рождения дочери. Они уехали из австрийского Тироля. Берлин сверкал в лучах света. Отец Лизы служил в банке, занимал скромную должность, но умел создавать, пусть даже в полупустой квартире, которую они сняли, ощущение изобилия и безопасности. Что бы ни случилось, Якоб Малер умел добиться всего. Если бы он сейчас, как раньше, взял Лизу на руки и прижал ее к своему любящему сердцу… Он погладил бы дочь по шее, растрепал бы ее волосы своими большими ладонями, и все было бы забыто. За круглыми очками с толстыми стеклами блестели маленькие глазки, уже тогда казавшиеся ей далекими. Отец помог Лизе задуть пять свечей на праздничном торте, подарил ей в тот день маленькую куколку, привезенную из тех мест, где его дочь была зачата. Куколка была красивой и мягкой на ощупь… Лиза гордо принесла ее в школу, чтобы похвастаться перед друзьями. Но маленькие бесята лишь посмеялись над ней: у самой волосы как смоль, непослушные пряди торчат в разные стороны, а у куклы – светлые аккуратные косички! В тот день их класс ездил на экскурсию на Ванзе, остров в центре города, окруженный тремя озерами, куда приезжали купаться, когда было тепло. Там Лиза потеряла новую куклу, из-за которой в классе поднялась такая шумиха. Девочка вернулась домой расстроенной, решив больше никогда не смотреть отцу в глаза и чувствуя себя недостойной этой гигантской руки, сделавшей ей такой хороший подарок.

Якоб был человеком рассудительным, он с уважением относился ко всему, даже к горю ребенка. После ужина он надел плащ и отправился на ночь глядя на остров – за потерянной куклой. Якоб вернулся уже после полуночи, промокший до нитки, но с торжествующим видом. Проснувшись, Лиза увидела куклу на подушке рядом с собой. Радость девочки была безмерной, особенно теперь, когда она знала, как легко потерять то, что любишь.

Несколько дней спустя кто-то постучался к ним в дверь. Лиза не поняла, о чем говорил отец с мужчиной в сером. Большие руки жестикулировали, тряслись, поднимались и безнадежно опускались. Заканчивался 1915 год, и стране нужны были его руки – для того чтобы носить оружие, а не искать потерянных кукол. Якоба призвали на фронт. Из его маленьких глаз, спрятанных за стеклами очков, катились слезы. Он поцеловал Лизу в лоб и уехал. Шесть месяцев спустя им привезли его форму. Лизе понадобилось несколько лет, чтобы понять: он уехал навсегда. Папа уехал, а его одежда вернулась. Может быть, он просто вырос и форма стала ему мала? На пороге зрелости Лиза была уверена в одном: война забирает отцов. Девушка преодолела свою печаль, успокаивая себя тем, что отцы с гордостью идут на войну, ведь они защищают своих маленьких дочек. Но почему же теперь забрали дочерей?

Когда мы понимаем, что у нас нет будущего, мы мысленно возвращаемся в прошлое.

Ганс Плятц любил свою дочь, как любят неподвижную молчаливую куклу. У него не было времени с ней поговорить, он заперся в стенах своей библиотеки, полной книг. Позолоченные переплеты приятно пахли кожей. Когда в окно лились солнечные лучи, они освещали написанные золотыми буквами знаменитые фамилии: Гете, Шиллер, Рильке. Это была его жизнь, его мир, его единственные друзья. Отец Евы верил в превосходство Разума и Идеи над реальностью. Он работал дантистом в зажиточных кварталах Мюнхена. Став отцом слишком поздно, Ганс подарил дочери счастливое детство, которое делает родителей довольными, иногда даже высокомерными. На десятый день рождения отец подарил Еве десять кукол с головками из севрского фарфора; они были сделаны в «Мэзон Жюмо», в Париже. Эти девицы носили туалеты 1900 года, украшенные кружевами и ленточками. Они так дорого стоили, что Еве запрещено было к ним прикасаться: она довольствовалась тем, что любовалась ими. То же самое было и с матерью, оперной певицей: она позволяла любоваться собой, но не допускала нежностей, чтобы ей не растрепали прическу. Дочь никогда ее не целовала, боясь размазать румяна. Казалось, Еве и этого было вполне достаточно.

Мать отвела ее на танцы, но там Еву обижал партнер, нарочно наступавший ей на ноги и вообще плясавший кое-как. Что скажут люди, если узнают, что дочь самой Ирмы Плятц не умеет танцевать? Чтобы спасти свою честь, мать от отчаяния записала Еву на класс рояля. Девочка часами упражнялась в библиотеке, играя с удвоенной силой для того, чтобы хоть на несколько минут оторвать отца от чтения, но ничего не помогало. Ева хотела бы стать книгой, чтобы отец ею восхищался, пусть и недолго. Иногда он читал вслух: менял интонацию, отбрасывал некоторые слова, глотал слоги, затем снова пускался галопом: какая мелодия! Отец говорил о Германии, о ее величии, ее прошлом, ее падении после Великой войны[39], о том, чего их лишили. Красота и Правда были для их нации материнской грудью, только ее молоком немцы и питались. Эта мать породила и вскормила лучший в мире народ – арийцев, которые могли вытащить человечество из ничтожества. Вскоре библиотека с золотыми буквами стала местом, где собирались люди с такими же убеждениями. Наконец у Ганса появились друзья. Они не были рослыми красавцами блондинами, но являлись нацистами и верили в то, что говорили. Ева, разочарованная их банальными идеями, подавала им пиво. Отец изменился. Разгорячаясь, он сопровождал свою речь ударами кулака по столу, от чего бокалы с пивом подпрыгивали. Теперь в библиотеке вместо Канта говорили о Гитлере: оттуда доносились угрозы и выкрики. Но Ева не могла забыть о Красоте и Правде. Они скрашивали ее одиночество, делали из нее идеалистку. В глазах некоторых такие убеждения были недугом, для нее же они стали богатством.

Вернувшись из Байройта, Ева не сказала отцу о том, что встречалась с фюрером. В газетах, вышедших на следующий день, Ганс увидел снимок с их рукопожатием. Он!.. Пожимает руку его дочери! Как он выглядел, что сказал, может быть, предложил ей руку и сердце? Ганс ликовал, засыпал дочь вопросами. Впервые в жизни он внимательно ее слушал. Казалось, отец наконец простил ей ошибку, о которой в их семье запрещено было говорить. Увы, у Евы не было желания ему отвечать. Его интересовала не она, девушка, выросшая рядом с ним, которую он вот уже двадцать девять лет видел каждый день. Его интересовал этот человек. Ганс с хирургической аккуратностью вырезал фото из газеты и повесил его на стену своего кабинета. Ева встала из-за стола и направилась в библиотеку. Там она решительно взяла первую попавшуюся книгу и бросила ее на пол, затем еще одну. Ева обошла всю комнату, обеими руками сбрасывая тома с полок; она рвала переплеты, топтала безжизненные страницы, оставляя обрывки беспомощно валяться на полу. Когда буря улеглась, Ева уселась в отцовское кресло и разрыдалась. Она взяла лист бумаги и написала там одно-единственное слово: «Прощай». Она попрощалась с роялем, со своими куклами, с мебелью, с серебряными приборами, которые служанка натирала до блеска, с матерью, которая не сумела ее полюбить, со всем тем, что ее заставляли делать и за что она больше никогда не возьмется, и ушла, взяв с собой лишь несколько партитур. Слова предали Красоту и Правду, но музыка по-прежнему была ее сообщницей. Ева села на первый же поезд, направилась в вагон-ресторан. Сидя за столом, застеленным белоснежной скатертью, она в последний раз заказала Apfelstrudel[40], немецкий десерт. Поезд увозил ее из страны, которая когда-то была ее родной.

В первый вечер, проведенный в Гюрсе, три тысячи женщин вспоминают девочек, которыми когда-то были, надеясь отыскать в себе ту спасительную невинность, благодаря которой «завтра» для них еще возможно.

* * *

Тише, тише стучит мое сердце.

Пока не закроют дверь –

Нам нужно молчать, поверь.

Тебе нельзя смеяться, мой сынок,

Твой смех может нас предать.

Враг не должен выжить весной,

Как листья не могут – осенью.

Позволь природе управлять тобой,

Тихонечко сиди.

Отец придет, ты только жди.

Спи, мой сынок, спи.

4

Шесть утра. Небо уже готово к началу нового дня; медленно скользя над вершинами гор, оно опускает к ногам мрачные, темные одежды, чтобы окрасить все вокруг в цвета рассвета.

В отверстии, заменяющем окно, умывается крыса. Это самая настоящая пиренейская выхухоль, черная, с длинным хвостом с бороздками, тонким вытянутым носом и влажной сверкающей шерсткой, собранной полосками и похожей на чешую. Этот плотный комок размером с кисть руки внезапно падает Еве на живот, затем с писком отталкивается от него лапками и прыгает в солому, надеясь найти там личинок. Ева вскакивает. И начинает чесаться с ног до головы. Она кричит так пронзительно, что петухи с соседних ферм замолкают. Не понимая, что происходит, Ева чувствует панику и отвращение. Барак номер двадцать пять разбужен. Пятьдесят девять женщин перебирают солому, примятую тяжестью их тел, в поисках нежданного гостя. Поднимается пыль, слышатся крики, руки рыщут в соломе: помещение превращается в курятник.

Лиза рядом с Евой тоже ощупывает солому. Она чувствует что-то твердое, запускает руку поглубже в солому и достает оттуда… лист с наскоро нацарапанным текстом! Лиза жадно разворачивает записку, словно уверена, что послание предназначено именно ей.

Дорогая мадемуазель, мы не знакомы, но я набил этот тюфяк соломой для тебя. Спи сладко. Эрнесто, солдат испанской войны.

Лиза явно озадачена; она вслух читает Еве записку.

– Но, но… откуда он меня знает? – спрашивает она у Евы, поднимая воротник блузки, как будто Эрнесто смотрит на нее из записки.

Испанцев заставили освободить некоторые блоки для новоприбывших женщин, и тогда они спрятали в соломе, часть которой отдали rubias, маленькие записочки. Мужчинам не так уж тяжело спать на полу при такой влажности, но женщины, откуда бы они ни приехали, заслуживают лучшего.

– Нужно узнать, кто это! – сказала Ева, подумав, что искать испанца гораздо интереснее, чем крысу.

– Ну уж нет! И вообще, это неприлично! Как он смеет? Нужно срочно избавиться…

– От испанца или от записки?

– От записки, конечно! Если ее найдут, что обо мне подумают?

– Я тебя такой еще не видела, – смеется Ева, глядя на Лизу, щеки которой из бледно-розовых анемонов превратились в бордовые пионы.

Другие женщины, прислушиваясь к их разговору, тоже принимаются шарить по тюфякам, перетряхивая их содержимое, на этот раз в поисках любовной записки. Пышка Сюзанна, теряя терпение, переворачивает тюфяк и высыпает его содержимое на пол.

– Я бы взяла этого парня из красных бригад себе! Мужчин и мясо я люблю с кровью, красных.

Прежде Сюзанна жила недалеко от дороги, ведущей из Олорон-Сен-Мари в лагерь Гюрс. Целый год под ее окнами проезжали грузовики с беженцами; все хорошо знали об их тяжелой доле. Несколько недель назад, когда апрельские дожди заливали долину, она из любопытства наблюдала за тем, как усаживают в машины новых заключенных. Их называли «красными», а для деревенских это означало: «убийцы кюре, разбойники». Сюзанне хотелось посмотреть на них.

Один-единственный взгляд может перевернуть всю жизнь. Сюзанна встретилась глазами с Педро. Ученик пилота, он был ранен в бедро, и его лечили в госпитале Коньяка, в Шаранте[41]. Педро сбежал оттуда, но его поймали. Когда он проходил мимо, вместе с тридцатью другими зуавами[42], его тонкие, словно высеченные скульптором черты запали Сюзанне в душу. Его длинные волосы ниспадали на плечи с обеих сторон, словно крылья. Педро посмотрел на Сюзанну, подмигнул ей. Ему нравились крепко сбитые женщины. Сердце Сюзанны забилось быстрее от счастья. Она поправила свои рыжие волосы и махнула ему рукой. Это было так неожиданно. Взгляд испанца был нежным и неописуемо грустным; внезапно в ее душе зародилась любовь. Сюзанна уговорила подружек из долины, тоже ничем не занятых, незамужних, пойти к лагерю и раздавать там одежду и сладости. Стоя возле колючей проволоки, она увидела не ужасных монстров, а обыкновенных мужчин. Мужчин, которые сражались, чтобы поддержать именно это правительство, а не другое. Раздавая лакомства, она расспрашивала испанцев о Педро, но в лагере было более трех сотен мужчин с таким именем, а его фамилии Сюзанна не знала. Охранники начали поглядывать на нее с подозрением. Впрочем, солдаты восемнадцатого пехотного полка из По старались не обращать на нее внимания, а вот другие, из пятьдесят седьмого пехотного полка, сформированного в Бордо, стали ее прогонять. В голове у Сюзанны была тысяча планов, но она понимала, что так ей Педро не найти, и в конце концов пришла к выводу, что сама должна попасть в Гюрс.

Узнав о том, что в Олорон-Сен-Мари приезжает генерал, чтобы лично встретить поезда с «нежелательными», которые должны были прибыть вечером, Сюзанна, уже нацепившая на голову бигуди, пришла поглазеть, что хорошего может предложить Париж. Женщины! И к тому же блондинки! А вдруг они понравятся Педро? Подойдя к генералу, она с силой ударила его в пах и сказала:

– Если нашей армией командуют такие неженки, то неудивительно, что мы проигрываем войну!

Множество женщин, переходящих от перрона к центральному вокзалу, слышали, как генералу нанесли оскорбление, и он не мог не приказать: «Взять ее!» Сюзанну подхватила толпа, и она протиснулась к краю грузовика. Ее сердце билось часто-часто. Подняли красно-белый шлагбаум. Она оказалась в лагере!

Прошло несколько минут, прежде чем утренние сумерки окончательно рассеялись. За это время женщины в бараке испытали противоречивые эмоции. Они не смогли удержаться от смеха, глядя на Сюзанну, в рыжих волосах которой застряла солома. Не найдя в тюфяке весточки от Педро, она с разочарованной миной сделала вывод: «Все они сволочи! Разве стоит ради них жертвовать собой?»

Чуть дальше охранники во французской униформе отчитывают заключенных; проверяют помещения, раздают завтрак. Большой горячий котел с разбавленным кофе, варенье, вода и хлеб – «кусок на человека в сутки», как было сказано в инструкции. Одна буханка предназначена для шестерых. На барак – десять буханок, и этого должно хватить на сутки.

– И это все? Вы думаете, что этого достаточно? – насмешливо интересуется Сюзанна, любившая хорошо поесть.

– Для тех, кто жалуется, есть свежий воздух и холодная вода, – парирует охранник.

Маленький и полный, он, похоже, никогда не знал, что такое лишения. Его акцент, короткие ноги и широкие плечи наводят на мысль о том, что он местный и его подкармливают живущие неподалеку фермеры.

– Посещение туалета обязательно, отключение воды – в девять.

Интересно, знает ли он о существовании глаголов? Ева берет хлеб и начинает ломать его грязными руками. Толстая коричневая корочка трескается. Ева отказывается от этой обязанности и передает хлеб Лизе, которая с энтузиазмом берется за дело, отламывая куски в присутствии пятидесяти девяти женщин, не сводящих глаз с ее рук.

– Этот слишком большой!

– Нет, этот меньше!

– А этот такой крошечный, что его сдует ветром!

Критика сыплется со всех сторон, каждая женщина боится быть обделенной. Дележка хлеба – ответственное занятие, его нужно поручить самой умелой из женщин. Сначала выбор пал на Сюзанну: у нее руки что надо, но она, взяв нож, с такой жадностью смотрит на буханки, что ее кандидатуру тут же снимают. Лиза обходит женщин, все протягивают ей ладони, словно во время медосмотра. Ее взгляд останавливается на гладкой белоснежной руке с аккуратно подстриженными ногтями, вызывающими восхищение. Рука принадлежит худосочной дамочке. Сюзанна одобрительно свистит:

– Женщину с такими руками нужно называть не иначе как «мадам».

Лиза спрашивает у дамочки, как ее зовут.

– Матильда Женевьева де ля… – начинает та, но Сюзанна прерывает ее.

– Вот кто будет делить хлеб! Французской знати уже рубили головы за то, что они весь хлеб забирали себе. Думаю, они усвоили урок!

Матильда Женевьева была француженкой, а ее муж – немецким полковником. Он был на двадцать лет старше ее; встретились они в самый разгар Первой мировой войны, а сразу же после того, как было подписано перемирие, полковник испарился. Матильде Женевьеве так и не удалось с ним развестись, и она уже давно пыталась забыть об этом браке, пока ее не уведомили о том, что как супруга немца она подпадает под приказ о «нежелательных». Матильда Женевьева сразу же соглашается делить хлеб и принимается за работу. Не зря женщины выбрали именно ее; нарезая хлеб, она использует точный образец: каждый кусочек выходит размером с ее большой палец, а он у нее довольно длинный.

Женщины выпили кофе, съели хлеб до последней крошки; пришло время для самого опасного занятия – поиска туалета. Все предоставляют Сюзанне право первой открыть дверь барака. За ее спиной женщины осторожно делают пару шагов, передвигаясь гуськом, затем расходятся кто куда. Внезапно у них начинается головокружение: ужасное ощущение того, что они заперты в центре бесконечности, пойманы в ловушку. Куда ни глянешь – деревянные бараки, строго выстроенные в линию; больше и посмотреть не на что. Днем лагерь похож на голову лысого человека – ни деревца, ни кустика. Посреди плодородной равнины лагерь стоит, словно оазис нищеты, строгого порядка и отчужденности. Кажется, что траву вырвали нарочно. Это похоже на тонзуру на голове у монаха. Ева чувствует, как к ее горлу подкатывает тошнота. Она ведь так любила прилечь в Булонском лесу среди деревьев, почувствовать, как от них исходит вечерний аромат. Как жить в месте, где вообще нет зелени?

На дорожках лагеря в это время суток полно ящериц с блестящей чешуей: они убегают из-под ног и уползают под бараки. Возле Евы собирается небольшая группа женщин. Они останавливаются в нескольких десятках метров от странного сооружения. В конце каждого блока под открытым небом возвышается деревянная платформа, установленная на двухметровых сваях. В ней проделаны круглые отверстия, под которыми стоят объемные бочки. Отверстия разделены перегородками, доходящими до пояса. Лиза начинает подниматься по лестнице из шести ступенек, шатающихся под ее тяжестью; перил, конечно же, нет; за ней следуют Сюзанна и Дита Парло, которой не терпится первой подняться на возвышение, словно это сцена. Оказавшись наверху перед отверстием, она в замешательстве осознает, что ни двери, ни туалетной бумаги там нет. Женщины из барака номер двадцать пять наблюдают снизу невиданное представление: великая актриса Дита Парло, изловчившись, приседает над импровизированным туалетом. Наконец первопроходцы спускаются. Они чувствуют себя униженными. Внизу полька Дагмара, дрожа, сгибается в три погибели. Ей шестьдесят лет. Раньше она торговала товарами в розницу в угольном бассейне Па-де-Кале-Север, куда перебралась после того, как объездила рабочие городки, продавая рабочую одежду, которую шила на новом заводе. Оттуда Дагмаре иногда удавалось стащить гусиные перья, которыми она по вечерам набивала pierzyna – перины, их так хорошо раскупали евреи, которых в Польше становилось все больше и больше. На заводе за мизерную плату работало много девушек, которые за несколько дополнительных франков готовы были сделать многое другое и никогда не жаловались властям. Дагмара рыдает у подножия лестницы, ведущей на туалетный Олимп.

– Я не могу забраться туда, у меня не получается, – признается она.

Ева и Лиза берут ее под руки и помогают подняться.

– Мы из двадцать пятого барака, – мягко говорит Ева. – Если вам понадобится наша помощь, в любое время, просто скажите «ананас».

– Ананас? – удивляется полька, демонстрируя отсутствие двух зубов.

Она повторяет это слово, и в ее воображении возникает далекая сладкая экзотика. Очередь к платформе растет.

Блок насчитывает тысячу пятьсот женщин, и все они недавно позавтракали. Они знакомятся друг с другом, чтобы убить время. Первый вопрос, который обычно задают, это: «Откуда ты?» – как будто для того, чтобы избавиться от ощущения одиночества, достаточно услышать название родного города или страны. В очереди меняются местами, группируются по национальному признаку: женщины шумят и мельтешат, словно пчелы. Солнце продолжает торжественное восхождение, сметая препятствия на своем пути. Липкая земля под ногами становится тверже. Откуда-то издалека доносятся мужские голоса. Они приближаются. По рельсам, которые проходят за проволочной оградой лагеря, едет небольшой поезд, делая остановку перед каждым блоком. Как только он приближается к очереди, женщины сразу же забывают о желании сходить в туалет и прижимаются к решетке. Поездом управляют испанцы, которые торопливо вытаскивают бочки из-под импровизированных уборных и загружают их в вагоны.

– Смотрите-ка, едет Золотой Экспресс! – не удержалась от комментария пышка Сюзанна.

Накануне их прибытия у испанцев были всклокоченные волосы, спутанные бороды, грязные порванные рубашки. Северянкам они казались настоящими бандитами. Но сегодня мужчины тщательно побрились и пригладили волосы. Всю ночь они стирали одежду в холодной воде, не обращая внимания на команду «отбой», прозвучавшую в десять часов. Некоторые из них разрезали красный платок, который они раньше припрятывали, на три части и повязали эти лоскуты себе вокруг шеи. Другие разрезали цветную рубашку у итальянца, пока он спал: утром тот проснулся полуголым. Из нее испанцы сделали маленькие карманчики, которые пришили или прикололи к майкам английскими булавками.

Женщины из блока G потрясены их появлением. Дита, расталкивая соседок, приближается к одному из испанцев и протягивает ему руку для поцелуя. Но ее ладонь повисает в воздухе: испанца останавливает один из охранников и, направив на него дуло пистолета, приказывает немедленно продолжить работу. Через несколько мгновений поезд уже готов отправиться дальше. Женщины улыбаются мужчинам, мужчины посылают им воздушные поцелуи. Испанцы не видели женщин больше года, теперь же их тысячи.

– Поезд с дерьмом, подумать только… Такое возможно только во Франции… Все-таки хорошо придумано, – замечает Сюзанна, обращаясь к Лизе.

Но та не отвечает: ее взгляд устремлен на отъезжающий поезд, сердце часто бьется.

* * *

Зачем протягиваешь руку осторожно,

Со страхом, будто хранишь тайну?

Ты из страны такой далекой, что, возможно,

Не пил и нашего вина? Как можно?

Тебе незнаком жаркий пыл, пыл святой?

Ты что, уж совсем одинок,

Что не можешь из сердца и крови

Создать одно существо?

Тебе неведома та радость,

Когда ступаешь по родным полям?

Тебе неведомо ночное расставание,

Когда печально возвращаешься назад?

Иди со мной, не гони меня,

Оставь свои страхи: люби меня.

А если не можешь отдаться, как я, –

Сначала бери меня. Тогда отдавай себя.

А после беги по полям,

По макам, по дикому клеверу,

А потом и по миру широкому –

Это причиняет нам боль.

Ханна Арендт

5

Возле колючих заграждений стоят пять больших чанов. В каждом из них проделано отверстие для свинцовой трубы, испещренной маленькими дырочками. Трубы следует называть кранами, а чаны, возвышающиеся над грязью, – умывальниками. На протяжении двух часов по утрам оттуда льется вода, но отнюдь не непрерывным веселым потоком, похожим на водопад, это даже не напоминает барабанную дробь идущего дождя. Это тонкая струйка, и звук, который она издает, кажется Еве шепотом по сравнению с гулом человеческих голосов. Увы! Здесь тоже не удается скрыться от остальных. Солдаты славной французской армии патрулируют помещение как раз тогда, когда наступает время умывания. Пятьсот женщин толпятся перед чанами, ни одна не решается раздеться первой, хотя всем хорошо известно, что воду скоро отключат. У них только час на то, чтобы умыться, постирать белье и помыть посуду, а затем нужно будет вернуться в бараки.

– Что ж, пусть любуются, – бросает наконец Сюзанна, смело обнажаясь.

Держа в одной руке чашку и ложку, а в другой – мыло, она начинает намыливаться, одновременно споласкивая посуду. Тяжелее всего не взгляды мужчин, обезличенных униформой, а взгляды женщин, испытующие, порой обеспокоенные, завистливые, направленные на те части тела, которые им самим не хочется демонстрировать, которые не являются предметом их гордости. «Нежелательные» пристально рассматривают друг друга. Скрытые комплексы всплывают наружу. Если у женщины красивая грудь, она раздевается медленно, не позволяя себе роскошь стыда. Но пара женщин постарше, с маленькой или обвисшей грудью, чувствуют себя словно под прицелом. Некоторые пользуются губками или мочалками: так им удается с горем пополам скрывать неприглядные места; их толкают соседки, которые стирают грязное белье, моют чашки и тарелки. Матильда Женевьева, фамилии которой женщины до сих пор не знают и поэтому называют ее Мадам Де, снимает свой непромокаемый плащ, кусок материи бутылочного цвета, чем на мгновение вызывает всеобщую зависть и восхищение.

– А она ни в чем себе не отказывает! – бросает Сюзанна. – Даже обнажаясь, умудряется оставаться в лучшем виде!

Мадам Де молниеносно оборачивается и бросает на круглое лицо Сюзанны жесткий взгляд. Затем произносит:

– Каждому свое, девочка!

Ева смотрит на эту сцену как будто сквозь стекло, держась за тазик. Она говорит стоящей рядом Лизе:

– Мой шрам… Я не хочу, чтобы они его увидели. Никто не должен знать о нем. Пообещай!

Это не кокетство, а крик души.

Лиза знает, что для Евы раздеться при всех – настоящая пытка. Пароль тут, увы, уже не поможет.

– Пообещай, Лиза, пообещай мне!

Лиза не понимает, что именно должна пообещать, но молча кивает. Она с силой сжимает Еву в объятиях, а затем из солидарности отказывается сегодня мыться.

– Вода всегда найдет дорогу, – успокаивает она Еву. – Завтра будет новый день.

Когда они возвращаются к баракам, солнце уже стоит высоко в небе. Лиза ускоряет шаг, Ева еле волочит ноги. Перед ними предстает живописная картина. Вода с выстиранного белья капает на колючую проволоку, которой узницы нашли практичное применение. Женщины вяжут, шьют, варят кофе на импровизированных жаровнях. Лизе с Евой попадается на глаза нечто удивительное – клетка с канарейками. Птицы наивно порхают, щебечут, как будто они на свободе. «Какая жалость, – думает Лиза, – они ничего не знают». – «Как они счастливы, – думает Ева, – вот бы никогда не узнали правды!»

В бараке номер двадцать пять пусто. Лиза хватает два тюфяка и стелет их снаружи, у северной стены, где тень от пологой крыши еще некоторое время сможет защитить их от солнца.

– Если хочется есть – пой, если тебе плохо – смейся, говорила мне мама. Пой со мной, Ева, может быть, нам станет весело.

– Я больше никогда не буду петь на немецком.

– Значит, споем на французском!

– Все их песни – про пиво и колбасу, и я еще сильнее захочу есть.

– Тогда я спою на идише.

– На этом языке говорят в твоей семье?

– На этом языке мечтают. Закрой глаза.

Лиза проводит рукой по светлым волосам Евы, слипшимся от грязи и жары, и начинает петь колыбельную.

Спи, спи, спи, твой отец пойдет в деревню,

Принесет тебе яблочко, и головка не будет болеть.

Принесет тебе орешек, и ножка не будет болеть.

Принесет тебе уточку, и ручка не будет болеть.

Принесет тебе кролика, и носик не будет болеть.

Принесет тебе птичку, и глазки не будут болеть.

Но ни у одной из них нет отца, они излечивают себя сами. Лиза чувствует, как под ее руками тело Евы расслабляется, оседает. Ее сердце бешено бьется в груди; она была бы хорошей матерью, если бы ей это позволили.

Из-за гудронированной бумаги, которой защищены деревянные стены барака, внутри стоит удушающая жара. Лиза с ужасом обнаруживает, что ее кусок хлеба исчез. Она собиралась съесть его вечером.

– Да как они посмели?! – кричит она, выходя из себя.

Затем, осматривая барак, замечает перевернутые миски и рассыпанные крошки. Почти все скудные запасы съедены. На разведку вышли крысы. Пока женщин не было, грызуны привели в барак всю свою родню и устроили пирушку. Откопав где-то бечевку, Лиза подвешивает горбушку хлеба, найденную в углу, к самому высокому столбу, до которого может дотянуться. Так он будет в безопасности. В конце концов, крысы же не канатоходцы!

Лиза выходит из барака, оставив свой ужин болтаться на веревочке. Над асфальтом возвышается холмик. Она взбирается на него и всматривается во все, что ее окружает. Внимание Лизы приковывает гора, неподвижная и при этом столь мощная глыба невероятного цвета: вчера она была голубой, затем розовой, а сейчас – красновато-коричневая с золотистым отливом. Каменная стена, по сравнению с которой проволочное заграждение кажется ничтожным и смешным. Пейзаж выглядит таким мирным. Старый крестьянин вдалеке обрабатывает землю. Повсюду деревья и цветы. В реальность войны верится с трудом. Сизифы с темным цветом кожи неутомимо катят свои тележки, справа налево, затем слева направо. Бараки, постройки для испражнения – все кажется Лизе таким далеким. Наконец людские голоса стихают, наконец никто не видит ее лица. Когда у нас появляется свободное время, мы неспособны больше отдаваться эмоциям, неспособны ни на слезы, ни на крик.

В полдень – суп с репой или горохом, в зависимости от того, что есть в наличии. Это мутная горячая вода, в которой плавают твердые как камни горошины, которые невозможно разжевать. Вечером – то же самое.

Целый день у Евы не было сил пошевелиться, ее тело словно наполнилось тяжестью. Укладываясь на тюфяк и дрожа от холода, она внезапно чувствует запах, напоминающий ароматы луга. Недалеко от заграждений, возле чанов, Лиза обнаружила тоненькую журчащую струйку воды, сбегающую под наклоном. Последовав за ней, она увидела, что вода питает кустик свежей, блестящей под лучами солнца травы, выросший в нескольких дюймах от заграждения. Лиза просунула руку сквозь решетку, прижала пучок травы к земле и, заработав пару синяков на запястье, выдернула наконец несколько стебельков. Главное – не повредить корни, чтобы трава и дальше могла расти. Лиза сделала из нее импровизированный букет, связав его стеблем, и оставила на тюфяке подруги. Свежий запах исцеляет Еву, и она постепенно погружается в сон.

* * *

Из Зимнего велодрома – в автобусы,

Из автобусов – в поезда,

Из поездов – на станцию.

Конечная, выходят все! Все вместе!

Но куда мы идем, господин полицейский?

Вы можете нам сказать?

В лагерь!

Будем отдыхать!

Тут есть решетка, есть забор,

Тут есть бараки и надзор,

Есть много звезд на небе,

Здесь молодые будут отдыхать.

Не нужно говорить «концлагерь»,

Французам это не под стать.

Не нужно говорить «тюрьма»,

Разве что только прошептать.

Так как же мне назвать

То место чудное, где будем отдыхать?

Лагерь лишения свободы, если хотите знать,

Вы все равны. А теперь спать!

* * *

Тишину нарушают крики и стенания на всех языках мира. Когда дневной свет гаснет, женщины позволяют себе предаться безумству и начинают кричать. Возле барака номер двадцать пять слышатся шаги, дверь с шумом распахивается, пляшущая на потолке лампа внезапно снова зажигается. Грюмель, охранник, ответственный за их блок, прозванный Грюмо[43], потому что от одного его вида может свернуться молоко, подходит к ним, словно призрак, озаренный тусклым светом. Он так туго затянут в униформу, что кажется, будто воротник и пояс мешают ему дышать. Грюмель проходит по бараку, шаркая ногами, потроша тюфяки; от него исходит резкий запах алкоголя. Ему хотелось бы казаться выше, но ноги у него слишком короткие. Хотелось бы иметь как можно более воинственный и гордый вид, но для этого у него недостаточно длинная шея.

Обрюзгшие щеки, свиные глазки, лицо от носа до подбородка перепачкано губной помадой. Можно было бы принять его за клоуна, но смеяться никому не хочется. Грюмо вынимает из кармана кусок мяса, вертит его в своих жирных пальцах и слизывает сок, текущий по ладоням. Он продолжает вышагивать между тюфяками. В другой руке у него хлыст.

– Встать! Строиться в ряд, бошки! – рычит Грюмель, поторапливая хлыстом тех, кто медлит с выполнением приказа.

С самодовольным видом он прислоняется к стене, вытирает руки о живот, хватает ближайшую девушку, кладет руки ей на плечи и, разодрав ее рубашку, прижимает к себе. Грюмель смеется, целует девушку в губы и шарит жирной рукой в поисках груди. Семнадцатилетняя бельгийка не решается шелохнуться. Может быть, если она не будет вырываться, зверь остановится. Рука нащупала то, что ей было нужно, пальцы сомкнулись на молодой груди, как клещи.

– Пройдитесь! Я хочу увидеть, кто из вас самая молодая и красивая! Та, кто пойдет со мной без препирательств, хорошо поест!

Очевидно, он не впервые совершает ночной набег.

«Нежелательные» из барака номер двадцать пять босиком начинают странное шествие между тюфяками, набитыми соломой, перед охранником Грюмо, чья голова постепенно опускается на грудь. Он начинает храпеть. Шествие прекращается, но он вновь приходит в себя, вздрагивает, размахивает хлыстом, и женщины снова движутся вперед. Неужели хищник способен почувствовать девственность в лоне женщины? Грюмо протягивает руки к Лизе, прикрыв один глаз, чтобы не косить.

– Ты уже ела мясо по-французски? – шепчет он, стоя у нее за спиной и приподнимая ее темные волосы.

Остальные женщины хотят ему помешать, но что они могут сделать с этим разбушевавшимся Приапом? Ева чувствует, как чья-то рука в потемках передает ей нижнее белье, на ухо ей шепчут, что оно в крови.

Она сует в руку Лизе тряпку в надежде, что она поймет, что нужно делать.

– Оставьте ее, вы же видите, что у нее месячные! – выкрикивает Сюзанна.

До Лизы наконец доходит, какой план женщины придумали для ее спасения, и протягивает стражу грязную тряпку. Грюмо с оскорбленной миной выпускает Лизу из объятий и, икая, делает шаг назад.

– Ах, эти бабы! Грязные! Противные! Сначала они нас распаляют, а потом хотят заразить! Ты хочешь, чтобы я подцепил еврейскую заразу, да?

Он замахивается, чтобы ударить Лизу по лицу, но тут раздается чей-то голос:

– Я пойду с вами. Дайте мне есть, и я пойду.

Молодая женщина с короткими темными волосами, которую до этого никто не замечал, делает несколько шагов вперед. Грюмо обрадован таким утешительным призом.

– Спасибо, – шепчет ей Лиза, когда женщина проходит мимо нее.

Та молча кивает.

– Она спасла нас, – говорит Лиза, тяжело вздыхая.

– Ну, мои бедняжки, какие же вы дурочки. Это проститутка! – произносит Сюзанна.

– Так, значит, это она самая красивая? Серьезно? У этого жалкого типа совсем нет вкуса! – заключает Дита Парло, которая на протяжении всей этой сцены вела себя очень тихо.

Переспать, чтобы поесть, – одно из негласных правил лагеря, установленное мелкими начальниками, жаждущими больших удовольствий.

– Завтра я пожалуюсь коменданту, – заверяет Ева Лизу, которая еле дышит. – Этого больше не повторится.

Ночью дают обещания, продиктованные неугасимой надеждой, которой к утру уже не остается.

* * *

Меня укрыл вечер,

Нежный, как шаль, и тяжелый, как скорбь.

Я уже не знаю, как любить.

Я уже не помню запахов полей.

И все летит, все вечер уносит с собой,

Оставив мне только покой.

Я думаю о нем, и он – моя мечта,

Но его страна от меня далека.

Звать, просить? Спасибо – нет,

Я и так знаю, чем он меня очаровал.

Меня укрыл вечер,

Нежный, как шаль, и тяжелый, как скорбь.

Ханна Арендт

6

В начале было желание. Оно заставляет нас поверить в тысячи химер, является причиной наших бед и нашей смелости. Оно превращает угнетенных в непокорных, а иногда – в умалишенных, матерей-одиночек или шлюх.

До встречи с Луи Ева уже чувствовала себя желанной. Это произошло еще во время учебы в лицее: она встретила Александра Алексерова. Он был на два года старше ее и жил тогда в Мюнхене в общежитии для русских евреев-иммигрантов. У него была изящная походка. Хорошо сшитый твидовый костюм, рубашка с идеально накрахмаленным воротником, акцент, который придавал всему, что он говорил, видимость правды. Немецкий был для него иностранным, но Александр, безусловно, обладал ораторским талантом. Он организовывал собрания, на которых живо и с энтузиазмом говорили о Палестине. Он рассказывал своим собратьям о Средиземном море, омывающем ее сахарные берега на севере, и о Красном море, омывающем ее с юга. Никто из этих ашкенази[44] не видел обсуждаемых морей, но все были словно зачарованы землей, которая находилась между ними. Александр музицировал на домре, наигрывал далекие мотивы, рожденные там, где жизнь била ключом. В кругу его знакомых Ева чувствовала себя ребенком. Александр любил жалобный звук, издаваемый струнами, Ева же предпочитала ностальгическое величие Шопена; пианистка, избегающая толпы, не реагирующая на враждебные взгляды и отдающая предпочтение частным салонам и тайной любви. Ее застенчивая душа, отказывающаяся играть в современном оркестре, чувствовала себя на своем месте, когда исполняла ноктюрны. Ева, обладавшая романтическим воображением, умела растворить мирской хаос в мелодии, которую слышала она одна.

Дать чувству название – все равно что уничтожить удовольствие, запретив ему постепенно развиваться. Угадывать, трактовать его – вот в чем заключается мечта. Они оба отдались мечте, однажды днем, после занятий, на железной кровати с жесткими и неудобными пружинами, немного смягченными простым одеялом в красно-серую клетку. Это случилось зимой. Было уже темно, на шею Александра падал отблеск свечи. Он был у Евы первым, и у него хватило такта не говорить об этом.

