Александра Бракен

Странник

© Alexandra Bracken, 2017

© П. Волцит, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Всем, забытым историей

Ни мне, ни кому другому не одолеть этот путь.

Ты должен пройти его сам.

Он совсем близко – лишь протяни руку.

Быть может, ты идешь им с рождения, вот только не знаешь.

Быть может, идет он везде: по воде и по суше.

Уолт Уитмен

Лондон

1932

Пролог

Когда-то у нее была кукла – с нарисованной улыбкой, светлыми волосами и глазами того же цвета, что у нее самой. Долгое время она была ее неразлучной спутницей: подружкой за чаем, когда Элис уезжала со своим папой; исповедницей, когда Роуз подслушивала родительские тайны; той, кто всегда мог выслушать ее, когда больше никто не хотел. Куклу звали Зенобией – в честь царицы воинов пустыни, о которой рассказывал дедушка. Но однажды, когда Генри Хемлок гонялся за ней по саду, она выронила куклу и, споткнувшись, наступила ей на шею, раскрошив хрупкий фарфор. От жуткого хруста сердце чуть не встало поперек горла.

А сейчас от хруста маминой шеи, ломающейся под каблуком незнакомца, ее вырвало прямо в прижатые ко рту ладони.

Вспышка огненной энергии прокатилась по комнате, унося с собой громовой хаос обрушившегося неподалеку прохода. Роуз отбросило к стене потайного чулана. От дрожащего воздуха сотрясались кости, болели зубы.

Она умерла.

Роуз задержала дыхание, зажмурилась, слыша, как взвыл папа, пригвожденный к полу мечом незнакомца. Она знала, что ей нельзя кричать вместе с ним, нельзя тянуться к маме, как пытался он. Потайной чулан, встроенный в стену за книжным шкафом, защитит ее, как обещал дедушка, но только, если она не издаст ни звука, ни шороха. Тонкой щелочки между фанеркой и одной из полок хватало, чтобы видеть комнату целиком.

Постепенно день сменялся вечером. Внизу на столе стыл нетронутый обед – о вторжении предупредило только быстро стихшее рычание и поскуливание соседской собаки. Папа едва успел зажечь лампу и камин в кабинете, а мама – спрятать Роуз, как по лестнице загрохотали шаги. Теперь, дрожа в остатках тепла и света, мрак, заполнивший комнату, казался живым, дышащим.

– Я же предлагал по-хорошему, – на незнакомце был изящный черный плащ с серебряными пуговицами; Роуз никак не удавалось разглядеть выгравированный на них знак. Тонкий черный шарф закрывал нижнюю половину лица, но не приглушал шелковистые переливы голоса. – Зачем же было доводить до такого… Отступитесь от своих прав на нее, отдайте астролябию, и нам не будет до вас никакого дела.

Осколки стекла и листы бумаги похрустывали у него под ногами, а он все кружил вокруг мамы… Того, что от нее…

Нет. Дедушка скоро вернется со своего собрания. Он обещал уложить ее спать, а его слово – гранит. Он все исправит. Это… это просто ночной кошмар. Просто в ее глупую детскую головку понабилось много глупых фантазий о тенях, приходящих за детьми-путешественниками. Скоро все закончится, и она проснется.

– Гнусные чудовища – вот вы кто! – папа попытался голыми руками вытащить меч из плеча, оставляя на клинке кровавый след. Человек, нависший над ним, облокотился на изысканный эфес, вгоняя меч поглубже. Папа забился, молотя ногами воздух.

Мама не пошевелилась.

Острое, жгучее желание кричать разрывало Рози горло. Отвратительно пахнущий ручей крови, напитав ковер, подбирался к светлым маминым волосам.

Отец предпринял новую попытку отбиться, схватив одной рукой каменное пресс-папье, упавшее со стола в начале борьбы. С диким криком, вырвавшимся из легких, он метнул камень в закрытое маской лицо чужака. Тот играючи поймал его и в свою очередь выхватил еще один меч с тонким клинком у другого человека в маске, стоявшего на страже у двери. Недовольно буркнув, незнакомец вонзил клинок в папину руку, обездвижив и ее. Папа коротко вскрикнул от боли, но вскоре его стоны перекрыл смех, раздавшийся из-под маски.

«Смотри, – думала Роуз, подтягивая исцарапанные коленки к подбородку, – расскажешь дедушке, что здесь произошло. Молчи, не шевелись. Мужайся».

– Ты… скажи Айронвуду: он так и умрет с тем, что никогда… никогда ее не получит…

Айронвуд. Снова Айронвуд. Это имя в семье произносили свистящим шепотом, оно нависало над их жизнью, подобно тени. Дедушка сказал, здесь они будут в безопасности, но Рози могла бы догадаться, что не будут. Они никогда не были в безопасности с тех пор, как ее тети и дяди, двоюродные братья и бабушка пропали, один за другим, в разных столетиях и на разных материках.

А теперь мама… и папа…

Роуз снова закусила губу, на этот раз до крови.

Другой мужчина, подпиравший стену у двери, дернулся вперед.

– Заканчивай, а! Обыщем полы и стены, пока никто не мешает.

Только теперь, когда фигура вышла в центр комнаты, Роуз увидела, что это вовсе и не мужчина, а высокая женщина.

Мама как-то говорила, что Айронвуд собирает девушек в свою семейную коллекцию и держит их на полках, словно стеклянные фигурки, не снимая даже ради того, чтобы протереть пыль. Должно быть, эту он считал небьющейся.

Мама тоже казалась такой.

Пока… не…

Мужчина в маске залез во внутренний карман плаща и прицепил к указательному пальцу длинное серебряное жало, изогнутое, как сверкающий коготь, раздирающий воздух.

Роуз перевела взгляд с оружия на папино лицо, обнаружив, что он смотрит на книжный шкаф – на нее, – беззвучно шевеля губами. «Не шевелись, не шевелись, не шевелись…»

Ей хотелось визжать, кричать ему, чтобы он сражался, что она готова драться, даже если он не может. Разве не ее руки и коленки покрыты синяками и ссадинами от драк с Генри? Это не ее папа. Ее папа смелый, он – самый сильный человек в мире, и такой…

Убийца в маске наклонился и вонзил жало в ухо несчастному. Папино тело в последний раз дернулось.

Губы замерли.

Где-то вдалеке гром сотряс безоблачное небо Лондона – рухнул еще один проход. Сейчас звук был слабее, но все равно каждый дюйм ее кожи словно содрали до мяса.

На папе был все тот же костюм, пахнущий табаком и одеколоном, но Роуз видела, что его самого больше нет.

– Начни со спальни, – приказал мужчина в маске, вытирая меч и вкладывая его в ножны.

– Она не здесь, – медленно протянула женщина. – Разве мы бы не почувствовали ее?

– Все равно, могли остаться записи, – рявкнул мужчина и начал один за другим выдергивать ящики. Он выгребал и отбрасывал древние монеты, папирусы, оловянных солдатиков, старые ключи. – Ну, коллекционеры…

Женщина прошла перед книжным шкафом, скрипнув паркетом. Роуз прижала перепачканные ладошки ко рту, чтобы не вскрикнуть. Она старалась не вдыхать запах собственной рвоты: ее и так мутило от запаха крови родителей. Темные глаза ураганом пронеслись по полкам, остановившись прямо напротив Роуз.

Мгновение замерло в ее сознании, словно лист на поверхности воды. И точно так же дрожало.

Не шелохнись.

Но она не хотела сидеть тихо.

«Как было бы легко, – подумалось ей, – стать такой же храброй, как мама: вырваться из потайного чулана, опрокинуть женщину на пол и убежать. Схватить один из их мечей и сечь, сечь, сечь, пока не изрубишь тьму на куски, как сделал бы папа».

Но папа велел ей сидеть тихо.

В углу напольные часы отсчитывали потерянные секунды. Тик-так, тик-так, тик-так… у-бит, у-бит, у-бит…

Горячая, запутанная, колючая, словно терн, часть Роуз оплела ее сердце, сжимаясь все теснее, пока она не заставила себя закрыть глаза. Она представила, как ее вены, ребра, вся грудная клетка каменеют, защищая то, что окаменеть не могло и так отчаянно болело. Она еще слишком мала, чтобы сражаться с ними, – Роуз это понимала. Но понимала и то, что однажды она вырастет…

Глаза убийцы метнулись дальше, привлеченные чем-то на следующей полке. Роуз переплавила свой страх в чистейшую ненависть.

Айронвуды. Снова Айронвуды.

– Не помнишь, сколько на столе лежало приборов? – спросила женщина. Она отошла от шкафа, протягивая что-то – фотографию в рамке – мужчине. Роуз стиснула себе горло, вцепившись ногтями в платье. На том снимке они были втроем.

Старый дом застонал. Убийца в маске приложил палец к губам, глаза стрельнули в сторону книжного шкафа. Он перешагнул через папу, подходя поближе к напарнице.

Не шелохнись.

– Возьмем малявку, – наконец, горячо прошептал он. – Он предпочел бы ее…

Вслед за грохотом входной двери, шарахнувшей о стену дома, снизу донесся яростный рев: «Линден!», и дом затрепетал под тяжелыми шагами; они быстро поднимались по лестнице. Роуз посмотрела на дверь как раз вовремя, чтобы увидеть, как в комнату врываются трое мужчин. При виде первого, чья величественная фигура летела, словно грозовое облако, она отпрянула. Папа старался как можно чаще показывать ей фотографии Сайруса Айронвуда, чтобы она узнала его в любом возрасте. Чтобы понимала, когда нужно убегать и прятаться.

Один из его свиты тронул ботинком мамино лицо.

– Теперь понятно, почему тот проход захлопнулся прямо за нами.

Роуз едва не выпрыгнула из-за полки, чтобы отпихнуть его, но тут внезапно осознала: убийцы в масках исчезли. Она не видела и не слышала, чтобы открывалось окно, не слышала и шуршания одежды или шагов. Зловещие маски словно бы растворились в тени.

Из тени придут они, ужас неся.

Из тени придут и похитят тебя.

– Подонки получили по заслугам, – прорычал Сайрус, наклоняясь и выдергивая шпагу из папиной руки… и тут же вгоняя ее ему в грудную клетку. Роуз подскочила при звуке, с которым острие клинка сокрушило кость и дерево, и почувствовала, как из горла исторгся тихий рык.

– Вот награда, которую я плачу с наслаждением, – заявил Айронвуд. – Знаю: это единственный стимул, способный заставить всех шевелиться. Жаль только, Бенджамина с ними не было. Что встали?! Ищите, болваны!

Десять тысяч золотых монет. Объявление, которое принес домой дедушка, кипевший от гнева, не предназначалось для глаз Роуз. Ей было не положено знать, что Айронвуд назначил награду за их жизни, но папа же никогда не закрывает – не закрывал – ящик письменного стола.

Самый молодой из свиты Сайруса поднял с края стола золоченую рамку, которую держала женщина в маске. Он ткнул пальцем в Роуз, чинно сидевшую между папой и мамой:

– А эту?

Айронвуд плюнул на папино лицо, прежде чем взять снимок. Глаза Роуз заволокла черная пелена, под кожей все кипело, и ей пришлось вцепиться ногтями в свое замызганное платье, чтобы не издать ни звука. Взгляд Сайруса заметался по комнате, она могла различить цвет его глаз: бледных и жгучих, как вспышка молнии. Затем, без единого слова, он вновь повернулся к ее папе, наклонился, разглядывая что-то – ухо?

– Хозяин? – напомнил о себе другой молодой человек.

– Нужно уходить. Немедленно, – ответил Айронвуд, казавшийся погруженным в свои мысли. – Тела заберите, еще не хватало, чтобы их обнаружили.

– Но что с астро…

Айронвуд швырнул снимок в рамке через стол так, что молодому путешественнику пришлось пригнуться.

– Если эта чертова штука и была здесь, то уже далеко. А теперь уберите тела! Я жду в машине.

Вместе с ним исчезла и ядовитая злоба. Роуз наконец позволила себе вдохнуть, глядя, как один из подручных Айронвуда приносит розовые простыни из ближайшей спальни, и как они вдвоем накрывают и заворачивают сперва маму, потом папу.

Ковер вынесли последним, оставив шрамы на деревянном полу. Роуз выждала, пока хлопнет входная дверь, потом досчитала до десяти, вслушиваясь, не шевельнется ли что-нибудь во мраке. Ничего не услышав, толкнула шкаф вперед и ощупью пробралась вниз по лестнице, выскочив с черного хода. В глазах щипало; она открыла калитку, споткнулась о велосипед, прислоненный к оградке, вскочила на него и поехала.

Роуз не чувствовала ничего. Только крутила, и крутила, и крутила педали.

Она едва ли что-то видела – слезы стекали с ресниц, капая на щеки, – но это просто из-за ужасно холодной и промозглой погоды.

Держа дистанцию, она ехала за машиной Айронвуда, блестевшей в свете фонарей, словно панцирь жука. Роуз вспомнила страшную сказку, которую читал ей дедушка, о человеке, превращенном в чудовище собственным уродливым сердцем, и теперь она впервые поняла ее. Роуз представляла, как ее ногти становятся когтями, кожа – рыцарскими доспехами, зубы делаются острыми, словно у тигра.

Роуз всегда знала: рано или поздно Айронвуд вернется, чтобы растоптать остатки ее семьи, но она – не такая, как дети Жакаранд или Хемлоков, которые позволили Айронвуду забрать себя, когда их родители сдались или были убиты.

«Как жаль, – думала девочка, – что они росли без терновых шипов, которыми могли бы защитить себя».

Однажды она отнимет у Сайруса Айронвуда все. Разрушит его трон из часов и разобьет корону из дней. Она найдет это чудовище и закончит дело, начатое мамой и папой. Но сегодня она просто будет следовать за ним во тьме.

Потому что должен же кто-то сообщить дедушке, где Айронвуд спрятал тела.

Техас

1905

1

Этту, обернутую огненными лентами, разбудили громовые раскаты.

Она тут же проснулась. Кожу, казалось, выжгло до мяса, содрало лоскутами, открыв каждый нерв, каждую вену чистой безжалостной агонии. Она подавилась собственным вдохом, легкие казались слишком тесными, не вмещавшими больше одного маленького глотка воздуха. Она знала, что попала не в воду: земля под нею была жесткой и шершавой, но инстинктивная вспышка страха, свинцовая тяжесть в болезненно дернувшихся мышцах заставляли думать, что она тонет.

Этта свернула голову набок и попыталась выкашлять пыль, забившую рот. Это легкое движение отозвалось новой резкой болью в плече, отдававшей в ребра и позвоночник.

Разрозненные воспоминания прорывались сквозь горячечный морок жара и бреда: Дамаск, астролябия, София, и…

Этта с усилием разлепила веки, затем снова зажмурилась от яркого солнца. Одной секунды хватило, чтобы впитать образ белого, как древние кости, мира, мерцавшего и переливавшегося в струях горячего воздуха, поднимавшегося над бледной пылью. Это напомнило ей танец солнечных лучиков на океанских волнах. Напомнило о…

Проходе.

Так вот что за гром она слышала. То была не надвигавшаяся гроза – никакой передышки от жары не предвиделось. Ее окружала пустыня – повсюду, на многие мили – лишь вдали, вместо древних храмов и форумов возвышалось незнакомое плато. Это не…

Не Пальмира. Тут и воздух пах иначе, обжигая ноздри при каждой попытке вдохнуть, – в нем не было ни намека на перепревшую влажную зелень ближайшего оазиса, ни запаха верблюдов.

Грудь сжало страхом и недоумением.

– Ник… – даже этот осколок слова битым стеклом застрял в горле; на треснувших губах выступила кровь.

Девушка перевернулась, опираясь ладонями о жесткий грунт, чтобы приподняться. Нужно встать…

Подтянув локти под тело, она не успела даже поднять голову, как тупая боль в плече взорвалась, словно нарыв. Крик наконец-то прорвался сквозь ее ободранное горло, руки под ней подломились.

– Боже правый, а еще громче закричать не пробовала? Мало нам спешащего сюда стража, так еще, сделай одолжение, заставь прискакать вместе с ним целый отряд кавалерии!

На нее упала тень. За несколько секунд до того, как тьма снова поглотила сознание, Этте показалось, что она уловила проблеск ярких, почти неестественно-голубых глаз, вспыхнувших узнаванием при виде нее.

– Так. Так-так-так. Кажется, мистер Айронвуд, удача еще не окончательно вас покинула.

Нассау

1776

2

Николас откинулся на стуле, приподнимая загнутые поля шляпы, чтобы еще раз оглядеть переполненную таверну «Три короны». Жаркий и душный воздух заведения придавал насквозь пропитанным ромом завсегдатаям лихорадочный вид. Хозяин – бывший капитан Паддингтон – охотно присоединялся к веселью, оставляя внушительного вида женушку за прилавком – приглядывать за обильным пойлом и скромным съестным.

Никому, казалось, не было дела до того, что крикливо-изумрудная краска курчавилась по стенам, отпадая целыми пластами, будто желая поскорее убраться подальше от нестерпимого зловония уткнувшихся в свои кружки мужчин. Георг III невидящим взором глядел на своих непутевых подданных с изуродованного портрета (глаза вместе с другими органами – и не только чувств – ему процарапали моряки Континентального флота, прошерстившие остров в поисках припасов семью месяцами ранее).

Николас, сжимая успевшую нагреться кружку эля, подумал, что три короны, очевидно, принадлежали трем коронованным в таверне порокам: алчности, чревоугодию и похоти.

Одинокий скрипач съежился в углу, безуспешно пытаясь перебить похабные песни, распеваемые компанией неподалеку. Кожа на его кадыке натягивалась как тугой галстук.

«Наливай еще, поддатый, помни: истина – в вине! К черту граций, к черту мысли о любви и красоте! Фа-ла-ла-ла-ла..!»

Николас поспешно отвел взгляд от смычка, парившего над струнами, пока непрошеные мысли не побежали наперегонки с памятью. Каждая секунда подтачивала его решимость, а терпения оставалось совсем немного.

«Спокойно! – приказал он себе. – Спокойно».

Легко говорить, когда искушение впиться ногтями в стол и стены, выпуская на волю закупоренную внутри бурю, почти непреодолимо. Он заставил себя сосредоточиться на выпивохах, сгорбившихся над столами: они увлеченно шлепали картами и совершенно не обращали внимания на бешеный дождь, хлещущий по окнам. Языки и говоры были столь разнообразны, сколь и корабли в бухте. Никого в форме не наблюдалось, к приятному удивлению Николаса и к выгоде остальных, бесстыже сбывавших контрабанду.

Стоило ли удивляться, что Роуз Линден выбрала именно это место для встречи. Николас начинал задумываться, была ли она очарована картиной непотребства или просто чувствовала себя здесь как дома. Как бы то ни было, ее выбор гарантировал, что стражи Айронвуда, приглядывавшие за проходом на острове, вряд ли стали бы заходить сюда: слишком они были тонкими натурами, чтобы рисковать замараться о замызганное очарование матросов.

«Сиди спокойно!».

Николас нащупал пальцами кожаный шнурок под парусиновой рубашкой и изящную сережку, которую повесил на него, чтобы не потерять. Вынуть ее он не решился – хватило жалостливого презрения на лице Софии прошлым вечером, когда она застала его разглядывающим в свете маленького камина бледную жемчужину, золоченые листья и голубые бусинки на золотой петле.

Куда безопаснее было глядеть перед собой, чем сосредотачиваться на свидетельствах своих провалов.

«Этта бы одобрила место». Николас не успел остановить мысль, как та уже выскочила. Она бы с наслаждением разглядывала комнату, жадная до любых историй из низменной жизни острова – прославленного пиратского королевства. Он бы даже рисковал потерять ее, увлеченную злополучной погоней за сокровищами или похождениями шайки контрабандистов.

«Ты и так ее потерял». Николас медленно выдохнул, заталкивая боль куда поглубже.

В совсем плохие дни, когда беспокойство и страх превращали кровь в копошащихся пауков, а бездействие становилось невыносимым, его преследовали кошмары. Ранена. Исчезла. Погибла. И единственным символом веры, не изменявшим ему, когда сомнения кружились в голове бешеным вихрем, было убеждение, что Этта слишком умна и слишком упряма, чтобы умереть.

Он намеренно затушил висевшую над ними лампу и заказал кучу мелких тарелочек закуски и эля, чтобы их стол не вызывал лишних вопросов. Однако карманы легчали с каждым днем, и Николас понимал, что той небольшой суммы, которую он заработал, разгружая утром корабль в доках, не хватит надолго.

– Что-то она не показывается, – проворчала София через стол.

Николас ущипнул себя за переносицу, стараясь унять нараставшее раздражение, пока оно не завладело им без остатка.

– Терпение, – прорычал он. Вечер только начинался. – Наше дело тут еще не сделано.

София фыркнула, допивая остатки эля, а потом, перегнувшись через стол, схватила его кружку и залпом опустошила, заслужив одобрительные взгляды с соседнего столика.

– Вот, – объявила она, хлопая днищем кружки о стол, – теперь можем идти.

За все свои двадцать с лишним лет Николас не смел и мечтать, что доживет до дня, когда кто-то из Айронвудов предстанет в столь постыдном виде.

Учитывая, что на острове были Айронвуды, и особенно то, что Великий Магистр, вероятно, лично назначил за их с Софией головы состояние, которого хватило бы купить весь этот остров, они как могли изменили внешность. София угрюмо – хотя и добровольно – остригла длинные темные волнистые волосы, заплетя остатки в аккуратную косу. Николас раздобыл одежду какого-то моряка, примерно соответствующего щуплой фигурке Софии, и девушка носила ее так легко, словно собственную кожу, что было весьма неожиданно, учитывая ее былое пристрастие к шелкам и кружевам.

Однако еще неожиданнее оказалась кожаная нашлепка на месте левого глаза.

Опасения Николаса после избиения в Пальмире были вполне обоснованны. Пока они с Хасаном добирались до лечебницы в Дамаске, рана нагноилась, и глаз совсем перестал видеть. Гордая София предпочитала медленно умереть от нагноения и заражения крови, чем по доброй воле дать целителям удалить его.

Однако в итоге какая-то часть ее, должно быть, захотела жить – она не сдавалась даже в самых страшных тисках агонии. По правде говоря, вылечилась она очень быстро, и Николасу пришлось неохотно признать: коль скоро эта девушка с железной волей что-либо решила, лучше не стоять у нее на пути.

Болезнь Софии оказалась им на руку. Пока она поправлялась в Дамаске, Николас получил неожиданное послание от Роуз, оставленное в доме Хасана:

«Обстоятельства не позволяют мне ждать месяц, как договаривались. Встречаемся 13-го октября в Нассау или не встречаемся вовсе».

В какой-то миг на пути в Дамаск из Пальмиры, где они договорились о будущей встрече, Роуз, очевидно, по-другому взглянула на свои «обстоятельства». Николас не знал, бояться ли ему или просто злиться – она так легко рассчитывала на их способность перемещаться с невероятной скоростью! Как бы он ни сочувствовал ранению Софии, при мысли, что они упустят возможность найти последний общий для всех временных шкал год, его чуть не затошнило от страха и бешенства.

Но ее синяки и ссадины рассосались за две недели, а три дня назад она окончательно окрепла для путешествия по череде проходов, пока, совершив последний бросок на зафрактованном судне из Флориды, они не прибыли к Роуз… которой не было.

– Этта с нею не придет, так что ты напрасно выглядишь, словно щенок, готовый вот-вот сделать лужицу, – язвила София. – Тебе не кажется, что им пора бы уже показаться, коли на то пошло?

Нет, он не рассчитывал, что Роуз прибудет вместе с Эттой, живой и здоровой, оправившейся от раны. По крайней мере, до сегодняшнего утра. Надежда, как он обнаружил, имела свойство иссякать, будто песок в часах.

Николас заставил себя вдохнуть, чтобы успокоиться. Ненависть, лелеемая Софией, делала воздух между ними непригодным для дыхания; а за последние недели ее чувства покрылись такими шрамами, что стали еще безобразнее, чем раньше. Ночуя с нею в одной комнате, он чувствовал себя… мягко говоря, неуютно.

Но ему… Каким горьким делалось слово «нужна», когда относилось к Софии! Ему была нужна ее помощь, чтобы находить проходы, а взамен он пообещал помочь ей исчезнуть из поля зрения «обожаемого дедули», когда их злополучное путешествие подойдет к концу. Николас не сомневался: на самом деле София держалась с ним лишь потому, что не оставляла надежды заполучить проклятую вещицу.

И ему приходилось жить с этим, потому что ему – господи, спаси и помоги – была нужна она. Будь проклято его незнание мира путешественников! Будь проклято его невезение. И все Айронвуды в придачу.

– Не терпится на свежий воздух? В такую-то погоду? – поддразнил он, прищурившись. Она тоже прищурила свой единственный глаз, но тут же насупилась и отвернулась, оглядывая таверну.

Николас пробежал пальцами по краю стола, отмечая каждую зарубку на дереве. Еще два дня назад желание плюнуть на сделку с Роуз показалось бы ему немыслимым. И все же, если она не уважала их договор, что его с нею связывало?

«Ты прекрасно знаешь, что», – подумал он. Обнаружение последнего общего года для прежней временной шкалы и этой, какой бы она ни была. Этту, должно быть, швыряло сквозь проходы, через десятилетия и века, пока не выбросило в какой-то день общего года, без сил, раненую и одинокую. Надо было им поменяться целями, чтобы Роуз искала астролябию, а он – Этту, но он понимал, даже тогда, вымотанный, с ободранными нервами: у Роуз есть знакомства, которые позволят ей быстро разобраться с изменениями во временной шкале.

Николас уже готовил себя к ее холодной ярости, когда Роуз обнаружит, что он две недели не занимался поисками этой окаянной астролябии, как договаривались. Он и искал бы всерьез, если бы его не преследовал страх за Этту.

Как бы он ни поигрывал – в самых темных глубинах своего сердца – с мыслью поступить как эгоистичный подонок и сбежать, его душа восставала против такого бесчестья. Вот когда астролябия будет найдена и уничтожена, а будущее Этты восстановлено, он с удовольствием даст понять Айронвуду, что тот никогда ее не получит.

Но больше чести, важнее ответственности была сама Этта. Найти ее, помочь ей, преодолеть беду, как они и хотели. Она – его напарница.

Сердечко мое.

Он закончит со всем этим и займется собственной жизнью, как всегда и хотел. Мир путешественников никогда не был его миром. Ему не давали ни доступа к тайнам, ни дозволения исследовать глубины. В том мире он был лишь слугой.

Даже время Этты было для него подобно далекой звезде. Он изумлялся ее рассказам о прогрессе, о войнах и открытиях, но то будущее оставалось для него слишком далеким, чтобы прочувствовать его, пустить в свое сердце как что-то настоящее, а не выдуманное. Не говоря уже о том, чтобы на что-то в нем претендовать. Но суждено ли им было туда попасть и обрести дом или нет, он хотел восстановить мир, который Этта знала и любила.

Шум веселья в таверне время от времени прерывал грохот двери, швыряемой как штормовым ветром, так и заблудшими душами, искавшими укрытия. Николас снова сосредоточился на входе, высматривая знакомую вспышку золотых волос и голубые глаза.

– А ты не мог бы в кои-то веки сделать что-то полезное? Хотя бы избавить нас от того выродка в углу, например, – проворчала София, опуская голову на скрещенные на столе руки. – Если он так и будет пялиться на меня, обещаю напасть первой через минуту.

Николас моргнул, переводя взгляд из угла в угол, затем обратно на девушку перед собой.

– О чем ты, дьявол тебя раздери?

Источая волны презрения, София выпрямилась и мотнула головой в дальний конец таверны, в сторону столика, находившегося в прямой видимости от их собственного. За ним сидел человек в темном плаще и нахлобученной на мокрый парик треуголке, будто готовый при первой же возможности выскочить под ливень. Поймав взгляд Николаса, он тут же начал рассматривать свою кружку, барабаня пальцами по столу. Только тогда Николас заметил знакомое древо, вышитое золотом на тыльной стороне его перчатки.

Что-то, стискивавшее внутренности, наконец разжалось. Отверженный был из Линденов. Страж, если Николас не ошибался.

Или из Айронвудов, пытается поймать нас на приманку.

Ну нет – в последний месяц он стал подозрительным сверх меры. Человек Айронвудов напал бы на них открыто. Семья его отца не отличалась утонченностью, зато обладала редкостным даром не тяготиться убийствами. И все же он нащупал нож, припрятанный во внутренний карман сюртука.

– Сиди здесь, – бросил Николас.

Но, разумеется, София поплелась за ним, спотыкаясь от выпитого. Человек не поднял взгляда, даже когда они сели на пустующие стулья за его столиком.

– Тута занято, – буркнул незнакомец. – Я жду кумпанию.

– Полагаю, она уже прибыла, сэр, – заметил Николас. – Кажется, у нас есть общий знакомый.

– Неужто? – мужчина повертел оловянную кружку в руке. Повертел снова. И снова. И снова. Наконец, София выбросила руку и прихлопнула его ладонь, опередив Николаса на доли секунды.

– Хочешь и дальше испытывать мое терпение? – процедила она. – Давай, попробуй.

Страж отпрянул от ее стального голоса, моргнув, едва разглядел ее лицо – и черную повязку на нем.

– Ты это на маскарад нацепила, милочка, или просто…

Николас прокашлялся, уводя мужчину с опасной дорожки.

– Мы ждали… кое-кого другого.

Кожа стража выглядела, словно ее оставили у огня просушиться да забыли на несколько часов дольше необходимого. Николас хорошо знал такие лица – свидетельство долгих лет работы в море или у моря. Обежав зелеными глазами комнату, старик стянул шляпу и поправил парик.

Затем подтвердил, что понял Николаса:

– Видел тут… скажем так, видел такие рожи, которых обычно стараюсь обходить за милю. Прочесывают берег и город очень плотно. Поневоле задумаешься, стоит ли выручать леди из беды.

– Осторожность никогда не повредит, – кивнул Николас. – И где же та леди?

Старик, не обратив внимания на его слова, продолжил тем же капризным тоном:

– Говорили, от вас будет один. Ты, кажись, подходишь, – он перевел взгляд на Софию. – А об ей не слыхал.

Глаза Софии сузились в щелочки.

– Это мой компаньон, – пояснил Николас, пытаясь не дать разговору оборваться. Он понимал необходимость конспирации, но каждая секунда, в которую они не искали астролябию, была секундой, потраченной напрасно. – Так вы приведете нас к той леди?

Человек сделал большой глоток из кружки, закашлявшись, и замотал головой. Еще один вороватый взгляд вокруг, и его рука исчезла в складках плаща. Пальцы Николаса снова нырнули в карман, сжимая рукоять кинжала.

Но незнакомец вытащил не пистолет и не нож, а сложенный лист пергамента, расстелив его на столе. Николас, взглянув на красную восковую печать с выдавленным древом Линденов, снова поднял глаза на старика. София же выхватила пергамент, перевернула и встряхнула, словно ожидая, что из складок посыплется яд.

– Наш… цветок, – проговорил старик, подчеркивая выбор слова, – занят другими делами. И теперь, оказав ей любезность, я откланяюсь, чтобы…

– Любезность? – переспросила София, от эля ставшая бесцеремоннее обычного. – А вы разве не страж?

Мужчина оттолкнулся руками от стола.

– Был стражем, пока другая семья не поубивала моих. Теперь делаю, что заблагорассудится. Что в данном случае означает: откланиваюсь.

Николас встал в то же миг, что и страж Линденов, догнал его в толпе и схватил за рукав:

– Что еще за «другие дела»? Мы ждали ее…

Страж вывернулся из рук Николаса, задев другого завсегдатая таверны и плеснув элем Николасу на ботинки.

– Я похож на того, кому Роуз Линден станет открывать свои треклятые тайны?

Справедливости ради, учитывая его помятый вид и весьма впечатляющий шрам вокруг шеи, который мог остаться только от веревки, он был очень даже похож.

– Она сообщила вам еще хоть что-нибудь? – нажимал Николас, раздражаясь от того, что приходится повышать голос, перекрикивая повизгивание скрипки и громогласный смех завсегдатаев. – Она еще на острове?

– Ты по-аглицки-то разумеешь, милок? – усмехнулся страж. – Мне тебе, что, по-хранцузски растолковать или…?

Женский вскрик прорвался сквозь раскаты басовитого мужского гомона. Николас обернулся к их новому столику, обнаружив рядом с ним девушку-служанку, лихорадочно собиравшую раскиданные по столешнице осколки. Еще одна щуплая фигура в синей матросской курточке промакивала жидкость, капавшую со стола на пол.

– Ты, корова! – заорала София, выхватив тряпку из рук смущенной девушки и хлестнув ее по переднику.

– Случайно… Простите, ради бога… Споткнулась… – бедняжка едва могла выдавить полслова.

– Ты что, слепая? – расходилась София. – У меня один глаз, а я и то лучше вижу!

– Удачи тебе с компаньоном, – хмыкнул страж и, пока Николас оборачивался, уже вынырнул в другом конце зала, отделенный людским морем. Ветер вновь от души грохнул дверью, и страж растворился в ночи. Хозяин «Трех корон», отставив поднос с пойлом, пошел заложить засов, прежде чем дождь промочит пол.

– В чем дело? – спросил Николас, проталкиваясь к их столу. София, откинувшись на стуле, мрачно наблюдала, как служанка сметает последние осколки себе в передник.

– Кто-то, – с нажимом сказала София, будто этот «кто-то» не стоял рядом с ними, – будучи полной и окончательной дурой, решил перевести отменный ром, искупав в нем меня…

По правде говоря, жидкость весьма кстати освежила ее запах.

– Я не дура! – служанка побагровела. – Я смотрела, куда иду, но что-то попало мне под ноги!

Девушка унеслась, прежде чем Николас успел выдавить что-нибудь примирительное. А София, разумеется, разъярилась еще пуще.

– Что? Не может вынести даже намека на критику? – огрызнулась она, и вдруг заорала ей вслед: – За собой следи, ты чертова…

– Хватит! – оборвал ее Николас. – Давай посмотрим письмо.

София скрестила руки на груди и откинулась на стуле.

– Чудно! Ты мне его даже подержать не дал, ни секундочки!

– У меня нет времени на игры, – отмахнулся он. – Просто дай мне письмо.

Она ответила на его жесткий взгляд невинным выражением лица. Беспокойный холодок пробежал по его спине.

– Письмо! – настойчиво повторил он, протягивая руку.

– У меня… его… нет…

Они проглядели друг на друга еще мгновение, Николас чувствовал, будто София режет его взглядом на куски, а сам отчаянно соображал. Потом резко наклонился, оглядывая пол, стулья, под столом. Служанка? Нет, он видел, как девушка опускалась на колени, и уж, конечно, она бы не стала торчать у стола, с которого только что что-то стянула. Не могла она и смести письмо в свой передник – он бы увидел. Значит…

Другой! Тот, что промакивал стол.

– Куда пошел тот человек? – спросил он, поворачиваясь на каблуках.

– Что ты несешь? – буркнула София, вскакивая на ноги. Пока она ворчала, Николас уловил боковым зрением край темно-синей курточки и широкополую шляпу, которая не могла скрыть лицо. Китаец наблюдал за ними с площадки лестницы, ведущей в номер наверху. Николас сделал один-единственный осторожный шаг в его сторону, но едва сдвинулся с места, как незнакомец исчез с легкостью и стремительностью зайца.

– Проклятье! – ругнулся Николас. – Подожди здесь…

София вытянула из-за пазухи не виданный им ранее пистолет и, даже не потрудившись прицелиться, пальнула в сторону лестницы. Звенящая тишина, последовавшая за выстрелом, привлекла к ним внимание всей таверны. Загремели пистолеты, ножи и старые шпаги. И от маленькой искры, воспламенившей порох, драка, которой так искала София, на которую десяток раз пыталась спровоцировать Николаса, служанку, любого, кто просто не так посмотрел, наконец-то, разгорелась не на шутку.

Один неуклюжий выпивоха саданул другого локтем по шее, пытаясь вытащить собственное оружие. Со сдавленным криком второй моряк махнул кулаком, откидывая первого на ближайший стол. Разлетелись карты, кости, еда и эль. Картежники, вскочив с места, бросились на подвернувшихся под руку людей, до этого тупо таращивших налитые ромом глаза, а теперь пятившихся, чтобы их не затоптали.

Из гущи битвы выскочил моряк, подхватывая стул с пола и метя им в Софию, которая стояла, как вкопанная, глупо улыбаясь.

«Не видит», – успел подумать Николас, и выкрикнул:

– Слева!

София резко дернулась в сторону так, что с нее слетела шляпа, и машинально махнула ногой, попав точно куда надо: моряк с воем повалился на пол, прижимая руки к паху; девушка освободила несчастного от стула и шмякнула им по голове.

Скрипка возмущенно вскрикнула, когда смычок отпрыгнул от струн, а сам музыкант нырнул под стол, едва успев разминуться со стулом, которым пропитанная виски жрица любви пыталась «подправить» конкурентке нарумяненное лицо.

Одинокий пьяный моряк стоял в центре хаоса, закрыв глаза и покачиваясь в странном танце, прижимая к груди бутылку, словно партнершу.

– Лопни твои глаза! – не сдержался Николас.

– Ты, вероятно, имел в виду глаз, – уточнила София, засыпая остатки пороха в оружие, прервавшись только на то, чтобы стянуть полупустую бутылку рома с освободившегося столика.

Николас проталкивался сквозь клубок бешено молотящих рук и ног, уворачиваясь от шпаг, тут и там рассекавших воздух. Трактирщик взобрался на барную стойку, но, вместо того, чтобы остановить драку своевременным зычным криком, бросился на спину ближайшего клиента, прижимая его к полу с громким боевым кличем.

Николасу случалось видеть и более цивилизованные способы наведения порядка, вроде обмазывания дегтем и вываливания в перьях.

Наконец, он добрался до лестницы – как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина, убегавший от драки, оттолкнул девку с дороги, спустив ее с лестницы в ворохе юбок. Николас еле поймал несчастную, прежде чем та разбила себе голову.

– Иисусе! – выдохнул он, закашлявшись от взлетевшего с ее парика облака пудры.

– Спасибо! О, спасибо вам! – женщина покрывала поцелуями каждый дюйм незакрытой одеждой кожи, при этом перекрывая ему путь вверх по лестнице; он попытался мягко отодвинуть ее.

– Мэм, пожалуйста…

– Двигай, девка! – София, стоя внизу лестницы, направила пистолет прямо в лицо женщине. – У него не найдется и пары монет, чтобы позвякать, где уж тратить их на тебя!

Девица сняла осаду, обиженно отвернулась и пошла вниз, к драчунам.

– Она тебя что, до бесчувствия зацеловала? – прорычала София. – Вперед! Уйдет же!

Николас помчался на второй этаж, перескакивая через две ступеньки, и, увидев в самом конце вытертой ковровой дорожки открытую настежь дверь спальни, бросился туда, шумно и тяжело дыша. Темноволосая девушка, кутаясь в вязаное одеяло, дрожала на плече подруги, похлопывавшей ее по плечу, и взахлеб рассказывала, почти нечленораздельно:

– На меня… дверь… коротышка… смешной человечек… махал ножом… в окно…

– Смешной человечек? – переспросил Николас, а София уточнила:

– В окно?

Девушка испуганно заморгала при их неожиданном появлении.

– Э-э… низенький, да, почти как ребенок. И он из этих – как это называется…

– С Дальнего Востока? Китаец? – предположила другая. Девушка в одеяле кивнула, потом обернулась к Николасу, явно ожидая вознаграждения. Но София была права: у него не было и двух монет в кармане. После всего выпитого и съеденного у него и одной-то не осталось.

София, а за нею Николас, протиснулись в удушливую комнату, заполненную свечным дымом и тяжелым запахом цветов. Дождь залетал в открытое окно, оставляя на ковре темные пятна.

Пока София разглядывала обрывок ткани, зацепившийся за раму, Николас высунул голову, высматривая на затопленных улицах намек на движение. Перекинув ногу через раму, он спрыгнул на крышу крыльца и оттуда на землю. За спиной послышались глухой удар и ругань Софии.

Николас пробежал несколько шагов, прикрывая глаза от хлещущих с неба струй. Вода катилась по грязи и булыжнику, отмывая, хотя бы на одну ночь, остров от грязи и нечистот.

Но вор исчез, а с ним – письмо Роуз.

– Картер! – София так и осталась стоять около таверны. Большая темная груда, прислоненная к ярко-выкрашенной стене, внезапно обрела очертания человека.

– Что за… – слова застряли у Николаса в горле, когда он подошел чуть ближе.

Страж Линденов осел у стены, уставившись в пространство невидящими глазами. Его кожа побелела и стала восковой, словно из него выкачали всю кровь. Сквозь дождь и мрак Николас не видел никаких повреждений: ни пулевого отверстия, ни порезов, ни следов удушения.

– Что случилось?

София опустилась на колени рядом с мертвым и повернула его голову набок, показав струйку крови, вытекающую из уха.

– Вон они!

Николас поднял голову к окну, где одна из девиц вывешивалась из окна, указывая на них. Несколько мужчин рядом с ней, увидев их, бросились на лестницу, спеша к выходу из таверны.

– Пора убираться.

– Не буду спорить, – кивнула София и рванула вперед, увлекая их в ночную бурю.

Сан-Франциско

1906

3

Этта ощупью пробиралась по границе своих сновидений, мягко убаюкиваемая волнами памяти.

Плавная качка внезапно сменилась еще более нежными толчками, вторящими ее пульсу. Вокруг в тусклом сиянии свечей кружились лица, шепча, поглаживая шершавыми руками ее покрытую ссадинами кожу. Она потянулась обратно, к прохладному шелку в тени своего разума, в поисках другого источника света, который помнила: луну над бликующей водой.

Он нашел ее первым, как всегда, увидев с другого конца корабля. Та ее часть, что потускнела от потери, снова засияла, заливая светом боль и страхи, пока не осталось ничего, кроме его лица. Волны накатывали в том же ритме, то вознося их вверх, то кидая вниз, а они шаг за шагом шли навстречу друг другу.

И вдруг он – рядом с нею, она в кольце его рук, вжимает лицо в складки грубой парусиновой рубахи, вдыхает источаемый им запах моря, а ее руки скользят по его мускулистой спине, впитывая знакомое тепло. Здесь, здесь, здесь, – не одна, больше не одинока. Бесхитростность чувства прорастала в ее груди, расцветая картинами будущего, о котором она мечтала. Жесткая щетина коснулась ее щеки, его губы щекотали ей ухо, но Этта не слышала ни слова, как бы ни цеплялась за него, как бы ни прижимала к себе.

Мир за ее веками снова изменился, вернулись тени – ровно настолько, чтобы она могла разглядеть вокруг и других, увидеть изгиб туннеля метро. Звуки скрипки плыли по воздуху, и она поймала себя на том, что покачивается в такт музыке; она медленно кружится с ним по бесконечной орбите, обхватывает его руку, поглаживая сильные вены и сухожилия, творит мелодию из его пульса, мышц и костей. Стены содрогнулись, грохнули, заревели, и Этта подумала, поднимая взгляд, пытаясь разглядеть его лицо: «Пусть ревут, пусть рухнут к чертовой матери!».

Он склонил голову и попятился. Она пыталась остановить его, схватить за рукав, удержать пальцы, но он исчез, словно теплый бриз, оставив ее одну, низвергнутую и брошенную.

«Не оставляй меня, – подумала она, чувствуя, как уходит тяжесть, переполняющая все тело, и возвращаясь в себя, дрожа от страха, – только не сейчас…».

Николас ответил ей со смехом: «А нынче «С добрым утром!» говорим мы душам, в страхе…»

Этта открыла глаза.

По крайней мере, ее вены больше не горели огнем, как в пустыне. Но она чувствовала себя такой же бесплотной, как пылинки, танцующие вокруг мигающей свечи на прикроватном столике. Она не шевелилась, стараясь дышать ровно, пока оглядывала комнату из-под низко опущенных ресниц.

Прямо у изножья кровати, в кресле, сидел человек.

Этта успела поймать чуть не вырвавшийся вскрик. С кровати ей была видна только макушка густых темных волос. Свет свечи выхватил несколько серебристых прядок. На нем была простая рубашка и свободные брюки, смятые неудобной позой. Одна рука с зажатым между пальцами галстуком-бабочкой держала на коленях раскрытую книгу, другая – свешивалась к полу. Грудь спящего размеренно поднималась и опускалась.

Неприятную мысль, что за нею наблюдали, пока она спала, не в силах ничего сделать, быстро вытеснило осознание, сколь небрежно караульный относился к своим обязанностям.

Порыв ветра высушил слезы и пот на ее лице, встопорщил воротник его рубашки – окно за длинными плюшевыми шторами карминового цвета было открыто.

Медленно, стараясь не издать ни звука, Этта переменила позу, закусив губу от боли, пронзившей ее от макушки до пальцев ног. Глазами быстро обежала комнату: красивый письменный столик у стены, оклеенной обоями с цветочным рисунком, рядом бюро – такое большое, что, казалось, вся комната была построена вокруг него. И столик, и бюро были сработаны из того же полированного дерева, что и ее кровать; по углам, сплетаясь друг с другом, тянулись лианы.

Прекрасная позолоченная тюрьма, не поспоришь. Однако нужно как можно скорее найти выход.

Комнату освещало несколько свечей: на столике, на бюро, на стене около двери. Благодаря неверному свету она смогла увидеть свое отражение в запыленном зеркале; правда, изображение разбивалось огромной трещиной и искажалось неровным стеклом.

О Боже!

Этта протерла глаза и снова недоверчиво рассмотрела себя. Она знала, что в Дамаске ее бледная кожа набрала цвета, но теперь лицо шелушилось от солнечного ожога. Грязные волосы ей заплели в косу, открыв ввалившиеся щеки и синяки. Выглядела она больной, если не хуже. Если бы ей не вымыли лицо и руки, она бы подумала, что ее протащили за такси по Таймс-сквер. И не раз.

Однако, пожалуй, хуже всего было то, что кто-то, пока она спала, снял с нее всю одежду, надев длинную, до пят, ночную рубашку, чопорно завязанную отвратительно-розовой лентой под самое горло. Этта надеялась, что это был тот же человек, который позаботился перевязать ей плечо и вообще как мог привел ее в порядок. И все же ее передернуло от собственной беспомощности.

Не в силах больше игнорировать жгучую боль, Этта переключилась на левое плечо, и, стиснув зубы, сорвала вызывающую зуд повязку. Слезы брызнули из глаз, когда она дернула ткань, приставшую к липкой коже вокруг заживающей раны.

Смотрелась она отвратительно: неприятно-розовое – цвета не глянцевой новой кожи, а сильного ожога – неровное вздутое пятно. У Этты перехватило дыхание, она заставила себя вдохнуть и отвести глаза в сторону спящего караульного.

Пошли, Спенсер. Сначала беги, а думать будешь потом.

Уверившись, что ее не вырвет от малейшего движения, Этта спустила ноги с кровати, опираясь пальцами о пыльный восточный ковер. Стоило ей только попробовать устоять на своих двоих, как за дверью раздались быстрые шаги.

Этта бросилась на четвереньки, от чего в глазах потемнело чуть не до обморока, и съежилась за кроватью.

– … надо достать…

– … попробуй ему это скажи…

Голоса стихли так же быстро, как и налетели, но легкий шум в ушах остался – Этта не сразу поняла, что снизу доносились искаженные обрывки музыки. Послышался звон бокалов и громкие голоса, вскипевшие пеной, словно шампанское.

– Поднимем бокалы!

– Тост!

Страх смел остатки замешательства.

«Кажется, мистер Айронвуд, удача еще не окончательно вас покинула».

И Николас, и София предупреждали ее, что у Сайруса Айронвуда полно стражей, стерегущих каждый проход. Она не узнала говорившего, но это было не важно – одного слова, одного этого имени было достаточно, чтобы понять: дела плохи.

Но и эту мысль поглотил другой страх.

Где Николас?

От тех последних мгновений в гробнице память сохранила только обрывки. Этта помнила боль, кровь, ужас на лице Николаса, а потом…

Как будто ее обвязали невидимой веревкой и со всей силы дернули сквозь завесу густой тьмы. Прижав к глазам кулаки, Этта узелок за узелком распутывала свои мысли.

Я осиротела – лишилась своего времени.

Моя временная шкала изменилась.

Мое будущее пропало.

Ее затопил страх, жгучий и удушливый. Все совпадало – все обрывки складывались в то, что ей рассказывали София и Николас. Время схватило ее и швырнуло сквозь череду проходов, выплюнув в последнюю общую точку для старой, знакомой ей временной шкалы, и новой, которую они невольно создали.

Потому что Терны завладели астролябией?

Этта знала: небрежность может изменить шкалу времени, но не настолько, чтобы осиротить путешественников. Для этого требуется намерение. Целеустремленность и продуманность. Просто забрать у нее астролябию, не дав уничтожить – мало. Должно быть, они использовали ее. Другого объяснения она придумать не могла. Терны пустили астролябию в ход и бесповоротно изменили – поломали – какие-то ключевые события истории.

И вот она здесь: с Айронвудами, без Николаса.

Перед глазами заплясали разноцветные вспышки, кровь запульсировала в ушах бешеным крещендо боли и отчаяния.

Мама.

Сейчас она не могла думать о ней. Айронвуд обещал убить Роуз, если Этта не вернется с астролябией в срок. Но… Она глубоко вдохнула. Зная – теперь зная – свою мать, Этта не могла не верить, или хотя бы надеяться, что Роуз жива, что она сбежала из плена Айронвудов.

Теперь ее очередь сделать то же самое.

Она заставила себя расслабить мышцы, сковавшие плечо, и начала дышать, как учила Элис, когда ее страх сцены был особенно разрушительным. Тревога и ужас – плохие помощники; Этта вдыхала и выдыхала, пока не вытеснила их из своего сознания, заменив изящным полетом нот. Музыка – тихая, спокойная – заполняла все тени в ее мыслях мягким светом. Воан Уильямс, «Взлетающий жаворонок». Ну конечно. Любимая пьеса Элис – Этта играла ее учительнице на день рождения, всего за несколько месяцев до… до концерта в Метрополитене. До того, как ее застрелили прямо перед проходом.

Хватит думать. Шевелись.

Стоило ей приподняться, как человек в кресле заворочался, с легким вздохом сменив позу. Книга едва не выскользнула из его рук. Этта не дала себе задуматься над странностью, что охранник расслабился до такой степени, чтобы разуться и свернуться калачиком с книжкой.

Это не имеет значения.

Перед ней в прямом смысле слова открылось окно возможностей, и нужно было им пользоваться, пока не поздно.

Рама протестующе скрипнула. Этта выглянула наружу, осматриваясь, и тут же отпрянула.

Высоко в небе плыла луна, освещая побитые развалины города. Огни почти не горели, не считая нескольких фонарей вдалеке, но Этта хорошо видела уходящий вниз склон холма, скособоченные кривые улицы, погребенные под грудами камня и дерева, опаленные пожаром.

Тянуло дымом и солью. Настойчивый ветер приносил чистый и прохладный туман с ближайшего водоема – город словно бы вдыхал его. Из небоскребов будто вырвало целые этажи, окна зияли дырами и выглядели как выбитые зубы. Тут и там попадались недавно отстроенные здания – еще в лесах и с неотделанными фасадами. Хотя многие улицы и даже кварталы были расчищены, масштаб разрушений напомнил ей вид военного Лондона.

На задворках сознания мелькнула догадка, где она, но растворилась, прежде чем Этта успела ее поймать. Более насущным представлялось не «где», а «когда». Мебель, дорогие шторы и постель, омерзительная ночнушка – впору викторианской кукле, – в которую ее нарядили, разрушения… конец девятнадцатого века? Начало двадцатого?

«Не важно, – подумала она, надеясь подбодрить себя, – единственный выход – через окно».

Ее держали на втором или третьем этаже – точнее сказать было трудно из-за крутого склона под окнами. Стену дома по самую крышу покрывал запутанный лабиринт деревянных лесов, опиравшихся на длинные балки, вкопанные в землю.

Этта вытянула руку, оценивая расстояние до ближайшей опоры. Пальцы легко обхватили неструганное дерево, и, не успела она задуматься, взвесить все доводы, почему эта мысль никуда не годится, как уже взобралась на подоконник, перекидывая ноги на карниз и дальше – на ближайшую горизонтальную планку.

– Чистое безумие, – пробормотала она, пробуя ногой, способна ли конструкция выдержать хотя бы часть ее веса. Сколько раз в детстве она слышала в новостях о рухнувших в Нью-Йорке строительных лесах?

Восемь. Ровно восемь.

Кровь отлила от головы, и ей пришлось подождать под нетерпеливый стук сердца, пока вернется чувство равновесия. Задержав дыхание, с дрожащими от напряжения руками, Этта перескочила с карниза на деревянную доску.

Та даже не скрипнула.

Отлично. Идем дальше.

В каком-то смысле это напоминало спуск по причудливо сконструированной лестнице. Леса то и дело дрожали под весом Этты, местами зазоры между досками и балками оказывались слишком широкими. Но с каждым шагом она наполнялась уверенностью, даже когда ее толкал ветер, даже вопреки мыслям, что она не знает, куда идти потом, когда спустится.

Этажом ниже из стены дома выпирали высокие эркеры. Что еще хуже, окна в них горели, ярко освещая леса. Этта подкралась ближе, заглядывая внутрь под покровом темноты. Если в комнате кто-то есть, придется пройти по самому краю лесов, чтобы ее не заметили. Но сначала ей хотелось выяснить, кто находится в доме – и немаленьком – и почему привезли сюда ее.

Комната, больше той, из которой она сбежала, была вся увешена внушительными полками темного дерева, которые просто ломились от книг. Перед окном стоял письменный стол и большое широкое кресло, повернутое внутрь, больше ничего – и никого.

– Давай, – прошептала она. – Шевелись, Спенсер!

Она до крови закусила губу, стараясь не плакать от боли всякий раз, как спрыгивала вниз, напрягая раненое плечо. Повиснув на балке, как на турнике, и трясясь от страха, Этта потянулась ногами к брусу внизу, едва доставая до него пальцами.