Когда они вышли из комнаты и спустились в холл, один из дядюшек Александра предложил им сигарету и кофе.

Вечером, угощаясь свекольным супом с мясом у Алексеровых, Ева почувствовала себя другой. Чудесные юношеские мечты и шопеновские арпеджио испарились. Она не была иммигранткой. Палестина не была для нее землей обетованной. Она была всего лишь ребенком, которого пригласили взглянуть на другую культуру, частью которой она никогда не станет. И взрослые, сидящие за столом, прекрасно об этом знали.

После окончания учебного года Ева больше не видела Александра. Но сохранила в себе кое-что от него. Прошло два или три месяца, прежде чем она наконец поняла, в каком положении оказалась. Она сама поехала в Берлин, где доктор Эрнст Грэфенберг работал над первым противозачаточным средством, внутриматочной спиралью. Еврей и прогрессивно мыслящий человек, Грэфенберг призвал на помощь изобретательность, чтобы дать женщинам выбор: рожать или нет. Он обязательно ей поможет. Разве она может стать матерью в двадцать лет, когда ее распирает от желаний? Если она уже не маленькая куколка своего отца, то кто тогда – женщина? Ева понимала, что еще не готова к материнству.

В тот день кабинет на Курфюрстендамм, одной из самых известных улиц в городе, был переполнен. Очередь состояла из уважаемых всеми женщин, мужья которых был членами нацистской партии, и это несмотря на то, что такая практика не поощрялась проповедуемой ими моралью.

Эрнст Грэфенберг протянул Еве носовой платок и объяснил, что уже слишком поздно.

Ее живот округлился. Никто из окружавших ее людей этому не обрадовался. Она всех разочаровала. Отца – потому что согрешила, мать – потому что поправилась. Для того чтобы зачать ребенка, нужны двое, но иногда женщина одна несет на себе последствия любовных утех. Родители держали Еву взаперти, подальше от любопытных и враждебных взглядов.

Однажды по ее ногам потекла струйка крови. Еву забрали в больницу…

Она проснулась в одиночестве в холодном зале. Металлическая койка была похожа на кровать Александра. На стене – деревянный крест с толстыми черными гвоздями, пронизывающими руки и ноги Христа, намазанные красным воском. Ева приподняла одеяло и увидела огромный шрам, перерезающий ее живот.

Приехал отец, чтобы забрать ее домой. Об этом никогда больше не говорили, он ей запретил. Ева так и не узнала, чего лишилась.

После этого случая, несмотря на изгнание, несмотря на ночи, проведенные с Луи, ей больше не удалось забеременеть.

Сбежать от репрессий с тремя су в кармане или отправиться во Францию ради свободы и сохранения человеческого достоинства. Работать не покладая рук за скудный паек или уехать в Палестину из чисто идеалистических побуждений. Вот два пути юности, которая не намерена позволять новому немецкому правительству плевать ей в лицо. Отцы ничего не понимали. Пусть проявит себя, убеждали они сами себя в отношении Гитлера. Что он может сделать? Худшее еще было впереди!

6 июня 1940 года

Мой дорогой Луи,

с тяжелым сердцем я направляюсь к своему соломенному тюфяку. На небе сегодня идеально круглая луна, окруженная тысячами звезд; кажется, их столько же, сколько и окружающих меня женщин. Вечером я закрываю глаза в надежде на то, что завтрашний день будет лучше. Но настанет ли когда-нибудь этот завтрашний день? Сколько усилий нужно для того, чтобы каждое утро отрываться от земли, корни которой оплетают наши лодыжки? Перережем ли мы их когда-нибудь, чтобы танцевать, как в нашу первую ночь? Тогда на небе горели только две звезды, такие яркие: это были мы с тобой.

Подумать только: я продолжаю жить, несмотря ни на что! Здесь ходят слухи, что взятие Парижа – дело нескольких часов, что немецкие войска уже возле Труа[45], что поезда с беженцами бомбят, а ты можешь быть в одном из них. Мое сердце должно было бы остановиться, но я чувствую, как оно упорно бьется в груди. Мне грустно, я страдаю, Луи, но сильнее всего моя ярость. В то время, когда разрушение неизбежно, нас бросают за борт. На остров, где нам нечего делать, кроме как загорать на солнышке. Я хотела бы сражаться рядом с тобой. Если Париж падет, будет ли это концом всего? Мой Луи, ты еще вспоминаешь обо мне, о несчастной женщине, которая смогла дать тебе только себя?

Твоя Ева

Нет ничего более ценного в этом мире, чем ощущение, что ты живешь для кого-то. Для него, когда ты носишь его в себе повсюду, а его уже нигде нет.

Летние дни в лагере похожи на отпуск. Мухи атакуют бараки. Женщины проводят время на улице, в одних бюстгальтерах, растягиваются на молодой траве, которую коменданту не хватило духу скосить. Женщины играют в прятки, поливают друг друга водой, обсуждают мужчин, которым их не хватает, мужчин, с которыми они хотели бы встретиться, выбирают лучшую подругу, с которой становятся неразлучными и ради которой продолжают надеяться. Охранники обходят заграждения, подшучивая и посмеиваясь. Большинство из них были мобилизованы из разных уголков страны. Им тоже пришлось с кем-то расстаться.

Лиза не выставляет на солнце свое кружевное белье, каждый день на ней белая рубашка, доходящая до колен, с воротником, плотно прилегающим к шее. Еве удалось убедить подругу укоротить рукава. За этим следует жаркий спор по поводу длины: Лиза хочет обрезать их по локоть, тогда как Ева предлагает до плеч. В конце концов одна рука Лизы оказывается полностью обнаженной, в то время как другая открыта лишь наполовину.

Островерхая линия Пиренеев, которая в первые дни на некоторых женщин действовала подавляюще, теперь кажется надежной стеной, возведенной для того, чтобы охранять и защищать их.

– Ты не думала о том, что находится за горами? – спрашивает Лиза.

– Наверное, то же, что и здесь. Другой лагерь, другие женщины.

– А может быть, там ничего нет…

– Думаешь, все разрушено?

– Нет, я просто хочу сказать, что, может быть, за этими горами уже ничего нет. Мы на краю света. Может быть, там пропасть, в которую мы упадем, как только к ней приблизимся?

– Значит, здорово, что мы здесь заперты, ведь благодаря этому никто из нас не подойдет к краю пропасти. Смешно, но колючая проволока действует на меня теперь успокаивающе. Человеческий разум удивительно устроен: самая маленькая комнатка может казаться огромной тому, кто в ней живет.

Тут Ева, вздрагивая, перестает философствовать и начинает плакать.

– Он думал, что по крайней мере я останусь дома, в безопасности. А теперь мы оба далеко от дома, он никогда не узнает, где я. Я даже не могу написать соседям, потому что писать письма в мой квартал запрещено, и неизвестно, как долго продлится этот запрет. Сюда не придет ни одно письмо. Как же мы найдем друг друга? Ты вообще можешь себе это представить?

– О ком ты говоришь?

– О своем женихе, о Луи.

– У тебя хотя бы есть о ком думать. Ты не так одинока, как я.

– Но я старше тебя. Выйдя отсюда, я наверняка буду уже слишком стара для того, чтобы родить ему ребенка, и Луи не захочет на мне жениться.

– А я? Среди моих единоверцев считается, что я уже не гожусь для брака.

Впервые подруги делились переживаниями, которые не давали им покоя: о возрасте, о прошлом и о будущем, которое у них отнимут. Остальным Лиза кажется очень замкнутой, немногословной. Ее называют «девственницей-молчуньей», так мало она говорит. Кажется, что она живет по ту сторону здравого смысла, избегая тех, у кого он может быть.

Признание подруги вызывает в памяти Лизы давно забытое воспоминание. 1928 год. Шел первый семестр в Берлинском университете имени Гумбольдта. Ей было восемнадцать лет, и она верила в то, что ей посчастливилось родиться в самый замечательный период истории Германии. Ее тезка, еврейка Лиза Мейтнер, была недавно назначена деканом физического факультета. В Пруссии это было впервые! Лиза выбрала исторический факультет. Она станет журналисткой, ничто ей не помешает, ведь женщины уже могут заниматься физикой, учить студентов!

Один из ее преподавателей отметил ее тягу к знаниям. Но Лиза отставала от остальных студентов. Она из скромной семьи и поэтому не получила достойного среднего образования. Лиза хорошо читала и писала, гораздо лучше, чем ее мама. Преподаватель, итальянец по происхождению, предложил девушке свою помощь: каждый вторник он бесплатно будет давать ей по вечерам частные уроки. Лиза была прилежной и доверчивой. Она обладала прекрасной памятью, но была настолько любопытна, что от истории Франции перескакивала к истории Греции, затем переходила на Римскую империю, заканчивала Персией… и в итоге уже ничего не понимала. Ей нужно было время, чтобы усвоить пройденное. Каждый раз дополнительные уроки заканчивались поздно, Лиза и ее учитель были голодны. Он жил недалеко от университета, на шестом этаже старого здания. В его квартире не было излишеств, казалось, ее стены вот-вот рухнут. Повсюду книги, мало света, но на окнах – ароматические растения в горшочках: базилик, душица и тимьян, и каждый раз, когда он открывал окна, комната наполнялась благоуханием.

Был май, приближались экзамены. Лиза носила платье с пояском на талии. В тот день она накрутила волосы на бигуди и уложила их в модную высокую прическу, сама не понимая зачем. Когда урок закончился, Лиза направилась к двери, но оказалось, что она заперта. Учитель грубо схватил ее за руку. Лиза хотела уйти, но ее как будто парализовало. Он сказал ей, что нет ничего удивительного в том, что в первый раз это страшно, затем убрал волосы с ее шеи и приблизился к ней губами. И тогда Лиза вцепилась зубами в его ухо. Учитель оттолкнул ее, эту истеричку, которая сама не знает, чего хочет! И Лиза торопливо спустилась по ступенькам.

Она бросила университет. Маме ее поступок был непонятен: она целыми днями шила, орудуя иглой так усердно, что ее пальцы стирались в кровь, и все для того, чтобы заплатить за обучение. Ее дочь повзрослела, но стала опасаться собственной женственности: в ее понимании женственность была слабостью, которая заставляла ее кусаться.

Спи, мой малыш, спи,

Спи, мой малыш, спи.

Там дальше, на ферме,

Есть барашек белый.

Он хочет укусить тебя, он смелый.

Но тут пастух приходит,

Барашков всех уводит.

7

– Боже, какой ужас!

– Что, впервые увидела свои прелести?

Лиза, стоя перед чаном для умывания, с отвращением смотрит в вырез рубашки на низ своего живота.

– Грязная тварь!

– Может быть, это и не очень красиво, но он не кусается!

– Конечно, кусается! Если я его трону, он меня укусит!

– Там что, чешется?

– Он шевелится, шевелится!

– Тем лучше, значит, он еще жив!

– Раздави его, раздави! – кричит Лиза Сюзанне, боясь пошевелиться.

– Не хочу, еще не время, – отмахивается та.

– Клоп! – наконец изрекает Лиза, поднимая рубашку до талии и отворачиваясь с гримасой ужаса на лице.

Круглое насекомое с длинными усиками медленно подползает к ее животу по внутренней стороне бедра. Сюзанна хватает свой сабо и энергичным жестом убивает его.

– Нужно было узнать, поднимается он или спускается… это разные дороги.

Мысль о целой колонии клопов, копошащихся в ее нижнем белье, приводит Лизу в ужас:

– Gai kaken oifen yam!

– И что это значит?

– Иди с…ть в море! – отвечает она с отвращением.

Большинство женщин сегодня впервые услышали звук ее голоса. Выражение, произнесенное Лизой, вызывает громкий смех. Вши – в этом нет ничего удивительного. Это обязательная часть программы. Чесотке тоже удивляться не приходится. Раз твое тело зудит, значит, ты жив. А учитывая то, как сильно похудела Лиза, скоро для чесотки останется не так уж много места.

– Вы смеетесь, а ведь мы этого не заслуживаем!

– И к кому же ты пойдешь плакаться? – спрашивает Сюзанна. – Станешь заполнять книгу жалоб для недовольных женщин? Тогда тебе придется постоять в очереди, там уже куча народу. А если хочешь пожаловаться Грюмо… Ты знаешь, чего это будет стоить.

Проститутке придется заплатить пять франков, чтобы она снова ублажила ответственного за их блок охранника: только в этом случае он согласится выслушать пару-тройку жалоб. Поскольку женщины испытывают недостаток практически во всем, их деньги быстро заканчиваются, а проститутка бесплатно не работает.

– Я пойду к коменданту лагеря, – решительно отвечает Лиза.

Она берет раздавленное тельце паразита, снимает бордовую косынку, которой были перевязаны ее волосы, кладет туда свою добычу и направляется прямо к административному бараку, расположенному на другом конце лагеря. Для этого ей нужно пройти по асфальтированной дороге мимо всех блоков. Длинные волосы Лизы, доходящие ей до пояса, раскачиваются в такт ее уверенной походке. На лакированных туфлях, которые остались у нее со времен Зимнего велодрома, прохудились подошвы, и при каждом шаге сквозь дыры выглядывают пальцы ног. Впервые женщина пересекает лагерь в одиночку.

Мужчины, которые попадаются Лизе на пути, тут же бросают свою работу. Кто чинит заграждения – опускает инструмент, кто загружает поезд с испражнениями – ставит бочку на землю, кто выгружает пайки для заключенных – отходит от грузовика с продуктами. Все мужчины идут следом за Лизой.

Комендант Давернь слышит, что к его кабинету приближается целый полк. Он выходит на крыльцо барака и замечает молодую женщину с растрепанными волосами, за которой следует босоногий отряд бледных, худых, высоких испанцев с гордо выпяченной грудью. Лиза молча разворачивает платок. Ее пальцы дрожат, но она решительным жестом сует клопа коменданту под нос.

– Я нашла это в своем нижнем белье! Вы слышите? Вам недостаточно морить нас голодом, вы хотите еще и унижать нас?

Давернь поправил очки на носу.

– Дорогая мадам, если вам не нравятся французские клопы, я предлагаю вам пожить с клопами в немецких концентрационных лагерях.

Но, будучи человеком, восприимчивым к требованиям женщин, за которых он отвечает, Давернь все же не мог дать слабину в присутствии испанских заключенных.

– Есть добровольцы? – осведомился он, повышая голос.

В Гюрсе, как, впрочем, и везде, действительно рассказывали о лагерях на Востоке, где Гитлер держал антифашистов, евреев, цыган, лиц без гражданства, гомосексуалистов, а также всех тех, кто отказывался интегрироваться в создаваемое им общество; лиц, которые считались опасными, вообще без суда и следствия.

Среди испанцев нарастает шум. Один из них делает шаг вперед, к Лизе.

– Значит, комендант, мы не будем больше работать.

Лиза пристально смотрит на профиль возмущенного мужчины, вставшего на ее защиту. Он ненамного выше ее, у него крупный нос с горбинкой, матовая кожа, более темная на скулах, густые седые волосы, вьющиеся на висках, полные алые губы, которые смело вдыхают жизнь в каждое произнесенное им слово.

– Ни один мужчина больше и пальцем не шевельнет. Сражаясь на стороне испанского народа, мы защищали интересы и вашей страны. Мы построили этот лагерь, поддерживаем в нем порядок, а вы управляете им только потому, что мы это позволяем, осознавая масштабы этой войны. Но то, что женщины, находящиеся здесь, терпят такое свинство, как и мужчины, – это недопустимо. Позвольте нам вычистить их блоки, иначе мы объявим забастовку.

Замолчав, мужчина повернулся к Лизе лицом, и она почувствовала на себе его взгляд. Его голубые глаза смотрели на нее, сияя, словно прожекторы. Контраст его зрачков с белками перламутрового цвета делал его взгляд притягательным. Его лицо излучало доброту. Он берет руку Лизы и целует ее.

– Эрнесто. Mucho gusto[46], – шепчут губы, приблизившиеся к ее окаменевшей ладони.

Давернь нервно постукивает офицерской тростью по сапогам, все ускоряя и ускоряя темп. Слова Эрнесто Ибаньеса звучат как призыв к мятежу. Давернь оборачивается к испанцам, чтобы узнать, говорит ли Эрнесто от имени всех. Никто не дрогнул под его взглядом.

– Хорошо. Мы сильнее вас. Мы вас приструним!

Давернь делает знак охране окружить пятьдесят испанцев. Пока те держат бунтовщиков под прицелом, комендант подзывает к себе одного из подчиненных и что-то шепчет ему на ухо. Затем кто-то из охранников хватает Эрнесто, в то время как другой приносит механическую машинку для стрижки. Эрнесто заставляют наклонить голову вперед – он вынужден опустить ее очень низко – и бреют ему голову прямо перед бараком коменданта. Испанец не вырывается, но так крепко стискивает кулаки, что они белеют.

– Вот что поможет вам избавиться от клопов, господин Ибаньес, – говорит Давернь. – А чтобы быть уверенным в том, что они вас больше не побеспокоят, я предоставлю вам персональный барак. Теперь вы не сможете сказать, что французское государство не принимает проблемы заключенных близко к сердцу.

Затем, обращаясь к охранникам, он произносит:

– Отведите его в блок для штрафников.

Простой барак, в котором совсем нет света, окруженный сетью колючей проволоки, более густой, чем на других участках лагеря: перелезть через нее невозможно. Внутри, на полу, – два одеяла. Мужчины называют эту камеру «сводящим с ума четырехугольником». Любая попытка побега или проникновения в женские блоки карается пребыванием в одиночной камере. Туда отправляют на неделю или две, оставляя узника без связи с внешним миром, и люди, которые там оказываются, не знают, сменяется ли день ночью или ночь днем.

За Эрнесто следует молчаливая процессия. Лиза снова пересекает лагерь. Она думает о его словах, его глазах, его губах. Тюфяк, на котором она спит уже почти месяц и который до сих пор кажется ей таким жестким, представляется ей защитной оболочкой против человеческой суровости. Лиза спрятала там записку, которую написал Эрнесто: это сделал именно он, теперь она в этом уверена. Девушка спрятала ее в чемодан, под фотографию матери, хотя им и не разрешалось оставлять такие вещи при себе. Отныне Эрнесто будет охранять ее сон; ее защищает мужчина, готовый противостоять власти, добиваясь, чтобы к Лизе относились по-человечески.

Как только испанцев развели по блокам, они тут же дали торжественное обещание: старые вояки из солидарности решили побрить себе головы. Но у них было всего две машинки для стрижки, купленные на черном рынке, поэтому воплощение их замысла в жизнь сильно усложнялось. Испанцы стали вытаскивать бритвы, лезвия, ножницы: все, чем можно резать. Кто-то случайно поранился, задев кожу головы или ухо. Многие сомневаются, продолжая кокетничать, но под ободряющие крики других бойцов интербригад, уверяющих их в том, что после стрижки они покажутся rubias более мужественными, сдаются.

Во время вечернего обхода комендант Давернь медленно проезжает на своем Citroёn по центральной аллее, перед тем как дать команду к отбою. Он видит четыре тысячи бритоголовых мужчин, каждый из которых поднял кулак. Когда Давернь с побагровевшим лицом выходит из машины, испанцы запевают «Марсельезу», достаточно громко для того, чтобы их голоса услышал Эрнесто, и не дают сумеркам сгуститься над бараком штрафников. Давернь разворачивается на каблуках, садится в машину и на бешеной скорости мчится к своему бараку.

* * *

Ноги колеблются в патетическом всплеске.

Я и сама

Тоже танцую,

Свободная от гравитации,

В темноте, в пустоте.

Бурные гавани, что проплыла,

Широкие степи, что пересекла,

Утраты, что перенесла.

Теперь это все танцует.

Я тоже танцую.

В приступе иронии

Я ничего не забыла.

Я в пустоте жила

И в тяжести жила,

И я неистово танцую

В ироническом всплеске.

Ханна Арендт

8

Однажды утром в середине июня дверь барака номер двадцать пять медленно открывается, да так тихо и осторожно, как никогда прежде. Женщины просыпаются. В проем, отделяющий ясный день от темноты, просовывается чья-то голова. Кто-то неуклюже заходит в помещение, в руке у него ящик с инструментами. Мужчина в женском блоке. Вот это событие! Тень постепенно распрямляется; теперь можно рассмотреть молодого сильного мужчину, очень стройного: он скромно, в знак своих добрых намерений, улыбается, обнажая тридцать белоснежных зубов. Два зуба он потерял во время вынужденной посадки – они врезались в штурвал, как только шасси коснулось земли. Но боль, причиняемая пулей, которую люди Франко всадили ему в ногу, сделала его бесчувственным ко всему остальному: он больше ничего не ощущал.

Сюзанна еще лежит, она ждет, как и другие узницы, неизвестно чего, ждет, чтобы не терять надежду, чтобы верить в то, что у нее есть цель, что тот, ради кого она здесь, придет, чтобы ее спасти; Сюзанна ждет, как может ждать только влюбленная женщина. Она приподнимается на тюфяке, трясет Лизу за рукав. Это он, Педро! Сюзанна встает, проводит рукой по своим рыжим волосам, подходит к мужчине и тоже улыбается. Но, похоже, бывший летчик ее не узнает.

– Это я, Сюзанна, девушка с вокзала в Олорон-Сен-Мари… Та, которая в бигуди.

– Он не говорит ни по-французски, ни по-немецки, – отвечает ей мужчина, стоящий позади Педро.

У Эрнесто, держащего в одной руке молоток, а в другой – пилу, уже нет красивой серебристо-седой шевелюры. Но его голубые глаза озаряют помещение.

– Сюзанна… – повторяет девушка с испанским акцентом, стоя прямо перед Педро, посреди барака, и имитируя жест, который она повторяет каждое утро, завивая волосы. – Con los bigoudis[47].

Улыбка медленно сходит с лица испанца, он делает шаг назад.

– Bigoudas! – делает Сюзанна еще одну попытку.

Она начинает рыться в чемоданах, находит наконец металлические бигуди и наматывает на прядь волос, падающую ей на глаза.

Казалось, что Педро внезапно очнулся. Он шарит рукой в кармане своей военной куртки, разорванной на локте, и вынимает обертку от плитки шоколада Lombart, которую Сюзанна протянула ему три месяца назад. Он разворачивает мятую бумагу, на которой изображены двое школьников в коротких штанишках: повернувшись спиной, мальчики смотрят в светлое будущее. Педро протягивает Сюзанне бумагу, словно древний пергамент, буквы на котором остались нетронутыми и хранят в себе прошлое.

– Bigoudas! – говорит он ей.

Педро наверняка думает, что это ее имя. Он глядит прямо в ее черные глаза, которые от слез блестят еще ярче. Сюзанна, беарнезка, не вышедшая замуж, видевшая, как деревенские девушки одна за другой шли к алтарю, в то время как она трудилась на семейной ферме; ее приводили на танцы и провожали домой, так и не поцеловав, и она утешалась тем, что поедала яблочные пироги, к которым никто не хотел прикасаться, – эта девушка бросается к испанцу и жадно льнет своим ртом к его тонким губам, как будто хочет проглотить его целиком. Она покрывает его лицо поцелуями; от него исходит аромат чудесного фруктового сада.

Эрнесто тем временем уже начал заделывать дыры. Испанцев направил сюда Давернь, который проявил твердость при подавлении бунта, но не мог не проникнуться яростью Лизы. Испанцы ремонтируют протекающую крышу и скрипучие полы, прибивают полки, чтобы узницы могли положить на них свои самые хрупкие вещи, по крайней мере те, которые они хотят спрятать от крыс. Внезапно в бараке воцаряется легкая беззаботная атмосфера. Женщины угощают мужчин жидкой кашицей на основе цикория, которую называют «кофе», скручивают им сигареты, шутят и смеются.

– Товарищи, нам не нужны ни деньги, ни подарки, я здесь, чтобы вам помочь, – останавливает их Эрнесто, не сводя глаз с Лизы. Он опускается перед ней на колени и вынимает из ящичка с инструментами самые маленькие гвозди, размером с ноготь. Затем молча приподнимает ее длинную юбку, оголяя лодыжки, берет за пятку и стягивает с ноги порванную туфлю. Эрнесто сосредоточенно соединяет расклеившиеся части. Держа ступню Лизы между колен, он растирает ее ладонями, гладит, смягчая кожу, которая уже успела загрубеть, затем осторожно надевает отремонтированную туфлю и поднимается. Лиза пристально смотрит в его большие голубые глаза, сжимая у воротника черную блузку своей когда-то тонкой, а теперь костлявой рукой. Эта девушка такая маленькая, что, кажется, может упасть от малейшего порыва ветра. Она никогда не чувствовала себя желанной и думала, что не похожа на настоящую женщину. В тот единственный раз, когда ее касался мужчина, его рука так глубоко впилась в ее плоть, что с тех пор она стала бесчувственной, как будто погрузилась в летаргический сон. У Лизы ни разу не возникло желание, даже если мужчина был обходительным, услужливым и элегантным.

Она объясняла это отвращением, избегая прикосновений рук, которые к ней тянулись, и отдавая дань уважения традициям, в которых ее воспитывали. Она будет близка только с тем, кто станет ее мужем. Однако к тридцати годам Лиза так и не встретила подходящего еврея, который мог бы стать ее супругом, а недоверие к иностранцам мешало ей отдаться французу.

Но руки Эрнесто, прикосновение которых она почувствовала на своей лодыжке, совсем другие. Они горячие, но не властные. Несмотря на то что этот мужчина уже много месяцев не видел женщин, его жесты совсем не грубые. В его спокойных руках Лиза чувствует себя в полной безопасности.

– Вы похожи на девушку с полотна Модильяни, – говорит он ей низким, с хрипотцой, голосом.

Это звучит не просто как замечание, а как признание.

– О каком полотне вы говорите? – взволновано спрашивает Лиза, тут же вспомнив о любви художников к легкодоступным моделям.

– «Женщина с голубыми глазами».

Название ни о чем ей не говорит, поэтому Лиза продолжает смотреть на Эрнесто без всякого выражения.

– У нее грустное вытянутое лицо, ностальгически благородное, но стоит посмотреть на нее с желанием в глазах, и она сразу же улыбнется.

Последние десять лет Эрнесто провел в Париже, продавая свои картины на Монмартре. Он жил в небольшом отеле возле Бато-Лавуар[48], где и снимал комнатку, в которой днем мог готовить, а по ночам писать. Он брал старые покрывала, прилаживал их к деревянным рамам, которые сам же и изготавливал, и рисовал. В его работах преобладали темно-красные и коричневые тона, лица были измученными: его руки создавали какой-то хаос. Это был его способ сопротивляться – соединять прекрасное с уродливым. Затем на несколько заработанных су Эрнесто шел перекусить в «Баль Табарэн», на улицу Виктора Массе, 36; это кабаре каждый вечер было забито до отказа. Танцовщицы там опьяняли своих воздыхателей, готовых испустить последний вздох на обнаженной груди танцовщиц, крутящихся вокруг шеста; и он превращался в дерево из человеческих тел с порхающими ночными птичками. В кабаре организовывали конкурсы: на самые красивые ягодицы, самый красивый бюст, самые красивые икры, самый красивый рот; экспериментировали с танцами: дамы становились спиной к своим партнерам и делали движение ягодицами назад в сторону кавалеров, а те в свою очередь делали движение тазом вперед, в сторону дамы. Был и танец, который исполняли лесбиянки под похотливыми взглядами распаленных мужчин. Эрнесто наблюдал за тем, как жадно мужчины смотрят на этих ночных пташек, и зарабатывал пару лишних купюр, рисуя для них любимых танцовщиц.

А теперь от Лизиной ступни к нему устремляется электрический ток и быстро бежит к его сердцу, в то время как на улице гремит гром. В Пиренеях начинается первая гроза. Женщины засыпают вопросами Педро, которого Сюзанна только что оставила в покое. Они сгорают от нетерпения: им хочется узнать новости. Что происходит в мире? Раздавит ли рейх, эта массивная туша, вскормленная фанатизмом и слепым повиновением, человеческую свободу?

– Se prepara el armisticio[49], – отвечает Педро.

Но никто его не понимает.

– Armisticio? – переспрашивает Сюзанна, показывая на него пальцем.

Девушка не знает его фамилии и решает, что это она и есть.

– Si, armisticio[50], – отвечает Педро.

– Armisticio! Иди-ка сюда, парень! – говорит Сюзанна, снова прижимаясь к его губам, решив не давать испанцу дышать другим воздухом, кроме того, который выходит из ее уст.

В такие моменты мировая история кажется не такой уж и ужасной.

Только Ханна Арендт отдает себе отчет в том, что затевается в мире, в каждом из ее слов звучат драматизм и тревога. Она все время спрашивает себя, сколько времени осталось до того момента, когда Гитлер до них доберется. Коллективный суицид мог бы стать протестом, красноречиво свидетельствующим об их настроениях. Он мог бы выбить почву из-под ног у тирана, отнять у палача удовольствие убивать. Жить или умереть? Ханна выбрала третий путь: следить за собой, как никогда раньше. Есть огромное желание сесть, опустить руки и жаловаться на судьбу, отказаться от своих желаний и умереть. Но тьма охватывает только тех, кто безропотно ей подчиняется. Ничто не спасет их, только желание жить. Нужно не сдаваться окружающему их убожеству, мечтать без меры, без цели. Ханна отчитывает своих соседок по бараку. То, как они выглядят, зависит только от них. Нужно держаться с достоинством, стоя посреди пустоты, иметь храбрость оставаться красивой, когда тебя хотят уничтожить. Ее слова вызывают много споров.

– Быть красивыми! Какая замечательная идея! – возмущенно восклицает Дита. – Да ни одна из нас не хочет, чтобы эсэсовцы увидели ее в таком виде. Так они наверняка оставят нас подыхать!

У красавицы актрисы начались проблемы с волосами: они отросли и у корней стал виден их настоящий цвет – темно-русый.

– Я парикмахер, – говорит Йоханна, венгерка с пепельными от природы волосами.

Поднялось множество рук, и Йоханна испугалась, что не сможет угодить всем желающим. Тюфяк, на котором обычно спала проститутка, обслуживающая Грюмо, реквизирован. Нужна краска. У лояльно настроенных охранников удается раздобыть перекись водорода: женщины говорят, что она нужна им для того, чтобы обрабатывать царапины. Сюзанна предоставляет в распоряжение подруг свои запасы бигуди и просит Педро порезать колючую проволоку на кусочки – они послужат шпильками. На веревках, принесенных ниспосланными провидением испанцами, натягивают покрывало, и парикмахерская мадемуазель Йоханны готова к открытию. Она всегда мечтала заниматься этим во Франции, и хоть они, конечно, не в Париже, но теперь у нее есть свой салон и она испытывает невероятную гордость.

В сумерках, в грязном бараке, женщины, сидя по двое или по трое на пыльных тюфяках, распределяют между собой обязанности. Матильду Женевьеву повышают в должности: из хлебореза она превращается в мастера маникюра. Ни у кого нет большого зеркала, поэтому каждая находит себе напарницу, которая станет ее глазами. Ей поручают главное – подчеркнуть карандашом изгиб бровей. Лиза вынимает из чемодана ножницы в кожаном красном футляре. Заказов так много, что она не успевает шить: укорачивать юбки, зауживать платья, штопать бюстгальтеры. Работа кипит. Те, кому нечем заняться, предсказывают будущее по картам. Какой успех! Сделав прическу и макияж, женщины становятся в очередь, чтобы услышать о том, что любовь придет и у них родятся здоровые и красивые дети, девочки и мальчики. Каждая находит в себе какое-то умение, талант: арийки дают уроки немецкого, еврейки – идиша. Женщины удивляются тому, что, говоря на разных языках, понимают друг друга с полуслова. Те, кто владеет английским, пользуются наибольшей популярностью. Их уроки проходят в самое удобное время – после обеда, когда солнце еще высоко. Все собираются в круг возле преподавательницы, которая, прислонившись к стене барака, говорит на языке страны прогресса – Америки.

Совершая очередной объезд, испанцы вместо шествия одетых в лохмотья женщин видят настоящее модное дефиле: рельсы превращаются в бульвар для элегантных дам, которые прогуливаются с таким видом, словно находятся в Биаррице[51], на набережной Отель-дю-Пале[52]. Через колючую проволоку они обмениваются с мужчинами любезностями. У каждой есть свой испанец. Усаживаясь с двух сторон решетки, мужчины и женщины разговаривают, но совсем немного, ведь они почти не понимают друг друга. Однако сердца не позволяют им расстаться. На протяжении нескольких часов бочки остаются на своих местах. Мужчины и женщины пытаются прикоснуться друг к другу, взяться за руки. Охранники ничего не могут с этим сделать: лагерь словно охвачен эпидемией. Мужчины и женщины похожи на попугаев-неразлучников, которые, дрожа от холода, прижимаются друг к другу, сидя на ветке, и ничего, кроме этого, им не нужно. Это не флирт, а нечто вроде куртуазной любви. Сокровенные моменты переживаются в присутствии десятков других пар. Влюбленным достаточно слушать, кивая головой, даже если ничего не понимаешь. Мужчины без устали доказывают женщинам, с которыми они совсем недавно познакомились, свою преданность и клянутся в верности. Даже непродолжительная разлука кажется им невыносимой, а ведь они уже так давно не виделись со своими семьями и ни разу на это не пожаловались.

Педро стащил у интенданта доски и смастерил для Сюзанны импровизированную кровать для тюфяка, чтобы она не скатывалась. Другой сколачивает рамку, чтобы любимая могла вставить в нее фотографию из своего прошлого. Каждое утро Эрнесто приносит Лизе что-нибудь съедобное, что ему удается собрать: картины, которые он пишет для заключенных, он обменивает на корочки хлеба. Кто-то хочет, чтобы художник изобразил лицо его далекой возлюбленной, и по памяти описывает его Эрнесто. Результат получается довольно далеким от реальности, но, поскольку они нарисованы обнаженными, их лица не играют никакой роли. Другие хотят видеть на картинах то, чего им больше всего недостает: собаку, вокзал, бутылку вина.

Эрнесто съедает лишь две трети своего пайка, откладывая остальное в сторону, чтобы добавить к дневному заработку. Он смотрит, как Лиза ест, и следит, чтобы в это время не пришел Грюмо; смотрит, как ее губы пьют сок перезрелой груши, как ее маленькие зубки впиваются в кусочек мяса, болтающийся на кости, как ее глаза постепенно наполняются жизнью. Из-за недоедания Эрнесто потерял пятнадцать килограммов, с тех пор как прибыл сюда. Но, ежедневно добывая для Лизы еду, он чувствует себя более здоровым, чем когда-либо. Женщина на него надеется, и он не может позволить взять над собой верх истощению, скуке, отвращению к жизни. Под решеткой тут и там образовываются дыры; каждое утро их заделывают, но вечером они чудесным образом появляются снова. Эрнесто даже не пытается пробраться через проволочное заграждение. То, что связывает его с Лизой, гораздо выше плотского влечения.

Гюрс становится похож на кемпинг для интернированных, где слово «любовь» срывается с изголодавшихся уст, прячется в искалеченных сердцах, в огрубевших ладонях: островок в тени Пиренеев, где звучат шутки, слышится смех, даются обещания. Затем солнце заходит. На западе розоватое сияние обнимает высокие облака, на востоке голубоватый свет окутывает поросшие растительностью холмы, отбрасывая лучи на небольшие беленькие домики, в которые было бы так приятно возвращаться по вечерам. Немцы вошли в Париж, но узники лагеря об этом еще не знают.

* * *

14 июня я взял велосипед, тогда я был мальчишка, был дурак.

В квартале богачей не водится собак.

Нет даже и кота!

Они в Бастилии все, да.

Все жадно глазеют на бошей,

На девиц, старых дев, малышей и гаврошей[53].

Победители по улицам шатаются,

Кто-то кричит, кто-то им улыбается.

Какая-то старуха не молчит,

Всем без разбору говорит:

«Ах, до чего же хороши! Какие лошади!

Какие пушки! Посмотри!»

Губы намазаны помадой, все ногами топает.

А я ей говорю, когда им хлопает:

«Эй ты, старушка, не кричи!

Там парни умирают сотнями. Молчи».

9

– Скажи, как понять, что ты полюбила?

Лиза медленно затягивается сигаретой, затем протягивает ее Еве. Окурок еле тлеет: осталось мало табака, и женщины делятся им, сидя возле барака и любуясь лучами заходящего солнца, падающими на лагерь.

– То, что ты задаешь этот вопрос, уже кое-что значит, моя дорогая, – улыбается Ева, лукаво поглядывая на подругу.

– Не смотри на меня так. Мне кажется, что ты меня осудишь. Я действительно хочу знать, каковы признаки влюбленности, вот и все.

– Ты никогда…

– Нет, никогда. Я хотела, чтобы все было по-настоящему, чтобы чувство было сильным, чтобы оно стало для меня незаменимым, поэтому и предпочитаю ждать, но не разменивать свою мечту. Я так на это надеюсь, что не хочу ошибиться. А вдруг окажется, что он не тот, о ком я мечтала? Вдруг изменится, превратится в чудовище? Вдруг он завладеет моим сердцем, а потом разобьет его? Некоторые мужчины сначала открывают перед тобой дверь, а потом ведут себя как настоящие варвары, пытаясь сделать из тебя узницу. Вдруг я ему отдамся, а он лишь посмеется надо мной?.. Не думаю, что смогла бы это пережить.

– Я не могу пообещать тебе, что этого не произойдет. Это риск, на который нужно пойти, если хочешь любить. Испанцы говорят: «Donde hay amor, hay dolor», – где любовь, там и боль. Но когда мне становится страшно, когда моя любовь превращается в печаль, когда тревога не дает мне покоя, я говорю себе фразу, которая меня успокаивает: все могло бы быть и хуже.

– Ты думала о том, что нас окружает?

Ряды бараков и колючей проволоки придают лагерю в полутьме какой-то нереальный, фантастический вид; то тут, то там появляются небольшие струйки дыма.

– Да, разумом я понимаю, что нам, возможно, никогда отсюда не выбраться, но сердце говорит мне, что, пока я люблю, я жива. Оставь свои страхи и расскажи, о чем говорит тебе твое сердце.

– Что до встречи с ним я везде чувствовала себя ненужной. Не знала, зачем живу. Сердце требовалось мне только для того, чтобы перекачивать кровь, рот – чтобы говорить, живот – чтобы переваривать пищу, а моя грудь… была никому не нужна. Каждый орган выполнял свои физиологические функции. Я была одна, сама по себе, никто не мог причинить мне боль, и это было замечательно. Но теперь я чувствую себя так, словно заключена в тюрьму, где я одновременно узница и надзиратель. Понимаешь? Теперь мое тело предназначено для чего-то другого, я это чувствую. Губы жаждут поцелуев, грудь – нежных прикосновений, сердце хочет любить, а чрево… Оно больше не желает пустовать. Любовь свила там гнездо. И мне хочется стучать кулаками в стены этой тюрьмы, но я боюсь пораниться. Потому что я уже пропала: внутри у меня что-то разбилось.

Горячность, с которой Лиза все это произносит, удивляет Еву, которая считала свою подругу спокойной уравновешенной девушкой.

– Не бойся сделать ошибку – никто тебя не осудит. Не бойся пораниться – ты сможешь исцелиться. Ты слышала об искусстве, которое японцы называют Kintsugi?

Лиза пожимает плечами, по щекам у нее текут слезы.

– В книге о Востоке, которая была в библиотеке у моего отца, я прочитала, что в Японии, когда бьется посуда, ее, вместо того чтобы выбросить, склеивают лаком, посыпанным золотом, чтобы трещина выглядела красиво. Это называется «спайка золотом». Выходит, на посуде остается ее история. И чем больше в ней трещин, тем выше она ценится, ведь золото протекает по ней щедрой полноводной рекой.

– У меня никогда не будет столько золота, чтобы я могла себя починить…

– Но с тобой буду я. Я тебе помогу.

– Откуда ты знаешь, что Луи – любовь всей твоей жизни?

– Мне неизвестно, что такое любовь всей моей жизни. Но каждый вечер, ложась спать, я представляю, как мы идем с ним рядом, держась за руки, и солнце светит нам в лицо. А утром я молюсь о том, чтобы мы могли еще немного побыть вместе. Луи тот, кто сжимает мою руку, когда я поднимаюсь или спускаюсь, тот, кто поддерживает мачту, когда шторм раскачивает мое маленькое судно, тот, чья улыбка заставляет забыть о несчастьях. Если бы он был здесь, мы бы смеялись. Я полюбила Луи сразу же, как только увидела, и с тех пор он всегда со мной. Это мои качели.

– Что?

– Когда мы жили в Мюнхене, отец иногда водил меня в Englisher Garten[54]. Я раскачивалась на качелях как можно сильнее, а он в это время читал, сидя на лавочке неподалеку. Я говорила себе, что, если мне удастся сделать полный оборот, отец так удивится, что оторвется от книги и посмотрит на меня. Я все набирала скорость, стараясь, чтобы полюса поменялись для меня местами, – голова вниз, пятки кверху, я так раскачивалась, что иногда от моих ступней падала тень… Я закрывала глаза, чтобы почувствовать головокружение. Ветер звенел в ушах, а я двигалась еще быстрее, еще энергичнее, втайне надеясь набрать такую скорость, чтобы почувствовать невесомость. Но канаты качели всегда спасали меня – они не давали мне улететь. Из-за них мне так и не удалось сделать полный оборот, из-за них я не стала абсолютно свободной, и это было несправедливо, но мне нравилось, что они меня удерживают. Вот что значит для меня Луи.

– Почему у вас нет детей?

– В любви это ведь не обязательно, разве ты не знаешь? Можно всегда оставаться вдвоем, третий не нужен. Двойка – хорошая цифра. Вот тебе доказательство: делая нас зрячими, Бог дал нам по два глаза.

– Но разве тебе не хотелось стать матерью?

– Иногда одного желания недостаточно, – отвечает Ева.

Теперь она начинает плакать.

– Ребенок не выжил, да?

Ева качает головой. Она не может об этом рассказывать, слова разбередили бы ее рану. Она носила в себе дитя, которое умерло, так и не родившись.

Внезапно из ближайшего блока с другой стороны колючего ограждения доносится глубокий голос, в котором слышатся сила и внутренний порыв поющего. Подруги пытаются что-нибудь разглядеть среди ветвей, но лампочки на центральной аллее светят так скудно, что совсем ничего не видно. Они прислушиваются. Тенор с отчетливым испанским акцентом затягивает:

Наслаждение любви длится всего лишь миг,

Печаль любви – всю жизнь.

К неблагодарной Сильвии мечты мои рвались.

Я бросил ради нее все, потом с другим застиг.

Наслаждение любви длится всего лишь миг,

Печаль любви – всю жизнь.

Пока течет этот родник

Туда, где реки в поле излились,

Буду тебя любить, мне повторяла Сильвия,

Родник еще течет, но пыл ее иссяк.

Наслаждение любви длится всего лишь миг,

Печаль любви – всю жизнь.

Женщины в ночных рубашках выбегают из бараков, чтобы послушать певца. К нему присоединился хор из сотен голосов, в которых слышатся всевозможные акценты: от Волги до Дуная, от Рейна до Гвадалквивира. Голоса доносятся со всех концов лагеря, подпевая тенору, который женщины наконец узнали: это был Эрнесто.

– Они поют для нас! – кричит Ева. – Теперь наша очередь!

– Да, но кто будет петь? – взволнованно спрашивает Лиза.

– Ты! Эрнесто поет для тебя, ты должна ему ответить!

– Я не умею!

– Я тебе помогу! – подхватывает Сюзанна, которая только этого и ждала.

Женщины видели в ней всего лишь фермершу и слабо представляли, как будет звучать в ночной тишине ее голос, исполняющий для испанцев любовные песенки. Но поскольку Сюзанна – верная подруга, когда не злится, а это иногда случается по нескольку раз на день, никто не решается ее остановить. Она вдыхает полной грудью, с такой силой, что кажется, будто пуговица на ее корсаже вот-вот оторвется.

Эй ты, в берете, да-да-да,

Хочешь взять в жены навсегда?

Тогда готовься хоть куда,

Я не подарок, да!

Эй ты, в берете, да-да-да,

Ты знаешь, я ведь девка нечиста,

Себя уже я отдала,

Я – стыд и срам всего двора.

Эй ты, в своем берете, да-да-да,

Отбрось-ка космы, ты, балда,

Ах-ох, какая красота!

Будешь со мною всегда.

Что, мне и правда выйти за тебя?

Одет ты как кинозвезда,

Хвалит тебя вся слобода,

Но вот в кармане у тебя – дыра.

Постой, берет, не уходи!

Пока я тут, в твоих руках,

Не буду погрязать в грехах,

А про другое – помолчи! Не уходи!

Женщины переглядываются: это не совсем то, что они хотели бы сказать мужчинам.

– Откуда ты знаешь эту песню? Я никогда ее не слышала!

– Это французская песня, мадам Ева, и придумала ее я. Мне тяжело поддерживать беседу с мужчинами: постоянно кажется, что я говорю что-то не то, поэтому в песне я выразила все, что мне хотелось бы им сказать.

По ту сторону ограждения слышны громкие аплодисменты и крики «браво»: овации, достойные известных парижских певиц! Сюзанна умеет петь, это уж точно! Голос у нее хрипловатый, но в нем есть нечто особенное. Восторг мужчин придает женщинам храбрости и приносит утешение. К ним приближается главный надсмотрщик Грюмо, его плащ развевается на ветру. Пробил час отбоя, и это касается всех.

– Ох уж эти женщины, все они шлюхи! Все до единой! – кричит Грюмо, нервно расхаживая по коридору, словно петух с поднятым гребешком.

Каждый раз, напиваясь, он толкает дверь барака номер двадцать пять, держа в руке свечу. Он тянет за волосы молодую темноволосую женщину со стрижкой каре, которая пошла с ним в первый вечер. Грюмо даже не удосужился дать ей новую одежду. Ее голые ноги скользят по земле, грязь проникает в ранки на ее несчастных коленях. При свете лампочки, висящей на потолке, можно разглядеть черты ее лица, синяк под правым глазом, рассеченную губу, похожую на переспелый фрукт, с которым забавлялся ребенок, сжимая пальцами, чтобы оставить отпечаток.

Грюмо хватает за руку старую польку Дагмару; ее волосы спрятаны под широким платком.

– Как называют шлюх на вашем жидовском языке?

– Женщины.

Грюмо бьет ее тростью по лицу.

– Khorz, – шипит Дагмара низким голосом, стыдясь своей слабости, но она уже не в том возрасте, чтобы тягаться с этим палачом.

– Все вы khorz! Только на это и годитесь! А ты, коммунистка, больше не хочешь распевать «Интернационал»? Что, забыла слова? Давай, пой! Пой, тебе говорят, или я дам тебе хороший повод заткнуться!

Он еще и еще раз бьет по лицу бедную женщину, которая пока что не нашла в бараке подруг. У нее климакс, и неизбежность его наступления мучает остальных «нежелательных». Одно лишь присутствие Дагмары напоминает женщинам о том, что они еще не рожали. Надежда на то, что они еще могут забеременеть, помогает им выжить.

Пользуясь тем, что Грюмо отвлекся, Ева босиком выскакивает из барака. Комок в горле мешает ей закричать. Все это время она молча переносила свое положение, но теперь ее терпение лопается, как лампочка перед дверью Даверня. Ева не кричит, она вопит. И поскольку Давернь держит узниц в грязи, она поднимает с земли первый попавшийся камешек, окунает его в лужу и бросает в окно с криком:

– Выходите! Немедленно выходите!

С тех пор как немцы вошли в Париж, Давернь лишился сна. Он лежит на кровати, уставившись в потолок и слушая передачи Парижского радио. Женские голоса и смех из столичного кабаре немного заглушают боль, которую он испытывает, думая об уничтоженном мире. Пока на Монмартре веселятся по ночам, Париж жив.

Мысль о том, что нацистский флаг повешен во всю длину на Эйфелевой башне, кажется коменданту невыносимой. Он подпрыгивает в своей униформе, внезапно ставшей слишком тесной. Давернь сражался в победоносной армии и никогда не допускал возможности поражения. Слухи о приближающемся тайном перемирии пошатнули его веру в армию, цель которой – служить и защищать. Как можно служить своей стране, если она сдалась на милость победителя? Что защищать, если прежней жизни больше не существует? Давернь получил приказ из Парижа: продолжать выполнять свои обязанности, удерживая узников в страхе и нужде. Быть опорой для Франции даже среди гор, где о нем забыли генералы. Поддерживать иллюзию, что он – один из победителей.

– Вы жалуетесь на Грюмеля? А может быть, он прав? Ведь я слышал, что мужчины регулярно ходят в ваш блок, – холодно отвечает комендант Еве.

Комок в ее горле рассасывается, и Ева плюет ему в лицо. Кажется, Давернь сдается. Иногда одежда полностью меняет человека. Он запутался, изображая из себя начальника. Если бы его жена увидела, как он отвечает этой женщине, она наверняка посмотрела бы на него с таким разочарованием, что Ален бы не смог больше поднять на нее глаза. Внезапно его охватывает стыд.

– Извините, я не это хотел сказать, – наконец произносит Давернь, протягивая Еве чистый носовой платок.

Высморкавшись как минимум три раза, она начинает успокаиваться.

– Я могу что-нибудь для вас сделать?

– Мы хотим, чтобы начальника нашего блока перевели к мужчинам, а нам назначили нового.

– Будет сделано, мадемуазель.

– Вы также можете привезти из какого-нибудь ближайшего большого города рояль. В качестве компенсации за то недостойное обращение, которому мы подвергались.

Такая просьба должна была бы удивить коменданта, но этой ночью она кажется ему самой что ни на есть естественной. Он больше не пытается что-либо понять, это выше его сил. Ева уходит в ночь со странным ощущением: только что она одержала великую победу.

15 июня 1940 года

Мой дорогой Луи,

сегодня воскресенье, и я надела красное платье, которое ты подарил мне на нашу первую годовщину. Мы гуляли тогда в Люксембургском саду. Знаешь, сейчас оно мне немного велико, но я чувствую себя в нем очень красивой, ведь в тот день ты сказал, что любишь меня. Бараки кажутся теперь не такими серыми, как раньше: многие женщины надели яркие наряды, как будто сегодня праздник. Сегодня мы спокойны, почти беззаботны. Это первый день в лагере, который можно назвать более-менее сносным. Мы уже не мучаемся так, как раньше. Власти улучшили условия нашего содержания. Мы подкупили деревенского булочника, и теперь он дважды в неделю приходит к решетке и продает нам хлеб. Некто месье Дюпон поставляет нам фрукты, помидоры и картофель, а иногда и сало. Ты бы видел, как он завивает свои усы. Непонятно, что его радует больше – возможность накормить бедных женщин или шанс подзаработать. Пока у нас есть несколько су, мы не умрем с голоду, не волнуйся. Но, увы, за последние пару недель мы потратили оставшиеся франки. К концу недели уже ничего не останется. Что тогда будет? Нам нужно как-то заработать. Но что мы можем продать, Луи, что мы готовы продать, чтобы выжить? Ты хорошо питаешься? Делай, как я: когда голод мучает меня особенно сильно, я представляю, какое угощение будет на нашей свадьбе. Я мысленно пробую все блюда, одно за другим, и это помогает мне продержаться еще немного. А после ужина мы медленно танцуем. Я кладу голову тебе на плечо, ты обнимаешь меня за талию и медленно кружишь. Нам как будто двадцать лет… Луи, мой Луи, береги себя.

Твоя Ева

Часть III

1

Врата ада – это гигантский рот, готовый проглотить вас целиком. Он издает хриплые крики, а из ноздрей, огромных, как у египетского Сфинкса, тянет влажным теплом. Два каменных, словно у изваяния, глаза без зрачков, над ними – два рога, похожие на змей, приготовившихся к нападению. Мокрые от пота волосы спадают Еве на лицо. Ей кажется, что она задыхается, а чей-то громадный язык тем временем лижет ее тело. Одетый в красное портье окликает тех, кто проходит возле адских губ, убеждая их в том, что нужно войти:

– Добро пожаловать, дорогие приговоренные… Проходите, блудницы, присаживайтесь. Прекрасные грешницы, вас будут поджаривать с обеих сторон…

Но это приглашение больше похоже на приказ.

Ева опускает голову, уклоняясь от клыков, готовых впиться в ее плоть, и вот она уже внутри. Здесь все иначе. Закон притяжения тут не действует. Это пещера, вместо стен которой – каторжники, исполняющие оргиастический танец. Ева движется в тумане, ее шаги отбивают ритм в такт первобытной музыке: эти прерывистые звуки невозможно слушать, не отвечая на них, не подчиняясь им. Чуть дальше каторжники варят какую-то смесь в чем-то вроде котла, под грубые шутки чертенят, которые поддерживают огонь, пригоршнями бросая в него звездную пыль. Они протягивают Еве чашу и заставляют выпить крепкую горькую жидкость; без этого она не сможет пройти дальше. Ева вздрагивает, и внезапно тьма расступается: появляется небольшая сцена, на которой прыгают прóклятые женщины с молочной кожей, гибким телом и восточными скулами. Над их непокрытыми головами танцует звезда. Ева садится на гигантский язык, цепляясь за его красно-розово-белую шершавую поверхность, и рот выплевывает ее перед новой дверью.

Швейцарский гвардеец проводит Еву по огромному залу, и она шагает под звуки церковного песнопения с аккомпанементом органа. Херувимы в белых париках и венках из роз, одетые в белоснежные туники, приглашают ее, помахивая крылышками, пройти в большой банкетный зал. Наконец Еве протягивают бокал, до краев наполненный вишнями в водке. Какой-то святоша ударяет туалетным ершиком, служащим ему кропилом, в деревянный колокол, чтобы сбить Еву с пути, затем торжественно поднимает статую Золотой Свиньи, перед которой она должна упасть ниц. Нимфы забрасывают бога-свинью розами. Выпив, потанцевав, на все посмотрев и все послушав, Ева может наконец отправиться на небеса. На самом верху несет стражу святой Петр, хранитель золотого ключа, заводит пришедшего в пещеру, свод которой украшен тысячами золотых сталактитов. Появляются ангелы, парящие в воздухе, лучи света прорезают ночь… Наконец святой Петр указывает Еве на выход, целуя ей руку. Она в последний раз оборачивается и смотрит на строение со светящимися буквами «Небесное кабаре», а рядом – «Кабаре преисподней».

Проснувшись, Ева вскакивает с тюфяка. Ее охватывает странное чувство. Два года назад она ужинала с Луи в одном из ночных заведений с таким же названием – на бульваре Клиши, в центре Нижнего Монмартра. Гуляки с песнями переходили из ада в рай; таинственная атмосфера заставляла наиболее трусливых дрожать от страха. Кабаре – вот их спасение! Это знак свыше!

– Лиза! Лиза, мы спасены!

Ева трясет подругу: та садится на своей импровизированной кровати, оглядывается в темноте, надеясь увидеть швейцарских или американских солдат, которых все так ждут. Справа налево полураздетые соседки по бараку мирно посапывают, их исхудавшие бока ритмично приподнимаются. Лиза разочарованно смотрит на Еву.

– У вас, христиан, какое-то странное представление о спасении. Дай мне поспать, пока не явился Мессия!

– Я знаю, как заработать деньги, – тихо произносит Ева.

Глаза Лизы расширяются от удивления.

– Мы устроим кабаре! – продолжает Ева.

– Ты совсем спятила! Хочешь показать Грюмо, что он не ошибся и мы действительно khorz?

– Речь идет не о проституции, а о противостоянии. Французы привезли нас сюда, морят голодом, оскорбляют, считают лишними. Так заставим же их полюбить нас, если хотим выжить! Ты знаешь, что объединяет французов и немцев?

– На данный момент любовь к лагерям?

– Нет, кабаре. Все идут на Пляс Пигаль[55], чтобы ими полюбоваться. У них каждый вечер полный зал, весь Париж на время выступлений превращается в пустыню! Знаешь, что сделали немцы, едва войдя в Париж? Они заполонили кабаре!

– Я ни за что не стану раздеваться за деньги. А ты ведь не хочешь, чтобы увидели твой шрам… Или ты попросишь зрителей отвернуться и не смотреть на тебя, пока ты не скажешь «ананас»? Девушек из кабаре никто не уважает. Это всего лишь сексуальные объекты.

– Ты преувеличиваешь, потому что ты – недотрога!

– Так считаю не я, а доктор Фрейд, в университете я читала его работы.

– Сексуальные объекты? Все зависит от того, какие именно, – бормочет Сюзанна, которую разбудил их спор. – Метла ни о чем мне не говорит, а вот скалка – совсем другое дело. И как с ними нужно обращаться?

– Вы ничего в этом не понимаете. Мне доводилось играть на рояле в таких местах. Мужчины дорого платят за то, чтобы увидеть, как женщины танцуют, слушают их пение, надеясь, что нежные голоса перенесут их в другой мир. Они хотят, чтобы мы их заворожили, а потом возвращаются к себе домой. Мужчинам нравится недостижимое. Мы могли бы взимать плату с французов, охраняющих лагерь, с военных, охранников и даже с мужчин из деревни.

– Но французы нас ненавидят! – не успокаивается Лиза.

– Они ненавидят нас, пока мы в бараках, но на сцене мы окажемся выше их, и они нас полюбят.

– Когда у нас все случилось, Педро подарил мне маленькую кастрюльку… Вы думаете, что теперь я сексуальный объект? – волнуется Сюзанна. – В таком случае я предпочла бы казан, учитывая, сколько я для него сделала.

Воодушевленная идеей, Ева продолжает убеждать подруг:

– Красотки кабаре – настоящие дивы. Французы точно так же, как и немцы, падают к их ногам, целуют им руки. И если бы они пришли сюда, они бы нас не тронули, потому что до настоящего времени они не трогали артисток кабаре!

– А что ты скажешь о тех местах, где висят таблички с надписью «Евреям вход воспрещен»? Гитлер считает, что мы неспособны ни к музыке, ни к поэзии, что мы отравляем все прекрасное.

– А разве это не вызывает у тебя желания петь еще громче, чтобы он понял свою ошибку? Неужели тебе не хочется стать райской птицей, демонстрирующей свое пение?

– Я скорее похожа на жирную куропатку, – вмешивается Сюзанна. – Так тоже можно?

– Ты можешь быть любой птицей, какой пожелаешь.

– И все же мы не позволим им нас ощипать безропотно, – заявляет Сюзанна, окончательно проснувшись.

Мысль о пухленькой поджаренной куропатке ее забавляет.

– Лиза, то, что происходит в Европе, касается не только евреев. Это касается всех нас. Гитлер хочет создать мир, где женщины должны сидеть дома, чтобы рожать многочисленных детей. Мы должны принести себя в жертву полностью. Мы должны проводить все свое время у плиты, больше нам ничего не остается. Дети, кухня и самопожертвование – вот для чего, по его мнению, созданы женщины.

– А меня бы это устроило, – говорит Сюзанна. – Я бы с радостью нарожала Педро кучу кудрявых толстощеких ребятишек!

– Конечно, Сюзанна. Но разве ты хочешь, чтобы тебя заставили рожать маленьких блондинчиков для какого-нибудь Фрица?

– Не знаю я никакого Фрица. К тому же Педро, по-моему, очень ревнив…

– Но мы находимся в лагере для интернированных! – напоминает Лиза, повысив голос.

– Комендант Давернь будет на нашей стороне.

– И как же ты собираешься его убеждать?

– В тот раз, когда я пошла к нему, чтобы пожаловаться на Грюмо, комендант слушал Парижское радио. Я узнала голос Сюзи Солидор[56], передавали ее выступление. И мне показалось, что ему это очень нравится.

– Ну и что с того?

– А то, что если коменданту нравится блондинка с грубым голосом, которая не скрывает того, что испытывает симпатию как к мужчинам, так и к женщинам, и которая каждый вечер якшается с нацистскими офицерами, то я не вижу причин, по которым он мог бы нам отказать!

– Ты кое о чем забываешь: рейх запретил упаднические танцы и музыку!

– Что ж, «нежелательные», поющие под упадническую музыку, – в этом нет ничего удивительного.

После этих слов на лице Лизы наконец появляется вдохновение. Сюзанну же волнует практическая сторона вопроса:

– Нам понадобятся костюмы.

– Я работала костюмершей в Большом театре, я вам помогу, – произносит какая-то тень с русским акцентом, которая бежит к выходу, переваливаясь с ноги на ногу.

– Одной проблемой меньше! – радуется Ева.

– А что с музыкой?

– У меня в чемодане есть fidl, – произносит другой голос, очень тонкий; он принадлежит Дагмаре, женщине, которой Ева и Лиза помогли в день приезда.

Полька достает маленькую скрипку с тремя струнами.

– Я буду играть на рояле, – воодушевляется Ева, – Сюзанна и Лиза, вы будете петь.

– Я обязательно спою, если тебе удастся раздобыть рояль! – восклицает Сюзанна.

– Привезти рояль в лагерь невозможно, организовать кабаре – тоже! Мы не в Париже! – возмущается Лиза, злясь на себя за то, что на мгновение поверила в эту сладкую манящую мечту.

2

Сильта Неменская выбегает из барака среди ночи, даже не успев одеться. Она спешит к уборным. Ее желудок терзают жуткие колики, и она не переставая бормочет, словно для того, чтобы убедить саму себя: «Только бы не опоздать!» Едва устроившись над ямой, Сильта чувствует, как струя резко вырывается из ее тела. Женщину охватывает ужас, когда она представляет, как выглядит со стороны: сидящая на корточках, исходящая пóтом; теплая тошнотворная жидкость стекает по ее ногам, заледеневшим от холода. На глаза наворачиваются слезы боли и протеста.

«А если бы меня увидела моя мать?» – думает Сильта. Ей сорок лет, но теперь у нее нет возраста. Ей ужасно не хватает матери, которая осталась в Москве. Сильте хотелось бы, чтобы мама вытерла ей лоб, чтобы избавила ее от стыда, чтобы сказала, что и это тоже пройдет, как и все на свете; что она выздоровеет и все забудет.

Сильта с трудом поднимается, осторожно, чтобы не поскользнуться на влажных деревянных досках. Остается самое сложное – вытереться. В ее гардеробе политической заключенной давно уже нет ни чулок, ни нижнего белья. У нее не осталось ничего, кроме одежды, которая на ней, и нескольких тряпок, которые ей удалось схватить, когда задержали за коммунистическую пропаганду: тафта, шелк, украшения для костюмов лебедей, ночных цариц, но ничего такого, что могло бы пригодиться заключенной. Еще никогда Сильта не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас, на этом жутком помосте под открытым небом. Ее шея обмотана синим шерстяным шарфом, который связала мама: он был довольно плотный и жесткий на ощупь, поэтому иногда по ночам Сильта использовала его вместо подушки. Доведенная до крайности женщина вынуждена вытереть им экскременты; затем она возвращается в барак, надеясь, что боль в животе утихнет и она сможет уснуть. Едва Сильта закрывает глаза, как ее окружает стайка возмущенных женщин, недовольных исходящим от нее запахом. Они грозятся выкупать ее в корыте с ледяной водой, прямо на улице. Ева осторожно отталкивает раздраженных соседок по бараку и протягивает Сильте тряпку, смоченную в дождевой воде, которую они собирают в кастрюлю Сюзанны. Сильта встает, чтобы выйти вытереться во дворе. Ева смотрит на ее высокую исхудавшую фигуру и желтые волосы. Больше всего на свете Сильта любила свою профессию; закулисье Большого театра, о котором не знали ни зрители, ни критики, обладало, по ее мнению, истинной красотой. Из-за симпатий к немецким эмигрантам, которые часто подвергались сталинским репрессиям, она скрепя сердце вынуждена была покинуть Москву. Сильте удалось добраться до Парижа, где власти сочли ее подозрительной. Таким образом она оказалась в числе «нежелательных».

Прошло три дня. Неожиданно на рассвете шум колес военного грузовика, едущего по центральной дороге, заставил обитательниц блока «нежелательных» вскочить с тюфяков. Барак номер двадцать пять бурлит. Время как будто замерло. Французы привезли новых заключенных? Или, быть может, за ними приехали немцы? Образуется давка: по одну сторону дороги выстраивают мужчин, по другую – женщин. Комендант, более важный, чем обычно, сверкая начищенными сапогами и подобрав живот, медленно приближается к заключенным. «Нас сейчас увезут!» Слухов становится все больше. Ева, которой уже доводилось наблюдать, как ведет себя Давернь, когда чем-то обеспокоен, и которой известно о его нервном тике, в настоящий момент не видит, чтобы он теребил свои очки. Она изучает его лицо, движения, голос и с облегчением отмечает: комендант спокоен. Похоже, происходящее для него в порядке вещей, а значит, не случится ничего плохого. Если бы он повернул голову и ей хотя бы на мгновение удалось встретиться с ним глазами, она бы сразу все поняла. Ни один мужчина, если в нем есть хоть капля человечности, не способен выдержать взгляд женщины, сердце которой он собирается разбить. Даже хирург, который оперировал Еву, не смог смотреть ей в глаза после того, как копался в ее животе.

Давернь знаками приказывает четырем испанцам приступить к разгрузке. Двое охранников подходят к машине сзади и приподнимают вылинявший чехол. Слышатся крики и ругательства, но вот наконец из-под толстого шерстяного покрывала появляется он – рояль с гладкой полировкой, тонкими ножками и закругленной крышкой. Ножки запачканы грязью, но инструмент выглядит так внушительно, что испанцы не могут удержаться от того, чтобы любовно, с восхищением, не погладить полированное дерево. По мнению завороженной Евы, это самый красивый инструмент, когда-либо созданный на земле. В его появлении есть что-то нереальное, что-то волшебное. Птицы, без сомнения, ждали именно этого момента, чтобы затянуть песню, сочиненную специально для такого случая. В это мгновение заря вспыхивает огненными красками. Если природа способна быть заодно с человеком, надежда еще не погибла.

* * *

От Гвадалквивира до Кадиса[57] их полно,

Их не девять, их не десять и не сто,

Но единственный, кто красивее всех, –

Мой Педро, мой король!

И у такого парня, ты поверить соизволь,

В кармане ни песеты[58] – ноль!

Но если уж искать сокровищ клад,

То лучше это делать наугад.

Когда он своей милой называет,

Я за себя не отвечаю!

Педро! Педрито!

Ты в моей крови, ты моя муза,

Педро! Педрито!

Знаю, что для тебя я – обуза.

От Сарагосы[59] до Бургоса[60]

Ты не отыщешь никого,

Кто был бы краше

Педро моего!

Любовь шальная,

Вижу его усы и умираю,

Когда я чувствую, что я

Таю в руках быка.

Педро! Педрито!

Ты в моей крови, ты моя муза,

Педро! Педрито!

Знаю, что для тебя я – обуза.

Когда он говорит мне: «Милая,

Хочу попробовать цветок твой» –

Я понимаю, что в душе он – садовод,

И прямо вижу, как мотыгу в руки он берет.

Хоть руки его за спиною пока…

Как хорошо любить чужака!

Он король танго, а под сомбреро

Он мачо, он настоящий тореро.

Все женщины о нем мечтают,

Но он ведь мой, все это знают.

Я ведь ревнивая, вот так!

Педро! Педрито!

Ты в моей крови, ты моя муза,

Педро! Педрито!

Знаю, что для тебя я – обуза.

3

Гортанное пение Сюзанны слышно даже в самых отдаленных бараках лагеря. Она надела все свои юбки. Получилась шуршащая масса, которую она задирает до колен, приподнимая свои короткие пухленькие ножки, постукивая сабо: смесь канкана и немецких народных танцев. Ева аккомпанирует ей на рояле в темпе быстрого вальса, в руках Дагмары рыдает ее маленькая скрипка, лак на которой облупился. Полька раскачивается слева направо, но не для того, чтобы почувствовать ритм, а скорее чтобы скрыть волнение. Испанцы что-то пилят, чинят, забивают гвозди и при этом оглушительно хохочут, подталкивая локтями Педро. Никто не знает, понимает ли он слова песни, но он не устает громко стучать молотком всякий раз, когда та, которую Педро с нежностью называет Bigoudas, берет особенно высокую ноту. Сюзанна – из тех женщин, что под тысячей личин скрывают ранимое молодое сердце, ведь неопытность придает чувствам все новые и новые оттенки.

Комендант Давернь навел справки. Потрясенный известием о том, что бедные создания подвергались насилию, он очистил один из административных бараков, расположенный рядом с помещением, которое занимал он, и предоставил его для репетиций квартету, уже успевшему придумать себе название «Голубое кабаре». Это цвет того огромного неба над лагерем, которое каждый день является над Пиренеями. С утра яркое, затем оно начинает меняться, в его расцветке появляются нюансы, оно трансформируется, становится более глубоким, чтобы совсем исчезнуть ночью.

Ева – дирижер оркестра. Она руководит репетицией. Ее энтузиазм зажигает остальных участниц квартета.

– Хорошо, Сюзанна, ты споешь эту песню! Но, думаю, нам следует начать с чего-то такого, что сможет рассказать зрителям, кто мы. На концерт приедут охранники со своими семьями, будут также местные жители. Те, кто плевал нам в лицо, когда мы приехали на вокзал Олорон-Сен-Мари. Если мы хотим задеть их за живое, то должны рассказать об условиях, в которых живем. Что в лагере вам кажется наиболее ужасным?

– Голод, – отвечает Сюзанна, даже не дослушав вопрос до конца, как будто предугадав слова Евы и заранее подготовив ответ.

– Все… Ночной холод, выцветшее белье, из которого никогда не выводится запах сырости, хождение босиком по грязной земле, мыши, клопы! Ощущение того, что время остановилось, уверенность, что мы находимся здесь уже тысячу лет, – тихо отвечает Лиза, не спуская глаз с входной двери.

Правая рука Евы приподнимается, как у марионетки, которой управляют невидимые нити, затем опускается на клавиши, и молодая женщина начинает грациозно ласкать их своими тонкими пальцами, склонив голову влево, как будто для того, чтобы лучше слышать шепот собственного сердца. Инструмент, как ни странно, издает радостные звуки, каждый из них кажется целостным, самодостаточным.

Тревога жрет наши сердца,

А крысы – наши вещи.

Клопы бегут по волосам,

Их седина теперь блестит зловеще.

Когда не хватает в печке угля,

Когда у нас нет и простого пайка,

Когда ночь царапается и кашляет,

Кому нам жаловаться?

Нам хлеба не хватает – нас это убивает.

Наш суп прозрачней, чем вода,

И животы кричат, бурлят.

Кому нам жаловаться?

Когда ночные все рубашки мы порвали,

Измяли, разорвали, крысы их сожрали,

Когда и сахар отобрали,

С которым этот кофе мы хоть как-то допивали,

Кому нам жаловаться?

Когда сабо у нас украли,

Когда все туфли мы порвали

И даже кружки нет,

Когда из крыши льет вода,

Кому нам жаловаться?

Когда мы страх мышей не можем превозмочь,

Значит, у нас нет больше сил.

В девять часов – приказ «молчать,

Свет выключать».

Мы засыпаем с жалобами вместо подушек.

Голос Лизы, обычно чистый и звонкий, дрожит. Ее грудь вздымается от гнева и ощущения несправедливости: она держала эти слова в себе, словно птичек в клетке, которые хотят лишь вырваться на волю, привлеченные мелодией. Вдруг дверь открывается, и Лиза, охваченная ужасом, оборачивается. На лице коменданта Даверня застыло странное выражение – одновременно веселое и торжественное. Он стоял за дверью и прослушал всю песню до конца. Если о содержании песен станет известно, ему придется отвечать перед военным трибуналом. Но зачем запрещать правду? И если эти чужестранки с нежным цветом кожи и длинными, белоснежными, как у лебедей, шеями должны умереть в его лагере, то разве они не имеют права на лебединую песню?

– Через три дня, двадцать первого июня, накануне летнего солнцестояния, мы организуем ваше выступление. Билет будет стоить пять франков. Два франка пойдут на нужды лагеря, то есть на улучшение условий вашего пребывания здесь, остальными средствами вы сможете распорядиться, как пожелаете. Мы поставим пятьдесят стульев для зрителей. Если условия вас устраивают, то я буду признателен вам, если вы как следует подготовитесь, иначе премьера станет вашим последним выступлением. Дорогие дамы, я надеюсь, что вы отдаете себе отчет в том, какая это привилегия: несмотря на то, что вы принадлежите к вражеской стороне, вы сможете выступать на сцене. Не разочаруйте нас.

Комендант поворачивается на каблуках, и широкие деревянные рейки сдвигаются с места. В них не хватает гвоздей – накануне их вынули испанцы, чтобы потом повторно использовать. Разумеется, своему начальству и тем более местному Давернь ничего не сказал, поэтому ответственность за выступление «Голубого кабаре» полностью ложится на него. Если оно станет отвлекающим маневром для бегства из лагеря, его военная карьера закончится. Но Давернь хотел бы, чтобы у этих женщин осталось хорошее впечатление о милой Франции, которая была его родиной, а ради этого стоит рискнуть. Чтобы проводить коменданта с музыкой и заодно поблагодарить его за то, что он выполнил ее просьбу и наполнил смыслом хаос, который их окружает, Ева запела, впервые за все это время, «Месье в белых перчатках»:

Раньше я был господин элегантный,

Модные брюки и галстук, воротник импозантный.

Я был победитель галантный,

Боль мира меня задевала

Не больше, чем шляпа, то есть мало.

«Перчатки важней!» – все внутри мне кричало.

Я был не мелочен и в общем-то обычный горожанин,

Вполне себе типичный парижанин,

Не понимал, что кто-то может быть изранен.

Но теперь все не так,

Я скатился на дно,

Мои прошлые мысли – мой враг.

Прощайте, галстук, шляпа и достатки!

Теперь я снял свои перчатки,

Забылся в жаркой лихорадке,

Узнал, что такое слезы другого,

Плач одиноких и беспомощных людей,

Которые во сне видят детей и их кроватки.

Я больше не мсье в достатке.

Я – только человек, и все со мной в порядке.

Лиза и Сюзанна горячо аплодируют, Дагмара не выпускает из рук скрипку.

– Нам нужно дать роялю имя! – восклицает Сюзанна.

Ее слова вызывают всеобщее недоумение.

– То, что он здесь, – это настоящее чудо. Рояль как младенец, который появился ради нашего спасения! Меня переполняет радость, даже когда я просто смотрю на него. Назовем его Иисусом! Он будет жить в деревянной хижине, благодаря ему у нас будет больше хлеба и, может быть, гнилая вода даже превратится в вино! Если этот рояль – не Мессия, то я больше не Сюзанна!

Женщины, посмеиваясь, соглашаются. Сюзанна, вновь охваченная неистовым желанием танцевать, приподнимает юбки, оголяя икры, и, видя, что Лиза задумалась, начинает ее дразнить:

Мой рояль зовется Эрнесто-дружок,

Весь мир от зависти исходит,

Я по нему стучу – он с ума сходит.

И днем, и ночью сумасбродит.

Он так высок, в плечах широк

И миленький, как ангелок.

Он жаркий, как огонь,

Он только мой…

Открывается дверь, входит Эрнесто. Его волосы уже немного отросли. Лиза краснеет так, что ей позавидовала бы любая местная малиновка. Начинается самая счастливая пора их любви. Ева наблюдает за ними. Возникшее между Лизой и Эрнесто чувство так естественно, что ему не страшны никакие насмешки.

4

Эрнесто трудился всю ночь, чтобы превратить барак с роялем в театральную сцену. Он подвесил к потолку чистые белые простыни, позаимствованные в медпункте, единственном месте, где можно было найти такую роскошь; на простынях он нарисовал облака, да так искусно, что казалось, будто они кружевные, и звезды с розоватыми лучами. Эрнесто долго смешивал краски. Он, как животное, нюхал, согнувшись, почву, разминал грязь, растирал корешки, чтобы получить нужные краски для звезд, которые должны были быть цвета заходящего солнца. В глубине сцены, на высоте около метра, прямо за роялем, который возвышался в центре, он нарисовал декорации: густой лес из самых разных деревьев, а в центре – плакучую иву, ветви которой, казалось, касаются пола. На старенькой простыне красуются сокровища, о которых в лагере можно только мечтать: разноцветные гирлянды, столы, ломящиеся от снеди: поросенок, вино, сыр и хлеб! «Сикстинская капелла» нового Микеланджело по имени Эрнесто. Этот мужчина, не обладая ни выдающейся внешностью, ни высоким ростом, сумел создать целый мир.