Слишком далеко. Руки ныли под ее весом, пока она оглядывалась по сторонам, пытаясь определить, как далеко в сторону ей нужно качнуться или передвинуться, чтобы достичь ближайшей вертикальной опоры и соскользнуть по ней. Нет, не получится, не с обжигающей болью в плече и сотрясающей все тело дрожью.

Не получится. Она снова посмотрела вниз, теперь на землю, на наклонно уходящую по склону улицу, стараясь отогнать видение изломанного тела в тонкой белой одежде, заляпанной кровью. Если приземлиться достаточно мягко, она устояла бы, поймала равновесие…

Неожиданно ее внимание привлек скрип окна прямо перед нею. Сквозь стекло на нее глазело ошарашенное лицо. Этта заморгала, дыхание застряло в горле. Окно растворилось наружу.

– М-да, ну и попала же ты в переделку, матушка…

Увидев тянущиеся к ней руки, Этта, не думая и не говоря ни слова, дрыгнула ногами. Пятки обо что-то ударились, и она с удовлетворением услышала ошарашенное «Мать честная!».

– Это совершенно излишне! – добавил тот же голос, искаженный зажимавшей нос ладонью.

Боль в плече и левой руке прорезала даже страх, заставив пальцы дернуться и ослабить хватку. Ойкнув, Этта повисла на одной руке. Вгоняя занозы под ногти, она впилась пальцами в дерево, пытаясь найти опору, прежде чем свалиться окончательно.

– Держите руку – давайте, не будьте глупышкой, – уговаривал молодой человек, забираясь на подоконник; Этта, как могла, отклонилась подальше. – Вы серьезно считаете, что сломать шею лучше? Я ранен в самое сердце!

Налетел порыв ветра, швыряя волосы ей в глаза, задирая подол ночной рубашки.

– Меня восхищает ваша решимость, но поймите наконец: достаточно одного моего крика, и снимать вас кинется рой рассерженных Тернов. В том, что вы хотите умереть, я тоже сомневаюсь, так что давайте проще: я помогу вам забраться внутрь и покончим с этим.

– Терны? – брови Этты съехались от удивления. Не Айронвуды?

Она не услышала потрескивания, но дрожание балки под рукой почувствовала сразу. Вся система лесов, подталкиваемая ветром, заваливалась влево, послышался громкий хлопок, и что-то, пролетая мимо, ударило ее по больному плечу.

А потом начала падать и она сама.

4

Все произошло слишком быстро – Этта даже вскрикнуть не успела. Вот она падает, а вот ее хватают обеими руками за запястье, чуть не выдернув руку из плеча, и в лицо летит бледный фасад здания. Поцарапав щеку о шершавый камень, Этта зажмурилась, а леса, содрогаясь, складывались и рушились на старомодные авто, припаркованные у дома.

– Подтянись, эй! – скомандовал молодой человек напряженным голосом. Этта помотала головой. Раненое плечо одеревенело, а вся левая рука от ключицы до кончиков пальцев, казалось, была заполнена прожаренным на солнце песком.

Тогда он высвободил одну руку и потянулся к вороту ночной рубашки. Громкий рык, и вот она поехала вверх, ссаживая ноги о стену. Этта не дышала, пока не почувствовала под локтями подоконник, потом ее швырнуло через него на юношу, растянувшегося на ковре.

Едва приземлившись, она тут же скатилась с него, перевернувшись на спину. Все тело гудело от боли и адреналина, а сердце некоторое время билось так громко, что Этта ничего не могла расслышать за его бешеным стуком.

– Что ж, это было волнующе. Всегда мечтал о спасении девы в беде, но вы доставили мне подобное удовольствие дважды.

Этта приоткрыла один глаз, поворачиваясь на голос. Рядом, полулежа на локте, молодой мужчина оценивающе рассматривал ее с видом истинного ценителя. Резко сев, она отползла к столу, как могла, увеличив расстояние между ними.

Очень молод – ее возраста или чуть старше; короткие каштановые волосы, слегка осветленные рыжеватыми прядками, стоят торчком – Этта с ужасом осознала, что буквально вцепилась в них, ища опору, когда стукнулась о стену здания. Не застегнутый ворот рубашки вывернулся наизнанку – владелец явно накинул ее, не задумываясь о внешнем виде. Поскребывая намечавшуюся щетину на щеке, он внимательно изучал ее пронзительным взглядом голубых глаз, теплевшим от какой-то невысказанной шутки.

Его голос… глаза.

Айронвуд.

Этта поднялась на ноги, но путь ей преграждал большой письменный стол. Он сказал, они у Тернов, что могло быть правдой, только если сам юноша сбежал от Сайруса Айронвуда, переметнувшись на их сторону. Или, как и она, был пленником.

Или наврал. Но, если он сказал правду, то… она попала именно туда, куда хотела.

К людям, укравшим у нее астролябию.

– Полагаю, вам удалось меня напугать – у меня достанет мужества признать это…

– Где я? – оборвала его девушка.

Он чуть не вздрогнул от того, что она заговорила, но встал и принес ей бокал янтарной жидкости с углового столика.

– Голос у вас такой же ужасный, как и вид, детка. Глотните.

Этта гневно взглянула на пойло.

– Ох, с вами никакого интереса, – он даже слегка надул губы. – Очевидно, вы хотите воды. Подождите здесь, только без шума – мы же не хотим поднимать тревогу прямо сейчас, да?

Этта, не понимая толком, что он имеет в виду, подчинилась и молча наблюдала, как юноша подошел к двери и просунул голову в коридор.

– Эй ты, – ты, ты, – принеси воды. И, черт тебя подери, не вздумай плюнуть в стакан – ты всерьез думаешь, что я настолько не искушен в подобном искусстве, чтобы не заметить?

Раздраженный ответ последовал незамедлительно:

– Я тебе не слуга, провались к чертям собачьим!

Так значит, охрана тут все-таки есть. Осталось только понять: охраняют ли они его или себя от него.

– Насколько я помню, официальное повеление твоего господина и командующего было: «Давать дорогому мальчику все, что он пожелает». Дорогой мальчик желает воды. И быстро. Ноги в руки и вперед. Спасибо, старина.

Этта поджала губы. Определенно Айронвуд. И, судя по всему, определенно работающий с Тернами.

– Я тебе не…

В ответ юноша захлопнул дверь и обернулся к Этте с довольной ухмылкой.

– Такая серьезная банда – чуть что, сразу заводятся, – прошептал он, подмигивая. – Ух, мы с вами теперь и позабавимся!

Этта ответила ему мрачным взглядом. Вряд ли.

Мгновение спустя дверь распахнулась, и в комнату просунулась рука со стаканом мутной жидкости. Едва юноша взял его, дверь с треском захлопнулась. На этот раз Этта расслышала щелчок закрываемого снаружи замка.

– Ты что, зачерпнул воды из ванны, в которой мылся? – закричал молодой человек через дверь.

– Тебе бы еще повезло!

Он еще продолжал бормотать себе под нос, когда пересек комнату и вручил стакан Этте. Вода была коричневатой от гнили, с какой-то подозрительной взвесью.

Увидев ее лицо, юноша поспешил объяснить:

– Извините, положение с водой после землетрясения пока аховое – можете себе представить. Но от нее никто не заболел, – чуть позже, когда она уже пригубила жижу, он добавил: – Пока.

У воды действительно был странный привкус – отчасти металла, отчасти грязи, – но Этта выпила ее в два глотка. Руки все еще дрожали от чудовищного напряжения.

– Где я? – требовательно спросила она. – Когда?

– В Сан-Франциско. Двенадцатого октября 1906 года. Вы были в отключке несколько дней.

Эттины ноги, казалось, погрузились в ковер еще глубже под весом обрушившихся на нее слов. Тринадцать дней. Она потеряла тринадцать дней! Николас мог быть где угодно. София могла быть где угодно. А астролябия…

– Мы мельком познакомились посреди пустыни в Техасе, когда вас только выплюнул проход. Вы, вероятно, помните?

– Рассчитываете на «спасибо»? – ощетинилась Этта.

– А разве не заслужил? Вам чертовски повезло, что нас выбросило через один и тот же проход. Я спас вас и от ближайшего стража, и от койотов, круживших неподалеку. Честно говоря, мне нравится думать, что кабы не я, старшой сейчас опускал бы в могилу ваши изорванные в клочья останки.

Его слова, по крайней мере, подтвердили ее подозрения: во временной шкале что-то изменилось, осиротив всех путешественников, рожденных после определенной даты. Закрыв глаза, Этта глубоко вдохнула через нос, чтобы успокоиться.

– Что изменилось?

– А что изме… А, вы про шкалу времени? Судя по вечеринке, на которую меня «забыли» позвать, шкала изменилась именно так, как они надеялись. Недоумки, заправляющие здешним притоном, что-то говорили насчет России, которая проиграла, но выиграла. Пьяный бред. Почему мы по-прежнему среди живописных руин разрушенного землетрясением Сан-Франциско, остается только гадать. Поживите с этими людьми подольше, и, уверяю вас: вам покажут все самые грязные места любого столетия.

– Вы даже не спросили их, что ли? – гнула свою линию Этта, нисколько не впечатленная. – Какой год?

Он ответил чуть укоризненно:

– Я же сказал, 1906.

Этта проглотила рвавшееся наружу раздражение.

– Да нет, я спрашиваю: какой год был в Техасе?

– Не вполне уверен, что мне стоит говорить…

Этта кинулась на него, едва сдерживая слова, кипевшие на языке. Она не даст ему скрыть от нее последний общий год – единственный способ проследить ее путь до Дамаска и Пальмиры.

– Ой, нет…! – он вскочил и попятился от нее. – У вас точно такой взгляд, какой был перед тем, как вы ударили меня по носу. Уверяю, они убрали все, что могло бы послужить оружием.

Этта взглянула на стакан в руке, затем снова на него, выгнув брови.

– Я стала очень изобретательной за последние несколько недель. Думаю, смогу справиться с одним второстепенным Айронвудом.

– Второстепенным? – ахнул он, разрываясь между изумлением и возмущением. – Вы что, не знаете, кто я?

– Нет. Вы были так заняты восхвалением себя любимого, что не удосужились даже представиться. Но, сдается мне, вы знаете, кто я?

– Все знают, кто вы, – пробормотал он недовольно. – Но как низко пал я, что мне самому приходится представляться!

Заложив одну руку за спину, он прижал другую к сердцу и театрально поклонился.

– Джулиан Айронвуд к вашим услугам.

* * *

Должно быть, неверие разлилось по всему ее лицу – его улыбка из насмешливой стала сардонической. Он явно ожидал не такой реакции.

Джулиан Айронвуд? Этта издала короткий сдавленный смешок. Путешествия во времени уже предоставили немало поводов для удивления: хоть бы и встречу с восемнадцатилетней учительницей скрипки, которую с рождения знаешь пожилой женщиной. Но, как ни удивительно, подобный опыт не делал встречи с умершими легче. Этта старалась придать лицу нейтральное выражение, понимая, что пялиться на него в ужасе означало бы зажечь какие-то огонечки в его голове.

Николас не раз предупреждал ее об опасности сообщать кому-либо его судьбу – знание о том, как и когда человек умрет, могло повлиять на выбор, который он сделает, и, потенциально, на шкалу времени. Элис тогда помогла ей найти выход, прямо запретив говорить, что ее ждет, но сейчас…

Этта прикусила губу. Казалось, она уже сроднилась с чувством вины, переполнявшим ее сердце. Просто… это ж надо было встретить брата Николаса, и где?! Почему Николас никогда не упоминал, что Джулиан какое-то время был в плену у Тернов?

– Либо мой обожаемый дедуля-садист сотворил с вами нечто совсем уж ужасное, либо вы хотите сообщить мне, что я умер – довольно глупой смертью, по правде говоря, – сорвавшись со скалы. В последнее время мне попадаются только эти два варианта.

– Вы… – Этта захлебнулась словами, отворачиваясь. – Я не хотела, просто…

– Да успокойтесь вы! Не переживайте понапрасну. Как нетрудно заметить, я не умер.

– Подождите… – начала она, подходя поближе, чтобы рассмотреть его лицо. Глаза сияли тем же голубым льдом, как и у Сайруса, за щетиной и усмешкой скрывались те же скулы и длинный прямой нос, что придавали такую властность лицу старика. И та же фирменная Айронвудова тяга перехватывать инициативу в любом разговоре, даже самом коротком…

– Вы живы, – наконец, смогла выговорить Этта. – Вы… все-таки не погибли?

Он размаслился, явно наслаждаясь темой, и жестом обвел себя с головы до ног.

– Жив, здоров и невредим. Дьявольская удача, как говаривал дедуля. Забавно, учитывая, что дьявол – это именно он и есть…

– Что произошло? – прервала его самодовольное кукареканье Этта.

Его ухмылочка уже доводила ее до бешенства.

– Лучше расскажите, что, на ваш взгляд, произошло?

Этта, невесть откуда добыв еще порцию терпения, смогла приручить гнев настолько, чтобы выговорить:

– Была гроза… Вы поскользнулись на тропе, ведущей к монастырю Такцанг-Лакханг…

– Неужели дедуля разболтал всему свету такие подробности? – удивился Джулиан, приглаживая волосы. – Всю жизнь так защищал честь семьи, а тут, видимо, не смог удержаться – так хотелось выставить меня полным идиотом.

В его речи звучал едкий подтекст, не вязавшийся с шутливым тоном. Этта снова внимательно на него посмотрела: сутулая фигура, неряшливая одежда, блеск в глазах, который она поначалу приняла за озорной, – и вновь задумалась, какая его часть была настоящей, а какая – просто приросшей маской.

– Я думал, он станет… – Джулиан продолжал расхаживать взад-вперед, теперь уткнув глаза в пол. – Он не…? Я никогда не слышал про что-то типа поминок или…?

Этта подняла брови:

– Я не знаю. Могу лишь предполагать.

– Не то чтобы это имело для меня какое-то значение, – быстро добавил он, помогая себе жестами, – но в некотором роде… пошловато исчезать в клубах снега и тумана. Хочется знать, что… ладно, на самом деле не важно. Все это ерунда.

– Прекратите…! Прекратите ходить туда-сюда, вы меня нервируете, – не выдержала Этта. – Вы можете хоть секунду постоять спокойно и объяснить мне все по-человечески?

Он вскочил на угол большого стола, смиренно сложив руки на коленях. Его босые ноги продолжали раскачиваться, молотя по дереву, и Этта поняла, что просит невозможного. Он не только не умолкал, но и не мог избавиться от избытка бурлившей в нем энергии, чтобы посидеть спокойно.

– В данном случае меня осиротили все те же Терны, – начал Джулиан. – Три года назад они использовали проход в Нью-Йорк 1940-го года, чтобы поджечь Всемирную выставку, ударив по дедушкиному бизнесу в том времени. И в то же самое время я имел глупость свалиться с горы в Бутане. Поскольку я родился в 1941, меня выбросило сквозь проход в 1939 год, который на тот момент…

– Был последним общим годом для старой и новой шкал, – нетерпеливо закончила Этта. Ей казалось, ее мозг сейчас взорвется ото всех этих шкал времени, меняющихся по прихоти путешественников и жизненных путей каждого, которые шли строго прямо, даже когда сам человек прыгал из столетия в столетие. – Я тоже родилась после 1940 года, однако не осиротела.

– Значит, изменение коснулось того года, но не пошло дальше 1941. Уверен, вы слышали об этом уже тысячу раз: как временная шкала поступает с возмущениями.

Этта знала. Время само исправляет себя, подобно потоку воды, налетевшему на камень, а не дороге, необратимо сворачивающей в сторону. Интересно.

– В тот раз меня хотя бы на Мальдивы выбросило – неплохие получились каникулы. Пока я нашел необходимые проходы и вынырнул из безвестности, до меня дошли слухи о моей предполагаемой гибели, и я решил выжать из этого как можно больше.

– А вам не приходило в голову – хоть разочек за все эти годы, – что, может быть, – я не знаю, – стоило бы сообщить кому-нибудь, что вы живы?

Николасу? Софии? Кому-нибудь другому из своей семьи?

Джулиан соскочил со стола и пошел вдоль книжных полок, водя кончиками пальцев по скругленным корешкам книг. Он напоминал кота, беспокойно и внимательно вышагивавшего перед окном.

Если бы она не слышала этого лично от Николаса, Этта ни за что бы не поверила, что они вообще родственники. В них не было ничего общего. Если Николас передвигался уверенными широкими шагами, даже когда сомневался в том, что делает, то у Джулиана каждое движение сквозило беспокойным возбуждением. Он не был и таким высоким, как Николас, а его тело не шлифовалось годами тяжелой работы на корабле. Слова в устах Джулиана налезали друг на друга, словно боролись за право выскочить первыми, а Николас внимательно отмерял каждое свое слово, зная, что все они могут быть использованы против него. Джулиан, казалось, трещал по швам, в то время как Николас непоколебимо держал чувства в узде.

Потому что ему приходилось…

Потому что он – нежеланный ребенок в семье, презираемый обществом, – никогда не обладал правами, полученными Джулианом по факту рождения.

В ней вскипел гнев, живой, яркий, как теснящиеся на стене портреты. Если перед нею действительно Джулиан Айронвуд, то это тот же самый человек, что беззастенчиво пользовался любовью Николаса, тот, кто отворачивался от брата и считал едва ли кем-то большим, чем слугой, вместо того, чтобы по-настоящему научить его всему, что требовалось знать путешественникам.

«Я – глупец, – признался ей как-то Николас, – потому что, несмотря ни на что, он был мне братом. Я никогда не считал его никем иным. А вот для него все явно было не так».

Джулиана не хватило даже на то, чтобы сообщить своему единокровному брату о себе. Он с легким сердцем оставил Николаса годами мучиться чувством вины, ставить под сомнение честь и порядочность, обрек его на ссылку и ярость Айронвуда.

Все это время Николас страдал – и за что?!

Ни за что.

– Понимаешь, детка, я проболтался в свободном полете, живя как все: почти без денег, постоянно влипая в разные истории. Мне стало скучно. А тут Терны. Я подумал, что могу продать им кое-какие сведения о дедушке, попытаться выменять их на постоянный харч и крышу над головой.

Он взглянул на нее, словно ожидая от Этты сочувственного сюсюканья. Она не отрывала глаз от бронзовой люстры над головой, до боли в пальцах вцепившись в край стола. Не надо. Он того не стоит.

– Кстати говоря, – продолжил Джулиан, поворачиваясь к ней, – я бы хотел вернуться к вам… Мать честная!

Этта с наслаждением почувствовала пульсирующую боль в костяшках, когда ее кулак врезался ему в щеку, и Джулиан, не устояв на ногах, мешком шлепнулся на пол. Он глядел, вытаращив глаза и зажимая красную отметину на лице, как она трясет ушибленной рукой.

– За что, черт побери? – изумился он.

– Вы хоть представляете, – начала Этта, повышая голос с каждым словом, – что ваша «смерть» сделала с вашим братом? Вы не задумывались, через что ему пришлось пройти – через что его заставил пройти ваш болван-дедушка?

– С братом? – тупо повторил Джулиан. Желание врезать ему еще раз, на этот раз ниже пояса, должно быть, нарисовалось у нее на лице – бедняга замолотил руками и ногами, отползая по ковру спиной вперед.

Но тут, к ее удивлению, он выдавил:

– Но… Откуда вы знаете Ника?

Этта внимательно изучала его. Он выглядел неподдельно потрясенным то ли ее оплеухой, то ли упоминанием Николаса, то ли и тем, и другим. Не зная, насколько ему можно довериться, она ответила уклончиво:

– Немного с ним путешествовала.

Джулиан наморщил лоб:

– В интересах дедушки?

Она покачала головой, но не успела подобрать нужное слово, как в замке звякнул ключ. Ей следовало бы присесть за стол, спрятаться, но она так и осталась стоять, нависая над Джулианом. Дверь со стоном отворилась, и в комнату ворвались два человека с пистолетами, оба в брюках и простых белых рубашках; оба окаменели при виде ее. Первый, с лицом наполовину скрытым темными пышными усами, даже отступил на шаг назад, перекрестившись.

– Иисусе! – воскликнул второй, глянув на первого. Он был чуть ниже, светлые волосы – те, что еще не выпали, – коротко острижены. – Так парни правду говорили. Это чертов призрак Роуз Линден!

Другой просто снова перекрестился.

– Вы разве не должны меня охранять? – пожаловался Джулиан. – Эта девушка явно не в себе…

– Не то слово! – согласился темноволосый. Теперь Этта узнала голос, препиравшийся с Джулианом насчет воды. – Как, во имя господа, вы сюда попали, мисс?

– Думаю, интереснее спросить, почему вам потребовалось почти полчаса на то, чтобы обнаружить мое исчезновение? – усмехнулась Этта, нащупывая за собой стакан, оставленный на столе. Прежде, чем кто-либо успел ответить, она хлопнула им о край столешницы, отбив верх и оставшись с зазубренной «розочкой» в руках. На одно безумное мгновение в памяти вспыли уроки Софии: куда наносить удар, как перерезать мужчине горло.

Возьми себя в руки, Этта. Ей нужно задержаться здесь, найти астролябию, но ничего не получится, если ее запрут под замок. Однако какая-то ее часть не могла смириться с тем, что эти люди видели ее слабой, беспомощной, и игнорировать эту часть она тоже не могла. Они должны понять: пленница будет защищаться, если ее к чему-либо принуждать.

– Полегче на поворотах! – закричал Джулиан и поинтересовался у стражей: – Вы ничего не собираетесь делать?

Светловолосый поднял маленький черный пистолет, потом выругался и засунул обратно за пояс.

– Пойдемте, милочка, время вернуться к себе в комнатку.

Этта взмахнула перед ним своим самодельным оружием, не обращая внимания на горячую липкую кровь, растекающуюся по порезанной ладони.

– Я так не думаю.

Глухие шаги за стеной переросли в громовой топот, музыка оборвалась с громким скрежещущим стоном. Послышались обрывки голосов: «Пропала!», «Найти ее!» и цветистая палитра ругательств, способных вогнать в краску даже команду Николаса.

– Она здесь! – закричал темноволосый. – В кабинете!

Паническая суета стихла, перекрываемая одним голосом:

– Благодарю! Дай бог, с суматохой на сегодня покончено.

Оба стража выпрямились – низенький даже предпринял попытку превратить обвисшую на шее тряпицу обратно в подобие галстука-бабочки. В темном углу комнаты появился человек, державший руки в карманах брюк.

– У нас все под контролем, сэр, – быстро отрапортовал темноволосый. – Я как раз собирался вернуть девушку в ее расположение.

– Хорошо, – весело ответил вошедший. – Но мне кажется, под контролем тут все держит именно она.

Он ступил в область бледного света, давая Этте возможность наконец-то себя рассмотреть. Это был тот, кто караулил ее в комнате. Темные глаза обежали зал, внимательно изучив каждого, но задержались на ней столь решительно, что остальных словно бы вымело из комнаты, оставив их наедине.

От его присутствия стыла кровь, но капля стеснения, которую она чувствовала при нем, не шла ни в какое сравнение с наводнением, затопившим ее, когда Этта вспомнила, где его видела. Она даже не заметила, что осколок стакана выпал у нее из рук, пока тот не царапнул ее по ноге и с грохотом не покатился по полу.

Черные как смоль волосы, прорезанные серебристыми нитями… грубые черты лица… она видела его сейчас не в поношенных штанах и растянутой белой рубахе, но в классическом смокинге с белой манишкой, очках в серебряной оправе, выходящим из Большого зала музея Метрополитен. В двадцать первом веке.

– Узнала меня, – отметил он с легкой ноткой одобрения.

Неужели и вправду думал, что не узнает?

Этта не только врезалась в него, чуть позже он сам бежал к ним с Софией, когда они нашли Элис умирающей в луже собственной крови. Как будто знал, что это могло случиться.

Или был тем, кто нажал спусковой крючок.

Два стража немедленно пододвинулись ближе к нему, словно притянутые невидимым полем.

При взгляде на Джулиана в его голосе прорезалась острая грань:

– Почему мне пришло в голову первым делом проверить именно эту комнату?

– Это она набросилась на меня! – запротестовал Джулиан, показывая на окно. – Я не лез не в свое дело. В кои-то веки.

Человек перевел взгляд темных глаз на Этту, и на этот раз она заставила себя ответить тем же. Уголки его рта снова поползли вверх.

– Не стану спрашивать, как ты сюда попала, – полагаю, гора рухнувших лесов перед домом, – достаточно красноречивый ответ. Скажи мне, тебе ни на секунду не приходило в голову, что так и шею свернуть недолго?

Он был столь спокоен и говорил столь уравновешенным голосом, что остальные на его фоне казались маньяками. Сама его величавая и в то же время расслабленная поза будила в ней желание вывести его из равновесия, просто чтобы проверить, сколько ему нужно, чтобы взорваться, где начинается граница его гнева. «Это могло бы пригодиться позднее, – подумала она, – при попытке заставить его проговориться насчет астролябии и места, где Терны ее держат».

– Знаете, – заявила Этта, – вы заставляете меня жалеть, что этого не случилось.

Она вытерла липкие ладони об ужасную ночную рубашку, с подозрением встречая теплый смех мужчины и искорки веселья в его голосе. Тот повернулся к лысеющему охраннику, хлопая его по груди тыльной стороной ладони:

– Говорил я тебе: она – боец? Скажешь, нет?

– Говорили, – подтвердил охранник. – Сэр, я готов понести полную ответственность за…

«Сэр», махнув рукой, похлопал стража по плечу:

– Это я был там и проспал ее побег. Скажи Уинифред – пусть оденет ее и приведет ко мне в спокойном и приличном виде, хорошо?

– Да, конечно, сэр, – ответил охранник, чуть ли не обмякая от облегчения.

– Я никуда с вами не пойду, – заявила Этта, делая шаг вперед. – Я даже не знаю, кто вы! По какому праву вы тут мною распоряжаетесь?

Плечи незнакомца, уже развернувшегося было к двери, окаменели. Он обернулся через плечо, но блики свечей на стеклах очков скрывали выражение его лица. Джулиан кашлянул, пряча то ли смешок, то ли смущение.

– Мое имя – Генри Хемлок, и ты здесь в моем распоряжении, – проговорил мужчина. – Ты будешь делать то, что я скажу, потому что я твой отец и нам нужно многое обсудить.

Нассау

1776

5

Буря кончилась к рассвету, явив толику милосердия после ночи, открывшей новые грани слова «бедствие». Николас с Софией плелись по все еще затопленным улицам, следуя вдоль водостока к побережью. Проснувшиеся слуги выходили на балкончики ярко окрашенных двухэтажных деревянных домов – выбить половики и опорожнить ночные вазы, отчего маленький городок стал казаться одним большим ночным горшком. После особенно неудачного плюха, в подробности которого Николас не осмелился вникать, настроение Софии из прокисшего стало просто тухлым.

Им несколько часов пришлось бегать от хозяина таверны – сукин сын выслал целую банду моряков и «Красных мундиров» – найти кого-нибудь, кто бы ответил за понесенный им ущерб от драки, назначив виновниками именно их, вопреки собственному более чем добровольному участию. Игра в прятки не оставила им времени на поиски вора. Оказалось, даже нечастый в Вест-Индии китаец не привлекал к себе столько внимания, чтобы можно было отследить его путь. Николас в который раз поймал себя на мысли, не выпил ли он больше, чем следовало, и не привиделся ли ему этот китаец.