Перед сценой стоят скамьи из деревянных досок. В конце каждого ряда – маленькие лампочки в картонных абажурах; они подвешены на стержне в виде стебля, сделанном из колючей проволоки. К подготовке этих мелочей отнеслись с таким усердием, что теперь для того, чтобы перенестись в другой мир, остается лишь закрыть глаза. Комендант Давернь разрешил квартету «Голубого кабаре», так же как и женщине-костюмеру, свободно передвигаться по лагерю.

– Как красиво, настоящая сказка! – восхищается Сюзанна.

– Может быть, завтра все это исчезнет, – отвечает ей Лиза.

Обе женщины только что увидели украшенный барак и разволновались, словно бедные дети рождественским утром, рассматривающие елку с дорогими игрушками.

– Значит, нужно успеть этим насладиться!

Это говорит Сильта. Она так взволнована, что цитирует отрывок из стихотворения Пушкина, запомнившийся ей с тех пор, как она работала в театре:

Не дай остыть душе поэта,

Ожесточиться, очерстветь

И наконец окаменеть

В мертвящем упоенье света,

В сем омуте, где с вами я

Купаюсь, милые друзья![61]

В характере Сильты есть что-то в высшей степени русское – осознание величия приговоренного и в то же время огромная жалость к нему.

– Теперь тебе следует хорошенько отблагодарить его, своего испанца. Такой парень этого заслуживает, – говорит Сюзанна Лизе.

– Мы еще не настолько… близки, – мямлит Лиза.

– Ну… а чего же ты ждешь? Нужно брать, пока дают, а не то какая-нибудь другая голодающая пройдет мимо и съест его до последней косточки.

Ева тихонько посмеивается. Лиза, которая поняла далеко не все из того, что сказала Сюзанна, не отвечает.

– Мне хотелось бы сначала выйти замуж, прежде чем… прежде чем стать плотоядной, – отшучивается Лиза, вызывая приступ всеобщего веселья.

– Непонятно, как долго нам запрещено жениться, – парирует Сюзанна. – А что, я узнавала. Я Педро, конечно, люблю и все такое, но мне хотелось бы создать настоящую семью, по всем правилам! А если ты не решишься, то родится уже четвертое поколение крыс, прежде чем ты притронешься к своему Эрнесто. Значит, к черту формальности!

– Тут дело не в формальностях… Я не хочу быть с мужчиной, который не является моим beshert, то есть тем, кто предназначен мне судьбой. Евреи верят, что у всех есть вторая половинка. Через сорок пять дней после зачатия каждому мужчине предназначается определенная женщина. И время тут не имеет значения. Те, кто должен соединиться, обязательно будут вместе.

– А откуда ты знаешь, что время еще не пришло?

– Он… Он не еврей. Мои родственники, моя мать его бы не приняли.

Произнеся это, Лиза осознала, что, возможно, ее родственников уже нет в Германии и что она ничего не знает о судьбе матери, оставшейся в Париже. Скорее всего, Фрида не смогла справиться с горем, когда увидела, как увозят ее дочь. Теперь, когда немцы в Париже, продолжают ли они убивать сынов Авраама прямо на глазах у Марианны?[62] Эта ужасная мысль влечет за собой вопросы, которые прежде не приходили Лизе в голову.

– Если бы я его выбрала, меня исключили бы из общины. Я должна быть уверена в том, что он создан для меня.

– Я знаю кое-кого, кто мог бы тебе в этом помочь, – отвечает Ева, лукаво подмигивая.

Ее вдохновили лесная часовня и заросли, нарисованные Эрнесто. Они с подругами не могут ограничиться песенками и рассказами об условиях своего заключения. Подобные декорации заслуживают соответствующего выступления.

– Вы читали Шекспира?

Сюзанна отрицательно качает головой, Дагмара наигрывает на скрипке, Лиза кивает.

– Мы должны поставить «Сон в летнюю ночь».

– Мы будем спать под открытым небом, да? Ну уж нет, там сыро, мы все заболеем и умрем, – отвечает Сюзанна.

– Не волнуйся, ты будешь спать с таким же относительным комфортом, как и всегда! Это пьеса, написанная англичанином, который…

– Англичанином? Да они бы лучше выиграли войну, а не пьески сочиняли!

– Уверена, что слова Шекспира помогут тебе на один вечер сбежать отсюда.

– Не так-то легко мне было сюда попасть, чтобы теперь убегать!

Три начинающие исполнительницы стоят смирно, скрестив руки, пока Сильта выбирает наряды, которые они наденут на следующий день. Она принесла то немногое, что смогла найти: колючую проволоку, бумагу, два носовых платка, старую шаль и солому. Из шали Сильта сделала три пояса, которые повязала поверх рубашек. Сплела венки из соломы и с помощью кусочка колючей проволоки прикрепила к ним бумажные цветы.

– Не знаю я этого твоего писателя! Наверняка это какой-нибудь старикан, который носит воротнички и хочет заставить нас говорить стихами. По мне, так они ни на что не годятся, прямо как червяки: разве что только повесить их на крючок да окунуть в речку. А если червяк меньше моего мизинца, то ни щуки, ни карася тебе не поймать[63].

– На сцене не будет стихов, Сюзанна, я тебе обещаю! Сюжет не может тебе не понравиться, ведь речь идет о любви, о ее волшебной силе и трудностях, с которыми приходится сталкиваться влюбленным.

– А там говорится о том, почему верных мужчин можно встретить только здесь, за решеткой, и почему на свободе мы выбираем набитых дураков?

– Ты не сможешь сформулировать так же хорошо, как Шекспир! Эта пьеса о женщине, влюбившейся в мужчину, которого ей не следовало любить, потому что отец выбрал для нее другого: он считает, что тот, другой, лучше, потому что он его выбрал.

Произнеся эту простую фразу, Ева привлекла к себе внимание Лизы.

– Но как же мы будем играть в пьесе, не зная текста?

Когда отец Евы читал вслух, она тихонько двигала губами, шепча слова, которые настолько захватывали его внимание, что он не мог даже на мгновение отвлечься и взглянуть на нее. Ева запоминала целые отрывки: это давало ей иллюзию того, что она становится ближе к отцу.

– Я помню текст наизусть, а если что-нибудь позабуду – что ж, будем импровизировать!

– А имеем ли мы право импровизировать? Ведь это Шекспир!

– Ты же не расскажешь ему об этом, правда? – взволнованно спрашивает Сюзанна. – Не нужно сердить англичан, они еще могут нам пригодиться.

– Мы имеем право оживить произведение искусства. Например, когда улучшают партитуру, неизбежно приходится вносить изменения. Значение имеет только любовь, с которой мы за это возьмемся. Завтра вечером Шекспир – это мы!

Сильта слушает, не говоря ни слова. Она дошивает костюмы, а затем возлагает на головы женщин соломенные венки, поправляет бумажные цветы, чтобы проволока не была заметна. Венок для Лизы она сплела так, чтобы сзади, между косами, свисали клочки бумаги, покрывая волосы, словно фата. Наконец Сильта отступает на несколько шагов, чтобы посмотреть на свою работу. Она видит перед собой высокую блондинку, исхудавшую брюнетку и маленькую пухленькую женщину с рыжими кудрявыми волосами. Это худший состав балерин, для которого ей когда-либо доводилось создавать костюмы: труппа нескладных, угловатых старых дев.

5

ЛИЗАНДР

Ну что, моя любовь? Как бледны щеки!

Как быстро вдруг на них увяли розы!

ГЕРМИЯ

Не оттого ль, что нет дождя, который

Из бури глаз моих легко добыть?

На этом месте Сюзанна прерывает диалог. На ней рубашка и штаны Педро, волосы зачесаны назад.

– Розы никогда не вянут от недостатка росы. Я так и знала, что твой англичанин насочинял чепуху. Розы гибнут от града или от грибка. Если не хватает росы, цветок нужно просто полить. Делов-то!

Слушая ее, Лиза не может сдержать смех. Благодаря костюму Сильты она превратилась в стрекозу с прозрачными крылышками, грубая рубаха символизирует чистоту, а венок из бумажных цветов – благородство античного мрамора.

– Сюзанна, позволь словам затронуть твою душу, не пытайся вникнуть в их смысл, сконцентрируйся лучше на образе. Ты – Лизандр, молодой человек, влюбленный в Гермию, но ее отец уже пообещал руку девушки другому. А ты, Лиза, Гермия, ты сходишь с ума по Лизандру и ужасно страдаешь оттого, что должна выйти замуж за человека, к которому ничего не чувствуешь. Вы хотели бы действовать, но что поделать, если вы оба – жертвы обстоятельств, которые сильнее вас и мешают вам любить друг друга!

Стоя возле сцены, Ева дает им знак продолжать.

ЛИЗАНДР

Увы! Я никогда еще не слышал

И не читал – в истории ли, в сказке ль, –

Чтоб гладким был путь истинной любви.

Но – или разница в происхожденьи…

ГЕРМИЯ

О горе! Высшему плениться низшей!

ЛИЗАНДР

Или различье в летах…

ГЕРМИЯ

О, насмешка! Быть слишком старым для невесты юной!

ЛИЗАНДР

Иль выбор близких и друзей…

ГЕРМИЯ

О мука! Но как любить по выбору чужому?[64]

– Конечно, если тебя хотят выдать за паршивого старикашку, который, ко всему прочему, скоро подохнет, то лучше и с постели не подниматься!

– Подожди продолжения, Сюзанна: любовь преодолевает все преграды!

– Так-то лучше! Я искала Педро двадцать восемь лет и не хочу, чтобы теперь немцы сделали ему дырку в голове или чтобы он подцепил здесь туберкулез! А твоему Шекспиру я бы сказала пару слов, чтобы он меня не запугивал!

– Любовь сильна, потому что ей не страшны никакие препятствия! Представь себе, что лагерь – это лес, отделенный от внешнего мира, где царствуют страх и ярость. И вот наконец ты встретила своего суженого и хочешь засыпать и просыпаться с ним. Ты мечтаешь, чтобы эта сказка никогда не заканчивалась!

– По крайней мере, когда Педро спит, он не смотрит на других. В деревне во время праздников все мои подруги повыходили замуж, их поразбирали соседские парни. А вот я не такая, как нужно. Если бы я была красивой, то меня не мучили бы сомнения. Я была бы уверена в том, что Педро будет любить меня даже после освобождения.

– Моя дорогая Сюзанна! Не вини себя, дело не в твоей красоте, так волнуются все, кто любит! Нам бы хотелось, чтобы человек, который поселился в наших мыслях, смотрел только на нас и больше ни на кого! Мы боимся, что, когда он проснется, его глаза будут смотреть в другую сторону.

– Но мы же не можем выколоть их, это было бы жестоко! Что же нам делать?

– Такие крайности ни к чему: благодаря волшебному зелью глаза тех, кто любит, слепы по отношению к остальным.

– Мне начинает нравиться твой Шекспир! Как думаешь, он дорого продает его, это зелье? Может, удастся его как-нибудь раздобыть?

– Его можно найти повсюду!

Изумленная Сюзанна прыгает от радости.

– Оно в тебе, – добавляет Ева.

В поисках волшебного зелья Сюзанна внимательно изучает свои колени, грудь, ощупывает себя, щипает, роется в карманах.

– Она в тебе, она в Педро… Это любовь! – весело восклицает Ева.

Купидоном пораженный,

Чудный пурпурный цветок,

На покров очей смеженный,

Испусти волшебный сок,

И им брошенная дева

Пусть блеснет в его очах,

Как Венера в небесах!

Когда придет Елена, ты проснись

И всей душой в прекрасную влюбись![65]

– Англичанин нас надул! – разочарованно восклицает Сюзанна. – А что я говорила?

– Совсем наоборот! Он показывает нам, что мы можем изменить свою судьбу, если в нас есть сила любви, а не только желание, – отвечает Ева. – Вам не хватает воображения! Лиза, ты не решаешься признаться самой себе, что любишь Эрнесто, но мы уже давно это поняли.

Конечно, Лиза всегда знала, что родилась в семье евреев, из этого не делали тайны, но над своим происхождением никогда особо не задумывалась. В день Великого прощения, перед заходом солнца, мать зажигала свечи и благословляла Лизу, а затем отец отправлялся в синагогу, расположенную на Фазаненштрассе. Она декламировала ему стихи, смысла которых она не понимала, поэтому помнила теперь только окончание: «Его левая рука поддерживает мою голову, а правая обнимает. Говорю вам, дочери Иерусалима: не будите любовь, не ищите любовь, пока она не пришла». Эта фраза стала для Лизы тайным жизненным кредо… Вечером к ним в гости приходили разговеться дяди и тети. Они говорили о далекой стране своих предков, язык которой звучал странно, где апельсины были обласканы солнцем, где за детьми наблюдал грозный Господь. Быть еврейкой – это похоже на странную игру, состоящую из тайных слов и запретов.

Во Франции Лиза об этом забыла. Она стала иммигранткой, немкой, а остальное словно осталось в небольшом сундучке, закрытом на ключ. Когда началась война, сундучок открылся. Лиза согласилась с мыслью умереть за то, что она была еврейкой, но никогда не намеревалась полюбить не еврея. В это трудное время ей казалось, что она предает тысячелетние традиции своего рода, но желание у нее было только одно: прожить еще хотя бы день, чтобы вновь увидеть Эрнесто, пусть и за решеткой, вновь прикоснуться к нему. Чтобы его левая рука поддерживала ее голову, а правая обнимала…

– Почему я должна играть осла? Это несправедливо!

Сюзанна поднимается на сцену, напяливая на голову бумажный парик с двумя коровьими ушами, которые Сильта долго выпрашивала у буфетчиц, и чем-то вроде хвоста из рафии.

– Потому что ты, Сюзанна, боишься, что не понравишься такой, какая ты есть. Ты будешь играть Основу, комедианта-неудачника. Судьба посмеялась над ним и наделила ослиной головой, и ты боишься, что никто тебя не полюбит, потому что ты урод. Но Титания, королева фей, без памяти влюбляется в Основу, когда просыпается рядом с ним в волшебном лесу.

– Должно быть, она объелась в этом лесу ядовитых грибов!

– А ты что, думаешь, тебя нельзя полюбить такой, с огромными ушами?

ТИТАНИЯ, просыпаясь

Прошу, прекрасный смертный, спой еще!

Твой голос мне чарует слух, твой образ

Пленяет взор. Достоинства твои

Меня невольно вынуждают сразу

Сказать, поклясться, что тебя люблю я!

ОСНОВА

По-моему, сударыня, у вас для этого не очень-то много резону. А впрочем, правду говоря, любовь с рассудком редко живут в ладу в наше время, – разве какие-нибудь добрые соседи возьмутся помирить их. Что? Разве я не умею пошутить при случае?

ТИТАНИЯ

Ты так же мудр, как и хорош собой!

ОСНОВА

Ну, это, положим, преувеличение. Но будь у меня достаточно смекалки, чтобы выбраться из этого леса, – вот бы с меня и хватило.

ТИТАНИЯ

Покинуть лес!..

Не думай и пытаться.

Желай иль нет – ты должен здесь остаться.

Могуществом я высшая из фей.

Весна всегда царит в стране моей.

Тебя люблю я. Следуй же за мной!

К тебе приставлю эльфов легкий рой,

Чтоб жемчуг доставать тебе со дна,

Баюкать средь цветов во время сна.

Я изменю твой грубый смертный прах:

Как эльф, витать ты будешь в облаках.

Скорей ко мне, Горчичное Зерно,

Горошек, Паутинка, Мотылек![66]

Глаза Сюзанны становятся влажными.

– Ах, Лиза, если бы ты сказала мне все это с испанским акцентом, я не раздумывая сделала бы тебе предложение!

– Думаю, я ответила бы «да», – говорит Лиза, смеясь.

– Видите, я вас не обманула! – восклицает Ева. – Теперь вы понимаете, что поэзия помогает побороть страх?

– Да, но все равно это совсем невесело. Никто не придет к нам на премьеру.

– Шекспир вот уже несколько веков – один из самых популярных драматургов в мире! – возмущается Ева.

– Для того чтобы такое понравилось, нужно быть англичанином! Учитывая то, что они едят с утра до вечера, а это в основном какая-то жидкая кашица, неудивительно, что они хандрят. Я слышу эти слова – и мне уже становится дурно. После такого следовало бы съесть цыпленка! Ничего не выйдет с этим кабаре. Мы во Франции платим за то, чтобы услышать: все хорошо, все счастливы, а не для того, чтобы рыдать над историями о том, как одна несчастная умирает в лесу рядом с каким-то ослом.

– Сюзанна права: нужно сыграть пьесу, которая была бы более нам близка, историю о женщине.

– Да, и чтобы она была красивой, – подхватывает Сюзанна.

– Например, женщина без памяти влюбляется в мужчину, который не принадлежит к ее кругу, – подает идею Лиза.

– И общество ее не принимает!

– Она будет изгнана, потому что позволила себе отдаться страсти.

– Бедняжка, что уж там говорить! – вздыхает Сюзанна, не забыв уточнить: – Но еще нужно, чтобы было весело.

– Вы жалуетесь на головокружение, в то время когда вас пытаются хоть немного приподнять над этим миром! – раздраженно произносит Ева. – Мы же не можем, в конце концов, играть «Травиату»![67]

– А это случайно не блюдо под соусом? – интересуется прожорливая Сюзанна.

– Не совсем. Это история женщины, которая осталась совсем одна в Париже, потому что приличное общество от нее отвернулось.

– Вот это уже ближе, – замечает Лиза.

– Потому что она не замужем и детей у нее нет, – добавляет Ева.

– А ведь это то, что нужно! – восклицает Сюзанна.

– Что означает «травиата»?

– Заблудшая женщина.

– Это же мы! – радостно кричит Сюзанна, как будто она только что открыла закон всемирного тяготения.

– Ее зовут Виолетта, а некий Альфредо пытается ее соблазнить, – начинает Ева, садясь за рояль.

Она начинает петь, а Лиза, не в силах больше сдерживать любопытство, спрашивает:

– А что он говорит ей, чтобы ее убедить?

АЛЬФРЕДО

Высоко поднимем все кубок веселья

И жадно прильнем мы устами.

Как дорог душе светлый миг наслажденья,

За милую выпьем его.

Ловите счастья миг златой, его тяжка утрата.

Промчится без возврата он жизнью молодой!

Как пенится светлая влага в бокале,

Так в сердце кипит пусть любовь!

– И это подействовало? – взволнованно спрашивает Лиза.

– Суди сама, – отвечает Ева и продолжает:

ВИОЛЕТТА

В словах этой песни глубокая правда –

Ее не принять невозможно!

Верьте, что все в этом мире ничтожно,

Важно веселье одно!

Любовь не век в душе живет,

Лета не в нашей воле!

Цветок, поблекший в поле,

Опять не зацветет.

Ловите, ловите минуты веселья,

Пока их жизнь дает!

– А что происходит потом? – интересуется Сюзанна.

Лиза пытается угадать ответ по губам Евы, прежде чем та решится заговорить:

– Он приглашает ее на танец.

– А это уже романтично, или я ничего не понимаю в романтике, – говорит Сюзанна серьезнее, чем обычно.

– Я буду играть Виолетту, – заявляет Лиза, покраснев от смущения.

6

Чрезвычайно важное письмо со специальным разрешением

для номера 122565

Блок G, барак 25

Одобрено комендантом Давернем

Юный караульный врывается, как ветер, в дверь барака, где артистки из «Голубого кабаре», украшенные бумажными лентами, репетируют на фоне нарисованных деревьев. Его глаза ищут получательницу, которую он называет по присвоенному ей номеру – 122565. Невозможно с первого взгляда понять, которая из них скрывается под этими цифрами. Четыре подруги потрясены новостью. Письмо! Вот уже целый месяц прошел, как никто из них не получал никакой корреспонденции. Сейчас им кажется, что письмо наделено сверхъестественной способностью объединять души. Теперь женщины понимают, как тяжело им, когда они лишились этой привилегии. В Гюрсе почти нет еды, но есть карандаши и бумага. Написать письмо – значит перенести на белый лист тоску по адресату, вспомнить проведенное вместе счастливое время, разделить с ним надежду. Это значит избавиться от страха, дать волю чувствам, которые казались им старомодными, даже смешными, поэтому, перечитывая свои письма, они всегда стыдились собственных излияний.

Сразу же по приезду в лагерь каждая женщина нашла себе тайного адресата. Это был единственный способ не допустить того, чего они больше всего боялись: умереть от голода, болезней или войны, так и не написав дорогому существу: «Я давно хотела тебе сказать, что…» Ни одна из женщин не могла позволить себе роскошь держать чувства внутри; невысказанность сегодня могла обернуться бесконечными сожалениями завтра. А поскольку они не получали ответов, то отдавались написанию посланий всей душой, без стыда выкладывая все, что накипело. Никто не читал их писем, а значит, никто не мог им ни противоречить, ни осудить их. Многие женщины хранили письма у себя, потом рвали их и выбрасывали исписанные клочки, похожие на маленьких бумажных птичек, уносящих в небо частички их душ, другие отдавали их французам, словно бросая бутылку в море.

– Номер 122565, – повторяет караульный.

– Пока я жива, у меня есть имя. Меня зовут Ева Плятц, – отвечает женщина таким спокойным голосом, что охранника невольно охватывает дрожь.

Она берет маленький конвертик, размером не больше ладони. На нем поставлено так много штампов, что имя получателя трудно разобрать. На конверте – пометка «авиа», что производит на небольшую группку женщин, собравшихся вокруг Евы, огромное впечатление.

– Скорее всего, его отправила большая шишка, – комментирует Сюзанна. – Смотрите, написано на немецком.

Письмо было отправлено из Мюнхена, но шло через Берлин. Ева сразу же узнала эти резкие линии, наивно округленные гласные, упрямые согласные. Она скользит указательным пальцем по краю печати.

Meinе liebe Tochter[68],

мы с горечью узнали о том, что тебя арестовали и содержат в лагере. К счастью, наши войска скоро будут полностью контролировать Францию и немцы смогут вернуться на родину. Пытаясь ускорить твое освобождение, я связался со своими берлинскими друзьями, но, увы, они сообщили мне, что из-за своих «связей» ты относишься к числу политических противников рейха. Каждый должен ответить за свои поступки и убеждения, только так наша нация сможет очиститься от нежелательных элементов и встать на ноги. Но ты моя дочь. Я тщетно пытался ходатайствовать за тебя, объясняя, что, пока ты жила в Париже, твое неокрепшее сознание подпало под влияние французской идеологии. Мы с матерью готовы тебя принять. У нее есть ложа в Bayerische Staatsoper[69], а в настоящее время это, знаешь ли, исключительная привилегия. Я узнал, что только женщины, не имеющие детей, оказались в таком положении. Четырнадцать лет назад случилась трагедия… Знай, я делал все для твоего же блага, чтобы избавить тебя от позорных для незамужней девушки последствий. Когда мы вызвали доктора Копфстера, ребенок был еще жив. Околоплодный пузырь разорвался, но, появившись на свет, малыш начал дышать. Мы с доктором Копфстером решили, что для ребенка будет лучше, если он никогда не узнает о том, что рожден от незаконной связи с евреем. Мы отдали его на воспитание в семью честных баварцев, разделяющих наши убеждения. В чистом, живительном горном воздухе твой сын вырос красивым юношей. Он получает прекрасное образование. Я хотел скрыть все это от тебя, но, поскольку известие о материнстве может спасти мою единственную дочь, тебе следует об этом узнать. Ты – мать мальчика по имени Гельмут. Вот адрес, куда ты можешь написать, чтобы получить подтверждение: Герта Фройнд, Нибелунгенштрассе, Мюнхен, дом 12. Что бы ты ни думала, остаюсь

твоим отцом.

Письмо выпадает у Евы из рук. Пальцы немеют. В висках стучит. Ей кажется, что она вот-вот потеряет сознание. Не отключились только ноги, бегущие по глинистой почве, ставшей сверху жесткой коркой, хотя внутри ее сохраняется влага, поэтому она проваливается под ногами у Евы.

Женщина добегает до асфальтированной дороги, ведущей туда, где заканчивается решетка. Что там, по другую сторону? Если бежать достаточно быстро, можно ли каким-то чудом покинуть это место и забыть об аде, куда за ней придут те, от кого она когда-то скрылась?

Шрам на животе напоминает о себе жгучей болью, словно отголосок старого греха. Ее плоть и кровь… Ее сын. Какой радостью могло бы стать для нее материнство, если бы ее не заточили в крепость отчаяния! Ребенок, который, рождаясь, разбередил ее теперь уже стерильные внутренности, жив; возможно, он один из них, с благодарностью принимает любовь нацистской семьи. Ева дала ему жизнь, но было ли это и ее жизнью? Кому принадлежит зерно: полю или тому, кто собирает урожай? Она могла бы найти своего сына. Она вырастила бы его вместе с Луи. Уехали бы в Америку, защищали бы там права человека, боролись бы с фашизмом, который навязывает всем свою волю, классифицирует людей, разрушает все, что становится у него на пути. Но как открыть ребенку правду о его происхождении, не травмировав при этом его психику? Как сказать ему: твой отец – тот, кого, если верить твоим учителям, нельзя назвать человеком? А вдруг Луи уже нет на свете? Тогда ей придется остаться один на один с этим странным созданием. Признать этого ребенка означало бы вынести ему смертный приговор. Не признать – вынести приговор себе. У Евы подкашиваются ноги. Она ложится на раскаленный асфальт, чувствуя, как ее охватывает странный жар и взгляд тонет в синеве Пиренеев.

Лиза подбирает письмо и прячет его подальше от любопытных глаз – под тюфяк. Она не будет говорить об этом с Евой. Ева – ее подруга, она несет свою гордость с элегантностью великого музыканта и не нуждается в сострадании. Но теперь Лиза лучше понимает чувство, которое возникает у нее, когда подруга рядом: ощущение, что Еве чего-то недостает. Словно за ней по пятам следует невидимая тень. Ева тащит ее за собой даже под полуденным солнцем; осторожно шагает на цыпочках, чтобы не раздавить ее. Наконец это чувство материализовалось, у него есть адрес и имя.

В долине стоит невыносимая жара – ни малейшего ветерка. Женщины выносят тюфяки на улицу, стелют на землю и ложатся на них. Ни одного деревца, ни одной травинки. Мириады мошек докучают полураздетым, затерянным на этом острове на краю земли женщинам, играющим в карты или изучающим английский. Так проходит их жизнь: маленькие радости посреди больших потрясений.

7

Наконец наступает 21 июня, апофеоз весны, прекрасное начало лета. Франция спешит отпраздновать этот самый длинный день в году. В честь открытия «Голубого кабаре» Сюзанна накрутила волосы на бигуди. Увидев ее с шикарной прической, услышав песню, которую она приготовила, Педро непременно захочет на ней жениться. Лиза вспомнила об охваченном похотью Эрнесто, но разозлилась на себя за такие мысли и стала думать о Еве, которая не спала, размышляя о Гельмуте, которого она не знала. А что он знает об этой недостойной матери? Ева никогда не чувствовала привязанности к своей матери. Она могла бы называть ее «фрау Плятц», так же, как гувернантку. Мать никогда не разделяла ее детских увлечений, не прогоняла монстров из-под ее кровати, не дежурила у ее постели, когда Ева болела. Когда шрам начинает ныть, ощущает ли Гельмут то же, что и она, чувствует ли зов родной плоти? Интересно, у него выпуклый или впалый пупок?

К тому времени, когда в барак номер двадцать пять принесли коричневатую воду, называемую кофе, все уже проснулись. Сюзанна беспокоится из-за своего наряда.

– Сильта, ты не могла бы заузить мою рубашку в талии, чтобы я выглядела стройнее? Ох, Педро хорошо знает, что под рубашкой, однако… Я не хотела бы, чтобы он пожалел о своем выборе.

Но Сильта не отвечает.

– Ты что, язык у Сталина оставила?

Сюзанна легонько толкает ногой тюфяк, но Сильта не шевелится. Рот у нее открыт, губы побелели, кожа на лице сухая, словно обезвоженная земля. Ноздри раздуваются, грудь вздымается с сухим хрипом. Сюзанна зовет на помощь своих двух подружек по кабаре. У Сильты жар. Если напрячь слух, можно услышать, как ее губы повторяют: «Не дай остыть душе поэта, Ожесточиться, очерстветь И наконец окаменеть…»

Женщины втроем поднимают ее с земли, чтобы отнести в медпункт. Лиза придерживает голову, Ева – туловище, Сюзанна взялась за ее ноги, как за ручки тачки, и идет впереди. Они доходят до барака, который мало чем отличается от остальных. Окна в нем не закрыты ставнями, а защищены чем-то вроде решеток. Там есть умывальники и туалеты со сливными бачками. На каждой стене снаружи нарисован красный крест. В администрации решили, что этого достаточно для того, чтобы назвать барак медпунктом. Там нет кроватей, нет стульев, нет ванн. На полу – с десяток тюфяков, накрытых бельем. На них лежат человек сорок больных в агонии. В помещении стоит зловоние. Ужасное зрелище, которое трудно себе представить.

Навстречу женщинам выходит врач-француз с акцентом южанина. Его сопровождает немецкий коллега.

– Положите ее сюда, – говорит первый, протягивая женщинам клеенку. – Это все, что у нас есть. Нужно с этим смириться.

Немецкий врач осматривает Сильту; он спрашивает о ее возрасте, но в ответ слышит только: «Остыть… Душе… В омуте… Купаюсь…» Он прописывает ей сурьму, активированный уголь и таннальбин, но из этих трех лекарств есть лишь одно. Врач-француз ставит диагноз: ничего страшного, безобидная летняя диарея.

– Вот, возьмите немного креозота, жавелевой воды и протрите все в бараке.

Видно, что немец в растерянности и не знает, что делать. Он обходит больных, смотрит на их простыни, пропитанные кровью. Затем мрачно глядит на Сильту. Как только доктор Додэн отходит, Ева засыпает немца вопросами. Дизентерия. На лагерь обрушилась эпидемия, за несколько последних часов заболели три сотни женщин, а по ту сторону решетки – около тысячи мужчин.

– Хорошо продезинфицируйте барак и ни к чему здесь не прикасайтесь! – советует им врач, переходя к другим больным.

Доктор Германн родом из Кельна. Он записался в члены интернациональной бригады, за это его и арестовали. Он добровольно лечит больных в лагере независимо от национальности. Когда люди живут в такой тесноте, лечение становится чем-то вроде священного акта. Каждая смерть загоняет в могилу надежду живых. Клятва Гиппократа, которую Германн произнес, окончив университет, для него важнее всего остального. Ему помогают четыре медсестры. У них нет ни одной свободной минуты. Тазы постоянно переполнены. Приходится выливать их содержимое, мыть, дезинфицировать и все начинать сначала.

Одну из медсестер зовут Эльсбет. Она швейцарка и тоже работает на добровольных началах. Ее лицо, несмотря на условия, в которых ей приходится находиться, излучает ангельскую доброту. Каждую больную она успокаивает тихим «Вы скоро встанете на ноги» и раздает им витамины, которые удалось выпросить у швейцарского Красного Креста. По утрам Эльсбет бегом направляется к административному корпусу, чтобы забрать пакеты с едой или медикаментами. Ей едва удается собрать половину того, что им необходимо на день, зато в словах одобрения недостатка нет. Эльсбет тяжело видеть женщин, дрожащих от холода, когда их обмывают ледяной водой, поэтому у входа в барак она выкопала яму, обложила ее камнями и прикрепила сверху металлическую пластину. Медсестра выменяла большой чан на шоколадки и теперь греет в нем воду. Однажды утром она увидела из окна, как испанцы кладут перед дверью медпункта небольшой нагревательный прибор, добытый неизвестно где и неизвестно как, и делают ей знаки молчать.

Эльсбет смачивает лицо Сильты водой, и та благодарит ее жалкой гримасой, не открывая глаз. Мухи садятся на ее восковое лицо и пьют капельки пота. У Эльсбет нет никаких причин для того, чтобы здесь находиться, ничто ее к этому не обязывает, она не застрахована от заражения. Она приоткрывает рот Сильты и вливает туда несколько капель рисовой воды. После третьей ложки у больной начинается рвота, затем наступает полная апатия.

– Не тревожьтесь, я дам ей раствор с солью и камфарным спиртом, это должно помочь. Мне известно, что сегодня очень важный день для всех нас. Я уже купила билет на ваше выступление. Я присмотрю за больной, а вы идите готовиться, – добродушно говорит медсестра растерянным подругам, привычными движениями разрезая кусок марли. Вот импровизированная москитная сетка готова. Эльсбет кладет ее на лицо Сильты, чтобы защитить от насекомых. Больная лежит, запрокинув голову, окруженную марлевым ореолом. Она похожа на святую Терезу, изваянную Бернини[70]; с ее губ слетает еле слышный шепот: «В мертвящем упоенье света…»

Подруги стараются идти как можно быстрее, словно пытаясь стряхнуть с себя миазмы умирающих, но лица больных преследуют их, не дают покоя.

– Как ты думаешь, мы сможем когда-нибудь это забыть?

За время пребывания в лагере Лиза потеряла восемь килограммов и теперь напоминает маленькую стрекозу. Она словно бьет полупрозрачными крылышками в статичном полете. На ее лице выступают скулы. В огромных голубых глазах можно прочитать все те ужасы, которые она только что увидела, и вопросы, которые они у нее вызвали.

– Как ты думаешь, такое можно простить? – Несмотря на собственное волнение, Ева понимает, что она должна быть сильнее, ведь Лиза нуждается в ее поддержке. Но она не знала, будет ли им когда-нибудь позволено забыть это, и не могла ей лгать. – Я боюсь, что этот запах будет преследовать меня всю жизнь, – продолжает Лиза, – боюсь, что больше не смогу вдыхать аромат цветов, чтобы при этом у меня не возникало чувство несправедливости, не смогу наслаждаться благоуханием женских духов, не считая это смехотворным и абсурдным. Никто не должен чувствовать такое, никогда, никогда!

– Обещаю никогда больше не пользоваться духами, – пытается успокоить ее Ева.

– Я боюсь, что у терпения есть предел, и если переступить его, то после слишком долгого пребывания в море зловония уже никогда не доберешься до берега живых. Даже если мы и выйдем отсюда, рай для нас будет потерян. Я не смогу улыбаться своему ребенку, ведь это будет фальшью! Дать жизнь человеческому существу для того, чтобы увидеть, что с ней сделают вандалы, – какой в этом смысл?

– Меня пробирает дрожь. Я не понимаю, как еще держусь на ногах… Возможно, нам и не удастся этого забыть, но мы обязательно излечимся от отчаяния. У тебя будут дети, и они не будут знать, что такое война. Они будут пользоваться духами, и их аромат покажется тебе прекрасным.

– Откуда ты знаешь?

Лиза задала этот вопрос изменившимся голосом: казалось, от ответа Евы зависит ее жизнь.

– Потому что есть Рим.

– Что-что?

– Потому что на свете есть город, который завоевывали все кому не лень, но так и не смогли разрушить. А знаешь почему? Потому что даже враги считали его слишком красивым. Там можно бродить по руинам и при этом видеть лишь охру домов, высоту сосен, обилие апельсиновых садов и жизнерадостность итальянцев. Как только я выберусь отсюда, я найду Луи и мы поедем в Рим. Рим вечен, понимаешь? Никакая боль, никакое царство, никакой рейх не вечны, даже если бы они просуществовали тысячу лет.

После того как Ева это произнесла, Лиза-стрекоза сложила крылья; ее бездонные глаза наполнились слезами.

– Ты тоже поедешь туда с Эрнесто, – продолжает Ева. – Мы будем есть мороженое на Пьяцца Навона, ты будешь наслаждаться всеми ароматами. Каждая сосна, каждый домик, покрытый трещинами, будут пахнуть по-особому, и эти запахи заставят тебя забыть больничную вонь. Вдохнув их, ты поймешь, что ничего не забыто и все спасено. А сейчас иди переодеваться. Мы будем петь и танцевать, потому что так сказала Сильта.

– Ох, ты знаешь, лучше не слушать этих русских, – говорит, улыбаясь, Лиза, когда они подходят к двери барака номер двадцать пять.

Ева также знала, что она была доброй матерью и сделала правильный выбор.

8

Наконец состоялось событие, не дававшее покоя местным жителям вот уже два дня с тех пор, как разнесся слух о премьере. У входа в лагерь стоят двадцать автомобилей. Три празднично одетые пары ждут, когда караульные разрешат им пройти. «Мест больше нет», – растерянно отвечают часовые: они привыкли следить за тем, чтобы люди не покидали лагерь, и ситуация, когда туда хотят войти, для них непривычна. Небольшое помещение барака, где должно выступать «Голубое кабаре», не вмещало всех желающих, и этого было достаточно, чтобы вызвать интерес у жителей деревни. Каждому любопытно было узнать, кто получил приглашение, а кто нет. На представление пришли начальники местных гарнизонов в сопровождении своих разодетых супруг, свысока поглядывающих на жен аптекарей, медиков, нотариусов, с которыми они не виделись с начала войны. Один из охранников размышляет о том, что, если бы за билет нужно было платить в зависимости от положения в обществе, они загребли бы кругленькую сумму и разбогатели, продав места всего лишь на одной скамейке.

Комендант Давернь лично приветствует каждого зрителя, старается усадить французов в первых рядах, возле небольшой импровизированной сцены. Но вскоре к гостям присоединяются испанцы из интернациональных бригад, тоже купившие билет. Двести пятьдесят человек смешиваются самым причудливым образом. Черные костюмы соседствуют с грязными лохмотьями. «Красные» подталкивают локтями высокопоставленных чиновников, выпрашивая у них сигаретку. Представление еще не началось, а в зале уже идет свой, довольно причудливый спектакль. Какой-то венгр заговаривает с полнотелой беарнкой, пока ее муж в натянутом на уши берете отвечает что-то испанцу, предлагающему починить мотор его Citroёn в обмен на две курицы.