Но и девицы, и их клиенты наверху тоже его видели, так что…

Николас замер, поворачиваясь спиной к гавани. Не мог ли китаец пробраться на корабль? Будь он не просто предприимчивым любителем легкой наживы, высматривающим, у кого бы что стянуть, а кем-то из Айронвудов, то постарался бы отчалить с первым же судном. Чем больше Николас вертел в голове мысль, не прошерстить ли порт, тем больше укреплялся в этом решении. Слухи распространяются в среде моряков подобно блохам, и, несомненно, на человека с такой внешностью кто-то все же должен был обратить внимание. Кто-то мог знать, где он остановился и не планировал ли отплыть в ближайшие несколько дней.

«Лопни твои глаза, Роуз, – не в первый раз подумал он. – Не могла сама прийти и избавить нас от хлопот?»

София продолжала двигаться вперед, даже когда он почти остановился. Оторвавшись на добрых три корпуса, она, наконец, обернулась

– Ты внезапно решил взять отпуск? Пошли! Хочется закончить эту чертову игру в кошки-мышки.

– Ты иди, – ответил Николас. – Я хочу проверить другую доро…

Не успели слова слететь с языка, как она уже протопала к нему, расплескивая грязную воду насквозь промокшими ботинками так, что долетало даже до лица.

– Что еще за дорога? Или мы теперь называем «дорогой» действия наобум?

Он глубоко вздохнул, чтобы сдержаться, и заговорил, тщательно взвешивая каждое слово, стараясь не открыть ей ничего, что она могла бы использовать сама, – не хотелось вручать ей нож, который потом воткнется ему же в спину.

– Хочу сходить в гавань: не слышал ли там кто про нашего вора.

– Отлично, – проворчала девушка, поворачиваясь в том направлении. – Это не займет много времени.

Николас покачал головой:

– Возвращайся на пляж, отдох…

– Знаешь что, – перебила его София, сжимая бледные кулачки и прожигая его взглядом, – понять не могу, как Линден выдерживала путешествия с тобой. Я уже через пару часов нашего «напарничества» захотела выбросить тебя в окно.

Николас удивился, как быстро и горячо его переполнила ярость. Усталость, голод, разочарование – он мог придумать любое оправдание, но правда заключалась в том, что София ткнула в ту рану на его сердце, что все еще кровоточила.

– Только произнеси еще раз ее имя. Хочешь проверить мою реакцию? Милости прошу, мэм.

София хмуро посмотрела на него.

– Я имела в виду, что не понимаю, как она могла выносить вечную игру в дурацкие предлоги и глупую мужскую доблесть, которую ты так лелеешь: «оставайся здесь, возвращайся, не двигайся, иди вперед»… Ты не моя гувернантка, а я не один из твоих людей на том дурацком чертовом корабле, так что хватит мне тут приказывать! Попробуй оставить меня позади, попробуй отослать – еще хоть раз – и получишь пулю. Кое-куда.

– Напомнить тебе, – спросил Николас, ненавидя то, как быстро ей удалось довести его до белого каления, – что это именно ты с головой нырнула в кружку вчера вечером и вместо того, чтобы вести себя разумно и скрытно, стала палить из пистолета, да еще и мимо, посреди переполненной таверны? Что только вчера ты затеяла перебранку с британским военным, потому что тебе «не понравилось то, как он на тебя посмотрел», и нас чуть не бросили в тюрьму?

– Что было бы всяко лучше того места, где нам пришлось ночевать, – проворчала она.

«Она никогда не начнет уважать меня, – подумал он, испытывая тошноту от ненависти. – Всегда будет считать ничем».

– Однажды в твою честь назовут смертельную болезнь, – устало заметил он.

– Надеюсь, особенно паскудную, – тут же парировала она. – Мечтаю о славе!

– С самого начала ты относилась ко мне как к какой-то крысе, – продолжал он, оставляя без внимания ее ухмылку. – Хочешь знать, почему Этта меня терпела? Да потому что мы были напарниками, потому что доверяли друг другу, и потому что она могла сама о себе позаботиться. А ты, кажется, задалась целью свести нас обоих в могилу. И, хотя ты, возможно, считаешь себя расходным материалом, я хочу убедиться, что она выжила, несмотря на твое вероломство.

Николас уже приготовился к ее неизбежному презрительному ответу, к обожаемой ею снисходительной усмешечке, но София вопреки ожиданиям стащила шляпу и принялась развязывать лоскуток кожи, которым прихватывала свою короткую косичку, молча распуская и перебирая волосы.

Они не выделялись на фоне мужчин, вываливавшихся из трактиров и таверн с заспанными и остекленевшими глазами, – жертв ночного разгула. Некоторые даже пытались заправить рубашки в штаны. Николас покачал головой. Капитан Холл сбросил бы любого из них за борт, посмей они заявиться в таком виде.

Холл. Он послал весточку, что жив и в целом здоров, но еще не получил ответа. И, скорее всего, не получит, пока они не вернутся в порт. Николас не сопротивлялся легкому эху тоски по искушению взойти на борт корабля, исчезнуть за горизонтом, по простоте подобной жизни и по тому, как быстро она примет его обратно с распростертыми объятиями.

Кто-то засвистел мотив похабной трактирной песенки, матросы зафыркали. И внезапно, неожиданно для Николаса, портовый город стряхнул с себя остатки ночного сна. «Красные мундиры» наводнили улицы: подтянутые фигуры с начищенными пуговицами выглядели еще аккуратнее на фоне окружающего хаоса. Телеги застонали и заскрипели под весом грузов, перевозимых в город и из города, жители засновали туда-сюда. Зеленые пальмы и кустарники казались раскрашенными солнцем, сияя от удовольствия под его жаркими поцелуями, как всегда после изрядной бури. Старая крепость на западе возвышалась над городом четырехконечной звездой, высокие стены подмигивали на солнце мокрыми серыми камнями.

– Пошли, – сказала София, кивая в сторону кораблей в бухте. – Мечтаешь о побеге, так вот тебе: две, три – четыре возможности под рукой.

– О чем ты? – спросил он, прогоняя мысли, как это чертовски раздражает, когда она читает его мысли. – Все никак не протрезвеешь?

– Просто очень наблюдательна, – ангельским голоском пропела она.

– Как бы ты ни думала, будто знаешь что-то, уверяю тебя: ничего ты не знаешь.

– Я знаю, что ты понапрасну терял здесь время. Знаю, что тебя не очень-то волнует астролябия, а волнует лишь первая девчонка, остановившая на тебе свои голубые оленьи глазищи.

– Неправда, – возмутился он. – И потом, разве у оленей бывают голубые глаза?

– Тогда что мы тут до сих пор делаем? – с вызовом поинтересовалась София, упирая руки в боки. – Уж не надеешься ли ты, что, прожди мы тут подольше, женщина найдет свою дочь и приведет ее тебе прямо сюда? Нам не нужно ничего выяснять про последний общий год. Это несущественно. Если астролябия у Тернов, они путешествуют с нею, и найти их – значит, скорее всего, найти прибор. Но ты ведь о таком даже и не думал, признайся?

Он устал, ужасно устал от Айронвудов, от путешественников, от всего этого вмешательства в жизни невинных людей и лишений, которые тем приходилось терпеть из-за жадности и ненасытных притязаний его «родни». Ему уже хотелось сказать: «Пусть Айронвуд заберет эту проклятую астролябию с собой в ад», если бы не урон, который, как он знал, Айронвуд мог нанести времени Николаса.

– Я обещал, – только и ответил он.

– Обещания для святых и неудачников. По большей части мы не держим даже тех, что даем сами себе.

Он кисло посмотрел на нее из-под шляпы:

– Мы с тобою совершенно не похожи.

– Не говори! – хохотнула София. – Но, по крайней мере, наберись мужества признать, что все, чего ты по-настоящему хочешь, – найти Этту.

Больше жизни. Это было сродни выходу в море в ливень – куда бы он ни направился, ему было не уйти от холодного дождя правды. Этта хотела бы, чтобы он завершил начатое, нашел астролябию.

И оставил бы ее умирать?

Его пальцы нежно сжались, он почти почувствовал вновь, каково это – держать ее за руку.

И в этом и было все дело. В спокойной уверенности, что он знает ее, как самого себя. Ничто не имело смысла, если Этта погибла; будущее не принадлежало ему, оно принадлежало ей, навсегда привязанное к ее мечтам. Он хотел для нее успеха и триумфа, возможности реализовать неутоленные желания ее сердца. Все, что есть хорошего в этой жизни, было ее или для нее.

Временами он ощущал их встречу как неизбежность, даже при всех неумолимо малых шансах. Каждый раз, когда что-то вставало у них на пути, препятствие лишь подпитывало настоятельную потребность быть вместе. Но то и дело, глядя ли на огонь в ночи или выкраивая минутку для себя, он попадал в сети сомнения. Они оба так упрямы. Так готовы сражаться против сложившихся правил, против заточения в навязанные извне рамки, что он опасался, не сошлись ли они только из чувства противоречия.

Но потом ее лицо вставало перед ним так же отчетливо, как и в тот миг, когда он впервые ее увидел. Когда его руки трескались от сухости, он воскрешал в памяти ее нежную кожу. Когда мир скукоживался от надвигавшейся зимы, вспоминал тепло ее тела рядом с собой. Когда чувствовал на себе презрительные взгляды, призывал всю неуязвимость, которой она пропитала его благодаря своей вере.

И сомнения растворялись так же тихо, как и налетали, оставляя после себя покой – широкий, как необъятный темный океан. Николас начинал верить, что они найдут то место, о котором она говорила, найдут время, предназначенное им двоим. Он должен был верить.

Прошла уже не одна неделя с тех пор, как время осиротило ее. Если она оправилась от раны, нашла помощь, как он надеялся, то у Этты хватит сил, чтобы выживать дальше и искать дорогу обратно в Дамаск. Возможно, они встретятся на полпути и продолжат то, что начали, перепишут законы этой жизни.

София не отступалась:

– Так иди ищи ее, отчаливай в сторону заходящего солнца, только дай мне…

– Дать тебе…? – подсказал он, когда она не договорила, хотя и так знал ответ. Дай мне самой найти астролябию. Он подавил горькую усмешку. Все лелеет надежду вывести его из игры, избавиться от помехи.

Вместо ответа София отвела взгляд к палаткам и конюшням, снова переходя в наступление:

– А насчет обещания Роуз Линден встретить тебя здесь? Тебя еще не тошнит от сидения на одном месте, сложа руки, ожидаючи, пока мамочка скажет нам, что делать? Если хочешь, чтобы мы нашли Этту, если ЭТО заставит тебя поднять голову и снова заняться поисками астролябии, так давай начнем с поисков твоей драгоценной. Мы рискуем, учитывая, что дедуля может добраться до Тернов первым, но, полагаю, на этот риск придется пойти. Это неизбежная цена за кое-чью тошнотворную любовную горячку.

Он внимательно разглядывал ее, нахмурившись. Участие не вязалось с ее натурой, кроме того, обычно ее настолько не занимали тонкости, что Николас не мог избавиться от подозрения, что она затеяла весь разговор ради чего-то большего.

– Не факт, что он вообще знает, что случилось, – начал Николас.

– Не глупи. Теперь он уже все знает. Да, на нашей стороне небольшое преимущество: он больше озабочен поиском Тернов, чем нашим, но и им надо скорее пользоваться. Время на исходе. Пошли!

Как бы ни противно ему было признавать, но София была права. В последние несколько дней Николасу стало ясно, что он единственный собирался играть по правилам, и он начинал задумываться, не были ли правила всего лишь уделом дураков.

– Откуда начнем поиски? – услышал он свой голос. – Как мы установим последний общий год, не обращаясь к другим путешественникам?

Любой Айронвуд или союзник Айронвудов тут же донес бы о них старику за вознаграждение. Без сведений от Роуз искать Этту было все равно что плыть без координат. Он не любил вести корабль вслепую.

– Мы отправимся искать Римуса и Фицхью Жакаранд, как я тебе говорила, – ответила София. – Дедуля назначил им худшее место службы из возможных, когда они приползли обратно, сперва предав его и переметнувшись к Тернам. Спорю на что угодно: они не питают ни капли любви к дедуле и охотно поделятся всем, что знают, за сходную цену. Или просто расскажи им свою трагическую историю, пусти скупую мужскую слезу.

Бить на жалость. Как чудесно. Его терпение внезапно сорвалось с привязи.

– Если их, как ты говоришь, заслали так далеко, кто сказал, что они вообще слышали про изменения временной шкалы?

– Если даже сами не слышали, то смогут навести нас на кого-то, кто может знать. В любом случае поиски не окажутся напрасными.

Николас резко выдохнул через нос, раздумывая над предложением.

София, возможно, впервые за свою жизнь проявляла благоразумие. Они действительно теряли время. И он действительно устал от игр Роуз. Если Жакаранды могли помочь поскорее найти Этту, то это вело их вперед. Даже если они не помогут ему, он, по крайней мере, сможет утешаться тем, что двигался хоть куда-то, вырвался из тюрьмы бездействия, куда их заточила Роуз.

– Хорошо, – сказал он, уступая. – Попробуем по-твоему. Если с поисками Этты ничего не выйдет, то… мы продолжим искать астролябию своими силами. Обещаю.

София закатила глаза, снова уходя вперед.

– Святые и неудачники, помнишь?

А если София в самом деле охотилась за астролябией ради своих собственных целей, в чем он только еще больше уверился, то их шаткое перемирие закончится, и он сделает все, что в его силах, чтобы прибор ей не достался. Все, что потребуется.

– Быть верным своему слову – основа чести, – отозвался он.

– Чести! – она, казалось, выговорила это слова с отвращением. – Хорошо, что у меня этой ерунды почти не осталось.

Наступил полдень, принося с собой тяжелую давящую жару, казавшуюся в октябре просто нечестной. Они тащились обратно к лагерю в благословенном молчании, София вышагивала впереди, Николас – в несколько шагах сзади, не только потому, что не хотел провоцировать новый разговор, но и потому, что знал: белые мужчины и женщины, мимо которых они проходили, ожидают именно такого поведения от слуги или раба. Николас замотал головой и расправил плечи, словно мог стряхнуть это. Притворство высосало из него последние остатки хорошего настроения, которое он умудрился наскрести в начале дня. А час спустя, когда они, наконец, доплелись до пустынной полоски пляжа, где расположились лагерем, последние следы расположения между ними полностью испарились.

– Чертов ад! – прорычала София и бросилась бы вперед, не схвати Николас ее за воротник рваной курточки.

Одеяла лежали разбросанные в беспорядке, а растянутые между пальмами гамаки были сорваны и брошены спутанными кучами. Их единственный горшок, который Николас спрятал в пышной зелени, чтобы набрать дождевой воды, опрокинули, оставив обоих без капли питья.

При этом вовсе не буря перевернула землю и разбросала их вещи на поживу любому прохожему: перед залитым дождем очагом сидела миниатюрная фигурка, сложив ноги по-турецки и уплетая последние куски вяленого мяса, играя с фонарем, на котором настояла София, наплевав на то, что до изобретения подобных штук оставалось еще целое столетие.

– Немедленно бросьте, сэр! – потребовал Николас.

Человечек поднял голову, с его губы свисала полоска вяленого мяса. Над жгучими черными глазами выгибались густые темные брови, словно кто-то обмакнул пальцы в чернила и нарисовал их. Удивительно тонкий нос и высокие скулы загорели на солнце – единственный изъян на безупречно чистой коже.

Губы незнакомца растянулись в бесстыжей улыбке, зубы удерживали мясо. Зашуршав потрепанной матросской курточкой, он поднял руку в перчатке и легко помахал ею.

Тот вор.

6

Прошло несколько мгновений, прежде чем Николас справился с душившей его яростью и смог заговорить:

– Как ваше имя, сэр? И какое вам до нас дело?

Человек наклонил голову набок, изучающе его рассматривая. Потом заговорил, голосом намного выше, чем ожидал Николас, и на языке, которого он никогда не слышал. Дразнящий смех, однако, не требовал перевода.

София в ответ выпалила целую тираду на том же языке, стерев с лица вора самодовольную ухмылку. Николас разжал руку, все еще сжимавшую воротник ее курточки и стал наблюдать, как девушка ринулась на коротышку. Тот скатился с поваленной пальмы, на которой сидел, отскакивая снова и снова, не давая ей себя поймать.

Николас подозревал, что после всего влитого в себя накануне голова Софии гудела тамтамами преисподней, так что, честно говоря, он не винил ее, когда она полезла в куртку за пистолетом.

Коротышка замер. Николас успел заметить золотой блик чего-то, заткнутого за пояс – ножа? Временное перемирие, по крайней мере, дало ему возможность оценить опасность: на воре был костюм англичанина, но длинные рукава и штанины он подвернул в соответствии со своей тщедушной фигуркой.

– Опусти свою кремневку, ню-шень[1], – приказал коротышка.

София в ответ кинулась на него с рычанием. Двумя текучими движениями человечек обезоружил девушку и с силой швырнул на колени, ошеломленную.

Она заворчала, не желая сдаваться, и приподнялась, попытавшись выбить из-под противника ноги. Тот просто отпрыгнул в сторону.

Что-то в лице мужчины изменилось – вместе с внезапно налетевшим порывом довольного девичьего смеха его черты смягчились, стали женскими. София, очевидно, осознав свою ошибку в тот же миг, что и Николас, оборвала следующую атаку, замерев на месте.

Не мужчина.

Женщина!

Николас, недоверчиво склонив голову, внимательно разглядывал вора – воровку. Теперь-то все казалось очевидным: каким же самоуверенным слепцом надо было быть! Но в «Трех коронах» было темно, и он едва успел что-либо разглядеть. Лента, перевязанная у нее под грудью, выглядывала из расстегнутого воротника рубашки.

Китаянка перевела взгляд с Софии на него.

– Прекрати пялиться, гоу[2], а не то я тебе глаза выколю.

– Мне нужно письмо, которое вы украли, – ответил Николас, не опуская пистолета.

– Ни один из ваших пистолетов не заряжен, – отмахнулась женщина. – Слишком легкие – видно по тому, как вы их держите. И ни у кого нет пороховницы. Да и… – она оглядела их жалкие пожитки, – можете ли вы ее себе позволить?

– Пистолет можно использовать разными способами, – заметил Николас. – Хотите узнать, сколькими?

В ответ ее ангельские губки искривились легкой улыбкой.

– Боюсь, я знаю их больше, бень-дань[3].

Он почувствовал, как внутри все сжимается от бритвенно-острого намека в ее словах.

– Кто… ты… такая? – процедила София сквозь зубы.

Молодая женщина сняла шляпу, бросив ее на песок с видимым отвращением, вытащила длинную черную косу, заткнутую под куртку, а вслед за нею – тяжелую нефритовую подвеску длиной с палец. На ней было вырезано дерево, по виду вечнозеленое: высокое, стреловидной формы. Его ветви были не столь могучи как у некоторых других семейных древ, но все равно крепкие и величавые.

«Чума на все ваши дома», – мысленно выругался Николас, чувствуя, как наваливается усталость. А он-то надеялся, что похитительница окажется простой воровкой, никак не связанной с их тайным миром. «Очевидно, – подумалось Николасу, – такая удача нам просто не светит».

– Хемлок… – начал он.

– Тебя дед подослал? – перебила его София.

Девушка набычилась:

– Я ни за что не стану работать на него. Даже если он предложит хорошую цену за мои услуги.

Наемница, значит. Николас слышал про них от Холла: члены семей Жакаранд и Хемлоков, отказавшихся склониться перед Айронвудом, когда тот захватил власть над путешественниками и стражами и принял выживших в свой клан. Наемники предлагали свои услуги любому путешественнику или стражу, кто был готов платить. Николас часто задумывался, что за поручения они выполняли, останавливаясь на предположении, что в основном они выслеживали отколовшихся членов семьи или потерянное имущество, а, может быть, даже втихомолочку вносили небольшие изменения в историю – так, чтобы те не привели к изменению временной шкалы.

– Зовите меня Ли Минь, – добавила девушка.

– Я буду называть тебя ослиной задницей, если мне будет угодно, – огрызнулась София. – Отвечай, что ты здесь делаешь, пока я не взяла этот нож и не выпотрошила тебя от горла до кишок.

Николас закатил глаза: неужели его рок – находиться в окружении женщин с патологической тягой к убийству?

Девушка улыбнулась:

– С теми, с кем собираешься вести дела, не стоит говорить в таком тоне.

София резко втянула воздух, раздувая грудную клетку, чтобы как следует взорваться, но Николас ее опередил.

– Нам нет до вас никакого дела, кроме как вернуть письмо. Могу ли я рассчитывать, что вы окажете любезность дать хоть какое-то объяснение, зачем вы его взяли? Кто нанял вас его украсть?

И зачем ты здесь, торчишь у нас перед носом, если тебе заплатили выкрасть его?

Если, конечно, она не пыталась зачерпнуть сразу из двух горшков, надеясь, что они c Софией заплатят ей за право взглянуть на письмо.

– Я никогда не говорила, что меня наняли, – заметила Ли Минь. – В моих интересах вникать в дела путешественников, с которыми я сталкиваюсь. Работу найти трудно, знаете ли, и временами мне приходится искать ее, не дожидаясь, пока она сама на меня свалится. Айронвудов здесь за последние месяцы перебывало множество. Но представьте мое удивление, когда я увидела стража Линденов, шмыгающего по пляжам, словно крабик. А потом появляетесь вы с каким-то своими делами…

Не уверенный, что не пожалеет об этом, Николас опустил пистолет и убрал его за пояс. Слегка успокоившись, он начал рассматривать их положение в открывшемся новом свете.

– Если вы украли его, чтобы вернуть за выкуп, то уже знаете, что платить нам нечем, – Николас развел руками, показывая свое бедственное положение.

– Я хочу знать, о чем говорится в письме, – объявила девушка. – Оно какое-то странное. Я верну его вам при двух условиях.

– Я заберу его у твоего трупа! – София выбросила руку, пронзая кулаком воздух. Николас видел, что случится, чувствовал смятение Софии, на добрый фут ошибившейся в оценке расстояния. Ли Минь играючи отклонилась, даже не изменившись в лице, а София, потеряв равновесие, растянулась на земле, подняв фонтан песка.

Вскинув руку к повязке на глазу, девушка едва не завыла от обиды и разочарования. Не в первый раз Николас стал свидетелем того, как она не справляется со своим новым состоянием, и не в первый раз его сердце невольно, вопреки доводам разума, сжалось при виде этого.

Ли Минь оторвала взгляд своих темных глаз от поверженной соперницы и повернулась к нему.

– Я отдам вам письмо, а вы покажете мне, как его читать.

Николас покачал головой:

– Не пойдет.

Если письмо было «каким-то странным», он подозревал, что Роуз зашифровала его так же, как шифровала письма Этте, – обдуманный риск с ее стороны: а что если бы Этта не показала ему, как их расшифровывать? Выносить секрет за пределы семьи ему не хотелось.

Из-за ворота рубашки Ли Минь показался конверт: в бурых пятнах эля, помятый и потрепанный, но целый. То есть был целым, пока девушка не разорвала его пополам. Николас с Софией, вскрикнув, кинулись к ней.

– Если его не прочитаю я, не прочитаете и вы, – предупредила Ли Минь тоном, ставшим из ангельского стальным. И, сложив половинки вместе, начала рвать их дальше.

София повернулась к Николасу:

– Ну и ладно. Пусть порвет это чертово письмо. У нас уже есть план.

«Но это дало бы нам время… найти Этту было бы легче, узнай мы последний общий год сейчас, без промедлений».

– Не делай этого, Картер, – негромким рыком предупредила София.

– Я не покажу вам, как читать письмо, – Николас поднял руку, останавливая Ли Минь. – Но я прочитаю его вам.

– Не пойдет, – передразнила его Ли Минь. – Ты можешь меня обмануть.

– Вы обвиняете меня в бесчестии? – возмутился Николас.

– Да что может Айронвуд знать о чести? – воскликнула девушка, махнув разорванным письмом в его сторону.

– Мое имя – Николас Картер. Айронвуд я только наполовину по крови и ни капельки по духу. И в любом случае я связан честью с семьей Линденов и не раскрою чужаку их единственный способ связываться друг с другом втайне от Айронвуда. Полагаю, вы понимаете меня, учитывая характер вашей работы.

– Семья Линденов мертва, – глаза Ли Минь осветились недоверчивым любопытством. – Осталась лишь горстка стражей.

– Что ж, значит, их методы работают, – усмехнулся Николас, – если вам невдомек, что некоторые их путешественники по-прежнему очень даже живы.

Ли Минь легко кивнула, принимая его объяснение.

– Хорошо, я согласна на это условие. Но у меня есть еще одно.

Девушка снова широко улыбнулась. Николас уже успел научиться бояться этой улыбки. Он стал судорожно перебирать в уме их скромные пожитки и готовить себя к расставанию с ними.

– Я слушаю.

– В качестве платы я бы хотела получить поцелуй, – объявила Ли Минь, переводя глаза с одной на другого. – И чтобы как следует.

Николас замер.

Он ожидал чего угодно: кремневых пистолетов, обуви, услуги, долговой расписки, но… поцелуй? Николас уставился на нее, ожидая, когда же она назовет истинную цену, но девушка просто смотрела ему в глаза, не отводя взгляда.

Николас целовал множество женщин за свои двадцать лет; конечно, не так много, как Чейз, но с ним не мог бы сравниться сам Лотарио[4]. Он был весьма – весьма – далек от святоши, но в последние несколько недель его сердце постановило, что отныне хочет целовать только одну девушку, и он всем своим существом противился самой мысли о поцелуе с кем-то еще.

«Можно поцеловать ее в лоб», – торопливо подумал он. Она же не оговорила, куда именно.

Давай, Картер. Он вытянул руки по швам, пытаясь успокоить нарастающее смятение. Покончи с этим, прочитай письмо и двигайся дальше, – все остальное сейчас не важно. Он не станет думать об Этте, вспоминать вкус дождя на ее губах, когда она поцеловала его в джунглях. Вспоминать, как он был готов поклясться, что видит звезды в ее волосах в ту ночь в Дамаске. Как она заставляла его чувствовать себя надежным и жутко храбрым.

М-да, мысли помогали мало.

– Хорошо, – решился Николас. – Тогда приступим, что ли.

Ли Минь отступила на шаг, черные брови взлетели вверх одновременно насмешливо и надменно:

– Я обращалась к ней.

Последовавшее долгое молчание было физически болезненным. «О, – колесики в голове снова закрутились, – к ней».

– Э-э… Ладно… конечно…

София, уже начавшая было собирать раскиданные вещи, не стесняя себя в проклятиях и ругательствах, известных человечеству, при словах Ли Минь медленно выпрямилась.

– Прошу прощения, мэм, – чистосердечно выговорил Николас, коротко поклонившись. – Простите мою ошибку.

Ли Минь пренебрежительно махнула на него рукой:

– Мужчинам трудно поверить, что они – не боги, спустившиеся на землю, когда к их ногам вынуждены припадать так много женщин.

Он неуверенно пожал плечами. Что здесь не так?

– А теперь ты ждешь, что я припаду к твоим ногам? – спросила София, тоже удивленная.

– Этого никто не требует, – уточнил Николас. – У тебя есть выбор. Как ты говорила, у нас есть другие ниточки, которые надо распутать. Пусть берет письмо и катится к черту.

– О, так ты даешь мне разрешение отказаться? – закатила глаза София.

– Я только хотел расставить все по полочкам… – он закрыл рот, понимая, что «подправил» положение так, что уже не соберешь.

– Чудесно, – отрезала София. Расправив плечи, она только раз обернулась к нему и шагнула к Ли. – Мы бы обошлись и без чертового письма, но если это поможет нам найти людей, которые… Ладно, давай побыстрее с этим покончим.

От Николаса не укрылась ее уловка насчет «людей».

– Приступим? – София сняла шляпу и подошла к Ли Минь, стоявшей с тем же стоическим выражением лица. У Николаса возникло любопытное ощущение, что он наблюдает за дуэлью, причем ни одна из сторон не намерена стрелять в воздух.

Он не спускал руки с незаряженного пистолета на поясе, потому с удивлением обнаружил, что София этого не делает. Скорее, она удерживала свои позиции, ожидая действий другой девушки.

София с видимым трудом сглотнула. Ли Минь погладила ее по щеке, заправив выбившуюся прядь темных волос ей за ухо. С нежностью, от которой Николасу захотелось отвернуться, китаянка наклонилась вперед.

– Я подожду, – прошептала она Софии на ухо. – Однажды ты, возможно, захочешь заплатить, а я с радостью приму долг.

Лицо Софии, и так раскрасневшееся на солнце, теперь стало просто пунцовым. Ли Минь протянула ей разорванное письмо Роуз, но она, выхватив его резким движением, сунула его Николасу, не отрывая глаз от наемницы.

– Читай.

Николас чувствовал, как спадает напряжение в легких, как в них поступает воздух, приправленный ароматом прелой плоти джунглей. Он немного отошел от девушек, сел на изогнутый ствол поваленной пальмы и тщательно совместил края разорванного послания.

«Мое маленькое сердечко, центр всей моей жизни…»

Дальше обсуждалась погода, король Георг III и прочие шедевры бессмыслицы на целый лист.

Николас почувствовал, что у него брови лезут на лоб, когда поднял руку утереть пот. Обращение могло бы показаться стороннему глазу слишком уж нежным, но и только. Однако Этта объяснила ему, что в отсутствие ключа путь к расшифровке письма лежал в приветствии. Роуз уже использовала «звездочку», так что с «сердечком» вопросов не возникло, но что делать с «маленьким» и с любопытным добавлением про «центр всей жизни»?

Если только…

Он свел вместе указательные и большие пальцы, складывая их сердечком, и наложил его на центр листа. Получившееся послание по-прежнему пестрело чепухой, и Николасу не удавалось сделать его осмысленным, пока он не начертил мысленно совсем маленькое сердечко в самом центре письма.

Встретить не могу. Отведу от тебя тени как можно дальше. Насчет года ищи белладонну.

Еще одна проклятая загадка. Бумага зашуршала в его ладони, когда он зачитал письмо девушкам. «Чертова Роуз Линден».

– Интере-е-е-есно, – протянула София, в ее глазах что-то блеснуло. – Осмелюсь доложить: тетенька оказалась на высоте. Я не думала о такой возможности, но в этом что-то есть.

– Глупости! – парировала Ли Минь. – Ты правильно делала, что не думала об этом.

– Я бы предпочел понимать, о чем вы говорите, а не слушать вашу перепалку по этому поводу, – сказал Николас с терпением, которого и не надеялся у себя обнаружить.

София, не обращая внимания на недоверие на лице Ли Минь, объяснила:

– Во всем времени есть только два человека, знающие механизм работы нашего мира, – те, что взяли за правило знать все, что делает каждый. Один из них деду… – сам Айронвуд, а другая – Белладонна.

– Так Белладонна – это человек, не растение? – уточнил Николас, стараясь скрыть нетерпение в голосе.

– Джулиан о ней не рассказывал? – удивилась София, увидев его смущение. – Она… Не знаю, как это сказать. Она разыскивает потерянные во времени сокровища и продает их на своего рода аукционах, только платишь ты не золотом, а услугами и тайнами. Айронвуд допускает это, потому что, по большому счету, эти сокровища должны оставаться «потерянными», чтобы сохранить его шкалу времени.

– И чего же ты надеешься добиться визитом к ней? – поинтересовалась Ли Минь. Солнце блеснуло в ее угольно-черных волосах, когда она скептически склонила голову на бок. – Может, приобретешь те же сведения у меня?

– А тебе-то что за дело? – спросил Николас. По правде говоря, его мало заботило, что она попросит еще и можно ли доверять ее ответам.

– Я же сказала: мое дело – знать, что делают другие.

– Мы пытаемся вычислить последний общий год после самого последнего крупного изменения временной шкалы, – сказал Николас. – У тебя имеются такие сведения?

На один удар сердца его надежды взлетели в воздух, как фейерверк, – чтобы тут же разбиться, ударившись о землю. Ли Минь отвела глаза к бирюзовому океану.

– Нет. Но я могла… Могла бы поискать ответ для вас.

– За приличную плату, – вклинилась в разговор София. – Пытаешь перехватить часть клиентов у Белладонны? Нет, спасибо. Мы пойдем к кому-нибудь, кто действительно знает, а не ко второсортной наемнице, не умеющей даже письмо расшифровать. – София, не обращая внимания на смешок Ли, повернулась к Николасу. – Белладонна знает все! Джулиан рассказывал мне, что в их с дедушкой последний визит она выдала ему полный список всех дедушкиных приходов и уходов и всех якобы «тайных» изменений, которые он внес в историю.

– А вы с нею разошлись из-за…? – спросил Николас, снова поворачиваясь к китаянке. Ему все это не очень-то нравилось, если не считать потенциальной возможности найти более прямой, гарантированный путь к Этте.

Ли Минь пожала плечами, но ее глаза стрельнули в сторону Софии – всего на мгновение, а губы сжались в тонкую линию.

– Она купилась на слухи, что та женщина – ведьма, – насмешливо объяснила София. – И поймает в сети твою душу. Чушь какая!

Николас не спешил смеяться. В его родном времени «ведьма» было серьезным обвинением, которым люди более чем охотно разбрасывались всякий раз, когда леди проявляла необычные интересы или склонности.

Губы Ли Минь разлепились, но миг спустя она просто улыбнулась. Перебросив длинную косу через плечо, она наклонилась подобрать плащ и шляпу.

– Кажется, ваш путь определился. Удачи.

Она уже отошла на несколько футов, скрываясь среди пальм, когда Николас осознал, что девушка уходит.

– И все? – крикнула ей вслед София. – Только и всего, после такой-то шумихи?

Ли Минь не сбилась с шага, когда крикнула, не оборачиваясь:

– Пока. До новой встречи.

Решив, что София может попытаться побежать за китаянкой, задержать ее для дальнейших расспросов, Николас поймал ее за плечо, убирая свободной рукой письмо Роуз в карман.

– Нет, но какая наглость!..

– София, – перебил он. – Ведьма? Чего я еще не знаю?

– Ой, да все будет в порядке, – махнула рукой София, отворачиваясь от примятой травы, оставшейся после Ли.

– А ты с нею лично знакома? – настаивал он.

– Не-а. Но она – легенда, и, учитывая рассказы Джулиана и полнейшее отвращение к ней старика, думаю, что у меня есть к ней отмычка, – быстро добавила София. – Поверить не могу, что не подумала об этом раньше. Единственной нашей заботой сейчас становится найти проход в Прагу. Белладонна работает в пятнадцатом веке – кажется, если доберемся до Флориды, там должен быть проход в Испанию, а оттуда…

– Не хотел бы мешать тебе строить планы, но как ты предлагаешь нам найти проход с этого острова?

София наклонила голову набок, слегка изгибая губы в улыбке, и, достав из кармана куртки мешочек размером с кулак, бросила его Николасу.

– Тоже мне воровка! Даже не заметила, когда я срезала это у нее с пояса.

Николас расхохотался, развязывая шнурок, но от блеска золотых монет его сердце тут же застыло.

– Она за этим вернется.

София взглянула на тропинку, оставленную Ли Минь.

– И хорошо.

Сан-Франциско

1906

7

Они вернулись в ту же комнату, из которой Этта сбежала, сопровождаемые другой парой стражей и горничной, которую ее отец – она замотала головой, вытряхивая из нее невозможное слово – которую тот человек разве что не швырнул в ее сторону. С ними также шла высокая седовласая женщина с такой суровой статью, что Этте подумалось: об ее спину можно разбить деревянный стул. Их никто не знакомил, но девушка не сомневалась, что это та самая Уинифред, о которой говорил тот человек.

– Можешь начинать, – бросила женщина горничной. Этта удивилась бы, окажись той хотя бы семнадцать; она глядела на мир из-под тяжелой копны темный кудрей, вырвавшихся из плена нетуго заплетенной косы. Девчушка испытывала любопытство, но никак не страх или благоговение – Этта решила, что она, скорее всего, страж, так или иначе связанный с Тернами. Лампа в ее руках качалась, отчего по толстым коврам и золоченым обоям прыгали пятна света, мечась, словно потревоженные привидения.

– Немного уединения не помешало бы, – сказала Этта женщине.

Несгибаемая матрона протянула руку и закрыла дверь на защелку. Этта подняла брови, окидывая взглядом ее темно-лиловое платье. Оно казалось до боли затянутым на талии; по лифу до высокого воротника, упиравшегося в подбородок, бежала цепочка перламутровых пуговичек. Шелковая юбка ниспадала с изящной непринужденностью водопада, собираясь в небольшой турнюр на пояснице.

Порывшись в гардеробе, горничная вытащила простую белую блузку с темной вышивкой на воротнике и длинную серую юбку, на вид суконную, очень узкую в талии и в бедрах, но расширяющуюся у коленей. Юбка доставала до самого пола. Бедная девушка, кажется, поняла одновременно с Эттой: скорее рак на горе свистнет, чем юбка натянется ей на талию.

– Я расставлю ее, это не займет и минуты, – поклялась девчушка, бросив опасливый взгляд в сторону Уинифред.

Очевидно, минуты не было. С раздраженной миной Уинифред повернулась к Этте и приказала:

– Снимай, живо!

– Я могу рассчитывать на «пожалуйста»? – проворчала Этта и, увидев до боли знакомую вещицу в руках женщины, добавила: – Я не надену корсет. Исключено…

Уинифред вцепилась в ворот Эттиной ночнушки и резко дернула ее через голову. На мгновение ослепленная, Этта вскинула руки ослабить завязки, пока те не задушили ее или не оторвали ухо. Потом скрестила руки на груди, прикрывая тело от женщины, швырнувшей ей тонкую сорочку.

Этте пришло в голову, что ведьма снимает с нее кожу заживо, во всех смыслах слова, стараясь заставить ее почувствовать себя как можно более уязвимой, и что она не позволит так с собой обращаться без боя. Однако стоило ей попытаться выкрутиться из рук Уинифред, как та толкнула ее, лишая равновесия, набросила корсет через голову и начала шнуровать его, прежде чем Этта успела вскрикнуть. Женщина кинула ей еще одну тонкую блузу без рукавов – надеть поверх корсета. Этта с отвращением глядела на поросячье-розовые тесемочки на ней, а Уинифред самодовольно ухмылялась.

– Бедолага. Фигурка жалкая, как у матери.

– Только коснись меня еще хоть раз, и я покажу тебе, как мы похожи, – процедила Этта.

Но Уинифред уже отвернулась, забирая блузку и расставленную юбку у служанки и швыряя их к ее ногам.

– Быстрее, глупое ты дитя! – воскликнула она, увидев, что Этта не спешит немедленно выполнять ее приказ. – Великий магистр будет недоволен, что его заставляют ждать.

Слово «дитя» окончательно вывело Этту из себя, лишив последних остатков самообладания. Только так она объяснила самой себе, почему выпалила:

– Великий магистр – это Сайрус Айронвуд.

Пощечина прилетела так стремительно, что Этта не успела бы отклониться, даже если бы у нее было время захотеть. Она завалилась на спину, зажимая рукой пылающую кожу на лице.

– Только посмотри, что ты вынуждаешь меня делать! – прорычала женщина. – Какая наглость! И это после того, как я за тобою ухаживала! Обмывала! Подчищала за твоими циклами. Ни слова не сказала! Когда б не его просьба, я бы тебя придушила с самого начала.

– Вы не в себе, – констатировала Этта, сжимая кулаки. – Посмейте еще раз меня ударить, и друзьям придется отскребать ваши кусочки от ковра!

Горничная покраснела, но Этте было все равно – ее трясло от ярости, неловкости и обиды. Она попыталась усмирить ураган эмоций, крутившийся в груди, пока заканчивала одеваться, а потом была усажена за туалетный столик, чтобы заплести косу. В зеркало она старалась не глядеть, чтобы не видеть пылающее пунцовое пятно во всю щеку.

– Едва ли приемлемо, – вынесла вердикт Уинифред, когда пытка закончилась, – но пошли за мной.

Этта понимала, что ей нужно пойти, если она хочет удостовериться, что астролябия у Тернов, но подчиняться этой женщине было все равно, что глотнуть морской воды: это обжигало горло, душило.

– Пожалуй, я лучше останусь, – заявила она, скрещивая руки на груди.

Уинифред занесла руку, и Этта инстинктивно закрылась от удара, но женщина не собиралась давать новую пощечину. Другой рукой она неожиданно вцепилась в Эттину косу, наматывая ее так туго, что девушка взвизгнула от боли.

– Пустите меня!

Однако женщина протащила ее через всю комнату, ни разу не сбившись с шага, как бы Этта не брыкалась и не царапалась, пытаясь высвободиться. Дверь распахнулась на глазах у другого стража, который от потрясения не смог выговорить ни слова, и женщина прошествовала дальше, волоча Эттины голые ноги по ковру, обжигавшему пятки, по ступенькам.

На первом этаже, в самом деле, гудело празднество. Увлекаемая Уинифред по коридору, Этта слышала возбужденные голоса, смех и разудалую мелодию, которую кто-то наигрывал на пианино. Запах выпивки и духов распространялся по дому. Когда они проходили мимо библиотеки, в дверь высунулось довольное лицо Джулиана.

– ’От молодец! – крикнул он вслед. – Не сдавайся, детка!

– Прекрати так меня называть! – огрызнулась Этта, скрипя зубами, а его заливистый смех так и летел за ними по коридору.

Наконец, они добрались до еще одной двери, охраняемой тремя стражами в изящных костюмах. Уинифред отпустила волосы, и девушка смогла встать прямо. Два стража покраснели, а третий, вопросительно подняв брови и отчаянно пытаясь побороть смешок, сочувственно поглядел на нее.

– Полегче, Винни! Она ж девчонка. Понежнее с ней.

– Ее девчонка! – процедила Уинифред, властно стуча в дверь. – Не забывай.

– Войдите! – последовал немедленный ответ.

Не приглашение, разумеется. Приказ. Этта уже приготовилась драться, пульс бешено стучал, она тяжело дышала. Успокойся, успокойся, помни, что задумала, – нужно выяснить, у них ли астролябия, и придумать, как до нее добраться, чтобы уничтожить раз и навсегда.

Охрана расступилась, и Уинифред впихнула девушку в комнату, стиснув легкую ткань Эттиной блузки в руке – чтобы, как догадалась Этта, – она не убежала в последний момент. Но она переступила порог, высоко подняв голову, стараясь не выглядеть слишком свирепо.

Кабинет был отделан в похожем на библиотеку стиле – «мужское» темное дерево и драгоценные камни. Отделка должна была впечатлять, и она впечатляла. Окно выходило все на ту же картину разрушений, ныне подкрашенную светлеющим небом.

За внушительным столом в центре комнаты уже сидело четверо. Взгляд Этты первым делом остановился на женщине, оценивая ее идеально скроенный юбочный костюм и темные волосы, завитые в стиле «виктори-роллс». Ее сосед носил парусиновые брюки и гимнастерку, почти скрытые под кожаным нагрудником и портупеей. Длинные седые волосы он зачесывал назад, открывая бородатое лицо; в несколько прядей, свисавших до меховой накидки на плечах, были вплетены маленькие серебряные бусинки. Справа от него сидел молодой азиат в кимоно такой синевы, которую обычно можно увидеть лишь в самом сердце океана.

При виде них ей захотелось недоверчиво засмеяться.

Этта глубоко вдохнула через нос, позволяя запаху воска и лака успокоить себя. Во главе стола развалился Генри Хемлок, закинув на него скрещенные ноги.

Все оглянулись к Этте и Уинифред и быстро повернулись обратно к Генри, неуютно заерзав, однако магистр продолжал, как ни в чем не бывало:

– Я услышал тебя, Элизабет, не сомневайся. Последнее, чего бы мне хотелось, чтобы твои дети ложились спать, тревожась, что наутро могут тебя не увидеть. Столь прискорбно многие из нас пережили такие времена. Я еще раз просмотрю назначения и подумаю над подходящей заменой.

Плечи женщины опустились от облечения.

– Благодарю вас! О, благодарю вас.

– Нам не следует откладывать встречу с ними, сэр, если положение столь серьезно, как сообщают, – подал голос мужчина с длинными серебристыми волосами. – Мы должны помочь им и закрепить наше преимущество, а уж потом что-то менять в живой силе. Честно говоря, полагаю, мне лучше бы отправиться скрутить Джона и Абрахама, а потом уже встретить там всех вас.

Генри ухмыльнулся:

– Возможно, для начала сбросив шкуру.

Мужчина засмеялся, поигрывая кисточками меха.

– Думаю, я бы наделал шуму, появившись в таком виде на берегах Сены.

– И потехи ради вызвал бы разрушительное изменение, – ледяным тоном вставила Уинифред.

Этта заметила, что почти все в комнате закатили глаза.

– Ты бы звезду с неба скинула за то, что светит слишком ярко, – проворчал мужчина.

– Хорошо, – объявил Генри, спуская ноги со стола и принимаясь расхаживать по комнате взад-вперед. Все, кроме Этты, поворачивались вслед за ним, не отрывая взгляда. – Достаточно. Вам известно, что я думаю о такого рода «охоте». Не забывайте: у нас есть настоящий враг, и целиться нужно в него.

– О да, разумеется, – выдохнула Уинифред сладким голосом, при этом сжимая плечо Этты еще крепче.

– По-моему, мы не рассмотрели возможность, что и он мертв, а Айронвуд уже завладел астролябией, – вступил японец, наклоняясь над раскрытым письмом. – Кого еще они могли иметь в виду под «тенями»? И у кого хватило бы сил охотиться за братьями так, как он описывает?

Что? Этта почувствовала, как время уходит у нее из-под ног – осознание стало ее личным землетрясением.

– Будь это так легко, мы бы сделали это десятилетиями раньше, – ответил Генри, задержав внимание на Этте. – Ты, кажется, удивлена. Оттого, полагаю, что ожидала увидеть астролябию в наших руках?

Не ответив, Этта отвела взгляд, уставившись на край ковра. Темные глаза Генри притягивали к себе, а сам он неотрывно следил за каждым ее движением и вдохом. Это давило – он словно бы опустил тяжелые руки ей на плечи и упорно пытался развернуть ее обратно к себе лицом. Этта не хотела пускать его в свои мысли, уж точно не сейчас, когда они лихорадочно скакали наперегонки с бухающим сердцем.

Всего две недели назад двое Тернов, не без помощи Софии, вырвали астролябию у нее из рук в Пальмире. У них должно было получиться создать проход прямо сюда, в Сан-Франциско, к остальным Тернам, но, насколько Этта поняла из разговора, они не только не принесли астролябию, но и сами исчезли. А о Софии, ушедшей с ними, не было сказано ни слова.

– Все, что мы пока видели – это Айронвудики, которых он рассылает по мелочи переписать сделанные нами изменения, – продолжил Генри. – Будь она у него, Сайрус бы не колеблясь пустил ее в ход, перестраивая временную шкалу под себя. Его семьей движет жадность и только жадность.

– Не будем забывать, – со смешком заметил седовласый мужчина, – что с материнской стороны в нас обоих есть кровь Айронвуд.

– Нет, – коротко улыбнувшись, ответил Генри. – Не будем. Но мои слова остаются в силе. Нам нужно верить в способность Кадыра добраться до безопасного укрытия и в нашу способность найти его вовремя и забрать астролябию оттуда, куда он ее спрятал. Мне жаль прерывать торжество, но велите остальным готовиться к путешествию завтра утром. А еще придется оставить нескольких путешественников в помощь стражам, которые останутся здесь приглядывать за детьми.

– Мудрое решение, – восторженно поддакнула Уинифред.

Этту чуть не стошнило.

Остальные закивали и, чувствуя, что разговор окончен, разом встали и по одному проскользнули мимо Этты, каждый покосившись в ее сторону на прощанье. Она могла поклясться, что седовласый легко вздрогнул.

– Пожалуйста, присаживайся, Генриетта. Уинифред, благодарю, этого достаточно. Проследи, чтобы нас не беспокоили.

Пожилая женщина присела в коротком реверансе, на прощанье ущипнув Этту за спину с такой силой, что бедная аж подпрыгнула. Дождавшись, пока мучительница исчезнет за дверью в ворохе темных юбок, Этта повернулась к Генри и выпалила:

– Она ведь не пользуется проходами, правда? Просто приносит в жертву щеночка и летает сквозь века не метле?

Он коротко хмыкнул в кулак.

– Уверяю, твоя двоюродная бабушка – заботливая и любящая, – подумав, Генри добавил: – Я хотел сказать, заботливая и любящая в своем роде… каждое второе воскресенье. Мая. Да что ж ты не сядешь?

Двоюродная бабушка. Ну уж нет!

Этта не стала садиться, крепко, до хруста пальцев, вцепившись в спинку стула.

– Первое, что я хочу, чтобы ты знала: здесь ты в безопасности, – произнес он, не отрывая от нее взгляда. – Тебе нечего бояться ни меня, ни кого-либо другого в этом доме. Я также позаботился о том, чтобы обезопасить тебя от Айронвуда. Если ты сама не вздумаешь его искать, он больше не станет тобою интересоваться.

Верилось с трудом. Но, прежде чем она успела открыть рот, чтобы поспорить, Генри повернулся и начал копаться в беспорядочной груде писем и бумаг, которыми был завален его стол. Вот он, кажется, нашел, что искал – вытащив черный бархатный мешочек из кучи, магистр вытряхнул на ладонь золотую сережку: петлю с жемчужиной, синими бисеринами и крошечными золотыми листиками.

Мамина. Все ее существо задрожало в запоздалом приступе паники. Одна рука вскинулась к ушам – обнаружив лишь, что ни в одном украшений не было.

– Уинифред нашла ее в складках твоей одежды, когда тебя принесли к нам, – сказал он, протягивая ей драгоценность. – Я подумал, что ты, наверное, хотела бы вернуть ее.

«Только одну?» – вопрос повис в голове, так и не прозвучав от охватившего ее чувства опустошенности. После всего случившегося потеря сережки едва ли могла считаться худшим испытанием, выпавшим на ее долю, но это значило, что она снова не оправдала доверие, снова подвела маму.

Но она не может добавлять к этому счету еще строчку, купившись на ложь этого человека.

– Можете оставить ее себе. Нашла ее на какой-то дрянной барахолке.

Генри поджал губы, а когда снова заговорил, в его голосе прорезались острые нотки:

– Понимаю: ты не в своей тарелке, и сочувствую за все, что на тебя обрушилось. Но первое, чего я терпеть не могу – вранья, а второе – неуважения к своей семье. Ты не покупала эти сережки на барахолке. Подозреваю, что это был подарок матери, и точно знаю, что это драгоценный дар жены ее любимого дяди.

Он знает о Хасане.

Его слова ничего не доказывали. Не он ли сам и его подручные болтали о том, сколько у них ушей повсюду – он легко мог узнать о Хасане от них.

Даже то, что сережки подарила его жена?

Этта начала кусать губы, но заставила себя остановиться. Она не поддастся искушению заполнить неловкое молчание между ними светской беседой. Особенно когда Генри, кажется, наслаждается им, да еще и так внимательно наблюдает за ней.

– У кого вы купили эти сведения? – поинтересовалась она, забирая сережку.

Уголок его рта загнулся вверх; он открыл ящик стола и извлек оттуда длинный бархатный футляр. Внутри лежала нить переливающихся жемчужин, слегка неправильной формы. Каждую третью обрамляли захватывающей красоты сапфиры.

– Самара сделала их в дополнение к ожерелью, которое я заказал к нашей помолвке. Тебе достаточно такого доказательства?

Этта села. Генри положил футляр между ними.

Помолвка. Помолвка.

Воспоминания туманили голову, размывая все, в чем она была так уверена, входя в кабинет.

«Но кто ваш отец, дорогая? – спросила Элис в Лондоне. – Генриетта… возможно, Генри?»

– Я распоряжусь сделать вторую сережку, – проговорил Генри. – Или можем переделать ее, чтобы носить как кулон. Как скажешь.

Девушка чувствовала себя, словно мчится по ночной дороге без педали тормоза. Все не так – это не он. Этот человек не может быть ее отцом.

– Мне ничего от вас не надо, – заявила она.

– И все же мой долг обеспечивать тебя. Предоставь мне хотя бы это право. Тем более что я задолжал почти восемнадцать лет.

– Я сама могу о себе позаботиться, – упиралась Этта.

– Да, – слабо усмехнулся он. – Этого следовало ожидать, зная твою мать. Вы поразительно похожи. До жути.

– Я заметила, как люди при виде меня начинали креститься, – сухо заметила Этта.

Генри, казалось, ее не слышал. Он внимательно изучал ее лицо, рассеянно теребя волосы.

– Но она назвала тебя в честь меня…

Возможно, Генри?

Казалось, в этих словах кроется вопрос, но его голос затих, и он отвернулся к пустым полкам на другой стороне комнаты, давая Этте возможность снова рассмотреть себя – доказать той маленькой частичке сердца, что ликующе била в колокола, что между ними не было ни капли сходства.

– Я не знаю, что вам сказать, – призналась она.

– «Коль тернии тебя страшат, не смей мечтать о розе», как говорила Бронте[5], – Генри слегка скривился, продолжая: – Она всегда была умной и решительной, но держалась особняком – для самозащиты, чтобы иметь фору, если придется бежать. Завоевывать ее сердце было все равно что драться с медведем. У меня до сих пор остались шрамы от тех дней.

Этта не в первый и даже не в двадцатый раз пожалела, что не знает как следует маминой жизни: когда она покинула Тернов, когда внедрилась в ряды Айронвудов, когда окончательно бросила обе группировки, спрятав астролябию и растворившись в будущем. Но все совпадало. Каждая деталь.

Возможно, Генри?

Более чем вероятно. Этта с силой сжала руками виски, словно это могло унять стучащую в них кровь. Плечо жалобно ныло каждый раз, когда она двигалась, но эта боль, как резец скульптора, только обтесывала мысли до голой правды. Каждый малозначительный довод, каждая крупинка фактов, начинали складываться в неопровержимую картину.