Сильте так и не удалось подняться. Добрая медсестра Эльсбет запретила пациентам присутствовать на вечере, чтобы они не заразили остальных. У красного креста, нарисованного на стене медпункта, уныло стоит усталый охранник. Прежде чем отправиться в кабаре, Эльсбет накрыла Сильту двумя одеялами: одним – с головы до пояса, а вторым – от пояса до пят, и теперь та была похожа на завернутого в пеленки младенца.

Стоя за кулисами, Ева, инициатор этого концерта, наблюдает за тем, как переплетаются два совершенно противоположных мира: мир узников и мир свободных людей. Но сколько это будет продолжаться? Долго ли узники будут узниками, а свободные – свободными? Вступительную речь предстоит произнести ей.

– Дамы и господа, добро пожаловать на наш праздник. Вы будете первыми, кто аплодирует «Голубому кабаре»! Простите, если акцент выдаст в нас чужестранок, простите, если желание поделиться с вами самым сокровенным превосходит наши средства, которые, не буду скрывать, довольно скромные. Но не стоит судить по одежке. Сегодня вы увидите то, что мог бы показать вам Париж! Занимайте места, пейте из воображаемых бокалов и разделите с нами вполне реальную радость. Она – утешительница, уменьшающая страдания, облегчающая боль, успокаивающая, придающая силы, – живет даже в наших измученных сердцах!

На небольшой деревянной сцене появляется рыжеволосая Сюзанна – медленно выплывает из леса, нарисованного на разделенной надвое простыне.

Пробил час, когда голодный лев рычит,

Когда волк воет на луну,

Пока пахарь сопит,

Обессиленный своей работой.

Теперь истлевшие угли догорают в очаге;

Сова, испуская свой зловещий крик,

Призывает несчастья и боль,

Память о похоронном саване.

Вот ночное время,

Когда могилы все разрушены

И тени каждой души блуждают

По дорогам кладбища.

А мы, феи, порхаем

Возле повозки Гекаты[71],

Избегая лучей солнца,

И, следуя за тенью, как за мечтой,

Мы резвимся. Ни одно существо

Не побеспокоит больше этот священный храм.

Меня отправили вперед с метлой,

Чтобы вымести всю пыль за дверь.

Этой песней, которую Сюзанне каким-то чудом удалось запомнить, начинается выступление «Голубого кабаре». Эрнесто сидит прямо, не шевелясь, Педро, устроившийся посредине, старается ничего не упустить. Ева садится за рояль и принимается наигрывать канкан, ставший символом Парижа. Из-за нехватки средств они не смогли распечатать и распространить среди гостей программу, но Ева старалась следовать привычному для кабаре порядку выступлений. Сначала – легкие песенки, для того чтобы публика немного развеселилась, затем – «Сон в летнюю ночь», музыка, которая должна затронуть души. Сюзанна трижды выходит на сцену, стуча своими сабо, отчего, кажется, трясутся стены, и не только в бараке, но и по всему лагерю, где сотни узников прижимаются к окнам своих бараков.

Первым номером выступает трио. Ева играет и поет, Лиза подпевает ей, стоя в центре импровизированной сцены, справа поет и танцует, энергично двигая бедрами, Сюзанна.

Свобода, ты нас предала:

У нас решетка и барак,

Нас держат в Гюрсе, как собак,

Нас, беженцев со всего мира.

Без родины и без судьбы,

Одно есть сердце в груди.

Считает дни оно в уме

В этой ужаснейшей тюрьме.

Мы ведь не сделали плохого ничего,

Хозяйками простыми были.

Нас стали в чем-то упрекать,

Себя не можем оправдать,

Что называется – чужие!

И, как вы видите,

Мы знаем много языков.

Неужели этого мало, чтобы понять нас

И жить в мире без войны?

Над нами властвует Закон Святой Решетки,

Питаемся хлеба кусками,

Мы вытираемся руками

И развлекаемся с мышами.

Все мировые цирки

Нас будут зазывать.

Теперь мы свободны…

От безработицы!

Зрители растеряны. У коменданта Даверня, для которого было делом чести позволить узницам выступать без цензуры, под униформой стекают крупные капли пота. Ева знает: если французов не тронет судьба «нежелательных», то встряхнуть их может только одно – ненависть к бошам. Она делает Сюзанне знак, и та начинает исполнять песню собственного сочинения, «Кики-бош»:

На Монпарнасе есть одна девица,

Такая милая кокотка, ночей жрица

И всех художников царица.

Расценки хороши, низкий оклад,

Почти совсем задаром – и вот вам ее з…

Париж теперь совсем не тот, ох, брось,

Когда войну мы проиграли,

Там появился новый гость!

Это Кики-бош,

Противная, гадкая вошь,

В столице его ты найдешь!

Хоть его и не ждешь,

Ему всегда все наливают,

Хоть ненавидят, презирают,

Если к предателям пойдешь –

Увидишь, как танцует Кики-бош!

Мы думали, что он вояка храбрый, молодец,

Раз пиво наше выдул под конец.

Но он совсем уж нехорош,

Кики-бош.

Хоть он и сражался с войсками,

Боится он парней с огромными носами:

Учуют его и съедят с потрохами!

Калеки, мулаты и Шломо…

Боится он их, как погрома.

Его не увидишь на фото,

Не скажет тебе ни словца,

Но на танцах ему улыбаются

Во все лицо.

Зовут его Мсье…что ж, «Мсье» налицо!

Это Кики-бош,

Наш новый царь ночей на грош.

Есть у него фуражка, так что он хорош.

На Монпарнасе отдыхает,

Пока жизнь ваша пролетает.

Все, от военных до торговцев, давятся от смеха. Эта маленькая полная женщина смогла их зажечь. Аплодисменты не смолкают. Лиза присоединяется к Сюзанне. Благодаря красоте ей удается успокоить публику одним своим появлением. Подруги исполняют песню «Джаз ночного горшка»:

Есть те, у кого украшений полно,

Часов золотых и такого всего,

Но у меня под тюфяком есть настоящий клад.

Он мне и чан, и сарафан,

И мне и кран, и океан,

И мне и баня, и лиман,

Он мне кафтан, он мне тюрбан.

И все это – за раз!

Ведь, правда, класс?

Это мой ночной горшок!

Спасибо, что хоть не саван!

Публика возбуждена. Узницы завладели сердцами зрителей, а зрительницы с недовольством замечают, с каким интересом их мужья смотрят на сцену. Если Сюзанна приподнимет юбки еще немного выше, может разразиться скандал. Но Шекспир успокаивает зрителей. Лиза играет волнующую своей искренностью Гермию, хрупкость которой не соответствует силе ее характера. Она решилась хоть ненадолго отдаться любви, от которой у нее помутился рассудок. Она – весна, ей еще предстоит расцвести, раскрыться, чтобы продемонстрировать солнцу свои яркие краски.

Ева играет «Четыре сезона», для каждой артистки – свой образ. Ева – осень, она старается продлить погожие дни, но уже сожалеет о прошлом, унесшем с собой ароматы цветов и сладость фруктов. Дагмара – зима, дерево с опавшими листьями, она внушает спокойствие. Стоя у края сцены, она отбивает ритм ногой: два, три, четыре удара, пение скрипки варьирует от высоких нот беззаботного зяблика до глухого рева оленя в последние дни зимы. Каждая артистка по очереди подходит к краю сцены. Увы, когда пришла очередь Лизы, она поняла, что забыла слова. Она тщетно напрягала память – ей никак не удавалось вспомнить, что же она должна ответить Лизандру. Несколько долгих мгновений Лиза растерянно смотрит на Сюзанну. Мурашки ползут у нее по рукам, она начинает дрожать всем телом. Лиза смотрит в зал. Взгляды, устремленные на нее, парализуют. Впервые на нее обращено столько внимания, и это ей не нравится. К счастью, Лиза встречается взглядом с Эрнесто и все вспоминает. Но эти слова принадлежат не Шекспиру, а ее матери. Теперь они приобретают для нее новое значение. Лиза вдыхает узенькой грудью и позволяет душе произнести священный для нее текст.

«Ох! Разве ты не мой брат? Разве ты не пил молоко нашей матери? Встретив тебя на улице, я могла бы обнять тебя, и никто не осудил бы меня за это.

Я заберу тебя, отвезу в дом моей матери; там ты научишь меня всему и я угощу тебя ароматным вином, соком из моих гранатов».

Его левая рука поддерживает мою голову, а правая обнимает.

Говорю вам, дочери Иерусалима: не будите любовь, не ищите любовь, пока она не пришла.

Ева играет последние аккорды. Зрители кричат «бис», ведь они прежде не видели ничего подобного. Выступление окончено. Четыре женщины берутся за руки, чтобы поклониться публике и перевернуть эту безумную страницу в летописи французского концентрационного лагеря:

Коль не смогли вас позабавить,

Легко вам будет все исправить:

Представьте, будто вы заснули

И перед вами сны мелькнули.

И вот плохому представленью,

Как бы пустому сновиденью,

Вы окажите снисхожденье.

Мы будем благодарны ввек.

Десять часов – время отбоя. Квартету аплодируют даже в темноте, стоя, забыв о больных ногах и ревматизме. В бараке медпункта тоже гаснет свет. Но глаза Сильты, устремленные в потолок, широко открыты. Она старается не моргать. Если она закроет глаза хотя бы на секунду, ее поглотит ночь и у нее не будет сил на то, чтобы снова их открыть. Ее легкие – пленники слишком узкой грудной клетки, не позволяющей воздуху циркулировать. Неподвижной тени, вытянувшейся на полу, удавалось не сползти с тюфяка, пока аплодисменты вдалеке не стихнут. Теперь жизнь покидает Сильту. Эльсбет, вернувшись к пациентке, застает ее на полу с широко открытыми глазами. Сильта выиграла в этой борьбе, борьбе, начатой шесть десятилетий назад, во время которой она смотрела в лицо жизни, войне и смерти. Эльсбет торопливо возвращается в «Голубое кабаре»; она не может сообщить о случившемся коменданту, ведь это вызовет панику и гости разбегутся. Испанцы знают, что нужно делать.

Лиза кланяется публике, не сводя глаз с Эрнесто, знаками показывающего ей, чтобы она подождала его за импровизированными кулисами. Пока ей ни о чем не известно, несправедливость судьбы будет мучить ее немного меньше. Эрнесто следует за Эльсбет. Он подходит к Сильте, берет осколок стекла и подносит к ее ноздрям. Она не дышит. Эрнесто зовет Педро, и они вместе снимают с Сильты одеяла, осторожно, как будто боясь разбудить спящего ребенка. Одно из одеял мужчины стелют на землю, на него кладут тело, другим одеялом укрывают покойную с ног до головы. Затем берутся за края и тащат ее, будто пара лошадей, впряженная в повозку без колес. Они движутся по центральной аллее, оставляя после себя пыльный след. Сильту проносят через весь лагерь. Лампа должна погаснуть, чтобы запылала заря. Да здравствует день, пусть умирает ночь!

9

Утром 22 июня ветер развеял пыль. Начался новый день. Лиза лежит в платье невесты, сшитом Сильтой: вчера у нее не было мужества его снять. Эрнесто не пришел на встречу. Выйдя после представления из барака, на центральной дороге, освещенной луной, Лиза заметила чью-то обувь. Это был сапожок из темной кожи, расшитый красным орнаментом. Сознание Лизы прояснилось. Она вспомнила о русских котах[72], которые скрипят при каждом шаге благодаря пластине из березовой коры, вставленной в подошву, но ей нужно было увидеть все своими глазами. От дизентерии умирает по четыре человека в день. Блоки защищают узников от жестокой реальности, но теперь Лиза задумывается: куда девают тела? Она молча встает и выходит из барака до подъема, воспользовавшись своим пропуском. Лагерь кажется Лизе бесконечным, она начинает бояться, что у нее не хватит сил пересечь его пешком. Дойдя наконец до края, она увидела позади карцера огромную территорию, закрытую стеной, за которой не видно крыш бараков. Земля там во многих местах перекопана, на ней большое количество маленьких холмиков. Какой-то человек орудует лопатой. Издалека можно подумать, будто он возделывает землю. Лиза понимает, что оказалась на лагерном кладбище.

Перед ней лежат сотни таких холмиков. Над ними нет табличек: ужас хранится в тайне. Мужчина, повернувшись к Лизе спиной, торопится закончить до наступления утра… Наконец он останавливается, выпрямляется и поворачивается к ней лицом. Это Эрнесто! Впервые со дня их знакомства ему стыдно за себя. Он добровольно записался в могильщики – за такую работу платят пару франков. Это больше, чем Эрнесто получает за свои рисунки; на эти деньги он покупает еду для Лизы. Но ему хотелось скрыть это занятие от взглядов живых.

Прежде он казался Лизе беспечным человеком, который живет сегодняшним днем, а теперь она смотрит, как он роет могилу. Тело Эрнесто начинает дрожать под ее взглядом. Отныне она всегда будет видеть его руки именно такими – перепачканными запекшейся кровью. Одинокий могильщик французского концентрационного лагеря… Но перед Лизой совсем другой образ. На чужой земле человек в лохмотьях хоронит тех, кто погиб за свои убеждения, рядом с теми, кто погиб ни за что. При этом он молится за каждого Деве Марии. Есть те, кто сражается, те, кто сопротивляется, но есть и тот, кто зарывает погибших в землю, спрятанную за стеной из светлых камней, поросших плющом. В глазах Лизы Эрнесто более добродетелен, чем любой другой мужчина на свете. Да, он не может похвастаться военными подвигами, но стоит здесь, благородный, как драгоценный камень. Лизу охватывает сильнейшее чувство. Она бросается к Эрнесто в объятия, изо всех сил прижимается к нему, покрывает поцелуями его лоб, глаза, щеки, и он самозабвенно целует ее в ответ.

Эрнесто берет на руки свою стрекозу, которая бьет крылышками между небом и водой, и несет к зачарованному лесу, который нарисовал для нее. Лиза все еще не сняла головной убор невесты. Эрнесто переступает порог барака, крепко держа ее на руках во время этого сумеречного и молчаливого свадебного шествия. Кровати в бараке нет, и он кладет Лизу под рояль, ставший для них крышей. Эрнесто осторожно расстегивает ее рубашку, глядя возлюбленной прямо в глаза. Затем его губы начинают изучать рельеф ее тела, останавливаясь на каждой долине, каждом холмике, каждой ложбинке, которую он оживляет своим теплом. Лишившись своего костюма, Лиза перестала быть Гермией. Теперь она Виолетта, заблудшая женщина.

Восходит солнце. Лиза улыбается.

Часть IV

1

Компьенский лес[73]

Выбрал Гитлер

Со своей сворой,

Чтобы отомстить

И заставить Петена подписать…

Подписать что?

Перевирие, передивирие, переневерие…

Нет, перемирие!

Об этом сложно говорить,

Язык как будто каменный.

И даже если вам совсем уж безразлична Франция,

Только представьте:

Ее предпочли слить,

Чтобы о том не говорить!

Не говорить о чем?

О перевирии, передивирии, переневерии.

Нет, перемирии!

Теперь же Франция

Поделена наполовину:

Нож нам в спину!

Поделена чем?

Перевирием, передивирием, переневерием…

Нет, перемирием!

* * *

– Все арийские женщины должны быть отправлены на родину, в Германию.

Голос представителя высшего немецкого военного командования в Париже учтив и спокоен.

– Уточните, пожалуйста, как мне узнать, арийка женщина или нет.

Из окна кабинета коменданта Даверня видно, как пылают горы под лучами заходящего солнца, озаряющими облака розоватым светом, отчего кажется, будто горит все небо.

– Комендант Давернь, вы истинный француз, вам нужно всему дать определение; вместо того чтобы действовать, вы упрямо пытаетесь разобраться в словах. Поэтому вы и проиграли войну!

– Позвольте, но при всем уважении к вам я должен сказать, что мы не проиграли войну. Мы подписали перемирие!

– Вы правильно делаете, сохраняя чувство юмора, комендант Давернь! Арийские женщины – немецкие гражданки, не являющиеся ни политическими оппозиционерами, ни еврейками. Прошу вас в кратчайшие сроки предоставить нам список ариек, находящихся под вашим началом, с тем, чтобы мы могли организовать их переезд в рейх, а также список не-ариек.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Согласно девятнадцатому пункту договора о перемирии мы требуем предоставить нам поименные списки политических заключенных, а также лиц еврейской национальности, действующих против интересов рейха, которые Франция обязалась защищать.

– Что вы собираетесь с ними делать?

– Мы не станем утруждать других стиркой своего грязного белья.

– Эти женщины задержаны французским правительством, они не находятся на оккупированной территории. У тех из них, кто захочет добровольно вернуться в Германию, такое право будет, я им предоставляю его. Остальные не могут подвергаться преследованиям на французской территории!

– Именно для того, чтобы не нарушать соглашения, подписанного нашими странами, мы отправим «нежелательных» в Германию.

Нельзя сказать, что Ален Давернь был очень образованным человеком, но он знал довольно много, чтобы любить свою родину всей душой. Ее главное сокровище – это ее ценности, устойчивые, непоколебимые: эталон человечности. Франция как лучик света, прорезающий грозовое небо. Она была великой и защищала слабых. Но теперь ее величие рушится, она освистана, опозорена: немцы гвоздями приколачивают ее к виселице, а остальные высмеивают. Двадцать второго июня 1940 года, в восемнадцать пятьдесят, в глуши Компьенского леса, имея в своем распоряжении один стол и двенадцать стульев, несколько человек решили судьбу всех. Ее правительство обещает прекратить военные действия против рейха. Окруженные со всех сторон французские войска немедленно складывают оружие. Маршал Петен рассчитывал договориться в духе взаимного уважения и сберечь честь. Увы, маршал Петен нарушает слово, данное политическим заключенным и евреям немецкого происхождения, а ведь он обещал, что им не причинят зла. Франция поделена надвое на уровне талии. От швейцарской границы на востоке на запад до города Тур, затем вертикально вниз до испанской границы. Север оккупируют враги, юг останется «свободной зоной». Линия, разделяющая страну, проходит через Ортез всего в сорока километрах от Олорон-Сен-Мари: «нежелательные» женщины могут оказаться в лапах у людоеда.

«Статья 19. Французское правительство обязано выдать указанных рейхом выходцев из Германии, оказавшихся на территории Франции, в ее колониях, а также в протекторатах и подмандатных территориях».

Как же защитить «нежелательных»? Давернь не смог спасти Францию. Правительство откупилось половиной французов, чтобы спасти как можно больше, должен ли был он сделать то же самое? Должен ли он согласиться пожертвовать кем-то ради того, чтобы выжили остальные? Неужели хороший отец допустит, чтобы у него забрали детей? Или же нужно сопротивляться, во имя родины, славы, своего доброго имени, а затем увидеть, как всех их расстреляют?

В «Голубом кабаре» продолжают петь. Давернь разрешил им выступать дважды в неделю, по пятницам и субботам. У женщин, которых привезли к нему однажды весенним вечером, у этих женщин с полными тревоги глазами теперь есть имена. И он не может решиться внести их в список. Сегодня вечером он ничего им не скажет, «Голубое кабаре» должно выступать, чего бы это ему ни стоило. Давернь снимает униформу, аккуратно вешает ее на спинку деревянного стула, натягивает брюки из коричневой шерсти, слишком теплые для такой погоды, и вынимает из шкафа двубортную куртку. Фуражку, а также все свои должностные обязанности он оставляет на рабочем столе. Закрывает дверь и уходит в гражданской одежде слушать девушек в своем кабаре.

На сцене появляется Лиза, одетая, как девочка. Ее волосы черного цвета заплетены в две косички, разделенные ровным пробором. За ней – Ева в платье в цветочек, в том самом платье, в котором она приехала в лагерь. Каждая несет в руке чемодан. Затем они останавливаются и ставят чемоданы рядом с собой.

– Мама, а «слива» пишется с одной «с» или с двумя?

– Теперь это пишется через СС, meyn Libe[74].

– А почему?

– Потому что они выиграли.

– Мама, а «страна» пишется с одной «с» или с двумя?

– Теперь это пишется тоже СС, meyn Libe.

– Мама, а от СС нужно бежать?

– Тюртюлюлем, стальной шлем.

– Мама, я слышу танки СС?

– Тюртюлюлик, острый штык.

– Мама, это нас ищет СС?

– Тюртюлюлик, громкий крик.

– Мама, а СС убьют и меня?

– Тюртюлюля, расколота голова.

– Мама, я еще увижу тебя?

– Тюртюлюнет, тебя уже нет.

2

Следующим утром, 23 июня 1940 года, Давернь должен сообщить своим подчиненным, собранным по этому случаю у входа в барак, новость о перемирии. Мысль о разгромленной армии и флоте причиняет ему боль, ведь он так преданно им служил. Французские солдаты, взятые в плен в ходе военных действий, не вернутся на родину: они будут находиться под арестом до самого окончания войны; таковы условия, на которые согласилось французское правительство, и они не могут не оскорблять Даверня. В чужой стране командующие должны сделать такое же объявление солдатам, воевавшим под французским триколором, парням из Ниццы, Мон-де-Марсана или Рубе, умирающим от голода в немецких лагерях. Давернь похудел. Странно видеть, как этот высокий и статный мужчина сгибается под грузом капитуляции.

– Пока я буду оставаться комендантом этого лагеря, ни один заключенный, находящийся под покровительством французского государства, не будет выдан немцам, – говорит он, неосторожно обещая то, что, скорее всего, не сможет выполнить.

Охранники передают новость узникам из своих блоков, и известие разносится так быстро, что во время утреннего туалета все только и говорят, что о перемирии.

– Heil Hitler! – восклицает Дита Парло, поднимая правую руку с мокрой мочалкой.

– Да здравствует Гитлер! – покраснев, вторит ей Матильда Женевьева.

Гул женских голосов внезапно стихает. Ева смотрит на обеих женщин с недоумением, понимая, что его разделяют сотни других заключенных; у нее ноет в животе. Как может женщина добровольно отказываться от своих прав и с улыбкой на губах пополнять ряды угнетателей? К Дите Парло и Матильде Женевьеве присоединяются другие обнаженные купальщицы, вскидывая около тридцати рук, белоснежных, прямых. Оккупация открыла ужасную правду: женщины часто становятся на сторону тех, кто их убивает. До настоящего времени Ева думала, что фашизм – дело мужских рук, но теперь видит вокруг десятки пар глаз, светящихся жутким блеском. Наверняка эти женщины желают почувствовать свою значимость, хотят приобщиться к системе ценностей, которая могла бы подарить им покой. Наконец они могут говорить свободно, как если бы свободу слова дал им сам Гитлер. Опасаясь мести, комендант тут же отдает приказ обустроить отдельный блок L – для ариек, желающих вернуться в нацистскую Германию.

Караульный зачитывает имена из списка, чтобы перед возвращением на родину женщины могли занять новое помещение. Дита, не теряя времени, поспешно собирает вещи, чтобы покинуть наконец блок «нежелательных». Фамилии следуют одна за другой.

«Плятц Ева». Произнесены всего два слова – а глаза красавицы Евы уже полны печали. Лиза, стоявшая рядом с ней, отходит в сторону.

– Это недоразумение, ты же знаешь! – оправдывается Ева, а тем временем караульный повторяет ее фамилию и имя, четко произнося их тоном, не терпящим возражений.

Требование репатриации в Германию означает преданность родине.

– Лиза… ты не можешь верить в то, что я на такое способна. Тебе известна моя тайна. Ты же меня знаешь!

Но Лиза не отвечает. Почему только Ева, единственная из заключенных, получила письмо? Как ей удалось уговорить коменданта привезти в лагерь рояль? Какой же она была дурой, что поверила в дружбу Евы, делилась с ней своими мыслями, переживаниями! Это же очевидно: она улучшила условия пребывания женщин в лагере, чтобы потом сдать их врагу.

Сотни пар глаз следят за Евой.

– Лиза, посмотри на меня! – умоляет она, пытаясь разубедить подругу с таким отчаянием, как будто из всех женщин в мире на ней лежит самая большая вина.

Лиза возвращается в барак двадцать пять, их с Евой барак. Ее предали. Ева идет по асфальтированной дороге. Вместе с ней шестьсот ариек направляются в блок L. Стражи подгоняют их с ледяной учтивостью. С двух сторон колючей проволоки на всех языках доносятся оскорбления. Кошмар, разыгрывающийся на сцене театра.

В блоке «нежелательных» начинаются волнения. Женщины спрашивают друг у друга совета.

– Я не хочу ничем быть обязанной нацистам, но вдруг благодаря этому я смогу вырваться отсюда и вернуться домой? Другого способа нет. Я могла бы сказать им, что я немка, это, конечно, было бы неправдой… – говорит машинистка из Бельвиля, рожденная во Франкфурте.

– Может быть, я тоже смогу записаться в арийки и вернуться домой? – говорит Дагмара, фамилия которой – Розенталь.

Женщин, готовых предать свои убеждения ради того, чтобы вернуться домой, довольно много.

– Немцы создадут комиссию, которая вам устроит допрос, прежде чем отпустить, ваш обман откроется, и вы поедете умирать в очередной лагерь, потому что вы – трусихи! – отчитала их Лиза. Женщины, вздыхая, соглашаются с ней. Дагмара опускает голову на свои исхудавшие колени.

Дни проходят, тянутся нескончаемой чередой: с тех пор как Еву перевели, блок как будто вымер. Лиза чувствует невероятную слабость. Ей плохо, тошнота и рвота отнимают скудный остаток сил. Она бродит возле решетки, глядя на то, что осталось от «Голубого кабаре», словно собака, ожидающая возвращения хозяина и готовая наброситься на первого попавшегося незнакомца. Лиза рассматривает декорации, рояль, рисунки Эрнесто. Без Евы, которая вдохнула в него жизнь, барак кажется пустым, словно кукольный домик, который жестокий ребенок бросил на землю. Прошло уже три недели – целая вечность. Лиза заходит в барак коменданта Даверня. Там пусто. На столе лежит его фуражка. Радио включено.

Пятого июля немцы захватили мощную радиостанцию «Le Poste Parisien»[75]. Теперь из роскошной современной студии на Елисейских Полях передают немецкие марши и выступления артистов, нанятых дирекцией Propaganda-Abteilung Frankreich[76]. Военное командование рейха позаботилось о том, чтобы, воздействуя на все органы чувств, в том числе и уши, убедить французов сотрудничать с ними. Парижское радио лжет, Парижское радио теперь немецкое, но об этом еще не знают. По радио передают новую антисемитскую передачу Жоржа Ольтрамара[77] «Евреи против Франции». Тишину нарушает песенка, раздающаяся из приемника.

Что это за жуткий тип

С горбатым острым носом?

Его как будто трактор сшиб.

Губа висит… Я к вам с таким вопросом.

Его ты не поймешь:

Сегодня – кредитор, а завтра – жулик.

А вас, смотрю, не проведешь!

Это жид, это жид,

Это грязный жид!

Кто лени царь и государь,

Кто пользуется ближним,

Кто без своей страны бунтарь

И с прошлым никудышным?

Кто в мире живет как попало,

От случая к случаю и как-то так?

Видали такого нахала?

Ответите быстро, вопрос ведь – пустяк!

Это жид, это жид,

Это грязный жид!

Кто делает политику,

Торговлю кто ведет,

Кто не выдерживает критики,

Кто хлам сбывает, продает,

Кто делает республику?

Ой фу, какая гадость!

Не будем томить!

Нам скажете на радость:

Это жид, это жид,

Это грязный жид!

Кто развязал эту войну,

Кого печаль других не ела,

Кто думал: «Я богатство привлеку,

Ведь это прибыльное дело»?

Какой стратег никчемный

Мог развязать конфликт,

Ведь кошелек его огромен?

Ваш вынесен мигом вердикт:

Это жид, это жид,

Это грязный жид!

Какое же коварное создание

Бросает все свои дела,

Все забывает начинания,

Как только грусть его взяла?

Кто бессилен в своей злобе,

Наследник вечного жида,

Кто вечно шляется в Европе

Туда-сюда, сюда-туда?

Это жид, это жид,

Это грязный жид!

Так вот какой стала Франция? Лиза тянется к ручке приемника, чтобы его выключить. Пальцы, скользя по столу, натыкаются на какой-то предмет. Вот она, открытая папка, на которой аккуратным почерком, черным по белому, выведено: «Административные документы женщин арийского происхождения». Одной добродетели недостаточно для того, кто испытывает потребность в правде, для того, кто ее боится, все является искушением. Лизу мало волнуют незнакомые ей имена, она не намерена копаться в скрытых амбициях заключенных. Ее интересует только Ева. Лиза просматривает личные карточки, где указаны последние известные адреса проживания, фамилии после замужества, идентификационные номера, связи с политическими партиями или организациями. На двадцать шестой странице – Ева Плятц. Значит, все правильно, ошибки не было. Лиза вынимает из папки бумагу, чтобы рассмотреть ее получше, убедиться в том, что глаза ее не обманывают. Женщина начинает дрожать. Ее охватывает гнев – чувство, доселе ей неведомое. Но в личном деле Евы есть небольшое примечание: ее отец, ставший офицером Sturmabteilung[78], «коричневорубашечником», требует ее немедленного возвращения в Германию. Она не солгала! Лиза заливает бумагу слезами, целует ее, не в силах сдержать порыва. Их дружба, связь, которая между ними установилась, не нарушена. Еву направили в блок L против ее воли.

– Я-то думал, вы бережете свои поцелуи для одного из испанцев, – произносит Давернь, шаги которого заглушила веселая музыка, доносившаяся из радиоприемника. – Вы увидели все, что хотели, или вас интересует еще справка о состоянии моего здоровья? – продолжает комендант.

Лиза бормочет оправдания, в которые и сама не верит. Она совершила серьезный проступок.

– Мадемуазель, я благодарен вам за то, что вы так внимательно следите за документами. На сегодня хватит. Но, поскольку вам, похоже, нравится работать с бумагами, я попрошу вас составить документ, который требуют оккупанты. Пожалуйста, потрудитесь перечислить фамилии женщин еврейского происхождения, пребывающих с вами в одном блоке, и передать список мне.

Значит, никто их не пожалеет! То, чего все так опасались, началось: женщин разделяют на хороших и плохих. Часть заключенных будет переведена в блок L, настоящий Ноев ковчег, построенный для тех, кого отправят в новую Европу, а остальным придется утонуть.

– Как только вы предоставите мне этот список… все те, кто сможет подтвердить свое место проживания, а также наличие средств к существованию, будут без промедления отпущены. Я лично сегодня же оформлю для каждой документы на освобождение.

Лиза боится, что это мираж, хотя пустыня далеко, но ей кажется, что Давернь наделен безграничной властью. Он такой красивый, такой огромный и красивый в своей форме. Она бросается ему в ноги, обнимает колени. Лиза не решается отпустить коменданта, боясь, что он испарится и заберет с собой свободу, которую только что пообещал.

* * *

«Франция была разбита, средства сообщения не функционировали. В хаосе, который за этим последовал, нам удалось получить документы об освобождении, благодаря которым мы имели право покинуть лагерь. Тогда никакого французского Сопротивления не было. Ни одна из нас не могла бы с уверенностью сказать, что ожидало тех, кого мы оставляли в лагере. Все, что мы могли сделать, – это сказать им: то, чего мы опасались, обязательно скоро произойдет – лагерь будет сдан немцам. […] Но это не могло помочь интернированным. После нескольких дней полной неразберихи снова все упорядочилось и освобождение казалось почти невозможным. Мы это предвидели. Это был наш единственный шанс, но мы понимали, что, уезжая, сможем захватить с собой лишь зубную щетку, поскольку везти не на чем».

Ханна Арендт

3

Лиза возвращается в барак, чтобы сообщить новость. Ей отвечают почти в унисон. В голосах ее подруг по несчастью слышится волнение: «Свободны? Но куда же мы пойдем?» Сотни женщин давно не получали вестей от своих мужей, те из них, что были на фронте, были арестованы или эвакуированы. Стремительное наступление немцев заставило миллионы французов выйти на дорогу в надежде добраться до свободной зоны, к какому-нибудь дальнему родственнику, другу, знакомому. Многие были интернированы в лагеря: Гюрс был всего лишь одним из нескольких десятков. У супругов не было возможности узнать, что случилось со второй половинкой, и они даже не пытались друг друга искать. Но Давернь дал им возможность достичь желанной свободы. У «нежелательных» была неделя. Немцы спешно создали специальную комиссию, которая будет осуществлять дополнительный контроль за лагерем и постановлениями коменданта.

Но как же все-таки найти своих близких?

– Нам нужно отправить письма во все мужские лагеря, вдруг кто-нибудь ответит и захочет взять нас к себе. Ну а я останусь здесь, мне уже некого искать, – кокетливо шутит Сюзанна.

Затея оказалась очень удачной. Женщины решили не уезжать, не найдя сначала своих женихов или мужей. А поскольку личная переписка была запрещена, это был единственный выход. Администрация лагеря, три солдата, два секретаря и один младший офицер, немедленно принялась за составление и отправку телеграмм в лагеря для заключенных, прилагая к ним список искомых фамилий. Произошло чудо. Из разных уголков Франции в Гюрс полетели официальные телеграммы, сообщающие о том, что все хорошо: человек, которого ищут, жив.

Мсье Ришар Шнайдер, лагерь Сен-Сиприен, ждет мадам Аду Шнайдер.

Мсье Самюэль Мендельссон, лагерь Ле-Милль, ждет мадам Анну-Лизу Мендельссон.

Мсье Родриго Перес, лагерь Рьёкро, ждет мадам Ирму Перес.

Каждое утро женщины стекаются к административному бараку, где караульный вешает новый список. Некоторым некого искать, но они приходят сюда, чтобы разделить радость узниц, которые стали счастливыми победительницами в некой божественной лотерее. Зачитывают фамилию, адрес, и снова у женщин появляется надежда на мирное будущее вместе с любимым, которое наступит совсем скоро. Каждый раз женщины, не получившие ответа, возвращаются в бараки, печальные и разочарованные. Может быть, он погиб или, еще хуже, получил письмо, но не захотел на него отвечать? Возможно, он встретил другую за колючей проволокой? Страх при мысли о смерти любимого соревнуется со страхом, который оказывается еще более невыносимым: быть забытой и брошенной. Однако женщины все равно приходят на следующий день к административному корпусу, полные новых надежд: вдруг удача наконец им улыбнется!

Но Еву, находящуюся в блоке L, выделенном для ариек, это не касается. Арийки будут направлены в Германию. И необязательно, чтобы их там ждали мужья: их примет целая страна. Лиза хочет отправить запрос на имя Луи вместо Евы. Может быть, он тоже находится в лагере для заключенных! Но, уже держа в руке карандаш, она вдруг понимает, что не знает его фамилии. Ева никогда ее не называла. Она говорила о нем с такой страстью, с таким увлечением, как будто в мире был только один Луи.

По лагерю ходит слух, что в день освобождают около сотни женщин: военный грузовик отвозит их в городок Гюрс, мэр которого выделил для «нежелательных» большой зал и организовал там столовую, в которой в полдень можно пообедать. Он увидел полуголодных женщин, обессиленных, но безупречно одетых, с красивыми прическами и макияжем, приводящим в восторг крестьянок из долины. «Нежелательные» носят тюрбаны по последней моде или цветные платки, повязанные на голове. Теперь они свободны, но не знают, куда им идти и что делать. Какая ирония: ждать свободы, чтобы вернуться в оккупированную зону! Ева боится только одного: что Лизу тоже освободят, ведь тогда они не смогут больше увидеться и объясниться.

В конце июля было объявлено, что срок действия документов, дающих право на свободу, истек. Бараки для женщин почти опустели, четыре тысячи женщин покинули лагерь. Семьсот узниц решили остаться. В бараке номер двадцать пять десять заключенных. Наконец-то у них достаточно жизненного пространства! Женщины радуются тому, что теперь можно пить двойную порцию кофе, спать на двух тюфяках вместо одного и пользоваться вещами, которые уехавшие подруги не смогли с собой увезти.

– Комиссия Кундта здесь! Они здесь! – кричит, пробегая по блоку, юная проститутка, пожертвовавшая собой для того, чтобы усмирить порывы Грюмо; дело было ранним утром 21 августа. Пятерых немецких чиновников в гражданском сопровождает французский лейтенант. Ариек просят выстроиться в ряд для короткого опроса.

– Ваша семья желает, чтобы вы вернулись на родину, фройляйн Плятц.

– Я не разделяю их взглядов.

– Вы коммунистка?

– Нет.

– Тогда вы могли бы жить в Германии.

– Это именно то, что мне предлагали.

– И что же?

– Если у вас есть право умереть за свои идеалы, то почему его не может быть у меня?

– Вы не хотите вернуться на родину?

– Я уехала оттуда более восьми лет назад и боюсь, что больше ее не узнаю.

Ева отвечает спокойно, без высокомерия. Чиновник, которому около тридцати, спешит составить список женщин, готовых к отправке в Германию, чтобы поскорее покончить со всей этой административной волокитой. Свои обязанности он выполняет без особого энтузиазма.

– Так что же мне с вами делать? Вы немецкая гражданка, вам необходимы хорошие условия, и вы заслуживаете лучшего обхождения.

– Оставьте меня здесь. Если мне суждено умереть в своей постели, я хочу, чтобы это произошло в лагере Гюрс. Я чувствую себя должницей Франции, которая приняла стольких беженцев: больше, чем любая другая европейская страна.

– Вы правы, – говорит чиновник. – Я вижу, что вы очень больны, – продолжает он, уткнувшись носом в бумаги.

– Но чувствую себя настолько хорошо, насколько это вообще возможно в военное время, – отвечает Ева.

– Однако мне кажется, что выглядите вы неважно. Скажем, недостаточно хорошо для переезда. Не так ли?

Мужчина в униформе бросает на Еву красноречивый взгляд, предлагающий с ним согласиться.

– Да, думаю, что вы правы.

«Непригодна к переезду», – пишет чиновник на ее личном деле, затем пожимает плечами и направляется к блокам для мужчин, которые, как и женские блоки, наполовину пусты, ведь бóльшая часть заключенных уже переведена.

Незадолго до рассвета Давернь, предупрежденный о приезде комиссии, организовал перевозку интернациональных бригад. Посвятив не один месяц подготовке к возможным событиям, он нашел неофициальный способ отправить их в Северную Африку, в английские и французские колонии.

– Мы понесли большие человеческие потери во время эпидемии дизентерии, – объясняет Давернь немцам, прикрывая рот носовым платком, что заставляет членов комиссии ускорить шаг, быстро зачеркивая на ходу множество имен с пометкой «умер».