Она хотела Николаса – хотела увидеть его лицо, сравнить его мысли со своими, пока они не упорядочатся. Этта не осознавала, как часто искала убежища в его твердой решимости, пока та не исчезла, а она не застряла в ловушке, истекая кровью на холодном ветру. Когда ее осиротило, она оставила мужественную часть себя с ним, а та, что досталась ей, оказалась слишком труслива, чтобы признать то, что, как она уже знала, было правдой.

– Она чувствовала то же, что и я, – признался Генри, вновь поворачиваясь к ней. – Если честно… я не уверен, назвала ли она тебя в честь меня или в честь мимолетного увлечения. Думаю, ты – дань памяти, напоминание о том, кем мы были. Это… что ж, это неожиданно, учитывая, как она нас покинула.

Этта не решалась заговорить, не доверяя собственному голосу.

Всю свою жизнь, все эти восемнадцать лет, отец маячил бесцветным вопросительным знаком где-то на заднем фоне. Призраком, посещавшим время от времени ее мысли, напоминая о потере, обозначая провал в череде семейных портретов. Но с обеих сторон ее семьи было столько призраков, столько провалов, и Этта никогда не позволяла себе задерживаться на каком-то из них – это казалось неблагодарностью на фоне всего и всех, что у нее было.

Папа. Слово из словаря любви, которое она никогда не учила. Этта понимала его не больше, чем могла разобраться в собственных чувствах: в охватившем ее невольном ликовании, переходящем в ужас, от которого хотелось то ли кинуться к нему, то ли бежать прочь.

– Что я здесь делаю? – в итоге спросила она.

– Сначала мы просто хотели защитить и вылечить тебя – ты была почти при смерти, когда Джулиан принес тебя к нам. Теперь же… что ж. Я бы хотел надеяться на твою помощь в борьбе с Айронвудом, учитывая все, что он с тобой сделал. И, если мне настолько повезет, ты могла бы немного рассказать о себе сверх того, что я знаю.

– А что вы знаете? – спросила Этта, потрясенная страстным желанием, сквозившим в его голосе.

– Что ты родилась и выросла на Манхэттене. Что ты любишь читать и с раннего возраста получала домашнее образование. Я знаю, что ты выступала на конкурсах по всему миру и что твердо предпочитаешь Баха Бетховену.

– Вы читали статью в «Таймсе», – пробормотала Этта.

– Я читал все, что мог найти в этом… устройстве… интернете, – он произнес это слово так, словно впервые пробовал его на вкус. – Бесконечно мало. Один вопрос особенно беспокоит меня в последние недели, и я отчаянно надеюсь услышать на него ответ. Но только если ты не против.

Его слова потрафили ее гордости и разбередили любопытство, но ей нужно было снять последний камень с души, прежде чем она смогла бы идти дальше.

– Сначала я хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос. Но не знаю, могу ли доверять вашему ответу.

– Спроси и увидишь.

Этта вдохнула, чтобы успокоиться, ожидая, пока боль в горле уймется и даст говорить спокойным тоном.

– Тем вечером, на концерте… вы или кто-то из ваших Тернов были так или иначе причастны к выстрелу?

Вот оно. Что-то едва уловимое пробежало по его лицу. Губы Генри сжались, и он тяжело выдохнул, раздувая ноздри.

– Ты говоришь об Элис?

Этта ожидала поспешное отрицание, раздраженную позу. Но то, как смягчилось его лицо, надломило хрупкий щит, который она возвела вокруг своего сердца, а тяжесть, сквозившая в его словах, едва не сломала его окончательно.

Она снова сглотнула. Кивнула.

Генри не сразу заговорил, и все это время Этта не отводила от него взгляда.

– Ни за что, – наконец ответил он. – Я бы никогда не причинил вреда Элис, хотя не уверен, что мог бы рассчитывать на взаимность. Я верил ей, когда она сказала, что пыталась удержать тебя от путешествия. Защитить тебя.

– Она вам это сказала?

В мозгу промелькнула непослушная мысль: «Элис доверяла ему!».

– Когда ты исчезла, я остался с нею, – Генри будто подтолкнул своими словами ее сердце, заставив его биться о грудную клетку в хаосе облегчения, и благодарности, и зависти. – Ее последние мысли были только о тебе.

Она не осталась одна. Элис умерла не в одиночестве.

Этта закрыла лицо руками, втягивая воздух вдох за вдохом, чтобы хоть как-то сдержать подкатывающие слезы.

– Она была не одна.

– Не была, – тихо подтвердил Генри. – Она и вовсе не должна была проходить через это, но, по крайней мере… ей досталось хоть ничтожная малость милосердия.

Этта слышала, как он пошевелился, ступая по ковру, но отец не протянул к ней руки, не стал кормить утешительной ложью. Он стоял рядом, молча ожидая, пока метроном ее сердца вернется к размеренному ритму, и Этта снова обретет равновесие.

– Спасибо, – удалось выговорить ей. – Что оставался с нею до конца.

Он кивнул:

– Для меня это было честью. Ты удовлетворена моим ответом?

– Да, – кивнула она. – А какой вопрос у вас?

– Твоя мать дала тебе хоть какие-то образование и подготовку, необходимые путешественнику? – спросил Генри. – То, как охотно ты последовала за Айронвудкой, наводит на мысль, что нет. Однако это совершенно не похоже на твою мать – не продумать игру на пять ходов вперед. Она, должно быть, предпринимала бесчисленные меры предосторожности, чтобы защитить тебя от этого.

Этта сжала зубы от унижения; оно свербило изнутри. Стыдиться своей неподготовленности к жизни путешественника было ей не впервой, но испытывать стыд сейчас значило: ей не все равно, что этот мужчина о ней подумает. А ей не хотелось, чтобы он ее недооценивал.

– Я не подозревала, что способна путешествовать, до самого концерта.

Он поскреб еле заметную щетину на челюсти и подбородке, а из его глаз заструилось тепло, от которого она почти возненавидела себя – как много оно для нее значило.

– Никто из нас не рождается владеющим полудюжиной языков или чувствующим себя как дома в Римской империи. Ты быстро всему научишься, и многие здесь, включая меня, будут счастливы тебе помочь.

В ответ Этта подняла брови – судя по ее скромному опыту, больше половины Тернов, попавшихся ей, старались не встречаться с нею взглядом.

– Она сделала, что должна была, – проговорила Этта. – Мама, я имею в виду.

– Она сделала, что ей велели, – парировал Генри, снова вставая на ноги. Он был высок, но не подавлял своим ростом. И все же, двигаясь, будто завладевал каждым дюймом вокруг себя. – Как ты можешь не сердиться на нее? Как можешь защищать после всего, во что она тебя втянула?!

Еще несколько дней назад она могла бы дать на этот вопрос столько ответов, но сейчас Этта чувствовала, что все ее объяснения крошились и проскальзывали между пальцами, словно горячая пыль Пальмиры.

– Она не пришла к тебе, когда ты больше всего в ней нуждалась, – он цедил слова сквозь натянутые губы. – Позволила тебе попасть в ловушку Айронвудов.

Она… Этта как могла защищала себя, пыталась перехватить инициативу, но все это не отменяло простого факта.

– Он держит ее в плену, – стала оправдываться Этта. – Мама ничего не могла сделать. Быть может, он уже…

Уже убил ее.

Генри фыркнул, махнув рукой.

– Твоя мать освободилась от людей Айронвуда в первые же дни. Мне поступает множество сообщений о ее скачках – и ни один не был даже близко к тебе.

– Она жива?! – выдохнула Этта. Страх отпустил ее с тихим вздохом – сперва горячим, а потом ледяным, когда слова Генри окончательно проникли в сознание. Жива и не пришла мне на помощь.

– Я могу простить ее за все, сделанное нам. Она предала доверие нашей группы, солгав, будто ее семья больше не владеет астролябией. Терны любили ее, заботились о ней, а она забрала ключи ото всего, что мы надеялись закончить, – Генри снова запустил руку в волосы, взлохмачивая их еще больше. – Мы знали друг друга с детства, Роуз и я. Какое-то время я искренне считал, что понимаю ее лучше, чем самого себя. Стыдно признаться, но я не видел, какой безжалостной она стала и как безнадежно запуталась. Ей не впервой использовать других, будь то Терны или Айронвуды, но заставлять тебя принимать главный удар – это слишком даже по ее меркам.

Этте не нравился ход его мыслей и то, в какой хаос он ввергал ее внутренний мир. Ей хотелось спорить, защищать маму, обвинять его самого в пристрастности, но, порывшись в памяти, она обнаружила, что уже исчерпала те немногие возражения, что у нее были.

Генри подошел к окну и выглянул наружу, отвернувшись от нее.

– В этой истории столько мрака, что порой я чувствую, как он меня душит. Наши жизни стали гобеленом семейной вражды, мести и опустошения, который обвивается вокруг нас все туже, и никто не избежит его крепких узлов, даже ты. Мне следовало увидеть признаки раньше, но я хотел верить, что она выше всего этого. Поверь мне: знай я, что она сбегает, унося в себе ребенка, я бы никогда не перестал тебя искать. Я бы дошел до самого края времени, лишь бы уберечь тебя от беды.

– О чем вы? – спросила Этта, нервно скрещивая пальцы на коленях. Она почти слышала, как нарастает гром ее мыслей, скачущих через такты лжи и утаек к последнему сокрушительному крещендо. И не хотела слушать.

Но должна была дослушать до конца.

Его взгляд, брошенный через плечо, сказал ей все.

– Путешествие, в которое она тебя отправила, – лишь плод бредовых видений и лжи.

8

Говорить, сидя на стуле, с его спиной, Этта не захотела и, оттолкнувшись от стола, подошла к нему. Восход приближался с каждой минутой, усиливая неослабное давление времени, утекавшего сквозь пальцы. Граница неба посветлела до мягко-фиолетового, и в нежном предутреннем свете Этта увидела то, чего не было на горизонте: призраки разрушенных зданий и улицы, скрытые под обломками, фонарные столбы, перекрученные и порванные, словно травинки.

– Я… – начала было она. Но речь шла не о ней. Пока не о ней.

– Не знаю, что тебе известно о Тернах, то есть о нас, – заговорил Генри, искоса бросая на нее взгляд и сжимая руки за спиной. – Не могу сказать, что за нами нет грехов и ошибок. Многие из нас потеряли на войне с Айронвудом все: семьи, состояния, дома, чувство безопасности и независимости. Но люди здесь собрались хорошие и достойные, желающие сделать что-то значимое. Мы хотим защищать друг друга. Знаешь, а ведь это именно твоя мама дала нам имя. Она любила повторять, что не может больше быть тепличной сортовой розой без шипов, а хочет стать терном: пусть и скромным диким цветком, зато с длинными колючками. Она едва не разрушила все наши надежды, когда исчезла. Роуз обратила наш замок в стеклянный и оставила нас беззащитными, в одном ударе от обрушения.

– Я все это знаю, – вздохнула Этта. Роуз на время внедрилась в ряды Айронвудов, чтобы не дать им найти астролябию. Теперь Этта понимала: мать ненадолго вернулась к Тернам, чтобы затем укрыться с ребенком в далеком будущем. – Но я хочу понять, что вы имеете в виду под «бредовыми видениями». Довольно сильно сказано.

– Я никогда никому этого не говорил. Очень глупо с моей стороны, – пробормотал он. От нежелания говорить, сквозившего в его голосе, Этта встрепенулась и шагнула к нему, желая выхватить тайну, которую он будто сжимал в руках. – После убийства ее родителей, Роуз, как она утверждает, посетил некий путешественник, предупредив ее, что если Айронвуд завладеет астролябией, начнется бесконечная жестокая война, которая разрушит все и вся.

Этта вскрикнула от изумления. Генри снова взглянул на нее, как будто взвешивая ее реакцию.

– Ты должна понять, что ей было очень, очень плохо после их гибели. Она видела их смерть, будучи маленькой девочкой, и смерть их была столь жуткой, что я, пожалуй, опущу подробности.

Взгляд Этты заострился.

– И вы просто отмахнулись от этого? Потому что она была маленькой девочкой в плохом состоянии?

Он вскинул руки.

– Я бы не разбрасывался такими словами настолько легко. Она описывала путешественника как «само сияющее солнце» из чистого золота, с безупречными кожей и чертами лица. Роуз сказала мне как-то, что, когда он говорил, его слова будто звучали у нее в голове, и что он, якобы, мог вкладывать видения в ее мысли. Что даже наши тени служили ему – тени.

Этта растеряла все слова, пытаясь совместить новый образ матери с той жесткой собранной женщиной, которая ее вырастила.

Так все это было… нет, не игрой воображения, но… – она помедлила, подыскивая слово. – Галлюцинацией? Иллюзией?

Если следовать рассуждениям Генри, смерть родителей так сильно травмировала Роуз и имела такие последствия для ее психики, что в конечном счете не только разрушила жизнь ей, но и вынудила разрушить жизнь дочери.

Все было ложью.

Кровь бешено гудела в голове, словно птица, отчаянно борющаяся с лютым ветром, хлопала крыльями. Крохотная фигурка на краю памяти выбежала вперед на цыпочках, колеблясь, крутя в тонких пальцах кончики светлых волос. Как всегда, тихо, чтобы не потревожить. Как всегда, совершенно, чтобы не разочаровать. Всего лишь наблюдая из двери спальни за продуманными, кропотливыми движениями маминой кисти по холсту.

Раздумывая, не потому ли мама так редко говорила с нею, что ее языком были цвет и форма, в то время как Эттиным – звук и вибрации.

Генри протянул к ней руку, но отдернул, стоило Этте вздрогнуть.

Мгновение спустя он продолжил:

– Пока она была ребенком, дедушке удалось отодвинуть ее убеждение на задний план, но спустя годы, когда она присоединилась ко мне в попытках восстановить исходную шкалу времени, ей вновь приснилась встреча с тем «золотым посланником», как она называла его. И навязчивая идея вернулась. Энергичный, живой человек, которого я знал, зачах, и его место занял неустойчивый параноик. Роуз могла не спать сутками, потом исчезнуть на несколько недель, возвращаясь еще глубже погруженной в себя, следуя за все новыми и новыми тайнами внутри своего мира. Я хотел ей помочь, но она не верила, что нуждается в помощи, даже когда ее галлюцинации усилились, и она стала утверждать, будто чувствует, как за нею наблюдают из темноты.

Каждое слово выдергивало из Этты новую ниточку.

– Мне следовало отговорить ее от планов шпионить за Айронвудами, втеревшись к ним в доверие, но с тем же успехом я мог попытаться согнуть сталь голыми руками. А когда она на долгие годы исчезла, я боялся… был уверен, что она… оборвала свою жизнь.

Ее мать ни за что бы не сдалась. Не отдала бы свою жизнь просто так.

– Ты в порядке? – спросил он, нахмурившись.

«А кто бы на моем месте был в порядке?» – мысленно изумилась Этта, но вслух сказала другое:

– Почему же она спрятала астролябию вместо того, чтобы просто уничтожить? Это же единственный способ гарантированно вырвать ее из лап Айронвуда, разве нет?

– Мы возвращаемся к борьбе, длившейся годами, к спорам, бесконечно ходившим по кругу, – он наклонился к сумке, стоявшей у ног, вытаскивая дневник в обложке из темной кожи. – Это попало к нам около двадцати лет назад, когда умер твой прадедушка Линден. Дневник одного из твоих предков – древнего хранителя записей, собиравшего сведения из всех старинных дневников, который отслеживал все изменения временной шкалы. Согласно ему, уничтожение астролябии стерло бы все изменения исходной шкалы.

– Что означает, – подхватила Этта, – что вы бы получили ровно то, что хотите, – вы и ваша группа – первоначальную версию истории?

– Да, но какой ценой, – возразил Генри, положив дневник на стол. – Ты знаешь, что, когда путешественник умирает за пределами своего естественного времени, ближайший проход обрушивается?

Этта кивнула.

– Представь, каково это: потерять единственную вещь, которая могла бы вновь открыть его в случае, если кто-то оказался запертым в ловушке, вынужденный годами или десятилетиями прозябать в неблагоприятной эпохе, разлученный с семьей, – сказал Генри. – Раньше существовали тысячи проходов, сейчас осталось несколько сотен. Многие скажут, что, поскольку умираем мы чаще, чем рождаемся, наш образ жизни канет в лету с обрушением последнего прохода.

– Но не вы.

– Не я, – согласился он. – Я знаю, что не все используют проходы для собственных эгоистичных целей, как Айронвуд. Многим они нужны просто чтобы видеться с членами семьи или с друзьями, не способными путешествовать, или чтобы проводить исследования. Даже твоя мать не желала рисковать потерей семьи в глубине веков. Но последние события убедили меня, что, если мы действительно хотим восстановить историю, жертвы неизбежны.

Жужжание в ушах наконец прорвалось, заглушая его слова. Часть ее отчаянно сопротивлялась тому, что он просил: она не хотела ни этого знания, ни цельной картины, сложенной из обломков.

– Бессмыслица какая-то! – воскликнула девушка, ненавидя сквозившее в голосе отчаяние; она желала найти в логике спасение для разуверившегося сердца. – Она хотела, чтобы я уничтожила астролябию. Сказала мне прямо.

Если, конечно, Генри не врал, но зачем ему врать? Было бы логичнее всеми силами стараться убедить ее в необходимости сохранить прибор, расписав, что они намерены делать. Но ни один из ее внутренних красных флажков даже не колыхнулся. Генри, уставший рассерженный человек в глазах и голосе которого не было никакого расчета. Он действительно сам верил в то, что говорил.

– Тогда ей бы следовало вернуться к нам, пока она еще могла, но она не вернулась, – вздохнул Генри. – Вместо этого придумала сложный план, как заставить тебя делать ее работу. Подвергая твою жизнь опасностям на каждом шагу, она, что еще хуже, держала тебя в полнейшем неведении. Потому что – бог ты мой, – потому что ей нужно было, чтобы события пошли так, как требовало ее особое предназначение. Она знала, что Айронвуд рано или поздно узнает о твоем существовании и попытается использовать тебя, и позволила этому случиться.

Этта, тяжело навалившись на стол, выдала свое последнее возражение:

– Она сделала это, чтобы защитить мое будущее.

– Будущее Айронвудов, – мягко поправил он. – Я вижу, ты хочешь защитить ее. Вместо того, чтобы уничтожить астролябию, она затеяла эту игру, чтобы подтвердить, укрепить свою веру в то детское видение. Вот единственная разгадка всей шарады.

– Потому что, если бы она хотела сохранить мое будущее, – проговорила Этта, не в силах справиться с комом в горле, – она бы велела мне защитить астролябию, а не уничтожить ее.

Мать сделала ее средством уничтожения собственного будущего, утверждая, что это единственный способ его спасти. От боли у Этты перехватило дыхание.

Еще в детстве она поняла, что у одиночества свой тон – высокое скуление, обволакивающее тишину. Порой она сидела у двери спальни и смотрела, как мама рисует в гостиной, – тихая и любящая. Холодная и резкая. Этта тогда считала шуршание – ш-ш, ш-ш, ш-ш – кисти по холсту.

Стояла в тишине, спрашивая: «Ты видишь меня?».

Играла – концерт за концертом – пустому креслу рядом с Элис, спрашивая: «Слышишь меня?».

Ребенком она отправлялась спать вечером, оставляя одеяло в ногах, не гася света, пока не раздавался скрип закрываемой двери в мамину комнату. Тогда Этта выплакивала свой вопрос в подушку: «Думаешь обо мне?».

Всю свою жизнь Этта была тихой, целеустремленной, одаренной, заботливой и терпеливой, всегда готовой помочь, даже в невыносимом одиночестве родного дома. Теперь же она едва могла дышать. Она не могла слышать Элис, не могла прильнуть к этим воспоминаниям, потому что тогда ей пришлось бы признать, что единственного человека, заботившегося о ней, для нее, вместе с нею, уже нет. Ей пришлось бы увидеть свою жизнь не как цветок, распускающийся после долгих лет напряженного роста, но как орхидею, которую мама держала безупречно подрезанной и политой ровно в той степени, что требуется для выживания.

– Это неправда, – заявила она.

Но Генри молча смотрел на нее, теребя подбородок. Казалось, было еще что-то, что он хотел сказать, но придерживал: нечто, возможно, еще горшее.

– Неправда, – прошептала Этта.

Она поняла, что плачет, когда было уже слишком поздно сдерживаться.

– Я не… – начал Генри, силясь держать руки по швам. Его кулаки сжимались сильнее с каждым выдавливаемым словом. – Пожалуйста… Я даже не… Я даже не знаю, как тебя утешить, – он повторил, мучительно не желая признаваться в сказанном. – Не знаю, как утешать тебя – она не позволила мне узнать.

Этта, чувствуя, как растворяется в собственной боли, прижала кулак к горлу, пытаясь сдержать рыдания. Какая жестокость. Злобность. Как же мать должна была ненавидеть ее, чтобы заставлять обманом рушить собственную жизнь!

– Выходит, – сумела выговорить она, – все в ней, кроме равнодушия, было напускным.

– Ох, Этта. Этта! – он покачал головой, и что бы там ни удерживало его, пало. Тепло его пальцев окутало руки, она вздрогнула. – Этта, ты нужна мне, ты – целый мир, разве ты не видишь? Боже мой, у меня разрывается сердце, когда я вижу тебя такой. Скажи, что я могу сделать?

Гнев Генри казался настоящим, осязаемым, с каждым словом словно накапливался некий заряд, и Этта не знала, кто из них взорвется первым. Удивительно, она была благодарна, что он рядом, что его ярость горела вместе с ее яростью, отражая и подпитывая ее. Это снимало все сомнения, объясняло все бесчисленные ночи, когда она плакала, засыпая, и гадала, не станет ли этот день тем, когда мать наконец-то выслушает ее, или снова будет поглощен молчанием. Не будучи глупой, Этта, как правильно заметил Генри, оказалась ослеплена собственной любовью и бесплодными поисками материнской любви.

Однако хуже всего было не то, что ею пользовались, а побочный ущерб, причиненный планами Роуз относительно нее. Николас. Что бы он сказал – возненавидел бы ее, узнав, что причиной страданий стала, в конечном счете, именно ее семья, а не его?

Этту трясло, она пыталась скрыть дрожь, передвинувшись к другому краю стола, вдохнув поглубже, размазав слезы по лицу, пока не нащупала в себе новое спокойное течение, за которое смогла ухватиться.

– Не могли бы вы рассказать мне, что происходит? Мне нужно понять, что случилось. Все, что я знаю, так это то, что ваши люди чуть не убили меня и Ни… – она оборвала себя на полуслове, не желая ни с кем делить свои чувства к Николасу. Уж точно не с почти незнакомым человеком.

– И твоего… спутника? – бережно закончил он, хорошо понимая, что она чувствует.

– Напарника, – поправила Этта. – А еще они украли астролябию и ускакали с нею в сторону заходящего солнца. Следующее, что я помню: как проснулась посреди другой пустыни и другого столетия. Если те люди не с вами, то где они? И что произошло?

Генри вздохнул, снова выпрямляясь.

– Я скрывал от остальных, кто ты и как важна для меня, и раскаиваюсь в этом больше, чем способен выразить. Что касается всего остального, я понимаю, что ты прошла через тяжелое испытание, но не откажешь ли мне в прогулке на свежем воздухе? Показать намного легче, чем рассказывать.

Уинифред, которая, казалось, подслушивала под дверью, протянула Этте пару туфель, едва та вышла из кабинета. Когда Генри, накинувший на пиджак легкую куртку, нагнал девушку, Уинифред уже растворилась в тени коридора, как взаправдашний вурдалак.

– Ни плаща, ни куртки? – удивился он, оглядывая ее с головы до ног.

– Дражайшая Уинифред, очевидно, не сочла это необходимым, – в тон ему ответила Этта. Один из стражей хихикнул в кулак, получив тычок в бок от коллеги.

Генри, казалось, слегка вздрогнул:

– Твоя мать тоже так ее называла.

– Моя мать встречалась с этой женщиной и обе выжили?

Уголок его рта приподнялся, и она, все еще испытывавшая неловкость и некоторую неуверенность, немного расслабилась.

– Я не говорил, что обошлось без травм.

– А я-то гадала, откуда у нее шрам на подбородке, – натужно пошутила Этта.

– Боюсь, это моих рук дело, – признался Генри. – По молодости лет мы были довольно жесткими партнерами по фехтованию. Тот шрам стал пополнением ее обширной коллекции, но, когда она вернула должок, – он показал на бледную тонкую полоску над левой бровью, – инцидент был признан исчерпанным.

Этта постаралась не морщиться. Кровь за кровь. Как похоже на Роуз Линден.

Мысль унеслась прочь, когда Генри накинул куртку ей на плечи.

– Достаточно? – спросил он. – Октябрь тут теплый, ты вряд ли замерзнешь.

Под его обеспокоенным взглядом Этта завернулась в куртку.

– Спасибо.

– Мы быстренько прогуляемся по улице, Дженкинс, – сказал Генри, повернувшись к смешливому стражу. Тот коротко поклонился и, стоило Этте с отцом двинуться по коридору, вместе с напарником последовал за ними. Девушка смущенно оглянулась, но Генри вернул ее внимание, предложив руку.

В обход величественной парадной лестницы, он повел ее по боковой – нарочито простой и функциональной, явно предназначенной для слуг. Спустившись на два этажа, они попали в большой гулкий вестибюль.

На входящих и уходящих смотрел портрет красивой молодой дамы в бархатном платье и бриллиантах, царственной, словно королева. Картину освещала огромная хрустальная люстра, каким-то чудом пережившая землетрясение, потеряв лишь несколько украшавших ее «перышек».

Дженкинс встал сбоку от тяжелой входной двери, вскоре к нему подскочили еще двое, все примерно одного роста, с одинаковыми темными волосами, у кого-то запыленными сединой, у кого-то нет. Этта на мгновение остановилась перед портретом, потирая больное плечо.

– Вам больно, мисс Хемлок? Дать что-нибудь обезболивающее? – спросил Дженкинс.

– О… э… нет, благодарю вас, – пробормотала Этта, спеша опустить руку. Болело ужасно, но она не хотела принимать никакие лекарства, – мало ли как они на нее подействуют. – И я Спенсер, а не Хемлок.

– Ты – Хемлок до мозга костей, – легко усмехнулся Генри. – Молча страдать из-за неукротимой гордости. Дай лекарство, Дженкинс.

– Звучит и впрямь знакомо, – подмигнул Дженкинс. Этта снова поразилась сквозившему в шутках «для своих» дружелюбию.

Генри опять церемонно предложил ей руку, но Этта проскользнула мимо, все еще поглощенная пятью словами: «Ты – Хемлок до мозга костей». Как было бы легко, правда? Принять, с удобством отдаться своему положению, занять место, предлагаемое ей?

Он достал две белые таблетки из серебряной коробочки в кармане куртки.

– Аспирин, – с короткой улыбкой успокоил ее Дженкинс.

– Я в порядке, – сказала Этта, стараясь не выдать голосом настороженности. – Правда. Спасибо.

Генри, казалось, собирался настаивать, но, еще раз поглядев на ее лицо – распухшее и красное от слез, не сомневалась Этта, – передумал.

– Идемте, джентльмены?

Когда они стояли рядом, сходство между Генри и остальными настолько бросалось в глаза, что Этта задумалась, не могут ли они все быть родственниками. Хемлоками.

Если они – телохранители, то не могли ли быть и двойниками? Мысль пронзила ее, словно копье. Четверо мужчин, включая Дженкинса, плотно окружили ее с Генри, заслоняя со всех сторон. Этта ожидала, что они разойдутся подальше, когда шагнут в льдистый ночной воздух, но они не разомкнули живого щита, даже когда вся компания двинулась по крутой тропе вниз. В их движениях читалась отточенная четкость военных; Этте оставалось только гадать, от чего приходилось так защищать Генри.

Хотя она и так знала. От Айронвудов. Человек рядом с нею, как и ее мать, был заклятым врагом Сайруса Айронвуда, посвятившим десятилетия борьбе с ним.

Дойдя до поворота, они резко остановились. Только тогда Генри еле заметно подал знак рукой отойти на несколько футов. Мужчины неохотно подчинились.

– Итак, – сказал он, вновь обращая все внимание к ней, – скажи мне, что ты видишь.

Этта поймала себя на том, что опять рассматривает его, вглядываясь в профиль: нос с горбинкой, жуткого вида шрам у основания левого уха, которое кто-то явно пытался отрезать. Он попытался укротить волосы шляпой, но они выбились на свободу, выгибаясь вверх, навстречу сырому воздуху.

Она обернулась к холмам и улицам, разбегавшимся в разные стороны, притормаживая перед заливом.

– Я вижу… страдания. Дыры на месте домов. Искореженные здания.

Но, в целом, картина разрушений – в учебниках истории описанная размашистыми катастрофическими мазками – была жуткой, но не подавляющей. Пугающей, но не повергающей в ужас.

– То, что ты видишь, – это город, разрушенный сильнейшими подземными толчками, но избежавший пожара, который на самом деле и вызвал основные повреждения и гибель людей в известной тебе шкале времени, – объяснил Генри, засовывая руки в карманы. – А застань ты этот момент времени в шкале Айронвуда, ты бы не увидела здесь почти ничего: так сильно был опустошен город одним небольшим изменением, породившим более значительное.

Это не Айронвудова шкала времени. Этта снова повернулась к нему.

– Что за изменение?

– Айронвуд, преследуя свои интересы, точнее интересы владений своих предков в обеих Америках, изменил окончание войны. Русско-японской – слышала, конечно?

Этта покачала головой.

– Нет… Подождите-ка, это же было до Первой мировой войны, так? Территориальные споры?

– Конфликт интересов в Манчжурии и Корее, – уточнил Генри. – Когда стало ясно, что русские проигрывают, а дома у них разгорается пожар революции, Айронвуд убедил Теодора Рузвельта стать посредником в мирных переговорах, не дав войне продлиться еще несколько месяцев, как было в исходной временной шкале. Те месяцы стоили жизней многим русским и японцам, но в результате подхлестнули реформы в России, сберегая жизни миллионов россиян в Первой мировой войне.

Это было… невозможным.

«Как и путешествия во времени», – мрачно подумала она. Как и то, что она стояла здесь, в альтернативной версии истории. Налетевший озорной ветерок выхватил прядку волос, девушка бездумно пригладила ее. Вместо дыма и пепла ветер принес соленый запах моря, металлический привкус выхлопов и бесхитростную вонь человечьего жилья.

– Но как все это связано с землетрясением в Сан-Франциско? – удивилась Этта.

Генри полностью повернулся к ней.

– Я хочу, чтобы ты поняла, Этта. Я сочувствую тебе, тому, что твое будущее уже не такое, каким ты его знаешь. Мне знакома эта боль, чувство, что вся жизнь, все друзья и мечты – пропали. Всем нам приходилось смиряться с тем, что мы должны хранить верность самому времени. Оно – наше наследие, наш народ, наша история. Но будущее, каким ты его знаешь: сплошные конфликты и войны – не имеет ничего общего со вселенной мира и согласия, существовавшей до того, как Сайрус Айронвуд решил его перекроить.

Этта осознала, что равно оплакивает как свои мечты о карьере скрипачки, так и Элис. Она едва вернулась к мысли, что еще может что-то получить от жизни, что все равно может играть, пусть и без одобрения толп восторженных поклонников. Но перспектива совершенно незнакомого будущего оказалась гнетущей.

– Каждое изменение, которое мы вносим – большое или маленькое – имеет последствия, которые мы не всегда можем предсказать, и почти никогда – контролировать, – продолжал Генри. – Война в России протягивает свои щупальца через годы, касаясь жизней каждого человека, перемещая их с места на место, изменяя принятые ими решения, пока один человек, Деннис Салливан – шеф пожарных Сан-Франциско – не оказывается не в том месте в момент подземного толчка и не погибает от ран, оставляя сотрудников, не имеющих достаточного опыта в обращении с динамитом, чтобы создать противопожарные разрывы. А тут еще женщина просыпается на несколько часов раньше, чем должна была бы, и решает приготовить завтрак на всю семью, вызывая один из самых опустошительных пожаров за целое столетие.

– Так… мы в… – начала Этта, пытаясь словами привести мысли в порядок. – Мы сейчас в исходной временной шкале? Люди, забравшие астролябию, смогли восстановить ее?

Генри кивнул, и этим кивком навсегда изменил жизнь, какой она ее знала.

– Мы годами разыскивали потенциальные ключевые события истории – события, а также людей и решения, имевшие грандиозные последствия, – объяснил Генри. – Это подтвердило нашу теорию, что одним из таких событий была Русско-Японская война, изменившая историю начиная с 1905 года. Айронвуд в основном сосредоточился на девятнадцатом и двадцатом веках, и, слава Богу, большая часть его изменений до этого времени были незначительными. До этих веков на кону не было больших сумм, чтобы беспокоиться или затевать крупную игру ради них.

– Но, к сожалению… – начала Этта, почувствовав муку, укрывавшуюся в его словах.

Он слабо улыбнулся:

– К сожалению, мы получили сообщения, что он уже отправил своих людей проверить, нельзя ли вернуть события в прежнее русло. Если промедлим, лишимся своего преимущества.

– Хотите сказать: промедлим с уничтожением астролябии? – уточнила Этта.

– За моими людьми, забравшими ее у тебя, по пятам следовали подручные Айронвуда. Один из наших, судя по полученной записке, убит. Выживший скрывается в России, по-прежнему владея астролябией, и ждет, когда мы его спасем, – пояснил Генри. – Сегодня мне предстоит сообщить остальным, что единственный путь – уничтожить прибор и вернуться к исходной временной шкале, к тому, какой она должна быть. Мы не можем оставлять астролябию в игре – стоит Айронвуду когда-нибудь взять ее в руки, он откроет проходы в новые годы, вызовет еще более разрушительные последствия для человечества. Ему наплевать, сколько людей погибнет или пострадает, лишь бы выжили он и его род. Он хочет еще, и еще, и еще, и, как стало ясно за все эти годы, никогда не насытится.

Пока не спасет любимую первую жену. Пока не получит все.

Этта плотнее закуталась в куртку, сберегая тепло.

«Какой она должна быть», – это выражение он использовал постоянно.

– Значит, вы верите в предназначение? По-вашему, что-то должно быть просто потому, что уже однажды было?

– Я верю в человечность, в мир и в естественный ход вещей, – ответил Генри. – Верю, что единственный способ уравновесить силу, которой мы обладаем, – чем-то пожертвовать. Принять, что мы не можем обладать чужими вещами и людьми, не можем контролировать все последствия, не можем обыграть смерть. Иначе все это не имеет смысла.

– Одного я никак не могу понять, – призналась Этта. – Если мое будущее изменилось, и моя жизнь уже не та, какой была, то не помешает ли мне это вернуться? Не отменит ли то, что я нашла астролябию и потеряла ее?

Генри отвечал так щедро и терпеливо, и Этта была так благодарна, что почти улыбалась.

– Мы живем за пределами обычных законов времени. Потому-то ты и помнишь свою старую жизнь, хотя ее больше не существует. Но время обладает своего рода чувствительностью и отвергает несообразности. Чтобы избежать их, оно сохраняет или восстанавливает столько наших действий, сколько может – даже перед лицом крупных изменений. Поэтому в твоем будущем ты по-прежнему совершаешь путешествие из того же места и времени, только, возможно, не выступаешь на концерте, а просто приходишь в музей.

«И, возможно, Элис остается жива», – прошептало ее сознание.

Эта искра надежды осветила ее от макушки до пяток.

Астролябию нужно уничтожить. Это не вызывало сомнений. В ней заключалось куда больше силы и власти, чем стоило вручать одному человеку, и Этта была готова пожертвовать своим будущим, зная, что тем самым хотя бы сдержит будущий урон. Но ей нравилось то, в чем убеждал ее Генри: им нужно думать не только о себе, но и том, как их действия отразятся на истинных жертвах игр Айронвуда: обычных людях, заложниках его прихотей.

Ее время, будущее, в котором она выросла, наступило ценой бессчетного множества жизней, ценой огромных разрушений, и не только в среде путешественников, но и во всем мире. Возвращение временной шкалы к ее исходному состоянию находило отклик у той ее части, что так возмущалась, когда путешественники, способные вызывать благоприятные изменения, предпочитали не вмешиваться. Идеи Генри давали возможность вернуться к золотой середине, создавали фундамент новых правил для путешественников.

Она должна закончить то, что начала, и как можно скорее.

Но… Николас.

Николас, который ждал ее, заполнял ее мысли, как тот лавандовый рассвет. Она позволила себе раствориться в мыслях об одном и о другом, спокойных, светлых, необыкновенно прекрасных.

Я могу избавить его от этого. Он вообще не должен был впутываться. Если бы она смогла удержать его подальше от самого пекла, пока не удастся уничтожить астролябию, возможно, она могла бы начать разгребать хаос, в который ее семья превратила его жизнь.

– Я могу отправиться с вами? – спросила Этта. Окрепший ветер тянул ее за воротник, за волосы, словно спеша поскорее подтолкнуть на избранную тропу. – В Россию?

Генри недоверчиво посмотрел на нее.

– Ты уверена? Если тебе нужно отдохнуть еще несколько дней…

– Нет, я должна увидеть все своими глазами, – объявила она. – И не вздумайте оставить меня здесь «для моего же блага».

– И в мыслях не было, – ответил он. Этта лишь спустя мгновение поняла, что новый оттенок, прозвучавший в его голосе, – это гордость, и ей захотелось – чуть-чуточку – услышать его снова. – Возвращаемся?

Стражи снова выстроились в походный порядок, и они зашагали, не тяготясь молчанием, обратно к роскошному пощаженному временем дому, возвышавшемуся над городом. Войдя внутрь, Этта пошла было к лестнице, но Генри направил ее налево, в большую чопорную гостиную. Фортепиано смолкло, но зато слышались оживленные разговоры и тяжелые шаги людей, круживших по залу.

Собиравшихся в путешествие, как выяснилось. Несколько человек набросились на остатки еды и выпивки, уцелевшие на столах. Другие сметали в кучи всевозможный мусор, третьи – сворачивали матрацы и постели, разложенные на полу. Еще больше людей, напротив, выкладывали свои вещи из мешков, подсчитывая припасы или обмениваясь ими друг с другом.

Хотя многие были одеты по строгой моде эпохи, не менее половины носили разноцветные шелковые или шифоновые бальные платья или парадную военную форму. Женщины в углу помогали друг другу с укладкой волос в хитроумные прически, то и дело хватая малышей, нарезающих петли вокруг ног взрослых. Их смех тронул Этту до глубины души, отдаваясь эхом в ожесточившемся сердце.

Здесь проходила граница миров: рассвет встречался с ночной тьмой, прошлое – с настоящим. Людей здесь собрало желание продолжать свое дело в убежище, но, в еще большей степени, их объединяло тайное, особое место, излучавшее теплоту и свет, даже когда очаг отсырел, а свечи задуло ветром.

Этта отступила было назад, но Генри ввел ее в зал. Ему не потребовалось ни слова, чтобы тишина упала, словно тяжелый занавес.

Даже дети повернулись к нему с широко раскрытыми глазами, сверкая жемчужными улыбками. Один протянул ладошку, к очевидному смущению матери. За спиной Этты Генри порылся в карманах, морщась, словно стараясь прокопаться сквозь воображаемые залежи всякой всячины. Наконец, на свет появилась маленькая конфетка в бумажке – схватив ее, мальчуган, хихикая, нырнул за мамины юбки.

Но конфета не смогла отвлечь остальных от изучения Этты. Ужас, от которого все сжималось в груди, заставил ее вновь почувствовать себя маленькой девочкой, впервые вышедшей на сцену.

Но я больше не та девочка. Не после всего, через что пришлось пройти.

– Сходство ограничивается чертами лица и цветом волос, – удалось выговорить ей, неопределенно махнув рукой куда-то вверх.

Наступило мгновение, когда откровенная враждебность на лицах сменилась смущением. А потом женщина – та самая мама – засмеялась. Остальные с облегчением подхватили, и, словно шкала времени, о которой рассказывал Генри, смех пошел рябью по комнате, пока не охватил ее всю.

– Вечером нам нужно как следует обсудить дальнейшие действия, – сказал Генри, положив руку Этте на плечо, – но я прошу вас об удовольствии представить вам мою дочь Этту.

– Ух ты! – выкрикнул кто-то из задних рядов, прорезав удивленную тишину. – Полку Хемлоков прибыло! Самое время нам в кои-то веки превзойти Жакаранд! Поздравляю, старина! И добро пожаловать, куколка!

Генри закатил глаза, но улыбался так широко, что даже порозовел.

Едва удивление схлынуло, остались только свист и крики, от которых настала очередь Этты впасть в ступор. На нее кинулась волна женщин: все стискивали ей руки, поглаживали по плечу под отцовой курткой, где проглядывали бинты, и тараторили, перебивая друг друга, так что Этта за ними не поспевала.

– … держал тебя где-то…

– … а мы-то все думали, куда он запропастился…

– … какая красавица…

Но среди множества голосов один, холодный и невозмутимый, перекрывал их всех. Уинифред подошла к ним сзади, тронув Генри за плечо. Он отвернулся от мужчин, хлопавших его по спине и бесперечь пожимавших руку.

– Это существо, на сотрудничестве с которым вы настаиваете, явилось и готово что-то сообщить, – объявила она. – Велеть ей подождать?

Генри поднял брови. Заинтересованно.

– Нет, нет, я ждал ее доклада несколько дней. Она внизу?

Женщины все глубже затягивали Этту в сообщество Тернов, жадно принимая ее, наперчивая воздух вопросами. Она обернулась, ища темную шевелюру Генри, и увидела, как тот выходит за дверь, обратно в коридор.

В утреннем свете, проникающем сквозь высокие окна, она разглядела миниатюрную фигурку, ожидающую у входной двери. Джулиан тоже был там, непринужденно с нею беседуя. Он игриво ткнул ее в плечо, и, кем бы ни была эта незнакомка, она ответила ему, не шутя: сильный удар по солнечному сплетению заставил ловеласа согнуться и попятиться, поперхнувшись смехом.

Когда подошел Генри, незнакомка напрочь забыла о Джулиане, выпрямилась и перекинула длинную чернильно-черную косу через плечо. На ней была васильковая шелковая туника с рукавами, расшитыми сложным узором, застегнутая под самое горло. Когда Генри начал говорить, она засунула руки в рукава и направилась к лестнице, заблестев переливчатыми брюками свободного кроя в тон туники. Не успев поставить ногу на первую ступеньку, девушка оглянулась, заглядывая в комнату, и поймала взгляд Этты. Ее рот недоуменно приоткрылся. «Что же, – задумалась Этта, – принесла эта девушка, что так ждал Генри?»

Джулиан помялся у дверей, глядя на остальных, пока один из стражей – Дженкинс – не замахал на него рукой. Очевидно, на празднике Тернов Айронвуды были лишними.

Этта снова повернулась к обступившим ее мужчинам и женщинам и на этот раз заглушила все вопросы и сомнения, преследовавшие ее сквозь столетия. Она открылась приветливо протянутым к ней рукам и нашла облегчение.

Семья.

«Так должно быть, – думала она. – Именно так все и должно было быть».

Но на краю сознания маячило лицо: Николас.

Один, в пустыне, веющей жаром и ослепляющей зноем.

«Я иду, – мысленно сказал она ему. – Держись, я найду тебя».

Прага

1430

9

Николас, вдыхая мглу и холодный туман, поразился, вспомнив слова Джулиана, сказанные однажды: «Все города завидуют Парижу, а Париж завидует Праге». Укрывшись в нише здания, где их выбросил проход, он видел перед собой только оживленный открытый рынок. Погода испортилась, ночь вступала в свои права, прилавки стремительно пустели. Шаги и колеса телег стучали по брусчатке; разношерстная толпа в нехитрой цветастой одежде спешила прочь от дождя, разнося удивленный смех и крики. Николас надеялся, что его штаны и рубашка окажутся достаточно неприметными, чтобы не выделяться на местном фоне, но встревоженно понял, что это не тот случай; если только он не хочет примерить на себя роль крестьянина и разорвать свою одежду. Мужчины этого времени носили камзолы и жилеты, делавшие их похожими на нахохлившихся голубей, или, если ткань была бледной, на огромные яйца на ножках.

Он повернулся к Софии, обнаружив, что она скинула жакет, вытащила рубашку из брюк и стянула ремнем наподобие туники. Возможно, не совсем то, но и не столь вызывающе не то. По крайней мере, штаны у обоих остались неразорванными. Слабое утешение, но все же.

Хотя цвет кожи беспокоил Николаса меньше, чем в тех эпохах, через которые они прошли по пути сюда, он засомневался, удастся ли убедить местных, что он мавр или турецкий купец. Слава богу, улицы города хотя бы на время оказались темными и пустыми, и он хотел этим воспользоваться.

Конечно, до того, как покинул укрытие и как следует осмотрелся.

Теперь он понял, о чем говорил Джулиан. Ноги ни с того ни с сего взбунтовались, отказываясь идти вперед. Под струями дождя, стекавшими по лицу, пропитывавшими одежду, он, не отрываясь, глядел на два шпиля готической церкви. Пряничные фасады тянулись к низким облакам, четкие изгибы и углы фронтонов и шпилей светились в почти волшебном свете. Сперва они показались ему простоватыми, но Николас с восторгом обнаружил, что город бросает ему вызов, не открываясь с первого взгляда. Дороги и проулки, разбегавшиеся от рынка, ныряли в тень, маня тайнами. Место казалось неправдоподобным, словно бы чьим-то сном, запечатленным в камне и дереве.

София дала ему подзатыльник, выводя из задумчивости.

– «Надо поторапливаться! Нельзя медлить!» – передразнила она его. – Поэтому давай встанем столбом и будем глазеть по сторонам у всех на виду.

Несмотря на клятву не обращать внимания на ее колкости, Николас почувствовал, как ощетинивается:

– Я…

– Добрый вечер, милая леди и любезный сударь.

Николас резко развернулся, ища сквозь завесу дождя источник тихого голоса. В нескольких футах позади стоял белокурый мальчик в цвета золота и слоновой кости камзоле и жилете, забрызганных грязью и дождем чулках, и хмурился, глядя на них. Перо на его щегольской шапочке поникло и с хлопком вывернулось, когда он склонил голову.

– Моя госпожа приглашает вас на чай.

Если честно, горячая чашка чая казалась благословением небес. Но, прежде чем Николас успел согласиться, София ответила:

– Мы предпочитаем вино.

Он мог бы с этим поспорить, и очень решительно, но мальчик раздулся от важности и изящно поклонился. София ухмыльнулась Николасу, и он заподозрил, что что-то пропустил… какой-то шифр.

– Не соблаговолите ли вы с вашим… гостем… последовать за мной?

Золотой мальчик повел их вокруг башни и Николас снова замер как вкопанный, увидев огромные часы, испещренные символами, гербами, картами. На вид эти хитросплетения напомнили ему астролябию. София подошла к нему, прищурившись:

– Можешь убрать это нелепое выражение с лица? Это астрономические часы.

Ее слова не сказали ему ничего, кроме того, что эта огромная астролябия служила скорее для определения времени, чем для его искажения. Мальчик петлял по улицам Праги с легкостью местного жителя, не обращая внимания на шедевры, вросшие в кожу города. Следующего за ним Николаса настолько поглотили городские чудеса, что ему потребовалось некоторое время, чтобы заметить происходящие вокруг странности.

Он сбавил темп, пытаясь понять, не обман ли это зрения… Николас ужасно устал и едва волочил ноги. К ним приблизилась очередная группка людей, предоставив еще одну возможность проверить. И… снова. Он втянул воздух, глядя, как солдаты, девушка, старик, несмотря на дождь, остановились и повернулись к ним спинами, пока они с Софией и мальчиком проходили мимо.

– Что ты все фыркаешь и пыхтишь? – поинтересовалась София. – Бормочешь, как выкипающий чайник.

– Нас чураются, – сказал он, понизив голос, чтобы ребенок не расслышал. – Или нашего провожатого.

Недоуменный взгляд Софии перерос в плохо подавляемое изумление, когда он проиллюстрировал свои слова, шлепая по лужам узкой улочки. Что сбивало с толку больше всего, так это то, что, вопреки недвусмысленности действий, люди не показывали никаких намеков на отвращение или презрение. В их глазах не было ни усмешки, ни ненависти, ни подозрения. От лиц пражан веяло спокойствием мраморных статуй, и, стоило троице пройти, люди снова поворачивались и как ни в чем не бывало продолжали свой путь.

Оглянувшись через плечо, мальчик, должно быть, уловил волнение Николаса, потому что вдруг сказал:

– Не тревожьтесь, сэр. Они ничего не могут с этим поделать.

Это значило… что именно? Их принуждали? Да так единообразно?

– Ой, я и забыла, – пробормотала София, отмахиваясь от попыток Николаса вовлечь ее в загадочную тайну. – Хитрость, чтобы отсечь ненужных свидетелей. Дедушка – Айронвуд – считает, что Белладонна отвалила всем в этом городе столько золота, что они даже имя ее не смеют выдохнуть, не говоря уже о том, чтобы обращать взгляд на нее саму или ее гостей.

Хотя в любую эпоху деньгам было под силу купить многое, происходящее казалось на ступеньку выше обычной сделки. Николас подошел к ближайшей женщине, похожей на служанку: постарше, в одежде без украшений, с прикрытой мешковиной корзинкой овощей в руках. Она оставалась невероятно спокойной, даже когда Николас подошел поближе, изучая безучастное лицо, и рискнул легонько дотронуться до женщины.

Она не шелохнулась. Даже не моргнула.

– Ты говорила, она не ведьма, – прошипел Николас, догоняя Софию с мальчиком. – Клялась!

– Она не ведьма, – возразила София, оглядываясь через плечо на женщину, которая встряхнулась, словно выходя из глубокого сна, и продолжила свой путь. Николас не упустил редкую вспышку неуверенности на ее лице, когда девушка призналась: – По крайней мере… я в этом не сомневаюсь.

Наконец, мальчик привел их на улицу, застроенную роскошными особняками; точнее, маленькими дворцами, с дверьми, способными, судя по всему, выдержать таран, и окнами, в которых мелькали свет свечей и вороватые взгляды слуг.

В самом конце улицы, за пышным пражским богатством, притаилась тесная лавка, завалившаяся так, что окна и дверь стояли под углом. Над окном, затянутым шторой, не было никакой вывески. Николас погладил пальцами Эттину сережку, висевшую на кожаном шнурке, вздохнул, чтобы успокоиться, и вошел вслед за Софией. Лавка выкашлянула теплую пыль и запах прелой земли. По комнате, словно путеводные звезды, были расставлены десятки свечей. Однако тусклый свет лишь придавал полкам с бутылками и кувшинами, частью треснутыми и полупустыми, еще более грязный и запущенный вид, чем кружево опутавшей их закопченной паутины.

Половина полок прогнулись или сломались, просыпав забытое содержимое на пол. Свечной воск капал на витрины и стулья, изношенные или вообще сломанные. Как Николасу ни хотелось оказаться в теплом доме, чтобы обсушиться и согреться, весь этот тлен будил только непреодолимый зуд по всей коже.

– Мадам! – прокричал мальчик.

Малиновый занавес за дальним прилавком зашуршал, и из-под портрета ребенка с кукольным личиком вышла молодая женщина. Волосы, словно вороново крыло: черные с естественным блеском, заиграли в свете свечей даже без приколотой к ним золотой с жемчугом сетки. Висевший на шее тяжелый золотой крест нырял в низкий лиф землянично-розового шелкового платья – наряд совсем не вязался с клубившейся вокруг пылью. Лицо с огромными глазищами и полными губами приковывало взгляд, да так, что Николас шагнул к женщине без видимой на то причины. Мысли, силясь разобраться в самих себе, размякли по краям.

Женщина приласкала мальчика, склонившись, провела пальцем по его переносице, со сладкой – чистейший мед – улыбкой. Он кивнул в ответ на ее шепот и радостно подскочил к стоящему неподалеку табурету, схватив тонкую книгу в кожаном переплете.

Женщина мерцала в свете свечей, улыбаясь гостям. Ее кожа, золото, бисер и металлические нити, пронизывающие платье, – все взывало, ярко и смело. Свет поймал ее, словно пламя на стекле.

Николас отшатнулся, склонил голову набок, чтобы получше ее рассмотреть. В том, как она, не двигаясь, мерцала, словно свечи, горящие на прилавке, было что-то, что заставило его усомниться в своих глазах.

– Видишь? – усмехнулась София. – Я же говорила: скоро ты и думать забудешь о Линден.

Он повернулся к ней, цепляясь за слова, которые еще секунду назад теснились на кончике языка. Все было не так. Николас не чувствовал натиска влечения, сбивающего с ног, как с Эттой, но… это было… ближе к приступу, наступающему, если выпить слишком много виски на пустой желудок. Недуг.

– Добро пожаловать, – сказала женщина так тихо, что Николас с Софией снова шагнули к ней, чтобы расслышать. Свечи повторили их движение, и, всего на мгновение оторвав взгляд от женщины – Белладонны, – он заметил, что среди вонючего множества разбухших сальных свечей одна горела кроваво-красным.

– Добро пожаловать, уставшие странники, – сказала она, на этот раз с улыбкой, обнажившей прекрасные белые, словно жемчужины, зубы – неслыханные для этой эпохи. – Чем я могу помочь вам?

Эта женщина? Та самая, что сражалась с Сайрусом Айронвудом и обрела независимость? Возможно… ее загадочное очарование… способно растопить даже каменное сердце?

– Мы прибыли купить сведения, – ответила София, опершись рукой и бедром о прилавок.

Николас поднял взгляд на слабо выгнутый свод потолка, недо-купол. Большую его часть покрывала влажная пелена пыли и плесени, побуревшая от времени, но то тут, то там виднелись идущие по краю мистические символы. На вершине сиял серебром большой лунный серп, наполовину скрытый нарисованными вокруг темными облаками.

– Я обладаю множеством прекрасных вещиц, – уклонившись от прямого ответа, сказала женщина. – А еще обо многих слыхала.