Давернь прекрасно понимает, что, увы, его обман раскроется, как только отчет о посещении лагеря будет передан военным властям в Париже. Едва комиссия удалилась, он торопливо направляется к автомобилям служащих, держа в обеих руках по кувшину, наполняет их горючим из бака Citroёn, принадлежащего Грюмо, и разливает его по полу своего барака, где хранятся личные дела узников. Комендант смачивает носовой платок бензином и протирает им стены от пола до потолка. Пожар уничтожит документы, которые позволили бы установить имена тех, кого он освободил.

Давернь в коричневом шерстяном костюме стоит перед бараком. Отблески пламени пляшут в стеклах его очков. Почувствовав резкий запах гари, принесенный потоком воздуха, он уходит, оставив все позади. Сначала слышится лишь тихое потрескивание, затем – оглушительный рев. Давернь оборачивается. Барак, в котором находился его кабинет, яростно вспыхивает. Алые языки извиваются, словно змеи, зачарованные флейтой, охватывая предмет за предметом. Горит его кровать, горит стол: все в огне.

Под напором пожара лопаются стекла в окнах одно за другим, веселые огоньки жадно лижут стены. Поднимаются красные столпы, окрашивая небо в желтоватые оттенки, все выше и выше, доходя до солнца в зените; вот они уже возвышаются над горами, захватывая соседние бараки, предназначенные для администрации. Металлические гвозди извиваются, словно мученики в экстатическом забытье, передатчики взрываются, языки пламени клубятся, встречаясь на своем пути со стружкой, пылью и какими-то болтами, которые, будто кометы, проносятся мимо, прежде чем навсегда погаснуть. Документы, печати, имена – все пожирает ненасытное пламя, оставляющее после себя потемневшую бумагу, которая разлетается, как птицы, застигнутые бурей, потом снова падает на пол, ставший пеклом, и разбивается огненной волной.

Плохенькие деревянные бараки, расположенные у входа в Гюрс, охвачены огнем со всех сторон, словно охапки хвороста. Ничто не устоит перед пламенем, даже трусость и слабоволие, которые должны быть осуждены на бумаге невиновными людьми. Оно уносит с собой упоминание о постыдном поражении, возмутительном перемирии. Если бы это зрелище не было таким грустным, его можно было бы счесть прекрасным. Оно похоже на бенгальские огни, которые иногда зажигают летом, в жару, и которые своими фантастическими красками восхищают детей.

Облако дыма заполоняет раскаленный от жары августовский воздух, заставляя черные хлопья пепла кружиться в небе. Перед глазами коменданта все плывет из-за такого жара, ему кажется, что лагерь извивается танцующей спиралью. Охранники открыли решетки с колючей проволокой, и испанцы мигом овладели водонапорной башней. Одни открывают затворы, в то время как другие в спешке толкают маленький поезд. Испанцы ногами разбивают бочки, образуя человеческую цепочку до самого входа в лагерь. Никому и в голову не приходит воспользоваться пожаром, чтобы сбежать, ведь женщины заперты в своих блоках. Испанцы намерены выйти отсюда свободными людьми, они не станут убегать, как бродяги, обреченные до конца своих дней прятаться в лесу. Давернь, не двигаясь с места, поднимает руку, делая заключенным знак остановиться. Языки пламени все растут, но комендант ждет, когда пламя окончательно все уничтожит, чтобы спасать было уже нечего. Наконец, когда все вокруг превращается в пепел, он разрешает испанцам вмешаться.

«Голубое кабаре» сгорело. Огонь охватил вначале заднюю стену барака, затем переместился к сцене и полотняным декорациям, но остановил свое продвижение перед самым роялем. Он стоит невредимым среди развалин, на крышке и ножках потрескался лак, похожий на змеиную кожу, разбухшую под укусами солнца.

Давернь сжег собственный лагерь. И чтобы не рисковать, если его арестуют, когда огонь погасят, он сбрасывает свою форму и в шерстяных брюках покидает Гюрс. Но прежде, чем скрыться под дождем из пепла и искр, он отдает последний приказ. Еву следует перевести в барак номер двадцать пять, туда, где находятся «нежелательные».

Дрожа, Ева приближается к Лизе. Она не знает, как ей все объяснить, это одновременно так просто и так сложно. Лиза подбегает к ней и приставляет к губам Евы палец. Затем берет за руки блудную подругу, которая наконец-то вернулась, кладет их себе на живот и ждет, опасаясь и в то же время с нетерпением, ожидая ее реакции. Лиза беременна.

* * *

– Тук-тук!

– Кто там?

– Свободная Франция,

Мы хотим войти!

– Здесь занято, прости!

– Занято кем?

– Тут немцы

С союзниками, так что ты отойди!

Разбойники, преступники… беги!

– Надолго ли закрыто-то?

– Никто не знает.

Захочет фюрер – лет на сто,

Он сам решает.

– Тук-тук!

– Занято!

– А туалеты?

– Занято!

– Приемная?

– Все занято!

– А префект?

– Он занят, оккупирован,

Как и вся Франция!

4

Дни еще погожие, но теплое лето уже закончилось. Двадцать четвертого октября 1940 года солнечные лучи могут ввести в заблуждение глаза, но не тело. Все вокруг бледнеет: в Пиренеях наступила осень. Испанцы молча роют ямы вдоль барака номер двадцать пять, у подножия деревянной постройки. «Можно подумать, что они собираются докопаться до фундамента, – размышляет Ева, – выкопать его из земли и установить в другом месте».

– Зачем вы это делаете? – спрашивает она.

– Чтобы уводить воду.

– Какую воду?

– Зима приближается, – отвечают мужчины.

– Зима здесь должна быть мягкой, мы же на юге, не так ли?

Испанец пристально смотрит на землю.

– Температура тут не опускается ниже нуля, не так ли?

Мужчина с лопатой поднимает на Еву глаза и говорит:

– Год на год не приходится.

Ева осматривается вокруг, как будто видит все впервые. Вот уже шесть месяцев вершины гор являются частью летнего пейзажа, но совсем скоро они покроются снегами, которые, вполне возможно, похоронят под собой и их. Конечно, в Германии зимы были суровыми. Но тогда Еве не приходилось спать на голой земле. Немецкий холод был волшебным, он завоевывал сердца. Снег покрывал здания, памятники, и тогда казалось, что они неподвластны времени. Улица полностью принадлежала детям, катающимся на деревянных санках. Движение земного шара замедлялось, воздух очищался от страданий. Начиная со второй половины дня можно было увидеть, как над крышами струится дымок из каминов, обогревающих мирные семьи. Эти прекрасные горы, до сих пор представлявшие для узников защиту, внезапно становятся угрозой. Кто знает, какие опасности скрываются за их вершинами?

– Está aquí![79] Гитлер здесь! Вместе с Франко!

К ним подбегает какой-то испанец. Его лицо выражает замешательство. Нельзя здесь оставаться, они идут за нами!

Рабочие тут же бросают лопаты и бегут, чтобы сообщить новость в своем блоке. Кто-то призывает к восстанию. Накануне Адольф Гитлер приезжал на вокзал в Андай, французский город, расположенный у самой испанской границы, на Атлантическом побережье; приезжал он на своем поезде, Erika, чтобы встретиться с Франко. Испания должна воевать на его стороне. У Франко хватило смелости приехать на восемь минут позже Гитлера и вести переговоры в течение девяти часов. К тому же он выдвинул свои требования. Сразу же после этой встречи Гитлер направляется на север, чтобы остановиться в Монтуаре[80] и пожать руку Петену. Он не заезжал в Гюрс, но находился примерно в ста километрах от лагеря, и этого достаточно, чтобы сбитые с толку заключенные, слышащие по ночам, как волки воют за горами, окончательно потеряли голову.

Отъезд Даверня сильно повлиял на настроения в лагере. Беззаботные лучики, пробегавшие иногда по лицам испанцев, окончательно исчезли. Одни говорят, что Давернь просто-напросто дезертировал, другие – что он присоединился к маки[81]. К их сожалению, выбор членов комиссии Кундта пал на Грюмо – на них произвели впечатление его напыщенный вид и отсутствие сострадания к заключенным: он ударил еврея, а затем вытер руку об столб. Впрочем, отвращение он питал исключительно к мужчинам. Женское тело действовало на него не столь отталкивающе.

Личные амбиции Раймона Грюмеля сделали из него идеального, по мнению немцев, исполнителя. Он знает, как использовать человеческую подлость. Знает, как прибегать к сексуальному шантажу, физическому насилию, как морить заключенных голодом, чтобы сэкономить на закупках продуктов питания. Не имея достаточно собственных убеждений, чтобы быть антисемитом, он сумел приспособиться к требованиям эпохи и, можно сказать, заразился нацизмом. Грюмель – человек, разыгрывающий спектакль. Ему необходимо работать на публику. Теперь, когда его продвинули по службе, он постоянно носит перчатки из коричневой кожи. У него прибавилось власти, поэтому ночные похождения возобновились. А поскольку зрителей стало меньше, спектакль должен быть более зрелищным.

Как-то ночью в начале ноября Грюмо ворвался в барак номер двадцать пять. Молодая проститутка, к которой он успел привязаться, умерла от дизентерии. Найти новую жертву среди двенадцати оставшихся женщин нелегко. Они уже ни на что не похожи, у некоторых нет сил даже на то, чтобы сопротивляться. Единственная из узниц, сохранившая формы, – Сюзанна. Но она француженка. Разве, лаская ее, он получит экзотическое удовольствие? Грюмо хочет сделать объявление: он решил больше не бить отказывающих ему женщин хлыстом. Он открывает дверь барака, чтобы выбросить хлыст, как бы в доказательство своих добрых намерений. Улыбаясь, новый комендант достает из угла барака огромную дубинку. Рука в кожаной перчатке хватает Сюзанну за рыжие волосы. Пара бигуди падает на землю вместе с клоком волос, на месте которого выступают капельки крови. Лиза сжимается от страха, Ева ложится на нее, чтобы защитить. Беременность Лизы еще не заметна. Женщины заключили между собой негласный договор: похотливый комендант не должен прикасаться к будущей матери. Теперь это дело чести каждой из них: пожертвовать собой, чтобы ребенок, который еще не появился на свет, не столкнулся с насилием. Мальчик или девочка, но родится новая жизнь и у нее не будет прошлого. Она будет смотреть на мир как на прекрасную загадку и излечит их всех от скорби по миру, который уже не вернуть.

Женщины закрывают глаза и, стараясь отвлечься от происходящего, думают о таинственном месте. О месте, куда они поедут, когда война закончится. Ева представляет себя жарким летним днем в Риме на Кампо-деи-Фиори; они с Луи держатся за руки, в воздухе витает аромат горячего кофе. Лиза видит себя в Париже: стоя на балконе с маленьким ребенком на руках, она наблюдает за тем, как Эрнесто рисует на площади Тертр. Грюмо приставил дополнительных караульных к мужским блокам; теперь с них не сводят глаз. Женщины изолированы, предоставлены сами себе. Но существо, которое растет в утробе Лизы, придает им сил. Оно олицетворяет то чудесное, что может таить в себе человеческое существование и что не поддается ни одному закону, – надежду. Удары уже не причиняют адской боли, раны заживают быстрее. Они больше не жертвы: они – армия, призванная защищать единственное существо – лагерного ребенка.

После ухода Грюмеля Сюзанна несколько часов сидит в сторонке. Такое ей довелось пережить впервые. Она кричала, плакала, потом била кулаками по стенам барака. Наконец она подходит к единственной в бараке керосинке, стоящей посреди комнаты. Женщины ждут ее. Они кипятят воду, которая гордо именуется в лагере чаем. Сюзанна глотает слезы, но, глядя на полные ужаса лица своих подруг, набирается храбрости, которая всем уже знакома, и берет себя в руки.

– Мы должны пожаловаться немцам на то, что нам назначили никудышного коменданта. Если уж и быть изнасилованной, то хотя бы парнем, который хорошо знает свое дело.

Женщины смеются, нарушая ночную тишину.

5

Начинается зима, любовь отходит на второй план. В лагере люди ощущают близость к природе гораздо сильнее, чем где-либо еще. Всю ночь идет дождь. Тяжелые капли падают на крышу; принесенные северным ветром, они стучат по кровле, отскакивая от нее, но иногда и просачиваясь внутрь. Из-за влажности от глиняного пола исходит едкий запах мочи, им пропитано все в бараке. Каждый раз, когда идет дождь, это становится проверкой помещения на водонепроницаемость. Через несколько минут одна из капель просачивается через дыру в крыше. За каплей-разведчицей следует целое войско, которое штурмом прорывается сквозь брешь и падает вниз через равные промежутки времени. Ева поднимается, подставляет под стекающие капли консервную банку, и они стучат по жести с громким неприятным звуком. Еве снова приходится встать, чтобы подложить тряпку. Капли-беглянки падают рядом с банкой, стекают во вторую миску, подставленную Евой, затем в таз в глубине барака (женщины завесили его простыней, и теперь он служит туалетом для Лизы: ей больше не нужно рисковать, поднимаясь и спускаясь по скользким ступеням сортира).

Эта музыка, в которой ритмичность то появляется, то исчезает, раздражает Еву. Подниматься еще рано, лучше подождать, пока рассветет, иначе можно окоченеть от холода. Ева переставляет емкости, ждет, когда три капли упадут одновременно, синхронно. Но этого не происходит: инструмент не настроен, небу нужно постараться.

Лиза стонет. Каждое утро одна и та же изжога начинается у нее в желудке, поднимается вверх, заходит в горло и упирается в зубы: ее рвет желтоватой пенистой жидкостью, ее мучают голод и тошнота. Идет уже третий месяц беременности, но ее живот нисколько не увеличился. Может быть, он решил пока оставаться незаметным? Как отреагирует Грюмель, когда узнает, что одна из женщин беременна, и не от него? Он привык быть вожаком стада и не потерпит конкуренции. Он усмирил испанцев, заперев самые горячие головы в блоке-карцере; по крайней мере тех, кто ухлестывал за женщинами. Без малейшего лучика света они скоро совсем ослабнут. Грюмель оставил только самых хилых, ослабевших, но все еще пригодных к работе. Педро и Эрнесто вот уже более трех недель находятся в карцере, не имея возможности контактировать с внешним миром. Остальные заключенные просовывают им под дверь небольшие клочки бумаги. Эрнесто принадлежит к тому типу мужчин, которые, находясь вдали от любимой, ни за что не дадут почувствовать ей свое отсутствие. Каждую ночь, сидя у масляной лампы, он рисует предметы обихода и рано утром передает рисунки товарищам, работающим поблизости, просовывая бумагу в щели между досками барака. Эрнесто изображает все, что может понадобиться Лизе в ее состоянии и чего ей так не хватает. Он не может ей это дать, поэтому рисует.

Лиза с интересом рассматривает рисунки. Перед ней – детская коляска: четыре больших колеса, откидной верх и высокая прямая ручка. Удивительно реалистичные кружева украшают постеленное внутри одеяло. На нем сверток. Это младенец. Накануне Лиза получила изображение пары войлочных башмачков, еще раньше – серебряной погремушки, на которой Эрнесто карандашом написал их имена. Имени ребенка там не было. Наверное, это к несчастью.

Мужчин, которые разделяют камеру с Эрнесто, разъединяют мрак и бездеятельность. Педро целыми днями сидит на тюфяке, уставившись в пустоту. Он ни с кем не разговаривает, почти ничего не ест, не моется и не причесывается: так и сидит, одетый, в одном положении. Но даже в таких условиях с его лица не сходит добродушное выражение. Мужчину, сидящего рядом с ним, заедают вши, но он, похоже, уже не обращает на них внимания. Он методично бьется о стены, как муха об лампочку, и все повторяет: «Франко продал нас Гитлеру, он всех нас съест» – бредя о том, как они будут съедены. Каждый вечер Эрнесто рисует новые картинки, вкладывая в них остатки своей жизненной силы, уделяя внимание деталям, делая их как можно более выразительными: так он пытается избежать безумия и поддерживать связь со своим еще не родившимся ребенком.

Ева смачивает полотенце в подогретой воде и протирает Лизе лицо, чтобы той было хоть немного легче. Ни одна женщина в бараке, кроме Евы, никогда не рожала, то, что происходит с Лизой, – для них невероятная тайна, о которой они хотят узнать как можно больше. Нет ли у нее ощущения, будто с ней происходит что-то странное? Не больно ли ей? Не шевелится ли малыш? Не чувствует ли она, что стала «настоящей женщиной»? И куда деваются испражнения ребенка? У Лизы нет ответов на эти вопросы. Более того, у нее полно собственных.

– Идем, я отведу тебя в медпункт к мадам Кассер. Наверняка она получила еду из Красного Креста. Ты поешь, и это придаст тебе сил.

– Сначала поговори с ним. Поговори с моим ребенком.

– Но, моя дорогая, у тебя такой плоский живот, что у меня может возникнуть чувство, будто я беседую с твоим пупком! Мы поговорим, когда твой животик округлится.

– Поговори с ним.

Лиза смотрит на подругу, и лицо у нее белее простыни. У Евы не хватает духу ей отказать. Она приближается к животу подруги, но ей в голову ничего не приходит. Когда-то она уже разговаривала с ребенком в утробе, но его у нее отняли. Она бы так хотела стать матерью, но уже не сможет. Лиза же этого совсем не хотела, но это произошло. Судьба ужасным образом заставляет нас преодолевать пропасти, словно протягивая нити между тем, кем мы являемся, и тем, чего мы ожидаем. И мы ходим по этим нитям, словно акробаты, вытянув руки, чтобы удержать равновесие. Побеждают те, кто не смотрит вниз, а направляет шаги к линии горизонта. Ева не может говорить с ребенком Лизы, у нее под ногами огромная пропасть. Но она может спеть для него:

Дорогая весна,

Совсем скоро придешь,

Беды все унесешь,

Воды осени

И следы зимы.

Дорогая весна,

Совсем скоро придешь,

Холод-голод возьмешь,

Пережить их смогли,

Потому что тебя очень ждали.

Дорогая весна,

Ты не забудешь

Ту, что теряла свои листья,

Чтобы накормить тебя фруктами

И молоком напоить.

Дорогая весна,

Ты будешь идти

К лету своей жизни,

Ты будешь сильнее и лучше

Любой другой поры в году.

Дорогая весна,

Ты меня не ищи,

Всем я стану видна,

Птицей буду, легко

Полечу в небеса высоко.

Я буду тысячью ветрами

Играть с твоими волосами,

Я буду искрами, полями,

Хлопьями снега,

Светом,

Музыкой над нами.

Я буду каплями дождя

Для урожая,

Стану звездой,

В ночи гореть я буду для тебя,

Дорогая весна,

Только бы ты не забыла меня.

– Ты права, это будет ребенок весны, – улыбается Лиза. – А теперь мне хотелось бы пойти туда. Я знаю, что со мной не случится ничего плохого.

Ливень превратил землю снаружи барака в настоящую клоаку. Лиза и Ева стараются идти по гальке, которой заботливые испанцы посыпали дорожки. Подруги думают, что издалека, наверное, выглядят забавно: две нескладные фигуры, шлепающие по скользкой глине, постоянно спотыкающиеся и падающие то набок, то вперед. Они направляются к тому месту, где раньше находилась сцена: время превратило ее в Голгофу. Женщины медленно продвигаются вперед, увязая по щиколотки в грязи. Им приходится прилагать много усилий для того, чтобы вытаскивать ноги из размокшей глины. Но борьба неравная. Грязь проникает всюду, куда только можно, и ноги у женщин полностью промокли. И вот внезапно перед ними появляется она, словно глиняная скульптура, пытающаяся ожить. Дагмара поднялась посреди ночи и попробовала пробраться к сгоревшему бараку, но стала заложницей мокрой глины. Она боролась, падала на землю, пыталась подняться, но все было тщетно. Вскоре ее руки тоже увязли в глине, которая вместе с союзницей-водой быстро сделала свое дело. Тело Дагмары размякло, и она утонула в грязи прямо посреди блока. Ее бездыханное тело лежало на земле. Ева смотрит на горы, и ей кажется, что они приближаются.

Часть V

1

«Вместо того чтобы жаловаться на темноту, лучше включить свет». Эльсбет Кассер вырезала эту фразу на плитках из цветного мрамора, на иврите, немецком, английском, испанском, польском и французском языках, и поставила их у входа в центральный барак блока G, который она пытается отремонтировать, там после освобождения осталась лишь небольшая группа женщин. Теперь заключенные называют его «Червонным тузом». Медикаментов по-прежнему катастрофически не хватает, но фраза, высеченная на мраморе, – это уже начало исцеления. Эльсбет, дочери пастора, не исполнилось еще и тридцати; у нее нежный взгляд, а сама она пухленькая, как ангелочек. Благодаря ее активности швейцарский Красный Крест отправляет в лагерь ящики с сыром, молоком, сухофруктами. Имея немного, нужно сделать как можно больше; из продуктов, рассчитанных на пятьдесят человек, Эльсбет умудряется ежедневно готовить еду для трех сотен заключенных. С каждым разом, увы, провизии приходит все меньше. Вот уже две недели ей больше нечем кормить своих подопечных. Остается раздавать сухое молоко, в то время как лагерь находится посреди долины, в которой пасутся молочные коровы. Однажды утром в конце октября Эльсбет садится на велосипед и отправляется на соседние фермы, чтобы купить немного провизии. Но крестьяне взвинтили цены, и мольбы швейцарки не вызывают у них отклика. Встретив на обратном пути кюре городка Гюрс, Эльсбет решает привлечь к делу этого кругленького человечка с багровым лицом, одетого в зеленую сутану.

– Я бы очень хотел помочь этим бедным людям, но вы сами видите, у меня только фунт масла, немного сала и четыре сосиски… Вы же не вырвете это изо рта человека Божьего?

В руках у кюре достаточно продуктов, чтобы приготовить сытный ужин для трех женщин и двоих детей. Осознает ли он, что голод – это не ощущение, а болезнь, ежедневно отнимающая жизнь у двадцати заключенных?

– Господин кюре, я понимаю, у вас нет денег, зато есть власть. Во время следующей проповеди вы могли бы сказать о том, как важно проявлять щедрость к своему ближнему. Я уверена, что прихожане будут тронуты, – говорит Эльсбет, садясь на велосипед и с трудом отрывая взгляд от сосисок.

В следующее воскресенье прихожане, удобно расположившись на скамьях, с удивлением слушают, как их кюре, обычно равнодушный к таким темам, вещает, протянув к ним правую руку и подняв указательный палец:

– Делитесь! Делитесь, и Господь Бог благословит вас во всех начинаниях. В нашей стране всегда будут бедные, вот почему я прошу вас проявлять сострадание к несчастным соотечественникам и быть милосердными к иностранцам, находящимся на вашей земле. В этот период времени, такой же непростой, как эпоха фараонов, Бог пошлет вам за это манну небесную.

Слов Моисея, похоже, недостаточно, и, понизив голос, кюре ссылается на царя Соломона.

– Человек, который щедр по отношению к бедным, никогда не будет ни в чем нуждаться, но тот, кто закрывает глаза на нищету, будет проклят многими.

Он начинает обильно потеть, но, чтобы убедить самых нерешительных, вынимает из рукава последнюю карту. Пора выйти на сцену Иакову и Павлу. А в конце проповеди кюре взывает к самому Иисусу, вытянувшись на носочках и подняв руки к массивному деревянному кресту, висящему у него над головой.

– Книга Деяния святых апостолов, глава 20, стих 35. «Блаженнее давать, нежели принимать».

Призыв оказался столь действенным, что, когда Эльсбет, которая все это время поджидала кюре у входа в церковь, возвращается в лагерь, в ее багажнике – о чудо! – лежит два десятка яиц, живая курица и пирог.

Рояль сгоревшего «Голубого кабаре» поставили в дальнем углу медпункта. Ганс Эббекке, органист Страсбургского собора, интернированный в Гюрс потому, что не захотел расставаться со своей женой-немкой, каждое воскресенье играет по утрам мелодии Баха, а мадам Эббекке поет – у нее сопрано. Заключенные никогда не видели более гармоничной супружеской пары. Играя для больных из «Червонного туза», столпившихся перед ними, супруги Эббекке как бы беседуют с ними, зачастую даже не зная их, и хоть они говорят на разных языках, но чувства, выражаемые музыкой, понятны всем. Ганс не упускает случая превознести целительную силу искусства:

– Не важно, какие именно органы чувств затрагивает произведение искусства, слух, обоняние или зрение… ведь красота способна излечить человека от любых болезней! Значит, здесь, в лагере, более чем где-либо, стоит окунуться в искусство!

За те несколько часов, что они играют, немощным, хилым, охваченным лихорадкой становится лучше.

Затем пара просит выступить Фрица Брюннера, первую скрипку Венского филармонического оркестра, и тот, подхватывая эстафету, исполняет сонаты Бетховена. Вскоре к нему присоединяется Эннио Тофони, тенор Римского театра. Его глубокий голос заставляет вибрировать барак, который Эльсбет, следуя наставлениям Ганса, украсила декорациями. Если для того, чтобы поставить больных на ноги, нужно окружить их красотой, то что может быть лучше черно-белых афиш, на которых изображены швейцарские горы? А чтобы добавить немного красок, она вешает на стену красный флаг с белым крестом.

– Какая ирония! Опасность, которая кроется в нации, связана с формой и цветом креста, изображенного на флаге: черный – это свастика, то есть смерть; белый – Швейцария, то есть молоко.

Лиза улыбается и в этот момент впервые ощущает наконец, как ребенок, которому, скорее всего, понравилась музыка, шевелится у нее в животе.

– Смотри, Ева, как он вырос! – говорит подруге Лиза.

Ее живот остается таким же плоским, как и раньше, но Лиза улыбается, показывая свой пупок. Она уверена в том, что теперь у нее настоящее материнское лоно. Наконец Лиза полностью осознала, что носит в себе новую жизнь.

– Видите, он уже чувствует красоту! – радуется Эльсбет, приближаясь к женщинам. – Что вы собираетесь делать с ребенком, когда он родится?

Она уже помогла появиться на свет пятерым лагерным малышам, и ей довольно легко удавалось убедить матерей отдать детей кормилицам из соседних деревень. Эльсбет находила семьи, готовые принять у себя детей до тех пор, пока из Швейцарии, куда ее знакомые согласились нелегально перевезти детей, не пришлют поддельные документы. Там малыши окажутся вдали от родителей, но им не будет грозить депортация.

Эльсбет не пытается убедить мать, которую и так раздирают противоречивые чувства, а всего лишь подталкивает ее к правильному решению. В лагере для заключенных ребенка подстерегает тысяча опасностей, избежать которых ему не под силу.

– Лиза, хорошо подумай, прежде чем принять решение. Это очень серьезно. Но знай, что мы готовы тебе помочь.

Еву охватывает сильнейшее беспокойство. Должно быть, где-то поблизости вертится хитрый чертенок, которого забавляет то, что они с Лизой оказались в похожей ситуации. Неужели они обе должны решить эту сложнейшую дилемму: отдать существо, которое носили в чреве, чужим людям или же остаться с ним, рискуя увлечь за собой в ад, что перед ними разверзнется?

– Ева, что мне делать? Я еще не решилась, а уже сожалею об этом!

– Ах, моя милая, я до сих пор жалею о том, что сфальшивила в 1928 году во время сольного концерта в Мюнхене, когда рискнула сыграть самую сложную вещь, которую только можно себе представить, – «Кампанеллу» Листа! Ничего не могу тебе посоветовать. Решать тебе. У тебя есть выбор.

– Но если есть выбор, значит, есть и проблема выбора! Решение принимать все равно не мне: страх подталкивает меня к тому, чтобы отдать малыша, тогда как сердце подсказывает совершенно другое! Я хочу любить его, понимаешь? Любить. Неужели я эгоистка? Тебе так же тяжело было решиться?

– Мне не пришлось делать выбор, его сделали за меня. Поверь, от этого совсем не легче, ведь ты чувствуешь, что тебя лишили возможности ответить на главный в твоей жизни вопрос, единственный вопрос, который действительно имеет значение.

– Разве не ты подарила Гельмуту жизнь?

Ева делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает, словно пытаясь таким образом избавиться от нерешенных вопросов.

– Я его родила. По моему мнению, быть матерью – это утешать ребенка, кормить его, воспитывать, любить. А не просто произвести на свет. Это два разных действия, и иногда ситуация складывается таким образом, что совместить их невозможно. Но это совсем не значит, что ты плохая женщина.

– Ты помнишь наш пароль? – спрашивает Лиза.

– Ананас, – отвечает Ева, улыбаясь при виде кусочка курицы, который принесла подругам Эльсбет.

– Когда я произнесу «ананас», мы обе должны одновременно сказать, чего мы хотим. Когда мы возьмемся за руки, у нас действительно появятся силы, чтобы говорить, и ни страх, ни чувство вины не будут влиять на наше решение.

Ева кивает в знак согласия.

– Ананас!

– Мы оставляем его здесь! – хором кричат подруги, взявшись за руки.

2

– Дамы, теперь у каждой из вас снова будет по одному тюфяку. Освободите место для новых заключенных, они прибудут с минуты на минуту. Все ваши пожитки, включая тюфяк, должны занимать не более шестидесяти сантиметров в ширину.

Когда Грюмель трезв, его голос полностью меняется. Как у всех южан, у него певучий акцент, который совсем не соответствует той дикости, на которую он способен.

– А сколько человек поселят в нашем бараке? – с волнением спрашивает Ева.

– Восемьдесят.

– Но это же безумие! Барак рассчитан на шестьдесят заключенных, а нас уже десять! Нужно распределить их по другим блокам! Сколько всего человек приедет?

– Шесть тысяч. Возможно, и больше. А сейчас за дело.

Чтобы избежать дальнейших расспросов, Грюмель круто разворачивается на каблуках. На самом деле ему известно лишь то, что к приему такого количества заключенных лагерь не подготовлен. Но власти Виши поставили его перед фактом, и конвой уже в пути.

– Укладывать сардины в банки наверняка придумали немцы. Им прекрасно удается запихивать туда, где нет места, – говорит Сюзанна.

У ворот лагеря слышен шум останавливающихся грузовиков. Вскоре его сменяет звук шагающих по центральной дороге подошв. Ева прислушивается. Можно различить шаги, кто-то хромает, кто-то торопится, семеня за товарищами по несчастью… один, десять, сто.

– Дети… Там дети! – кричит Ева Лизе.

– Не может быть! Зачем везти их в лагерь для заключенных?

Женщинам запрещено выходить из барака, они могут только открыть ставни на окнах. «Нежелательные» видят чемоданы, порванные сумки, плюшевых мишек, башмачки, маленькие трикотажные свитера… Перед каждым блоком мужчин и женщин разделяют, подростков вырывают из рук матерей: пора взрослеть, даже если тебе всего двенадцать.

Дверь барака открывается, пропуская поток самых разных по виду женщин.

– Откуда вы? – спрашивает Ева у первой женщины, показавшейся в двери.

На вид ей лет сорок, ее шея повязана зеленым платком. Она смотрит вниз, на пол, чтобы случайно не наступить на вещи заключенных.

– Из Гейдельберга, – отвечает она, стараясь не задеть свисающие с потолка бечевки с кусками хлеба, кружками и котелками.

– Какое-то эльзасское название, звучит совершенно не по-французски, – замечает Сюзанна.

– Это не французский город. Он находится в Германии, – отвечает ей Ева, переходя к сгорбленной женщине, которой, хоть она и передвигается без палочки, можно дать лет сто. – А вы откуда?

– Из «Блюмена», дома престарелых, – с трудом произносит женщина.

– В каком это городе?

– В Баден-Бадене.

Ева рассматривает людей, толпящихся в проходе. Растерянные, до смерти перепуганные еврейки. Они думают, что приехали в Польшу, и не могут привыкнуть к французской речи.

– Значит, Гитлер забирает французов и отправляет на их место евреев, от которых хочет избавиться? – удивляется Сюзанна. – А не проще было бы оставить все как есть?

Двадцать второго октября 1940 года в три часа утра немцы начинают операцию «Бюркель». Последние евреи, еще живущие в Бадене и Пфальце, немецких землях, граничащих с Францией от Люксембурга до швейцарской границы, должны уехать. Гестаповцы патрулируют города, вывозят людей из больниц, прочесывают приюты, не забывая даже о домах престарелых. Евреям запрещено брать с собой украшения и другие ценные вещи: они могут увезти только сто рейхсмарок на человека. Их строят прямо перед домами, где они живут, и отвозят на вокзал в Мангейм[82]. Специальный конвой из восьми поездов поджидает шесть тысяч пятьсот тридцать восемь душ, которые уезжают на следующий день в неизвестном направлении и вскоре оказываются в Шалон-сюр-Соне[83]. Французские власти протестуют: соглашение о перемирии нарушено, договоренности не соблюдены. Франция не может принять в необустроенных лагерях всех несчастных этого мира. Увы, поезда уже в пути, и Франции остается решать, оставить ли умирать на дороге более шести тысяч человек – Германия не примет их назад. Итак, поезда выгружают несчастных на вокзале в Олорон-Сен-Мари.

Лиза наблюдает за тем, как они устраиваются, слышит вопросы об одеялах, подушках и туалетах. Не так давно она переживала то же самое. Но ей кажется, что есть и отличия.

– Неужели мы были такими же несчастными, как и они? – спрашивает она у Евы.

– Не могу объяснить почему, но нет, я так не думаю. Может быть, мы не всегда представляем себе глубину пропасти, в которую падаем.

Новоприбывшие не знают, куда положить свои пожитки, спотыкаются, извиняясь каждый раз, когда случайно задевают чьи-то вещи. Некоторые чего-то ждут, сидя на тюфяках и держа чемоданы на коленях, как будто на автобусной остановке.

– Когда нас сюда привезли, мы все оставили позади; мы сами лишили себя своих корней, сами выбрали изгнание. А их вытащили прямо из дома, где им было хорошо.

– Ты хочешь сказать, что из-за этого мы страдали меньше, что для нас приезд сюда был не таким тяжелым?

– Мы были сильнее. Потому что нам уже приходилось строить все из ничего.

– Среди вас есть Ева Плятц? – резким голосом спрашивает заключенная из толпы вновь прибывших узниц.

Густые темные волосы, уже начинающие седеть, спадают на норковую шубу. Украшений нет, это запрещено, но женщина двигается и ведет себя так, будто обвешана золотом. У нее желто-зеленые глаза, которые при свете кажутся золотистыми.

– Ева Плятц? – повторяет она, вынимая из груды вещей конверт.

Ева подходит к ней, протягивая руку, чтобы взять конверт, на котором не указаны ни адрес, ни имя отправителя.

– Кто вам его дал?

– Какой-то мужчина на вокзале в Олорон-Сен-Мари, во время толкотни, когда все усаживались в грузовики.

– Что он вам сказал?

– Назвал ваше имя.

– А свое?

– Это было не самое удачное место для знакомства, прелестное дитя.

– Он француз?

– У меня не было времени, чтобы спросить его об этом.

– А как он выглядел?

– Как мужчина. Две руки, две ноги. Как же еще?

Женщина продолжает беспечно раскладывать вещи. Кажется, что ее конечности двигаются отдельно друг от друга, но при этом жесты у нее не угловатые, а плавные. Она снимает шубу и остается в черном платье, обрисовывающем ее стройное, как у танцовщицы, тело.

– Все же сделайте усилие, попытайтесь вспомнить: у него были светлые волосы? – не отступает Ева.

– Там была такая толпа, такая давка… Я видела его пару секунд, не больше. Насколько я помню, он блондин. Или брюнет. Но не рыжий, это точно.

– Ну что ж… Мы знаем, что это не безногий рыжий калека, уже неплохо, – вставляет Сюзанна.

– Я даже не помню, были ли у него вообще волосы… Я только сейчас об этом подумала. Но у него такой подбородок…

– Дайте угадаю: наверняка у него еще рот и пара глаз? – говорит Сюзанна.

– Такой квадратный подбородок… Еще он высокий. Это все, что я запомнила, – заключает женщина.

Ева еле держится на ногах. «Луи, это Луи!» – думает она.

– Дайте мне письмо! – вырывается у нее хриплый крик.

– Я сделаю это, как только вы скажете мне, где Фигаро! Вы знаете, где он? – с волнением в голосе спрашивает незнакомка, поворачиваясь к Сюзанне.

– Он играет в карты с Тартюфом. А Дон Жуан скоро придет, – отвечает ей Сюзанна.

– Фигаро – это мой муж, – спокойно сообщает ей женщина. – А меня зовут Бьянка Тарков. Мы из… Да, в конце концов, это не важно! Мой муж – раввин. Нас разлучили. Как вы думаете, я смогу его увидеть?

Бьянке сорок четыре года, но время, казалось, не властно над ее красотой. Уроженка Бадена, она выросла в лютеранской семье, сумевшей разумно распорядиться состоянием предков. Бьянка была графиней. Она познакомилась с венгерским ортодоксальным евреем по имени Бертольд, но называла его Фигаро, потому что встретились они во время представления в Ла Скала, в Милане, где он обучался вокалу. Бьянка считала, что у него волшебный, хоть и не очень хорошо поставленный голос: в нем было что-то божественное. К брачным обетам она добавила вот что: Фигаро должен сохранить голос только для нее и каждый вечер перед сном напевать ей какую-нибудь арию.

– Да, дамы, могу сказать вам, не краснея: мой муж поет лишь для меня!

– Мужчины находятся в блоках по другую сторону дороги. Здесь нет ни принудительных работ, ни казней, и скоро вы его увидите, – говорит Лиза, стараясь успокоить новенькую.

– Хорошая новость!

Бьянка переодевается в ночную рубашку и, в то время как другие женщины дрожат под теплыми одеждами, продолжает говорить, небрежно сбрасывая с себя платье и нижнее белье.

– Ах, девочки мои, как же вы живете одни, без мужчин?

Ева, Лиза и Сюзанна смотрят на обнаженную Бьянку, которая продолжает говорить, подчеркивая слова выразительной мимикой. При виде голых ножек графини у них открывается рот, при этом Ева забывает о письме, которое графиня сжимает пальцами. Норковая шуба настолько хорошо пошита и ладно скроена, что выглядит как муфта. Вид у нее неприличный, но на графине она становится вершиной шика. Они не могут отвести глаз от этой бороды, почти мужской, которая словно спрашивает их: «Во что я превращусь?»

– Вы простудитесь, – отвечает Сюзанна, намекая на то, что пора бы одеться.

– Ах, я боюсь не холода. Холод – это всего лишь ощущение, от которого можно абстрагироваться. Есть такая азиатская философия, которой научил меня мой индонезийский учитель.

– Мы волнуемся про низ, а у нее простужена голова, – шепчет Сюзанна Лизе.

– Вы не знаете принца Радена Мас Йоджана?[84] Я уже десять лет являюсь его ученицей. Он посвятил меня в мистический танец ява. Знаете, это самый настоящий принц, он был воспитан при дворе на Яве и является наследником султана Сепуа, правителя Джокьякарты[85].

– Ну конечно, это все меняет и можно сбрасывать с себя одежду, – иронизирует Сюзанна, которая сразу невзлюбила Бьянку.

– Я встретила его в Берлине, где он выступал. Это нужно было видеть, принц был в кхмерской маске и изображал рыцаря, который скачет на коне, разыскивая свою возлюбленную и отбиваясь от врагов. Он был так красив, от него веяло экзотикой, его янтарное тело двигалось чрезвычайно грациозно под охровыми и красными тканями. Это был не просто танец, это была молитва. Со мной случилось нечто вроде озарения! Наблюдая за движениями принца, я прочувствовала его душу, его жесты рассказывали о его прошлом, о его страхах и желаниях. Казалось, на сцене выступает настоящий раджа. Вместе с ним я объехала все европейские столицы… А все для того, чтобы закончить здесь! Ах, дети мои, Вселенная – прекрасный учитель!

– Если вам дурно, глупо раздеваться на сквозняке. А что до проветривания… Нас здесь обслуживают, как в роскошной гостинице! – продолжает ворчать Сюзанна.

– Я чувствую ваше раздражение. Вы чересчур зажаты, вот в чем проблема. Вам еще не известно учение Йоджана. Мы слишком многое скрываем в себе, слишком многое прячем под одеждами! Одним простым движением, поворотом головы, поднятым пальцем человек способен изменить то, что его окружает, и тем самым развить свое сознание. Освободить движение, сделать из своего тела инструмент – вот в чем секрет здоровья!

Дождь все еще идет в этой Пиренейской лоханке, капли стекают в миски, одна из них падает прямо на лоб Бьянки. Женщина чихает. В барак номер двадцать пять заходит Грюмель. Ева прячет письмо в тюфяке. Грюмель оказывается лицом к лицу с Бьянкой. Она по-прежнему полностью обнажена. Комендант не может отвести от нее взгляд, парализованный внезапной силой. Грюмель, явившийся в барак как победитель, выглядит побежденным. Сюзанна, которую смех спас от безумия, но которая так и не смогла справиться с травмой, нанесенной ей Грюмелем, ногтями впивается в руку Лизы. Бьянка, ничуть не смутившись, пристально смотрит на непрошеного гостя. Грюмель опускает глаза и уходит, не говоря ни слова.

– Это насильник, – говорит Ева Бьянке, чтобы объяснить реакцию Сюзанны.

– Ах, девочки мои, это ничуть меня не удивляет. Еще один мужчина, который не умеет управлять своими чувствами!

Она накидывает на плечи шубу.

– Мы, женщины, более искусны в этом деле. А у мужчин есть всего один орган, составляющий предмет их гордости, хотя по сути гордиться тут нечем. Они всецело зависят от него и вынуждены постоянно с ним договариваться. Это хищный зверь, который, притаившись, ждет, на кого бы наброситься, и часто показывает зубы тому, кто его кормит. Он дуется, потягивается, болтается, пока им не начнут восхищаться. Мужчины – капризные создания, девочки мои. По природе они завоеватели. Но не нужно их бояться. Когда я вижу такого, как наш комендант, я смотрю ему прямо в глаза, давая таким образом понять, где его место.

Бьянка оказалась права: Грюмель больше никого не изнасиловал. Власть ее обнаженного тела полностью его поработила.

Лампочка гаснет, барак погружается в темноту. Пользуясь тишиной, Ева открывает конверт, который дала ей Бьянка, и пытается разобрать слова при лунном свете.

Твоя жизнь, что прошла, нашла тебя.

Любовь одного дня молчит всегда.

Скоро исчезнет лик твой прошлый,

Освободит тебя от этой ноши.

Тебя избавит навсегда.

Ева вертит в руках листок бумаги, нюхает его, там нет больше ничего, кроме этих стихов, которые она пытается расшифровать, видя в них клятву в верности, а затем – прощание. Да, это действительно был Луи! Он знает об Александре, знает и о Гельмуте! Луи приезжал в Олорон-Сен-Мари, чтобы сказать ей, что она должна его забыть. Никогда он не простит ей того, что она скрывала от него ужасную тайну. А иначе как объяснить, что он даже не попытался ее увидеть, поговорить с ней, хоть и находился совсем недалеко?

Лиза пытается привести подругу в чувство, но Ева не двигается. Глаза у нее открыты, она жива, но не может пошевелиться, словно у нее кататонический синдром[86]. В левой руке Ева сжимает клочок бумаги.

– Наверное, ее мозги сожрал выхухоль, – говорит Сюзанна. – Скорее всего, он пробрался в барак, ползал тут по полу, выискивал крошки хлеба, потом забрался на тюфяк, добрался до Евы и прыгнул ей в ухо. Устроил там настоящий погром. Пир из серого вещества… Я до войны часто ела мозги, это очень вкусно. Почему же выхухолям такое не понравится?

– Пойди прогуляйся по лагерю среди новеньких.

С тех пор как они познакомились на Зимнем велодроме, внутренняя сила Евы казалась Лизе чем-то самим собой разумеющимся. Подруга стала для нее горой, защищающей ее. Присутствие Евы придавало горизонту четкие очертания, поддерживало небесный свод, не давая ему упасть на Лизу.

– Ева, скажи мне, что с тобой? Я тебе помогу.

Но Ева выглядит отрешенной. Лиза начинает рыдать, прижавшись к неподвижному телу подруги.

– Ева, скажи мне, что нужно сделать, не бросай меня! Я не хочу остаться совсем одна, без тебя! Ты нужна мне, моему ребенку, нам обоим. Давай спрячемся возле горы. Падает снег, он покрывает вершину белыми хлопьями. Умоляю тебя, посмотри на меня, скажи хоть что-нибудь!

Бьянка возвращается после умывания.

– Оставь ее ненадолго в покое, – говорит она Лизе, осторожно прикасаясь к ее плечу и отстраняя от Евы.

– Я позову Эльсбет.

– Ей не нужны лекарства. Она страдает, но не больна. Душевная боль требует больших усилий. Это нужно пережить в одиночку.

Бьянка собирает длинные волосы в узел, приподнимает рукава блузки и начинает медленно растирать руки Евы. Она массирует ее кожу, легко касается суставов, растирает сухожилия и мышцы, медленно перебираясь от локтей к плечам, обнажая их. Затем Бьянка принимается за икры и стопы. Лицо Евы остается неподвижным. Челюсти плотно сжаты.

– Многое из того, что с нами происходит, сложно объяснить словами. Ей нужно дать немного времени, оно все лечит.

Лицо Евы наконец смягчается, она закрывает глаза.

– Мы должны чем-то заняться. Ни тело, ни дух не могут оставаться здоровыми в праздности и вони. Наблюдать за тем, как красоту пожирают холод и скука, – это бесчеловечно! Чем вы тут занимались раньше?

– У нас было кабаре, – отвечает Лиза, не сводя с Евы глаз.

Лицо Бьянки просияло.

– Нужно его возродить!

– Это невозможно.

– А что нам мешает?

– Две подруги из нашей труппы мертвы.

– Я уверена, что недостатка в талантах не будет.

– Барак, в котором мы давали представления, сгорел, а рояль перенесли в медпункт.

– Значит, осталось лишь превратить медпункт в кабаре.

– Комендант Грюмель никогда на это не согласится.

– А вы у него спрашивали?

– Мы не решились!

– Значит, это невозможно только в вашем сознании, девочки мои.

Бьянка надевает шубу и выходит из барака.

– Эта женщина сошла с ума! – говорит Лиза Еве, а затем ложится рядом, намереваясь пролежать так весь вечер и ночь.

3

Каждый раз, когда Грюмель видит норковую шубку Бьянки, его, несмотря на холод, бросает в жар и он начинает обильно потеть. Не имея возможности наказать ее за то, что из-за нее он уже не владеет собой, комендант наказывает других. По его приказу «нежелательные» щетками начищают бараки и асфальтированную дорогу. Температура упала ниже нуля. Женщины на коленях ползают по полу и старательно натирают его, но в итоге только месят грязь. Бьянка, высоко подняв голову, подходит к охранникам, следящим за женщинами, и бросает: «Дайте и мне щетку!» – таким тоном, как будто это она отдает приказы в лагере. Грюмель подбегает, чтобы ей помешать: «Нет, мадам, только не вы!» Золотистые глаза Бьянки впиваются в его покрасневшее лицо.

– Они всего лишь шлюхи. Замарашки… – бормочет комендант.

– А может быть, мне нравится мараться вместе с ними? У вас есть возражения? Я тоже хочу вычищать эту грязь. Дайте мне щетку, или я буду вынуждена пожаловаться вашему начальству.

– Все, что угодно, мадам.

Благородные черты Бьянки производят на Грюмеля такое же впечатление, как и вид ее обнаженного тела.

– Значит, вы хотите мне понравиться?

– Конечно, – отвечает Грюмель, и в его глазах загорается лучик надежды.

– А вам известно, что я замужем?

– Я в этом нисколько не сомневаюсь.

– И мой муж – еврей.

Комендант бормочет извинения. Он не может понять, что чувствует: отвращение из-за того, что это благородное существо вступило в противоестественный союз, или же, наоборот, восхищение ее таинственностью. Эта женщина кажется ему захваченной чужестранцами территорией, которую нужно освободить. Бьянка замечает его растерянность и решает ею воспользоваться.

– Значит, постарайтесь мне понравиться.

– …

– Я говорю, постарайтесь мне понравиться!

– Но как?

– Ах, не мне отвечать на этот вопрос. Вы сами знаете.

Еще никогда Грюмелю не приходилось соображать так быстро. Он понятия не имеет, чего от него ждут. Но Бьянка не дает ему ни минутки передышки.

– У меня слабость к танцам. Вы любите танцевать?

– Да… да, очень.

– Значит, вы не возражаете, если я буду заниматься в лагере этим видом искусства?

– Нет-нет, не возражаю.

– Отлично! Я буду выступать вместе с другими заключенными.

К горлу Грюмеля подкатывает ком.

– Правительство Виши запрещает непристойные выступления, политическую сатиру и коммунистическую агитацию в лагерях для интернированных.

– К счастью, мы не в Виши, а в Гюрсе.

Бьянка хватает щетку, опускается перед Грюмелем на колени и начинает тереть пол.

Наступает вечер. Женщины заканчивают работу. Ночью каждая погружается в размышления.

– Как по-твоему, что будет с нами, когда мы умрем?

Это первое, что произносит Ева после трехдневного молчания, и Лиза бросается к ней, чтобы поцеловать в лоб.

– Не нужно об этом думать, мы ведь живы.

В этом году холода начались рано, и даже внутри барака у женщин синеют губы. Этой зимой в Гюрсе погибло больше людей, чем в Бухенвальде.

– А долго ли еще мы будем жить? И Луи… Ужасно понимать, что те, кого мы считали мертвыми, на самом деле живы, но больше нас не любят. Прошлой ночью мне приснилось, что я умерла, а Бог ждет меня с гигантскими весами, знаешь, как те, на которых взвешивают продукты в бакалейной лавке. Весы были сделаны из золота с двумя чашами, подвешенными на цепях. Он велел мне встать на одну из них. Мне было тяжело туда забраться, я была очень слабой. Но в конце концов у меня получилось, и я выпрямилась. Я была голой и маленькой, а Он огромным. Его борода касалась земли и была такой густой, словно древний лес, которому уже не одно столетие. На правую чашу Он поставил ребенка с партитурой в руках, старика с книгой и рояль, над которым склонился Луи. Я звала его, но он не отвечал. Их чаша поднялась так высоко, что я видела лишь ее дно, я же была в самом низу. Я была тяжелой, очень тяжелой. А Бог судил людей по весу их души. Чтобы уменьшить тяжесть своей чаши, я должна была от чего-то избавиться. Я убрала рояль, но этого оказалось недостаточно. Я сбросила партитуры, но мне удалось подняться всего на несколько сантиметров. В другой руке Бог держал песочные часы, в них с огромной скоростью стекали крупные розовые зерна. Я пожертвовала стариком, читающим книгу, и поднялась до уровня второй чаши, на которой оставались только Луи и ребенок. Я не знала, кем из них пожертвовать. Мне было страшно, я была одинока. Я хотела избавиться от страха, Лиза! Хотела, чтобы наступило царство радости, где никому не пришлось бы выбирать между близкими…

Лиза какое-то время ничего не отвечает.

– Весов не будет, – наконец произносит она.

– Будет ли нас ждать хоть кто-нибудь или мы обречены на вечное одиночество?

– И что же ты надеешься найти в этом царстве?

– Агору с поэтами, своими словами возрождающими людей к жизни, философами, питающими души, музыкантами, убаюкивающими их. Мы будем идти средь них, а они будут сопровождать нас на пути к вечному солнцу, и внезапно из всего этого останется кто-то один.

– Может быть, это будет его ребенок.

Ева, не понимая, смотрит на Лизу.

– Да, может быть, Бог – это маленький ребенок.

– Если это так, то он забавляется нашими судьбами, словно бедной птичкой, которой он подрезал крылья, чтобы смотреть, как она будет ползать по земле.

– Но он будет рад, если у него появится кто-то, с кем он сможет играть, и он не станет нас судить. Он возьмет нас за руки, завяжет глаза, заставит покружиться, и мы станем играть с ним в прятки среди облаков. Мы будем прыгать от счастья, и нам совсем не будет больно.

Ева наконец разжимает руку, и письмо падает на пол. Лиза продолжает:

– Я думаю, что мы – самые строгие наши судьи. Я знаю про Гельмута, знаю, что ты сделала. А то, чего не знаю, меня не пугает, потому что я уверена: ты не способна причинить зло. Я не сужу тебя.

– Но нас уже осудили, в противном случае мы были бы свободны. Нас судят за то, кем мы является, за то, что мы делаем, за то, кого мы любим. Могу признаться: иногда мне хочется, чтобы этому миру пришел конец.

– Ты бессердечная, раз говоришь это беременной женщине! Ты хочешь, чтобы я расстроилась и потеряла ребенка?

– Я говорю о времени, которое дает право одному-единственному человеку управлять нами всеми. Понимаешь? От одного человека зависит счастье всех – это же безумие! И когда ему в голову приходит мысль о том, чтобы всех уничтожить, вместо того чтобы служить им, мир утопает в огне и крови. Я хотела бы, чтобы время диктаторов наконец закончилось, чтобы закончилось время тех, кто завладевает общественным сознанием, тех, кто развязывает войны. Что нас ждет, если мы отсюда выйдем? Мир, в котором разум покинул правителей, эпоха варваров. Париж на коленях, Рим в земле, а Берлина больше не будет. Всюду – руины.

– Знаешь, а она права.

– Кто?

– Бьянка. Она права… Мы должны снова выступать в кабаре. Иначе мы просто не переживем эту зиму.

10 декабря 1940 года

Моя дорогая печаль, моя дорогая боль,

иногда я думаю о том, что отдалилась от тебя, но после тишины, после лучика света, который исчезает, ты снова появляешься и паришь в танце моего тщеславия. Держа за талию и за руку, ты кружишь меня в вальсе, и я вижу только тебя. Все то, чего я смогла достичь, исчезает, минут счастья, которые я у тебя украла, больше нет. Ты крепче прижимаешь меня к себе. Ты все обо мне знаешь.

Мне нужно два сердца: одно для того, чтобы терпеть тебя, другое – чтобы любить, но, видишь ли, оно у меня только одно, и оно очень устало. Мне бы хотелось, чтобы ты остановился.

Твоя Е.

4

– Сделайте макияж как можно ярче, девочки мои! Сегодня вечером у нас праздник.

Бьянка суетится. Рождественским вечером 1940 года в бараке номер двадцать пять артистки «Голубого кабаре» придают своему облику последние штрихи. Они олицетворяют не только три возраста женщины, но и три возраста Европы, ее безумные надежды и великие потрясения. Бьянка – наследница просвещенной знати родом из Пруссии, которой больше не существует. Ева – дочь Веймара, исчезнувшей республики, республики романтиков и путешественников, любующихся облаками. Лиза – дочь инфляции и безработицы, дочь Европы, которая боится евреев, дочь предательства. Сюзанна – это Франция, которая ничего не боится и всегда смеется, даже когда избита и голодна. Она поделилась с подругами бигуди, и теперь у всех артисток кудрявые волосы. Можно даже подумать, что они сестры, так похожи выражения их лиц.

Это будет первое выступление с тех пор, как смерть унесла Сильту, потом Дагмару, с тех пор как исчез Давернь. Теперь у артисток нет костюмов: чтобы почтить память Сильты, они решили выступать в обычной одежде.

– Нам нужно исполнить что-то такое, что могло бы рассказать о нас, – размышляет Ева.

– Но у нас ничего нет! – говорит Лиза.

– Так возьмите мои меха! – предлагает Бьянка.

– Одна шуба на четверых – негусто, – отвечает Сюзанна.

– Моя шуба – негусто? Но это скунс из Америки!

– От того, что ты произносишь это с американским акцентом, ничего не меняется, как был скунс – так скунс и остался, и нечего тут распыляться. Если бы Педро мог, он завалил бы меня скунсами с ног до головы.

– Да нет же, нам нужно придумать звучное название.

– Я знаю! Мы будем «Camping Girls»![87] – восклицает Сюзанна.

Женщины прыскают от смеха.

– А что, вы же слышали Бьянку, сейчас модно все то, что называется по-английски! «Девушки из лагеря» – это ужасно смешно, ну а «Camping Girls» здорово звучит!

– Малышка права, нам нужно произвести впечатление! Будущее за Америкой!

Глаза Сюзанны, которую поддержала Бьянка, светятся так ярко, что ни у кого не хватает мужества с ней не согласиться. С самого их приезда в лагерь Сюзанна никогда не плакалась. Благодаря ее жизнерадостности подруги по бараку даже в самые трудные моменты продолжали верить в человеческую доброту.

– Если все будет хорошо, после войны мы поедем в Нью-Йорк и будем там выступать… Ева и ее «Camping Girls», – зачарованно повторяет Сюзанна. – Потому что возвращаться на ферму мне уже не хочется… Мы расскажем нашу историю репортерам: как немка, еврейка и француженка победили войну и пересекли Атлантический океан! Нас сфотографируют! И конечно, будут нам аплодировать.

– А что будет с Педро? – поддразнивает ее Ева.

– Он станет нашим импресарио, черт побери!

– Значит, друзья, решено: с этого вечера мы – «Camping Girls»! – заключает Ева.

Кто-то стучит в дверь барака, которая настолько отсырела, что стала похожа на папье-маше. В честь рождественского вечера Эрнесто отпустили. Он бежит к Лизе, бросается ей в ноги и покрывает ее живот поцелуями. Эрнесто безумно любит Лизу. Сколько раз они виделись? Совсем немного. Они говорят на разных языках, поэтому, чтобы хоть как-то общаться, бормочут что-то на плохом французском, разговаривают лишь о самом главном. А то, что остается непонятым, оставляют на волю случая.

– Скажи-ка, Эрнесто, ты говоришь по-английски? – спрашивает Сюзанна, чтобы убедиться, сможет ли он участвовать в их новом проекте. – Если нет, тебе придется подучиться, – шепотом добавляет она, подмигивая.

Эрнесто вынимает из кармана два небольших предмета. Из куриной косточки, которую ему дали в столовой, он смастерил для Лизы кольцо. Белое, почти идеально круглое, с впадинами в виде лепестков. Сверху ему удалось вставить маленький камешек. Эрнесто долго искал что-нибудь подходящее и наконец увидел камень с зеленоватым отливом и темными прожилками. Он отполировал находку. Любовь не всегда красноречива, иногда чувства выражают с помощью поступков. В другой руке Эрнесто держит деревянную юлу с вырезанными звездочками. Острие покрыто тонким слоем алюминия. Он протягивает юлу Еве и говорит:

– У каждого ребенка должны быть рождественские подарки, чтобы он знал, что о нем не забывают.

В лагере, где запрещено общение между мужчинами и женщинами, все обо всем знают. Ева принимает подарок: ее забавляет мысль о том, что она может отправить Гельмуту, который уже давно вырос из таких игрушек, немного детства, которого она сама никогда не знала. Она не обязана выбирать: быть ему матерью или чужим человеком. Между этими двумя крайностями – множество деталей, например эта маленькая игрушка.

В бараке «Червонный туз» Эльсбет ставит на лавки белые эмалевые чашки, в которые наливает горячее молоко, полученное от Красного Креста, и раскладывает в новенькие жестяные тарелочки по ложке паштета и по кусочку шоколада. Все тарелки в идеальном состоянии, кроме одной, с надколотым краем. Больных уложили, остальные рассаживаются рядом, и вскоре барак уже заполнен до отказа. На этот раз зрителями на представлении будут только заключенные: так распорядился Грюмель, опасаясь гнева начальства. Нет ни сцены, ни декораций, лишь афиши с изображением швейцарских гор и красно-белый флаг, который Эльсбет повесила на стену и который теперь красуется, словно знамя свободы. Еще никогда медсестра так собой не гордилась. Она не только кормит заключенных и старается по мере возможности обеспечить их всем необходимым, но еще и способствует тому, чтобы они чувствовали себя живыми. Эльсбет в последний раз окидывает барак взглядом. Все готово. Испанцы поставили на рояль маленького деревянного ангелочка, к которому приделали крылья из высушенной на костре глины. Медсестра подходит к роялю и видит надпись на табличке: «Эльсбет, ангел Гюрса».

Ева садится за инструмент. Она давно не играла и начинает опасаться, что успела все забыть. Но это не так: ее тело все помнит. Спина немного наклоняется вперед, плечи приподнимаются, руки порхают по клавишам, ноги жмут на позолоченные педали. На сцену выходит Лиза и начинает исполнять танец Марии, которому ее научила Бьянка. Она кружится, затем начинает молиться, носит невидимого ребенка, производит малыша на свет, кормит младенца. Еврейка перед немецкой публикой исполняет танец, рассказывающий о ключевых моментах жизни христианской Девы Марии, в ночь на Рождество, в протестантском медпункте французского концентрационного лагеря. Затем Сюзанна с Бьянкой поют песню, сочиненную Сюзанной, – «Безумные хайль-пастушки»[88].

Прогоним печаль

С надеждою вдаль.

Проблемы нет такой,

Чтобы лечить ее тоской!

Нам нужно в этот год

Любить жизнь наперед,

Потому что кто-то свободен и «над»,

А кто-то – не очень и «под»!

Во Франции говорили все так:

«Эх… Наша молодежь скучает!»

Теперь они так не считают:

При деле все, уж как-никак!

Что это я вам говорила… ах да, вот!

Надо любить жизнь наперед,

Потому что кто-то свободен и «над»,

А кто-то – не очень и «под»!

Если рядом блохи

И ты не прочь перекусить,

Не надо ныть и охать!

Надо рукой их раздавить!

А если чуток соли –

Конец твоему горю!

Настал и твой черед

Любить жизнь наперед!

Потому что кто-то свободен и «над»,

А кто-то – не очень и «под»!

Бьянка уходит и снова возвращается, с головы до пят закутанная в платки и шарфы, которые ей удалось найти у заключенных. Она начинает танец в честь Шивы; Ева тем временем исполняет «Вальс цветов» Чайковского. Каждое движение Бьянки сопровождается покачиванием головы слева направо, словно она существует отдельно от тела. Платки извиваются вокруг танцовщицы, как змеи. Ее пальцы выполняют какие-то замысловатые движения. В их необычности и медлительности есть что-то завораживающее, и весь барак смотрит на Бьянку, не в силах оторвать глаз. Голыми ногами она сначала царапает землю, а затем словно поглаживает ее, руки обнимают зрителей, чтобы потом оттолкнуть, как врагов, лицо выражает сначала страдание, затем – радость. Бьянка входит в транс, изображая распускающиеся цветы. Ее длинные волосы струятся по спине. Сидящая в углу Эльсбет задается вопросом, подходит ли такой спектакль для рождественского вечера, но не может не любоваться телом Бьянки, как будто созданным для того, чтобы на него смотрели.

Наконец Ева встает из-за рояля, «Camping Girls» подходят друг к другу и берутся за руки, чтобы спеть a capella, как умеют, финальную песню, ставшую с тех пор их гимном:

Я поднялась так высоко,

Что думала – лечу.

Упала низко так…

Теперь кричу.

На земле меня подняли,

Билась я – меня связали.

Но потом я собралась

И пустилась в пляс, кружась.

Сейчас хожу неровно, знаю.

На две ноги теперь хромаю.

Но вы попробуйте понять:

Мою свободу вам не взять!

5

Первые схватки – словно копье, предательски воткнутое Лизе в живот. Благодаря ее беременности женщины из барака номер двадцать пять верили: несмотря на то что карточный домик вокруг них рушится, их это не затронет. Лизе казалось, что ее беременность будет продолжаться вечно. Она старалась не думать о родах. Это событие представлялось ей далеким и неясным. Каждый день Лиза надеялась, что судьба не заставит ее рожать на лагерном тюфяке. Но 2 апреля 1941 года ребенок решил иначе. Подруги, увлеченные успехом «Camping Girls», никак не помогали ей готовиться к этому событию. Никто не смог вычислить предполагаемую дату родов: женщинам не хватало знаний в этой области. Им казалось, будто ребенок наделен какой-то сверхъестественной силой. Он придет, когда будет к этому готов. Это не зависит ни от них, ни от науки – это чистая магия.

Схватки снова пронизывают тело Лизы, словно молния. Она судорожно хватается за край тазика, над которым умывается, и испускает сдавленный крик. Ева очень сожалеет о том, что у нее нет опыта по этой части, как, собственно, и у остальных «нежелательных». К счастью, двести евреек из Бадена и Пфальца умываются вместе с ними. Некоторые поместили под чан грелку, чтобы тонкая струйка воды не замерзла, ведь температура пока что держится ниже нуля: весна в этом году запаздывает. «Помогите нам!» – кричит Ева, чувствуя себя беспомощной в такой чрезвычайной ситуации. Женщины начинают шуметь и громко переговариваться. Одну из них зовут Габриэлла, она из Карлсруэ[89]; была интернирована вместе с двумя из пятерых детей, которых она родила. Женщины единогласно решают, что она среди них самая опытная.

Лиза опять чувствует схватки. Они начинаются с покалывания в животе, затем переходят в сильную глухую боль. Габриэлла вешает ее белье на колючую проволоку, и оно тут же покрывается блестящими кристалликами льда.

– Скоро она родит, ребенок просится наружу. У тебя уже отошли воды? – спрашивает Габриэлла, пристально глядя на Лизу. Роженицу этот вопрос приводит в ужас – сейчас она не готова терять что бы то ни было.

Ева машинально смотрит на пол в поисках отошедших вод, но видит лишь грязь и корочки льда. Лиза не может стоять на месте; волоча ноги, она медленно кружит возле раковин.

Очередные судороги сопровождаются ощущением, будто к ее щекам приставили две горящие сковородки. Язык во рту начинает набухать: ей хочется пить! Лиза склоняется над раковиной, намочив волосы, и начинает лакать воду, словно животное, мучимое жаждой. Ледяная жидкость подступает к желудку, и Лиза сгибается пополам, чтобы вырвать. Габриэлла и Ева приподнимают ее и, придерживая за руки, отводят в барак к Ангелу. К несчастью, Эльсбет уехала на велосипеде к кюре, чтобы забрать провизию, пожертвованную прихожанами. В бараке лишь какая-то монашка, обучающая катехизису горстку евреев, бóльшая часть которых не знает ни слова по-французски. Зато они наслаждаются теплом, едят хлеб и пьют молоко, которые им выдают в обмен на молитвы.

Снова схватки. Ева просит молящихся встать и укладывает Лизу на простыни.

– Дыши спокойно и глубоко, не думай о боли, – подбадривает ее Габриэлла.

Лицо Лизы покраснело от натуги; можно подумать, что она пытается удержать ребенка в себе. Девять часов утра; ей кажется, будто ее засунули в тиски, а дьявол поворачивает ручку, чтобы они сжимались все сильнее.

– Эрнесто… Эрнесто, – наконец шипит Лиза.

В этот момент Еве кажется, что у нее даже зубы покраснели. На лбу у Лизы вздулись голубые вены.

– Но это невозможно: мужчинам запрещено покидать бараки без специального разрешения коменданта!

Очередные схватки пронизывают внутренности Лизы, словно нож. Она закатывает глаза и чувствует, как ее ноги становятся влажными.

– Началось, – предупреждает Габриэлла.

– Прямо посреди службы! – возмущается монашка. – Хорошенькое дело! Эта дамочка замужем?

Ева отрицательно качает головой.

– А ей хотя бы известно, кто отец ребенка?

– Он здесь, сестра, в мужском блоке.

Ева не может смотреть на страдания подруги. Она знает, что присутствие Эрнесто могло бы помочь Лизе. Ева бежит к его блоку и умоляет караульного отпустить Эрнесто в медпункт хотя бы на час. Тот отвечает, что правила есть правила и заключенный может быть отпущен в медпункт только по состоянию здоровья.

– Эльсбет может выписать справку о том, что он нуждается в срочном лечении, и вам не придется ни за что отвечать!

Но караульный непоколебим. Ева, отчаявшись, громко выкрикивает имя того, кому не дают стать отцом. Она вкладывает в этот крик столько энергии, что его, наверное, слышно в соседнем селе. Эрнесто подходит к решетке, закрытой ветками, поэтому они не могут видеть друг друга и Ева кричит вслепую:

– Лиза рожает! Ты ей нужен!

Все это время Эрнесто держался ради того, чтобы услышать эти слова. Караульный, почувствовав угрозу, направляет на него ствол ружья. Испанцы выходят из бараков. Повсюду слышны тревожный шум и перешептывание. Ева представляет, как Эрнесто расстреливают в наказание за мятеж, и пытается его успокоить:

– Не волнуйся, мы найдем какой-нибудь выход.

Она бежит в медпункт и видит Лизу. Та еле стоит на ногах; в ее голубых глазах читается вопрос: почему Эрнесто до сих пор не пришел?

– Стреляй, – говорит Эрнесто караульному, провоцируя его.

Если повезет, его ранят и отведут в медпункт. Но караульный довольствуется тем, что держит испанца под прицелом: он ждет указаний начальства. Эрнесто в бешенстве разворачивается и идет по направлению к баракам, за ним следуют около двадцати испанцев.

Он роется в своих пожитках, бросая вещи на землю, пока наконец не находит отвертку, которую протягивает товарищу:

– Держи за середину, чтобы не воткнуть ее полностью, иначе ты меня убьешь. Бей сюда.

Эрнесто показывает на левый бок, чуть выше бедра. Товарищ вопросительно смотрит на него, думая, что Эрнесто, должно быть, сошел с ума, и поспешно от него отходит, бросая инструмент на землю. Эрнесто с гордым видом подбирает отвертку. Он приподнимает свою серую рубашку, рассматривает и ощупывает бока. Втягивая и надувая живот, Эрнесто пытается понять, где находятся жизненно важные органы. Он задерживает дыхание, стараясь полностью расслабить мышцы, чтобы они не препятствовали удару, который он собирается себе нанести, и закрывает глаза, готовый к немыслимому…

В медпункте Ева не может усидеть на месте. Она смотрит на монашку, которая, устроившись в глубине барака, продолжает рассказывать бедным евреям о благих деяниях из Нового Завета и Христе-младенце. Ей, должно быть, около пятидесяти, ее суровое лицо ожесточено лишениями. Длинная черная ряса доходит до земли. Монашеский чепец спускается к шее и плечам, придавая ей сходство со средневековой статуей.

– Я придумала, как привести сюда Эрнесто, – шепчет Ева на ухо Лизе.

Она подходит к монашке и произносит с мольбой, но в то же время повышенным тоном, чтобы придать аргументу дополнительную силу:

– Но ведь отец ребенка – католик!

Лиза, затаив дыхание, молча кивает. Монашка подпрыгивает на месте и, не говоря ни слова, спешит к выходу.

Вскоре женщина в черном, с четками в руках, стоит у блока испанцев.

– Я узнала, что некоторым узникам необходимо как можно скорее отыскать Божий путь, – медленно говорит она караульному.

– Сестра, обычно заключенных навещает кюре. Я не могу впустить сюда женщину…

– Сын мой, но кюре сейчас нет. А вдруг кто-нибудь из них совершит непоправимое? Вы хотите препятствовать воле Господа нашего?

Охранник колеблется, но через несколько мгновений все же открывает решетку и впускает эту тень Божью. Скрепя сердце женщина входит в барак, ведомая скорее верой, чем добротой. Ее отводят к Эрнесто, которого она застает с отверткой в руке. Полагая, что несчастный готов покончить с жизнью, лишенный радости отцовства, она начинает испытывать к нему сочувствие.

– Молодой человек, женщина, с которой вы согрешили, требует вашего присутствия. Ваш долг – прийти к ней и признать свое дитя.

Монашка медленно снимает свое одеяние и протягивает его Эрнесто, который неумело закутывается в него и натягивает на голову чепец.

– Возвращайтесь, как только родится ребенок, я буду ждать вас здесь.

Она готова поступиться ради него своими принципами. Эрнесто целует ей руки, благодарит Деву Марию.

– Поторопитесь, она сейчас рожает, – холодно отвечает монашка.

Эрнесто набрасывает на себя рясу, которая едва доходит ему до середины икр, и направляется к решетке. Проходя мимо караульного, он опускает глаза и набожно складывает руки; тот сразу же открывает ему решетку, и испанец почти бежит в медпункт.

Переступив порог, он бросается к Лизе, берет ее за руку и прижимает к своему сердцу.

– Посмотрим, – говорит Габриэлла, которая уже успела надеть белый халат Эльсбет, вымыть руки и приготовить простыни.

Лиза тужится, Эрнесто плачет, Ева стоит в стороне, не сводя с подруги глаз.

– Я чувствую головку! – кричит наконец Габриэлла.

– Головку! – завороженно повторяет Эрнесто.

– Вижу ушки! – сообщает Габриэлла маленькой группе.

– Ушки! – повторяет ошеломленный Эрнесто.

– Показались плечи.

– Плечи! – восхищается Эрнесто, удивляясь каждой новой части тела малыша.

Ребенок делает первый вздох в этом мире войны, мире живущих.

Наконец в полдень, под холодным солнцем, у плаката с черно-белым изображением швейцарских гор появляется на свет лагерный ребенок. Это мальчик. Габриэлла моет его теплой водой и заворачивает в простынь с синими полосками. Она протягивает его Еве, однако та отступает на шаг: боится уронить малыша. Но тут протягивает руки Эрнесто, берет сына и прижимает его к себе. Крошечное создание смотрит на него своими большими черными глазами, полными иллюзий и искренности.

– На кого он похож? – спрашивает Лиза, не в силах подняться.

– На земное счастье, – отвечает Эрнесто, улыбаясь и сжимая ребенка в объятиях.

Он кладет малыша Лизе на грудь.

Наконец она может полюбоваться сыном. У него розовая кожа, на головке вьется темный пушок; малыш двигает ножками, словно игрушка на пружине. Ручки сжаты в кулачки; он разжимает их только для того, чтобы схватить ее палец и уже не выпускать его. Новорожденный уже борется за жизнь. Кажется, что в этом маленьком тельце сосредоточена вся сила и одновременно вся хрупкость человечества.

– Как вы назовете этого юношу? – спрашивает Габриэлла.

Эрнесто смотрит на Лизу, та поворачивается к Еве. Никто не знает. Сейчас время радоваться, а не принимать решения. Маленькое личико заставляет отбросить все вопросы.

В барак заходит Эльсбет. Все ей улыбаются, а в ее глазах застыл ужас. На обратном пути, счастливая оттого, что удалось добыть масло и яйца, она заехала в административный блок, чтобы в который раз напомнить о нехватке медикаментов первой необходимости. Но за ней увязался Грюмель. Теперь он ошеломленно глядит на испанца, переодетого в одеяние монашки! А-а, думает он, солнце может сделать черной только кожу, какой негодяй! Грюмель хватается за свисток, чтобы вызвать подкрепление, а правую руку протягивает к оружию, висящему на поясе. Эрнесто пользуется этим моментом: он, словно хищный зверь, бросается на коменданта и оглушает его ударом кулака. Затем с отчаянием смотрит на Лизу. Эрнесто нужно бежать, иначе его расстреляют.

– Прости меня, я буду недалеко. Я вас найду.

Лиза изображает на лице что-то вроде прощальной улыбки. Эрнесто выскакивает из барака, прыгает в телегу, направляющуюся в сторону кладбища, и ныряет в море холодных трупов. Теперь нести бремя существования они будут не вдвоем, а втроем. Такова человеческая жизнь: едва появляется один, как приходится говорить «прощай» другому.

3 апреля 1941 года

Мой дорогой сынок,

вчера ты родился. А вместе с тобой родилась и я. Я уже и не знаю, кто из нас подарил другому жизнь. Меня окружала огромная пустота, но, открыв глазки, ты наполнил мое сердце радостью. Ты увидел своего отца, и, казалось, тебя удивил его хриплый голос, его раскатистое «р». Ты не спускал с него глаз, поворачивая к нему личико, обрамленное мокрыми волосиками. Я не могла сдержать смех: ты был похож на маленький подсолнух, тянущийся к солнцу. Мой дорогой крошечный малыш, вчера ты родился – в концентрационном лагере на юге Франции. Он называется Гюрс. Я не могу сказать тебе, происходило ли в мире что-то особенное в день твоего рождения, у нас здесь нет ни газет, ни радио, я вот уже почти год не знаю новостей. В этот день, как и в остальные, мы пытались выжить. Нам хотелось есть, мы дрожали от холода, нам было страшно, но мы держались. Ты родился в побежденной стране. Дух противоречия живет в тебе с рождения, я в этом уверена. Отец первым взял тебя на руки. Ему пришлось преодолеть много препятствий, чтобы быть рядом с тобой в самый важный день твоей жизни, и я надеюсь, он так же будет с тобой через двадцать один год, в день твоего совершеннолетия. Никогда не думай, что он тебя бросил, если обстоятельства все же сложатся так, как нам обоим не хотелось бы. Сынок, ты уже достаточно взрослый, чтобы знать: папы не вечны, они стареют, и мамы тоже. Но сейчас я представляю себе твое будущее только в радужных красках. Война закончится, и ты будешь свободен. До того, как мне пришлось эмигрировать, я хотела стать журналисткой, чтобы рассказывать о нашем времени, о жизни, которую люди торопят и которая так быстро заканчивается. А о чем будешь мечтать ты? Я сделаю все для того, чтобы быть с тобой в тот день, когда осуществится твоя мечта, сделаю все, чтобы помогать тебе идти к ней, день за днем. Но если я не смогу – пожалуйста, не сердись на меня. Знай, что я тебя никогда не брошу. Если, когда ты прочитаешь это письмо, я буду на кухне, подойди ко мне и поцелуй в щеку, скажи, что я самая глупая мама на свете, потому что расстраиваю тебя в день твоего рождения. А если меня не будет – знай, что я тебя по-прежнему люблю. В жизни не всегда получается так, как нам хочется. Иногда жизнь несправедлива, и когда-нибудь у тебя возникнет желание кричать, проклинать небо за то, что оно отняло у тебя тех, кого ты любишь. Ты увидишь, как земля их поглощает. Но затем ты повернешь голову и заметишь чью-то улыбку, и горе забудется. Мой любимый сынок, в такие моменты, я прошу тебя, вспоминай, что твое рождение было незапланированным и самым прекрасным, что может быть на свете.

6

– Ребенок не выжил. Он был слишком слаб, я не смогла ему помочь. Поэтому я не посчитала нужным его регистрировать.

Эльсбет протягивает коменданту Грюмелю тридцатисантиметровый сверток, закутанный в кровавые простыни.

– Проверьте сами, если у вас хватит на это смелости.

Но комендант с отвращением отворачивается и делает пару шагов назад.

– Охрана позаботится об этой формальности.

– Бедная роженица находится сейчас в ужасном состоянии. К тому же ее бросил отец ребенка, и я прошу у вас разрешения покончить со всем этим как можно скорее, – настаивает Эльсбет, чей открытый взгляд мог бы убедить кого угодно.

– Хорошо, похороните ребенка, а матери назначьте дополнительное питание, – приказывает Грюмель, выходя из медпункта.

Как только Эрнесто перелез через лагерную решетку, Эльсбет сразу же подумала о судьбе его сына. Отныне все евреи, находящиеся на французской территории, включая новорожденных, должны быть зарегистрированы и поставлены на учет. «Если придут немцы, они захотят воспитать малышей по-своему и навсегда отнимут их у матерей». Нужно было немедленно принять решение: признать этого ребенка и, возможно, потерять его навсегда или же отрицать его существование, сделать из него человека без родины и таким образом спасти. Пока Грюмель с охраной прочесывали окрестности лагеря в поисках сбежавшего Эрнесто, Эльсбет схватила испачканное после родов белье, свернула, придав ему продолговатую форму, и обмотала одеялом. Она перевязала все это бечевкой, чтобы похоронить его, а ребенка тем временем передали через окно еврейке из Мангейма, у которой уже было четверо маленьких детей.

Так, для французских властей ребенок Лизы был мертворожденным. Даже лучших людей лишения часто делают доносчиками, но судьба этого малыша должна была стать самой важной тайной в лагере. Ева, Лиза и Эльсбет заключили договор: ребенок останется в медпункте, вместе с десятью слабенькими малышами. Каждый день кто-нибудь будет гулять с ним на свежем воздухе вместе с другими детьми. Эльсбет оставила в медпункте и Лизу, утверждая, что ей необходимо еще как минимум две недели на то, чтобы поправиться. Затем она сделает так, чтобы Лиза могла видеться с сыном во время представлений. Это жертва, на которую необходимо было пойти. В первое время, когда заключенные спрашивали Лизу о ее состоянии после смерти ребенка, она, не решаясь лгать из боязни навлечь на малыша несчастье, отвечала:

– Я доверила сына ангелу, тот его оберегает.

Так прошел год, отмеченный еженедельными представлениями в кабаре, которые стали неотъемлемой частью жизни лагеря.

* * *

Тише, мое солнышко, сокровище, не плачь,

Плакать нет смысла.

Враги хотят нашей беды,

И понимать тут нечего.

У морей есть берега,

И даже у тюрьмы – границы,

Но в нашем несчастье

Пределов нет.

Тише, тише стучит мое сердце.

Пока не закроют дверь –

Нам нужно молчать, поверь.

Тебе нельзя смеяться, мой сынок,

Твой смех может нас выдать.

Враг не должен выжить весной,

Как листья не могут – осенью.

Позволь природе управлять тобой,

Тихонечко сиди.

Отец придет, ты только жди.

Спи, мой сынок, спи,

Как новая на дереве листва,

Луч свободы

Уже освещает твое лицо.

7

В долине снова весна: на вершинах гор растаял снег. С наступлением тепла тайна о ребенке Лизы начала потихоньку разноситься по лагерю. Он совсем еще маленький, не весит и восьми килограммов, но его волевой смышленый взгляд не может не вселять в женщин гордость. Он научился вести себя так, чтобы оставаться незаметным, и быстро понял, что от того, будет он плакать или нет, зависит его жизнь. Но, по правде говоря, всеобщее внимание уже немного ему наскучило. Женщины, у которых никогда не было детей, выстраиваются в очередь перед медпунктом мадемуазель Кассер. Каждый час, днем и ночью, незнакомки подходят к малышу, обнимают его, берут на руки, спрашивают у подруг: «Как мы выглядим вместе?» Дитя лагеря обнажает десны, улыбаясь каждому новому лицу. Эльсбет, которая поначалу относилась к такой популярности с опаской, вскоре понимает, что уже ничего нельзя сделать: вместо предательниц и доносчиц она видит перед собой союзниц.

– Мы не можем отпраздновать его день рождения, не вызвав серьезных подозрений… Риск слишком велик.

Эльсбет категорична. Подруги понимают, что она права, но на сердце у них тяжело: им так хочется выразить свою любовь мальчику в день его рождения.

– Но у меня в медпункте много других детей, мы можем подождать, когда будет день рождения у кого-нибудь из них, и тогда сможем поздравить вашего малыша, – успокаивает Лизу Эльсбет, беря ее за руку.

– Конечно, именинник должен быть слишком маленьким для того, чтобы рассказать кому-нибудь о нашей хитрости, иначе мы сильно рискуем.

Шестого августа 1942 года Шломо Германну исполняется три года. Он страдает от холеры: в лагере очередная эпидемия. Барак заражен, но в тот день никто об этом не думает: настроение у всех хорошее. Эльсбет удалось испечь праздничный торт. Он круглый, пышный, и, хоть в нем нет сахара, глаза двадцати детей и десяти матерей округляются при виде такого лакомства. Женщины пользуются затишьем, чтобы собраться вместе, помолиться, перекинуться банальными фразами.

Внезапно в барак, словно смерч, влетает опоздавшая женщина. Она выглядит так, будто только что увидела самое страшное на свете чудовище.

– В Олорон-Сен-Мари разгружают десятки товарных вагонов, – наконец произносит женщина.

– Ха, я думаю, это чтобы нас прилично накормить! Хоть я и люблю швейцарское молоко, но у коровы, черт побери, мне больше нравится мясо! – говорит Сюзанна, спеша выйти из барака, чтобы не пропустить вагоны с провизией.

Вскоре Сюзанна прибегает обратно в барак. Она в ужасе.

– Черные! Везде черные! Полиция в черном стоит вдоль решеток. Они повсюду, по одному человеку на каждые два метра! – объясняет она, прерывисто дыша.

Ева следует за ней, сделав остальным знак оставаться в бараке. Везде, куда ни посмотришь, – люди в униформе. До сих пор лагерь охраняла полиция департамента, и их голубая форма стала уже привычной. Полицейские в черном полностью окружили лагерь. Сюзанна стоит у Евы за спиной, как будто хочет спрятаться.

– Видишь, ни одного голубого мундира, только черные! Кто их пригласил на праздник, как думаешь?

– Они похожи на хищных птиц, – медленно произносит Ева.

Полицейские неподвижно, как манекены, стоят на своих постах.

Комендант Грюмель проходит мимо людей в черной униформе; волосы у него прилизаны, сапоги слишком высокие, морщатся складками при каждом шаге. Они начищены и блестят: таким коменданта еще не видели. Он останавливается посреди лагеря и дает знак включить сирену на сбор. Кажется, что ее пронзительный вой отдается в костях. Полицейские в черной униформе открывают блоки, и со всех концов лагеря стекаются мужчины и женщины. Они ищут друг друга взглядами. Слышно, как с вопросительной интонацией произносятся чьи-то имена, затем, как эхо, раздаются ответы. Вот уже несколько месяцев влюбленные не могли обнять друг друга. На центральной дороге лагеря происходит беззвучный танец человеческих тел. Люди стекаются отовсюду: из кухонь, медпунктов, карцеров… Может быть, все уже закончилось и желанный мир заключен? Узники с трудом в это верят, но, тем не менее, они еще стоят на ногах. Как хорошо, что им удалось выжить!

– У Шекспира любовники соединяются только для того, чтобы вместе умереть, – шепчет Ева на ухо Лизе, которая только что подошла к ней.

– Но мы во Франции и к тому же в свободной зоне!

Наконец Грюмель обращается к заключенным:

– Французское правительство разрешило интернированным евреям вернуться в Германию. Сейчас каждый должен подготовиться к переезду. Вам нужно будет собраться здесь, группами по десять человек. Женатые пары едут по двое, дети – вместе с матерями.

Бьянка, словно фурия, вылетает из толпы, подбегает к Грюмелю и возмущенно кричит:

– Что вы наделали! Что вы наделали!

Она бьет коменданта кулаками в грудь, вспотевшую от августовской жары. Грюмель не может ей не ответить:

– Они будут переведены в другой лагерь, это очевидно. Форма у них там будет получше, и они будут спать на хороших постелях, их будут как следует кормить. Мне сказали, что большинство из них будут работать на немецких заводах.

Ужаснее всего были не слова коменданта, а его самодовольный вид. Двадцатого января 1942 года на озере Ванзе, на вилле «Марлир», Гитлер меньше чем за два часа решил покончить с еврейским вопросом. Рейнхард Гейдрих, назначенный исполнять приказ фюрера, требует незамедлительного содействия подчиненных стран.

Старший полицейский держит в руке две школьные тетради. В них – длинные списки, написанные от руки. В каждой строчке – имя, возраст, национальность заключенного, а также номер конвоя, которым он был доставлен в Гюрс. Правая страница служит для примечаний, необходимых для распределения узников и для подтверждения того, что они отвечают необходимым критериям: еврей или еврейка, не имеющие французских корней. Предусмотрены еще три колонки: «Связь с Францией», «Служба во французской армии во время войны», «Примечания». Для некоторых национальностей немцы сделали исключение: это венгры, итальянцы, египтяне и греки. Для тех, кто не попадал в этот список, в последней колонке был поставлен штемпель 06AOU42.

В алфавитном порядке полицейский, стоя на центральной аллее, называет имена тех, кому придется отправиться в неизвестность в западном направлении. А, В, С… Тысячи женщин и мужчин стоят несколько часов, выстроившись в ряд, под палящими лучами августовского солнца.

– 385, Германн Шломо, 06.08.1939.

Маленькие ножки семенят по асфальту.

Ева молит Бога о том, чтобы имя Лизы произнесено не было.

– 890, Малер Лиза, 02.06.1910.

После этого полицейский ненадолго замолкает. Он назвал только те имена, которые начинаются на одну из первых тринадцати букв алфавита; остальные заключенные возвращаются в свои бараки, испытывая огромное облегчение.

Ева и Лиза встречаются у дверей медпункта: две женщины, бывшие когда-то «нежелательными», стали теперь людьми без прав, вне закона. Ева бормочет:

– Я… мы… они не могут…

Но Лиза уже поняла: бороться не имеет смысла. Ева трясет ее за плечи, будто хочет вытрясти из ее сознания хоть крупицу протеста. Вдруг Лиза замахивается и дает подруге пощечину.

– Ева, оглянись… Иногда можно сопротивляться, сохраняя гордость, с достоинством принимая то, с чем мы не можем бороться. Мы смеялись, пели, любили. Мы сражались, и это была прекрасная битва. Рядом с тобой я чувствовала себя более живой, чем когда-либо.

Она говорит торопливо: дорога каждая секунда, времени почти не осталось. У Лизы спокойный голос, умиротворенное лицо.

Прощайте, мечты прошлого, прощайте, дали,

И на щеках моих цветы давно завяли.

Мне не хватает Эрнесто и его любви.

Утешьте, поддержите заблудшую душу!

Утешьте, поддержите!

Ах! Улыбнитесь горю моему.

О Боже, ты меня прости, прими.

Конец всему.

– Помнишь последние слова Виолетты в «Травиате»? Благодаря тебе я столько узнала… Мы так и не дали малышу имя, не поставили его на учет. Для них его не существует, и это спасение.

Ева не хочет слушать: ей кажется, что Лиза говорит на непонятном языке.

– Спрячь его, Ева, защищай, как только сможешь: ему нужна мать.

– Да, ему нужна ты. Ты должна увезти его с собой, он ведь родился в лагере, значит, сможет выжить в другом.

– В Германии он умрет от холода, ты же знаешь! Мне неизвестно, какие там будут условия, может быть, они будут гораздо хуже, чем здесь. Пока идет война, его матерью будешь ты.

– А потом?

– Я не знаю, наступит ли для нас это «потом»…

– Не говори так!

– Если меня освободят, мы встретимся в Париже, хорошо?

– Я не знаю, куда ты сможешь мне написать. Мы должны назначить место встречи.

– В Café de la Paix[90], напротив оперы, – улыбается Лиза.

– Я буду ждать тебя там каждый день.

Женщины берутся за руки. Лиза нежно проводит большим пальцем по тонким перстам своей подруги.

– А если война затянется… Что мне сказать твоему сыну?

– Не говори ему обо мне, пока он не повзрослеет. Я не хочу, чтобы он рос, ощущая тень человека, которого нет рядом с ним, тень, которая будет мучить его вопросами. Но каждый вечер пой ему колыбельную, и для меня тоже. Может быть, я тебя услышу.

– У меня даже нет твоей фотографии. Возможно, малыш никогда не увидит лица своей матери, никогда не узнает, что она – самая красивая женщина на свете.

По щекам Евы текут крупные слезы.

– Нет, он будет видеть ее каждый день, просыпаясь и засыпая. Ева, воспитывай его, как родного сына. Забудь о том, что его выносила я. Сделай так, чтобы он никогда не чувствовал себя брошенным, чтобы никогда не чувствовал себя отвергнутым, думая, что нет смысла жить ради него. Пообещай мне это. Пообещай, Ева!

– Обещаю… Я стану ему матерью.

В толпе тех, кто вынужден отправиться в дальний путь, есть что-то отчаянное и жестокое; нескончаемая вереница нищих, которые приехали в лагерь в нарядных одеждах, а уезжают исхудавшими. Молодые превратились в стариков. Они медленно тащат за собой узлы или наспех собранные чемоданы.

– Как же ты его назовешь? – спрашивает Ева.

Лиза решила дать ему имя лишь после возвращения Эрнесто. На центральной дороге их уже больше тысячи. Охранники закончили осматривать багаж, отобрав миски и покрывала, выданные французской администрацией. Вещи могут пригодиться новым заключенным. Полицейские вынимают дубинки: пора отправляться в путь.

– Зови его Ной… Потому что он спасет нас от потопа.

Лиза не может вернуться в медпункт, чтобы обнять сына: если за ней последуют охранники, они обо всем догадаются. Она шагает вперед, чтобы пополнить ряды депортируемых.

Процессия движется: Ева идет рядом с Лизой, высоко держа голову; она будет с подругой до конца. Людей из списка распределяют по баракам, расположенным по обе стороны главной дороги: мужчины – направо, женщины – налево. Внезапно, словно ниоткуда, появляются грузовики Dodge, в которых их привезли в лагерь два года назад. Начинается погрузка. Кто-то из женщин цепляется за двери бараков. Ева, которую хотят увести силой, упирается. Она видит, как некоторые полицейские стискивают зубы, кто-то даже плачет.

– Куда их везут? Скажите, пожалуйста! – обращается Ева к одному из них, с уже поседевшими волосами, которому, как видно, тяжело совладать с эмоциями.

– В Дранси[91], это возле Парижа. Но они там не останутся.

– Куда же их повезут дальше?

– В Польшу. В лагерь Аушвиц.

Ева смотрит на лица проходящих мимо сотен людей, каждое из них рассказывает свою историю о прошлом. Внезапно она видит перед собой лишь детей, идущих к большим грузовикам с огромными чемоданами. Наконец Лиза выходит из барака и, с улыбкой направляясь к грузовику, в последний раз поет для Евы колыбельную.

Спи, мой малыш, спи,

Спи, мой малыш, спи.

Там дальше, на ферме,

Есть барашек белый.

Он хочет укусить тебя, он смелый.

Но тут пастух приходит,

Барашков всех уводит.

8

– Записывайте! Записывайте же, вы, педик! И передайте в префектуру! Этой ночью, 25 сентября 1943 года, между тремя и тремя тридцатью утра, трое мужчин в масках проникли в арсенал, расположенный в одном из бараков административного квартала, и, угрожая охраннику револьвером, заставили сохранять молчание. Вот список того, что было украдено: 255 карабинов (из 290), 271 штык, 368 автоматических пистолетов, 2 ручных пулемета модели 1924 года с 10 магазинами, одной из двух опор и 2000 патронов для пулемета, 17 000 патронов для карабинов, 8 190 патронов для автоматических пистолетов, 230 ремней для оружия, 70 поясов, 4 пары новых брюк для охранников, плащ с капюшоном и 12 одеял. Другие, тоже в масках, стояли в коридоре вышеупомянутого барака, в то время как другая группа следила за караульным помещением, где находились бригадир и десять охранников. Напавшие, коих насчитывается около тридцати человек, – мужчины от двадцати до сорока лет. Вышеупомянутая группа погрузила оружие и другие предметы в грузовик, ожидающий их на дороге в Молеон-Лишар. Ограда из колючей проволоки была обрезана, длина повреждений – шесть метров. Затем грузовик направился к блокам для заключенных. Мы потеряли контроль над лагерем и ждем указаний высшего командования. Комендант Раймон Грюмель.

Ева первой открыла глаза – ее разбудили мужские голоса, говорившие с сильным беарнским акцентом. Держа в руках масляные лампы, мужчины шлепали по грязи возле бараков. Ева оглядывается по сторонам: остались всего четыре «нежелательные». Конвои с заключенными отправлялись в Дранси один за одним летом 1942 года. При свете луны ей удается рассмотреть около десяти мужчин: они оббегают блок, чтобы разбудить женщин. К Еве подходит парень с тоненькими усиками. На вид ему можно дать лет восемнадцать. Еву бросает в дрожь.

– Nicht nazi, franzosiche[92] Сопротивление! Нужно идти, быстрее, быстрее!

Другой мужчина хватает Еву за руку.

– У нас есть сообщники среди охраны, но скоро здесь будет полиция. Следует торопиться!

У нее есть время лишь на то, чтобы в последний раз окинуть взглядом барак: она смотрит на тюфяки Лизы, Сильты, Бьянки, на бечевки, к которым они привязывали еду, на старенькую лампочку, раскачивающуюся под потолком. Ее подруг здесь больше нет, но от одной мысли о том, что придется покинуть место, к которому она так привыкла, у Евы начинает кружиться голова. Свобода, которая теперь так близко, пугает ее. Блок стал ее маленьким миром, она привыкла к его зловонию и шорохам, а шум снаружи будет для нее чужим. Но мужчину не волнуют переживания Евы; он ускоряет шаги. На центральной дороге Ева видит около восьмидесяти мужчин; они принадлежат к Четвертому сектору провинции Суль. Операцией командуют маки из Молеона и Наваранкса. Внезапно слышится оглушающий вой сирены; по обеим сторонам центральной дороги зажигаются фары: приехала полиция. Какой-то человек в шляпе ведет женщин, давая им указания.

– За карцерами мы перерéзали решетку: там и выйдем.

Этот голос кажется Еве знакомым. Слух никогда еще ее не подводил. Она приближается к мужчине в шляпе и узнает Даверня.

– Заключенная, я приказываю вам следовать за этими мужчинами, не оборачиваясь.

– Медпункт… Там мой ребенок.

Полицейские осматривают лагерь; тени уже бегут к карцерам.

– У нас больше нет времени: бегите, сейчас же!

Повинуясь приказу мужчины, рисковавшего жизнью ради того, чтобы ее спасти, Ева присоединяется к потоку заключенных. Без единого выстрела за тридцать минут маки удалось собрать двести человек. Ева проходит мимо одного из освободителей, обрезающего телефонные провода, и хватает его за руку.

– Мой ребенок… Он в медпункте… Умоляю вас: он – все, что у меня осталось!

Ева встречается глазами с мужчиной, и что-то в его взгляде кажется ей знакомым. Плечи, торс, короткая и мощная шея… Сердце Евы начинает биться быстрее, земля под ногами уплывает, асфальт теряет прочность и превращается в зыбучий песок. В ушах у нее звенит. Она видит, как к вокзалу подъезжает поезд, видит, как лицо Луи склоняется над ней, видит его руку, которая треплет ее по щеке с нежной настойчивостью. Это он! Он ласково приводит Еву в чувство посреди всеобщей суеты, говорит ей о том, что два года назад в Люксембурге попал к немцам в плен, во время саботажа, который проходил при его участии. Ему удалось уехать оттуда на лагерном транспорте и вскоре присоединиться к Сопротивлению. Его жестоко пытали, на теле до сих пор остались следы. Луи очень похудел, но это он! Все эти годы он постоянно думал о Еве. Он написал ее соседке на авеню Домениль, и та сообщила ему, что Еву забрали на Зимний велодром.

– Но… твое письмо…

Твоя жизнь, что прошла, нашла тебя.

Любовь одного дня молчит всегда.

Скоро исчезнет лик твой прошлый,

Освободит тебя от этой ноши.

Тебя избавит навсегда.

– Твоя любовь скоро освободит тебя. Нужно было читать первое слово каждой строчки: это код, которому меня научили маки. Я был уверен, что ты поймешь!

– Я решила, что ты узнал о ребенке и бросил меня. Я думала, что умру!

– О каком ребенке ты говоришь?

– О моем ребенке. Он в Мюнхене!

– Зачем же ты просишь меня его найти?

– Да не этого, а другого, который спрятан в медпункте!

– Ты, как я посмотрю, настоящая женщина-загадка – полна сюрпризов!

Луи понимает не все из того, что она ему говорит, но это уже не важно.

– Иди за ними, прошу тебя. Я найду ребенка.

– У него голубая косынка на запястье! – кричит Ева вслед Луи, бегущему по направлению к медпункту.

Он выбивает дверь: на ночь ее закрывают на ключ. Дерево с треском поддается, и этот звук будит маленького ангелочка, который, свернувшись калачиком, спит в углу. На вид ему года два, но он не боится монстра, приближающегося к нему, не кричит, не плачет. Луи быстро осматривает помещение и находит под корзиной джутовый мешок из-под картофеля, который постелили, чтобы защитить эту импровизированную колыбель от влаги.

– Не плачь, папа здесь, – говорит Луи ребенку, беря его на руки и осторожно укладывая в мешок.

Свет полицейских фонарей стремительно приближается. Луи бежит к карцеру, проходит мимо охранников, которые не двигаются с места. Давернь ждет его, подсвечивая фонариком то место, где перерезана решетка. Остальные уже сидят в двух грузовиках, оставленных у амбара на ферме в сотне метров от лагеря. Увидев, что Луи наконец приближается, водитель быстро заводит машину. Двигатель издает гулкий рев, из трубы вылетает дым, и через несколько мгновений они уже мчатся прочь от ада Гюрса.

Полицейские машины догнать их не могут – охранники прокололи в них шины. Среди заключенных Луи находит Еву. Он кладет к ее ногам драгоценный мешок, который нес на плече, и осторожно открывает его. Малыш не плачет, но он встревожен и не понимает, что происходит. Однако, когда Ева берет мальчика на руки, он начинает хныкать. Луи смотрит на возлюбленную: светает, и черты ее лица становятся все четче.

– Я тебя нашел, и мне больше нечего желать.

– Нет же: именно теперь у нас должно быть много желаний, любовь моя. Нужно стремиться к чему-то лучшему, надеяться на то, что однажды мир вырвет нас из хищных лап. Ночь не будет бесчеловечной. Мы больше не будем дрожать от страха.

Ласковый ветер развевает ее волосы. Сейчас она красивее, чем когда-либо. Луи улыбается Еве, сжимая ее и малыша в объятиях. Она прислоняется головой к его шее и, чувствуя его запах, наконец успокаивается. Ей больше не страшно.

На следующий день Грюмелю выдвинули обвинение и отдали под суд. Через несколько недель министр внутренних дел отдал приказ о закрытии лагеря Гюрс. Мох покрывает могилы тех, кто бросил вызов смерти, и там, где выступало «Голубое кабаре», теперь растет лес. Остров «нежелательных» скоро будет похоронен под пылью времен.

Еве Плятц, Париж, ул. Монсури, 12

2 апреля 1962 года

Моя дорогая мама,

только что по американскому времени мне исполнился двадцать один год: это случилось на самой высокой башне Нью-Йорка. Глядя оттуда, я мог бы увидеть Эйфелеву башню и нашу квартиру, но сегодня облачно, ничего не разглядишь! Наверное, ты сейчас спишь, а папа Луи готовится к рабочей манифестации в каком-нибудь кафе. Хорошо, что он не меняется. Здесь же все меняется очень быстро. Спасибо тебе за то, что все эти годы ты хранила письмо Лизы. Ты говорила мне, что она была очень красивой. Шестого августа 1942 года она, несомненно, унесла с собой часть меня, поэтому я чувствую, что мне чего-то не хватает, и так будет всегда. Но моя настоящая мать не умерла, она стала еще красивее, потому что вот уже двадцать один год она каждый день со мной. Твое лицо – первое, что я запомнил: светлые волосы, золотистым дождем спадающие на плечи. Не беспокойся из-за седины, папа Луи говорит, что платиновые пряди делают тебя еще более элегантной, и он, безусловно, прав. Моя дорогая мама… В тот день, когда Луи спрятал меня в мешке из-под картофеля, чтобы меня не забрали фашисты, ты окончательно стала мне мамой. Да, меня вынашивала не ты, но ты ведь сама не раз говорила, что для того, чтобы подарить ребенку жизнь, его недостаточно просто родить. С первых дней я помню твой голос. Знаю, тебе кажется, что это несправедливо по отношению к Лизе, знаю, что вот уже двадцать лет ты оплакиваешь свою подругу… Я хотел бы познакомиться с моим отцом Эрнесто. Кто еще решился бы остановить конвой, увозящий его возлюбленную, чтобы ехать вместе с ней? Когда я был маленьким, многие сочувствовали мне из-за того, что я потерял родителей. Но у меня есть четыре примера обожания, верности и любви. Я не хотел бы другой матери – мне нужна только ты. Я никогда не чувствовал себя одиноким, каждый свой шаг я делал вместе с тобой, и когда я, случалось, падал, то всегда вспоминал, как ты целуешь мою коленку, успокаивая: «И это тоже пройдет». Моя любимая мама, никто на свете не заслуживает этого имени больше, чем ты. Несмотря на то, что это мой день рождения, я подготовил для тебя сюрприз. Меня приняли на работу! Отныне я репортер New York Times. Поэтому прошу тебя, не спорь со мной больше! Мне кажется, что я отсюда слышу, как папа Луи смеется, а тетя Сюзанна ворчит. У меня будет не страничка с кроссвордами, а целая рубрика свежих новостей из Европы – самое подходящее занятие для человека с еврейско-испанской кровью и немецко-французским сердцем! Мир может спать спокойно, мамочка, пока спокойна моя душа. Шлю тебе нежные воздушные поцелуи: завтра я отправлю их с вершины Empire State Building и буду дуть очень сильно, чтобы они долетели до Парижа.

Твой Ной

Примечания автора

Персонажи этой книги, а также события, происходящие с ними, – плод авторского воображения, выросший, однако, из зерен реальности. Образ каждого из героев навеян людьми, имевшими мужество рассказать о том, что они пережили в Гюрсе. Предлагаю читателям познакомиться с произведениями, которые легли в основу этой книги.

Идея написать ее родилась после прочтения книги Ханны Шрамм «Жизнь в Гюрсе» (написана совместно с Барбарой Формайер, издательство Maspero, 1979). Ее воспоминания об условиях заключения «нежелательных» женщин во Франции представляют особую ценность, но читать их невероятно тяжело. Благодаря Лизе Фиттко («Пути Пиренеев. Воспоминания 1940–1941 гг.», перевод Леа Марку, издательство Maren Sell, 1987), Лило Петерсен («Забытые», издательство Jacob-Duvernet, 2007), Лоре Шиндлер-Левин («Невозможное прощай, или Детство одного из последних звеньев в цепи. 1933–1945», издательство L’Harmattan, 1999), а также Еве Левински, воспоминания которой отредактированы тремя ее детьми: Кати, Томом и Петером Пфистерами – и доступны к ознакомлению в архивах Товарищества лагеря Гюрса, родились персонажи Лиза и Ева.

Образ Бьянки навеян воспоминаниями о Гелле фон Бакмайстер-Тарнов ее детей, Давида и Паломы Тульман, «Виктор и Гелла Тульман», напечатанными в брошюре Товарищества лагеря Гюрс «Гюрс, помните!» № 124 (стр. 6–10, сентябрь 2011) и № 128 (сентябрь 2012).

Эльсбет Кассер, медсестра лагеря Гюрс, а также Давернь, комендант лагеря с 1 июня 1939 года по 26 ноября 1940 года, действительно существовали. Упоминая о них, автор хотела отдать должное их самоотверженности и бесстрашию, подтверждения которым были найдены во многочисленных письменных свидетельствах. Благодаря этим людям смогли выжить многие мужчины, женщины и дети.

Стихи Ханны Арендт взяты из книги «Ханна Арендт, Мартин Хайдеггер. Письма 1925–1975 и другие свидетельства», изданной Фондом Арендт и Хайдеггера с помощью Урсулы Луц и переведенной с немецкого Паскалем Давидом (издательство Gallimard, 2001).

Французский перевод пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», в свободной интерпретации персонажей, принадлежит Пьеру Летурнеру. Она была особо популярна до начала XX века.

Стихотворение Райнера Марии Рильке взято из книги Луи Альбера-Лазара «Портрет Рильке» (издательство Le Mercure de France, 1953).

Книги Мехтильда Гильзмера «Женские лагеря. Хроники заключенных, Рьекро и Бран, 1939–1944» (издательство Autrement, 2000), Клода Лагари «Лагерь Гюрс, 1939–1945: концентрационный лагерь в Беарне» (издательство Atlantica, 1985), Сюзанны Лео-Поллак «Во Франции мы были нежелательными. Семейное расследование» (издательство Traces & Empreintes, 2009), а также многие другие помогли лучше понять тяготы заключения в лагере Гюрс и глубже прочувствовать его творческую атмосферу. Наконец автор хотела бы поблагодарить работников архива Товарищества лагеря Гюрс, без помощи которых эта книга не была бы написана.

Слова благодарности

Спасибо Седрику Шевальму, первому моему читателю,

Жану-Лу Меноше, который познакомил меня с историей лагеря Гюрс,

Луизе Дану, издательнице, полной энтузиазма и любви к этой книге,

Анне Павлович, Жилю Аэри, Терезе Кремизи и всей команде издательства «Фламмарион», благодаря которым эта книга вышла в свет,

Людовико Эйнауди и Яну Тьерсену, чья музыка на протяжении долгого времени помогала мне писать.

Благодарю моего дедушку Поля Дюкре (1925–2015), который объяснил мне смысл слова «сопротивляться».

1

Перевод М. Лозинского. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Южный пригород Парижа.

3

Военно-воздушные силы Германии в период Третьего рейха.

4

Nikolaiviertel – квартал в Берлине, в котором находится церковь святого Николая.

5

Парк на северо-востоке Парижа.

6

Излишнее скопление воздуха в желудке и кишечнике.

7

Девочки (англ.).

8

Католический храм, расположенный на холме Монмартр.

9

Альбер Лебрен (1871–1950) – французский политик, последний президент Франции в период Третьей республики (1932–1940).

10

Департамент на северо-востоке Франции.

11

Леон Блюм (1872–1950) – лидер и теоретик Французской социалистической партии.

12

Коммуна в регионе Овернь.

13

Река на севере Франции, правый приток Сены.

14

Венсан Ориоль (1884–1966) – французский государственный деятель, первый президент Франции после Второй мировой войны.

15

Система французских укреплений на границе с Германией, построенная в 1929–1934 гг.

16

Город в Баварии.

17

Винифред Вагнер (1897–1980) – немецкая писательница и композитор, невестка Рихарда Вагнера.

18

Речь идет о Байройтском ежегодном музыкальном фестивале, на котором исполняются произведения Рихарда Вагнера.

19

Опера Вагнера.

20

Город во Франции.

21

Вступление к опере Вагнера «Валькирия».

22

Презрительное название немок во Франции.

23

Имеется в виду выставка, проходившая в Париже с 15 апреля по 12 ноября 1900 года. (Примеч. ред.)

24

Иветт Орнер (р. 1922) – известная французская аккордеонистка.

25

Название Зимнего велодрома.

26

Французский художественный фильм (1937 г.).

27

Жан Ренуар (1894–1979) – французский кинорежиссер, актер, продюсер, сценарист.

28

Джордж Орсон Уэллс (1915–1985) – американский кинорежиссер, актер, сценарист.

29

Ханна Арендт (1906–1975) – немецко-американский философ еврейского происхождения, политический теоретик и историк.

30

Société Nationale des Chemins de fer Français – Национальная компания французских железных дорог.

31

Игра слов: rat переводится с французского как «крыса».

32

Республиканская банда (исп.).

33

«Каудильо» означает «вождь». Так называли Франсиско Франко.

34

Муниципалитет в Испании.

35

Муниципалитет во Франции, департамент Северные Пиренеи.

36

Город во Франции, административный центр департамента Восточные Пиренеи.

37

Не (нем.).

38

Блондинки (исп.).

39

Имеется в виду Первая мировая война. (Примеч. ред.)

40

Яблочный пирог (нем.).

41

Департамент во Франции.

42

Так во Франции называли пехотинцев других национальностей.

43

Игра слов: grumeau с фр. переводится как «катышек свернувшегося молока».

44

Субэтническая группа евреев Центральной Европы.

45

Город на севере Франции, на реке Сене.

46

Очень приятно (исп.).

47

Сюзанна пытается сказать по-испански «с бигуди».

48

Знаменитое общежитие на Монмартре, в котором на рубеже XIX–XX вв. селились известные художники и поэты. (Примеч. ред.)

49

Ожидается перемирие (исп.).

50

Да, перемирие (исп.).

51

Французский курорт на юго-западе Франции.

52

Фешенебельная гостиница в Биаррице. (Примеч. ред.)

53

Изначально – персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные»; сорванец, мальчуган (фр.).

54

Английский сад (нем.).

55

Район «красных фонарей» в Париже, где находится знаменитое кабаре «Мулен Руж».

56

Сюзи Солидор (1900–1983) – французская певица, актриса, модель, писательница.

57

Город на юго-западе Испании.

58

Испанская монета.

59

Город на северо-востоке Испании.

60

Город и муниципалитет на севере Испании.

61

А. С. Пушкин. Евгений Онегин.

62

Символ Французской республики с 1792 года, изображается в виде молодой женщины во фригийском колпаке.

63

Непередаваемая игра слов: слова «стихи» и «червяки» звучат по-французски одинаково.

64

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

65

Перевод Н. Сатина. (Примеч. ред.)

66

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

67

Опера Джузеппе Верди по мотивам романа Дюма-сына «Дама с камелиями».

68

Моя любимая дочь (нем.).

69

Баварская государственная опера (нем.).

70

Итальянский архитектор и скульптор XVII века.

71

Древнегреческая богиня лунного света, преисподней и всего таинственного.

72

Род теплой обуви, преимущественно женской.

73

Лес во французском регионе Пикардия, где в вагоне, стоящем на железнодорожных рельсах, проходящих через лес, были подписаны два перемирия в мировых войнах. В данном случае речь идет о перемирии между Францией и Германией во время Второй мировой войны, известном как «Второе Компьенское перемирие» (22 июня 1940 года).

74

Моя дорогая (иврит).

75

Голос Парижа (фр.).

76

Французское отделение пропаганды (нем.).

77

Жорж Ольтрамар – французский коллаборационист, уроженец Женевы.

78

Штурмовые отряды (нем.) – военизированные формирования Национал-социалистической немецкой рабочей партии.

79

Он здесь (исп.).

80

Муниципалитет во Франции.

81

Во время Второй мировой войны одно из названий французских партизан.

82

Город в Германии.

83

Город на реке Сона, Франция.

84

Раден Мас Йоджан (1893–1972) – известный танцор явы.

85

Государство, существовавшее на территории современной Индонезии в центральной части острова Ява с 1755 по 1950 гг.

86

Психопатологический синдром, основным проявлением которого являются двигательные расстройства.

87

Девушки из лагеря (англ.). Игра слов: в английском языке слово camping обозначает лагерь для отдыха.

88

Игра слов: широко известное кабаре в Париже носит название «Folies Bergère», что означает «безумные пастушки».

89

Город в Германии недалеко от границы с Францией.

90

Кафе Мира (фр.).

91

Нацистский концентрационный лагерь и транзитный пункт для отправки в «лагеря смерти», существовавший во Франции, в городе Дранси, в 1941–1944 гг.

92

Не нацисты, французское (нем.).

Content

Диан Дюкре
Забытые

Приказ

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Примечания автора

Слова благодарности

1