– А можно безо всей этой шелухи сразу перейти к делу? – поинтересовалась София. – Меня заверили, что вы знаете всех и вся. Если это не так, мы пойдем в другое место.

– Возможно, вы могли бы немного подробнее описать, что именно ищите? – слова Белладонны лились, словно их издавала скрипка.

– Мы ищем сведения, касающиеся, – проговорил Николас, – путешественников особого толка.

– Возможно, ты мог бы изъясняться чуть менее конкретно и гораздо более уклончиво, – качая головой, пробормотала София. – С удовольствием встречу здесь следующее столетие.

Под половицами раздался звук: топот, от которого, казалось, трещали даже балки над головой. С ближайшей стены сорвался портрет бледного мужчины и упал рядом с мальчиком. Когда позолоченный угол ударился об пол, портрет выбросило из рамы. Шаги протопали под ними – София вытянулась и вслушалась. Николас положил руку на висящий на боку нож:

– Что за черт? – спросил он.

Женщина безмятежно улыбнулась.

– Я продаю лучшие эликсиры. Возможно, вас заинтересует домашний набор для вашей прелестной супруги?

– Он не про то, тупая ты корова…

Слова Софии оборвал исполинский удар двери о стену позади нее и внезапное появление черного клубка, расшитого серебром шелка и кружев. Едва появившись на пороге, клубок покатился к ним с силой и яростью грозовой тучи.

Женщина ростом почти с Николаса шагнула вперед. Нижнюю половину ее лица скрывала вуаль черного кружева, глаза светились кошачьим желтым. Три мелких жемчужинки – то ли продетые в кожу, то ли державшиеся неким искусством – тянулись вниз из уголков ее глаз, словно слезинки. Декольте скромно прикрывала сплошная вставка из белой ткани, а то, что Николас сперва принял за кружево – поднимающиеся и закручивающиеся линии – оказалось татуировкой. Когда она повернулась к Софии, Николас заметил, что ее белоснежные волосы заплетены и подвязаны причудливой петлей.

– Кто…? – женщина наклонилась к Софии, принюхиваясь.

София тихо вскрикнула от удивления, отмахнулась, но женщина уже двинулась дальше. Николас инстинктивно отскочил, когда она обратила внимание на него и тоже обнюхала, похрюкивая при этом, словно свинья, раскапывающая особенно вкусный трюфель, и поклацывая зубами за вуалью. Он уловил ее запах: землистую нотку, которую почувствовал еще при входе в лавку.

– Мэм, – начал он со всем хладнокровием, на которое оказался способен, – не будете ли вы так добры…

Она повернулась, распространяя запах влажной земли и лаванды.

– Господин, пожалуйста, позвольте мне показать вам наши новые поступления, – с неугасимой улыбкой проговорила женщина за прилавком. Другая посмотрела сначала на нее, потом на мальчика.

– Загаси ее, – если первая женщина слова выпевала, то вторая перемалывала зубами.

Отметив место в книге, золотой мальчик подошел к прилавку, положил обе руки на его пыльную поверхность и подпрыгнул как можно выше, задувая красную свечу, привлекшую внимание Николаса.

Белладонна исчезла, растворившись в свечном дыме, потянувшемся к скрипящим стропилам. Уладив дело, мальчик вернулся к табуретке и, подняв книгу, вновь погрузился в чтение.

София прыгнула вперед, с диким выражением лица заглянув за прилавок в поисках женщины, встретилась взглядом с Николасом, снова заглянула и покачала головой.

Исчезла. Пропала.

Невозможно.

Наверное, ему следовало признать, что они приближались к теням сверхъестественного. Николас решил, что нужно быть настороже и, как ни мало верил в высшие силы, поймал себя на том, что повторяет за капитаном Холлом: «Господи, спаси и сохрани».

– Как…? Она…? – Николас не был уверен, что хочет спрашивать.

Женщина в черном снова метнулась к Софии; та схватила с пола книгу в кожаной обложке и швырнула ей в голову, промахнувшись буквально на дюйм. Принюхавшись еще шумнее, женщина, в конце концов, протянула руку, «капая» серебристо-черными кружевами с рукава.

– Иди сюда, зверушка.

София отступила назад. Прежде чем Николас успел рвануться к ней, женщина схватила ее за руку и крутанула, словно чтобы отшлепать. Одним плавным движением Белладонна задрала рубаху Софии сзади, выдернув что-то из-за пояса. На мгновение Николас подумал, что это очередной обман зрения, потому что, когда ее рука вынырнула, в ней оказался длинный тонкий клинок с отломанной рукоятью – зазубренный коготь. Основание украшало большое кольцо с хитросплетением тонких серебряных лент.

– Боже! – вырвалось у Николаса, когда женщина, махнув острием под носом, удовлетворенно втянула воздух. – Он все время с тобой? – спросил он Софию. – Но откуда?

Стоило только словам слететь с его губ, как он догадался. Тело стража Линденов в Нассау с маленькой раной в ухе. Подоспев к нему первой, она подобрала клинок в ночной тьме, так, что он ничего не заметил. И держала его… зачем, собственно? Его живот окаменел, когда он представил, с каким удовольствием она прирежет его во сне.

София даже не посмотрела в его сторону.

– Откуда вы узнали, что он у меня?

Николас заподозрил, что вопрос адресован настоящей Белладонне.

– Кровь пахнет тухлыми козьими кишками, – прорычала женщина. – Сгодится за входную плату.

Держа клинок над свечами, Белладонна изучала что-то на кольце, Николас не мог разобрать, что… может, выгравированное солнце. Дыхание колыхало вуаль, прикрывавшую рот.

– Плату? – Николас расслышал недоверие в собственном голосе.

– Да, зверушка. Плату. Здесь заключаются сделки. Или ты ждешь, что я предложу вам выпивку и луну с неба?

– Сведения подойдут? – оглядывая женщину со своей обычной подозрительностью, поинтересовалась София.

– Зависит от того, что именно вы хотите приобрести, – ответила Белладонна. – Я предпочитаю обмен. Время от времени. Мальчик, закрой лавку.

– Да, мадам, – у него достало дерзости бросить на нее раздраженный взгляд – дай почитать! – но проигнорировать приказ он не осмелился.

– Детишечки, – пропыхтела Белладонна, ведя Николаса с Софией к двери за прилавком. – Только на закуску и годятся.

София подавилась удивленным смешком, а вот Николасу не показалось, что ведьма шутит, учитывая, как буднично, с потрясающим пренебрежением, она крутила лезвие.

– Она может пойти со мной, – заявила Белладонна, кивая на Софию, спускаясь по темной лестнице, – а ты катись к дьяволу, тюфяк, раз не понимаешь шуток. И да… на вашем месте я бы задержала дыхание на последних ступеньках. Грохнетесь в обморок – скатитесь на свой страх и риск.

– Простите? – уловив намек на что-то смутно гнилостное, Николас поймал себя на том, что делает, как велели.

Подвал, освещенный слабым оранжевым туманом, ползущим по ступеням вверх от расположенных внизу огней, находился двумя пролетами ниже. Николас смутно припомнил слова Джулиана о подземном городе в некоторых частях Праги, где горожанам пришлось надстроить улицы и дома, чтобы избежать затопления. Создавалось ощущение, что они пробираются по темной вене к бледным костям города.

Свет исходил от очага в углу мастерской. Первую небольшую клетушку, через которую они прошли, в основном заполняли травы, развешенные на просушку, и, как показалось Николасу, инструменты стеклодува. Узкая неровная каменная артерия соединяла комнату со следующей. В самом центре располагалась печь, камни которой укладывались друг на друга, словно коржи. Печь окружали бутыли, многие с длинными, полыми трубочками для переливания жидкостей в незамысловатые бутылки пониже. Проходя мимо, Белладонна наклонилась, раздувая небольшое пламя, горящее в печи.

Следуя за ведьмой, София с Николасом уткнулись взглядом в колоколообразную печь с небольшими отверстиями, бочонками и снующими вокруг мышами.

– Вы алхимик? – спросила София, пытаясь осмыслить странную обстановку.

– Точно подмечено, – невозмутимо кивнула Белладонна. – Балуюсь. Могу предложить тебе мои эликсиры молодости, зверушка. Выглядишь старше своих лет.

Николас схватил Софию за плечо, прежде чем жажда убийства, отразившаяся на ее лице, успела вырваться на свободу.

Еще один коридор – и они у цели: в маленькой темной комнатке. Единственным ее обитателем оказалась картина шириной во всю стену. Взгляд Николаса упал на луну, светящуюся посреди темных облаков, потом на волны, омывающие пустынный, незнакомый брег.

– А теперь, – велела Белладонна, – ничего не трогайте, не смотрите в зеркала, не садитесь на мои стулья и, прежде всего, помните, что воров покарает древнее правосудие.

София саркастически отсалютовала, а Николас положил руку на нож.

Не говоря больше ни слова, Белладонна повернулась и вошла в картину.

Неизвестно

Неизвестно

10

Разумеется, это оказался проход… странно бесшумный проход, расположенный прямо перед нарисованным небом. Когда Белладонна прошла через него, воздух замерцал, нарушая умиротворенную картину побережья, и тут же в уши ворвался привычный рев.

София и Николас повернулись одновременно, выжидающе посмотрели друг на друга.

– Ну уж нет, мы здесь ради твоей распрекрасной возлюбленной, а не по моей воле, – отрезала София. – Тебе и в пекло первым лезть.

– Я только хотел спросить, знаешь ли ты, куда он ведет, – резко ответил Николас. – Я всегда «лезу» первым.

Девушка придушенно застонала, всплеснув руками:

– А мне потом всю жизнь мучиться угрызениями совести оттого, что ведьма превратит тебя в свинью и зажарит, прежде чем я успею пройти через проход, чтобы спасти твою шкуру? – фыркнула София. – Тебе ведь – с твоей жалкой, надоедливой честью – понравилось бы, а?

– Смею предположить: никому не понравится превратиться в свинью и быть съеденным, – парировал он. – Но если что случится, то пусть уж случится со мной. Ты лучше знаешь расположение проходов и сможешь продолжать…

София, закатив глаза, протянула руку. Николас пялился на нее, пока девушка, фыркнув, не схватила его за запястье и не потащила вперед. Впечатление оказалось настолько ошеломляющим, что Николас едва ли заметил неприятности, обычно сопряженные с преодолением прохода. Они проскочили его бегом, остановившись на тяжелом восточном ковре, и услышали рваное рычание большого белого волка; зверь свернулся вокруг основания внушительного железного стола, который выглядел скорее мостом.

Николас попятился, оглядываясь, чтобы не задеть проход.

Комната оказалась маленькой и без окон, но то тут, то там на стенах висели портьеры и ряды стеклянных книжных полок и шкафов, ярко-красных, словно облитых кровью. Что тревожило еще сильнее, так это отсутствие двери – во всяком случае, видимой. Признаков, куда и в какое время они попали, не наблюдалось. Среди запаха пыли и старья выделялся все тот же землистый дух, только значительно усилившийся.

Николас поднял удивленный взгляд на ряды сушеных трав и цветов, висящих низко над головой, и отодвинул связки, чтобы лучше разглядеть Белладонну. Прежде чем сесть за стол, она достала с полки кувшин грязной, горьковато пахнущей жидкости и опустила в него клинок. Адское варево забурлило.

София шагнула к ближайшему шкафу, заметив тяжелый меч. Длинное внушительное лезвие было щербатым и затупившимся, но золотая рукоятка с двумя золотыми химерами осталась нетронутой. Пока Николас изумлялся, первым порывом Софии, естественно, оказалось поднять стекло и попытаться его взять.

– Тронешь меч – отсеку им твои пальчики, изжарю и скормлю Селене, – предупредила Белладонна, не поднимая взгляда от кувшина, в который опустила клинок.

Лежащий рядом с нею волк, подняв голову от кости, фыркнул, словно в подтверждение. Николас быстро отвернулся, пытаясь не узнать в ней бедренную кость человека.

– Что это за меч? – поинтересовалась София, все еще его разглядывая.

– Калибурн Артура, – ответила Белладонна.

– Экскалибур? – брови Николаса невольно поползли вверх. Этого легендарного меча не существовало. Насколько он знал.

– Как его еще не купили? – удивилась София. – Айронвуду понравилось бы обезглавливать им самых заклятых врагов. Привнести немного поэзии в свои убийства.

Вуаль Белладонны зашелестела и изогнулась, словно ведьма улыбнулась при слове «Айронвуд».

«Знает, кто мы», – подумал Николас, все сильнее тревожась.

– Один из моих падальщиков вытащил его из грязного озера, – ответила Белладонна. – Однако я так и не смогла доказать происхождение сего предмета вашему Великому Магистру, вот меч и остался у меня. Ждет, пока однажды его не захотят найти. Нет, зверушка, выкинь-ка из головы мысль умыкнуть его… – София тут же отдернула руку. – Не советую пополнять ряды неудачников, попытавшихся меня обворовать.

Не сводя глаз с Софии, Белладонна указала на большую сеть, свисающую с потолка – полную человеческих черепов, вываренных и гладких, отполированных, словно жемчужины. Взглянув на них, София нахмурилась и принялась рассматривать следующую полку, на которой красовались восемь яиц разного размера, украшенных драгоценными камнями и золотом.

– Фаберже, – бросила Белладонна, беря с ближайшей тарелки виноградину. – Готова поторговаться, если приглянулись. В ту нестабильную эпоху выставлять их на аукционе стало чертовски затруднительно.

Нестабильную. Николас ухватился за слово, отринув все остальное. Там, где есть нестабильность, возможны изменения временной шкалы.

– Вероятно, мне следовало отправить тебя первым, – пробормотала София Николасу, жадно разглядывая миску с яблоками, кажущуюся до странности неуместной. – Не отказалась бы я сейчас отужинать поросеночком.

– Должна признать, звучит довольно аппетитно, – заметила Белладонна, кинув виноградинку волку, поймавшему ее на лету. Зверь заинтересованно фыркнул в сторону Софии, но потом опустил голову и продолжил наблюдать. – Там в углу сокровища короля Иоанна, рядом с головой Кромвеля и отрезом гобелена из Байе, если ты еще не закончила тратить мое время.

Услышав заинтересованное хмыканье, Николас ухватил Софию за воротник, преградив ей путь.

– Заметь, у нас здесь дела.

– Но там же голова Оливера Кромвеля! – жалобно пробормотала София, словно это могло его переубедить.

Юноша шагнул вперед, петляя между полками, отделяющими его от стола. София нехотя пошла следом. Он ничуть не удивился, не обнаружив гостевых стульев. Они предстали перед Белладонной, словно призванное на службу ополчение.

– Так, – начала женщина. – Скажите мне, чего Айронвуд хочет, и я назову цену.

София издала звук отвращения.

– Мы пришли не по заданию старика.

Белладонна откинулась на своем стуле.

– Так ты не София Элизабет Айронвуд, родившаяся в июле 1904 года, любовно – слова сквозили сарказмом, – выдернутая из сиротского приюта Святой Марии в 1910 после того, как в третий раз была поймана на краже…

Уперев руки в боки, София проговорила:

– Сотни других раз меня не поймали. Так что три – неплохой результат.

Николас не мог понять, зачем старуха говорит это, разве что ведьма хотела внушить им страх своей осведомленностью.

Освобожденная из приюта, воровка.

Боже. Джулиан мимоходом туманно упоминал, что София провела детство не как леди, пока не попала в семью Айронвуда. Но… оказывается, ее происхождение не описывается даже словом «скромное». И как он знал на собственном опыте, если в детстве тебе приходилось бороться за выживание, привычка становится второй натурой. Белладонна ухмыльнулась и переключила внимание на Николаса, да такое пристальное, что ему показалось, будто он обрел вторую тень.

– Все присутствующие осведомлены о моем происхождении, так что в демонстрации мистических способностей нет необходимости. Мы пришли, потому что нуждаемся в сведениях, – наконец, сказал Николас.

– И..?

– Мы ищем последний общий год, – объяснила София. – Чтобы найти кое-кого, осиротевшего в результате изменения, о котором, я уверена, вы отлично знаете.

Белладонна наклонилась вперед, опираясь руками о стол. Перо затрепетало в чаше, и две виноградинки скатились на пол. Она пригладила закрывающую рот вуаль, как мужчина пригладил бы бороду.

– В самом деле? Это, безусловно, мне известно. Кого же вы ищете?

– Ген… – начала София, но Николас коротко покачал головой. Ему не хотелось, чтобы Белладонна обратила свой взор на Этту; тьма этого места, кажущаяся живой, любопытной, побуждала как можно дольше защищать девушку от излишнего внимания.

Ведьма снова уставилась на Николаса. Маленькие серебряные колокольчики, вплетенные в ее волосы, тренькнули.

– Что ж, – продолжила Белладонна, – отчаяние пахнет еще хуже, чем твой смрад. У вас самих явно ни гроша за душой, и вы не так уж близки с Айронвудом, чтобы иметь свежие секреты для продажи. Так что наши с вами дела, возможно, закончатся, не успев начаться.

София шагнула вперед, потянувшись за висящим на поясе оружием. Волк вскочил, оскалившись, но девушка зарычала в ответ, уставившись на зверя, пока его губы не расслабились, а уши не заняли обычное положение.

Сердце Николаса начало отгонять мысль «нет», промелькнувшую в голове. Они не для того прошли через столетия трясин и бурь, чтобы нарваться на отказ. Поиск не будет столь уж трудным: им не придется разыскивать каждый проход в каждом столетии, чтобы напасть на след Этты.

– А больше вы ни на что не готовы меняться?

В повисшей тишине мысль, казалось, вылепилась из свечного света и тени. Николас отметил мгновение, когда она пронзила Белладонну, как ее руки сплелись, а вуаль натянулась, словно под нею расцвела кривая ухмылка.

– На моих торгах выставлено множество бесценных вещиц, не поддающихся оценке. Как вы знаете, я выбираю лучшие ставки, основываясь на том, что мне могут предложить. Тайну или одолжение. Пожалуй, мы можем договориться… в обмен на сведения, которые вы ищите, я попрошу об одолжении, – откинувшись на заскрипевшем стуле, проговорила Белладонна. – И сама выберу плату, когда придет время.

– Я не намерен делать ничего… – Николас изо всех сил пытался подобрать правильные слова, – … позорного. Безнравственного.

Белладонна приподняла бровь.

– Боже. Какой же ты выдумщик. Под одолжением я понимаю задание. Возможно, что-либо найти и вернуть мне. Передать сообщение. Сопровождать в путешествии. И тому подобное.

Звучало… вполне приемлемо.

– Значит, он должен служить вам? – требовательно поинтересовалась София. – И больше никаких вопросов?

– Только на время выполнения задачи, – ответила Белладонна, щелкая длинными ногтями.

– Рабство, – тусклое пламя, теплящееся в груди Николаса, возмущенно вспыхнуло. Не потерплю.

– Не надо грязи, – резко ответила Белладонна. – Долговое услужение, да и то на день-другой. Твое задание станет оплатой долга. Как только дело будет сделано, наша связь оборвется.

София схватила парня за воротник, рывком опуская его до своего лица и вырывая из путаницы мыслей.

– Наплюй. Попробуем с Жакарандами, как и планировали.

А если те ничего не знают? Если они так и будут бегать кругами, пока отправная точка не затеряется окончательно? Им не удалось одолеть время, и теперь оно угрожало обыграть их. Этта ранена и одинока – одна мысль о том, чтобы терять время на споры, казалась невыносимой. Если в Софии взыграла ее проклятая гордыня – ее право. Николас не ожидал, что они получат ответы даром. Им предлагали деловое соглашение, и Николасу оставалось только верить, что Роуз Линден не стала бы отправлять его в волчью пасть ни в прямом, ни в переносном смысле. Методы этой женщины казались откровенно нелепыми, но она по-прежнему оставалась его союзницей.

– У каждого есть хозяин, осознаете вы это или нет, – заметила Белладонна. – К счастью, я из милосердных. Как правило.

Горькая, но правда. Одних связывали верность и клятвы, кого-то – одержимость богатством, третьи принадлежали другим людям не по своей вине.

Холл говорил кое-что еще: жизнь непредсказуема, и единственное лекарство от ее безумия – поступать храбро. Да, это опасный путь, но он напрямую вел к заманчивой награде. По крайней мере, все было обставлено как выбор, по крайней мере, он в некоторой степени сохранял свободу воли. Николас мог вытерпеть этот долг, пока чувствовал, что получаемые сведения стоят работы.

– Нет никаких мы, – ответил Николас, отцепляя пальцы Софии. – Вот мой ответ.

Найти Этту. Спасти ее будущее. Исправить то, что он разрушил.

И в один прекрасный день зажить своей жизнью, какой бы она ни казалась сегодня.

– Вы не скажете, в чем будет состоять задание, пока мы не согласимся?

Белладонна, прищурившись, посмотрела на напольные часы за спиной.

– Я еще не решила. Но у вас есть тридцать секунд, чтобы согласиться, прежде чем я отзову свое предложение и Селена вас выпроводит. – Протянув руку, ведьма одним из своих гротескных ногтей стала отстукивать секунды на кромке кувшина, в котором лежал серебряный клинок.

Чутье Николаса недовольно роптало на отсутствие времени, чтобы как следует все взвесить. Возможно, если бы он мог добиться более терпимой, более приятной сделки, он смог бы найти в себе смелость для заключения договора без гарантии…

– У меня есть одно условие, – объявил он, выдерживая кошачий взгляд Белладонны. – Прежде чем согласиться, я бы хотел, чтобы вы ответили на еще один вопрос.

«Вы в сговоре с дьяволом? – он отринул напрашивавшуюся мысль. – Вы сожрете мою душу, как кусок пирога?»

Белладонна фыркнула, нарушая повисшее молчание.

– Да. Хорошо.

– Терны по-прежнему владеют астролябией, некогда принадлежавшей семье Линден?

Николас постарался задать как можно более конкретный вопрос, чтобы Белладонна не смогла дать уклончивый ответ или рассказать о судьбе другой астролябии.

Через мгновение она с явной неохотой ответила:

– Согласно последнему отчету, который я получила, один из Тернов по-прежнему владеет астролябией, – вуаль затрепетала, когда она вдохнула, втягивая губы. – Ранее вы упомянули Жакаранд, не думаю, что имея в виду предателей Римуса и Фихцью?

София бросила взгляд на Николаса, прежде чем спросить:

– А что, если имея?

– Если вы надеетесь найти Тернов, последнее известное логово группировки – Сан-Франциско 1906 года. Хотя они, кажется, постоянно переезжают, – добавила женщина, – и я не знаю, где обоснуются в следующий раз. А раз не знаю я, значит, те два поганца и подавно.

Николас приподнял брови. Ведьма рассказала больше, чем он смел надеяться. Решив испытать границы собственного везения, парень спросил:

– Есть ли у Тернов другие излюбленные времена?

– Есть, но я уверена, что они изучают изменения временной шкалы и пока не будут возвращаться в эти периоды.

Николас почувствовал, как расслабились напряженные плечи. Он благодарно кивнул Белладонне, чувствуя, что укрепляется в решении заключить с нею сделку.

Металлический стол заскрипел, когда Белладонна перенесла на него весь свой вес, но прежде чем она заговорила, Селена резко взвыла.

Опасность.

Николас мог поклясться, что услышал через стену справа голоса, выкрикивающие на чудном языке «Revolutsiya!» за миг до того, как комната расплылась, словно затуманенное стекло, и начала неистово трястись.

По воздуху прокатился гром, оглушительный и полновесный. Кувшины и витрины загрохотали, груды стекла сталкивались друг с другом: обрушивались целые полки. София стукнулась о жесткий край стола с испуганным криком. Николас дернулся назад, но вовремя спохватился, уворачиваясь от куска потолочной штукатурки, грохнувшейся у его ног.

– Что за чертовщина? – заорал он. – Мортира?

Раздалось еще больше голосов:

– Za Revolutsiyu!

Отряхнув, прямо как Селена, пыль с волос и платья, Белладонна принялась с любопытством принюхиваться. Удовлетворенная, она взглянула на маленькие серебряные часики, висевшие на бедре.

– Успокойся, зверушка. Эта комната выдержала несметное количество революций и бунтов. Единственный вход – проход. Мы в безопасности.

Тишина продлилась всего несколько мгновений, прежде чем через стены, прорезая несмолкаемые крики и стрельбу, просочился звук тяжелых шагов. Голоса доносились, как сквозь туман, все на том же языке, которого он не понимал: «Ochistite dvorets!»

Белладонна, с шипением вдыхая, поднялась, ощупывая взглядом комнату. Наклонившись, подняла маленький серебряный колокольчик и позвонила.

Не получая ответа, она звонила все сильнее, пока, наконец, не швырнула колокольчик в проход. Входивший мальчик пригнулся, едва не получив по голове.

– Приберись, – велела старуха. – И перепиши все, что не подлежит починке.

Мальчику хватило ума, прежде чем показать ей язык, подождать, пока та отвернется.

– Ты должен мне еще год, – сообщила она ему, не отрывая взгляда от стола. – Неблагодарный мальчишка. И это после того, как я спасла тебя от моего братца!

Кивнув, он снова прошел через проход, опять запуская его обычный оглушительный рев, и тут же вернулся с метлой и совком.

– Итак, на чем мы остановились? – любезно переспросила Белладонна, не обращая внимания на раздраженные взмахи метлы. – О, боже…

Она подняла один из черепов, выпавший из сетки, нежно поглаживая изгибы пустых глазниц.

– Как она мне нравилась! Нарциссы приносила…

– Это была временная шкала, – глухим голосом перебила София. – Она снова сдвинулась.

Потому что кто-то использовал астролябию или…?

Николасу не были знакомы ощущения, когда время перестраивается: он начал путешествовать с Джулианом тогда, когда время застыло под властью Айронвуда. Но женщина упомянула революции, бунты, подразумевая, что нечто подобное может прямо сейчас происходить за этими стенами. Может ли именно тот взрыв, который они почувствовали, быть фактической причиной изменения, а не кто-то, совершивший действие в более ранние годы?

Что это значило – что именно – для Этты?

– Мы не осиротели, – медленно проговорил он, пытаясь самостоятельно во всем разобраться. – Значит, мы сейчас в последнем общем году? Это было именно изменение, не просто рябь?

– Да. Но если ты таким образом пытаешься вытянуть из меня место и год, в котором мы сейчас находимся, то я тебя разочарую, – заявила Белладонна. – Я не намерена ни подтверждать, ни опровергать то, что мы в году после рождения вас обоих.

Что фактически было намеком: именно там они и находились.

– Изменения такого масштаба повлияют на сведения, которые мы обсуждали в качестве сделки, – заметил Николас. – Чтобы найти человека, которого мы ищем, нам нужно знать и этот год, и год, предшествующий изменению. Чтобы убедиться, что ее осиротило именно тогда.

Сверкая глазами, Белладонна задвигала челюстью под вуалью вперед-назад.

– Хорошо, зверушка. Полагаю, моей лавке в любом случае настала пора переезжать. Но знай, дитя мое, что ты просил и получил от меня гораздо больше, чем любой другой человек. Большего из меня не выжмешь.

– Понял. Тогда перейдем к сделке, – проговорил Николас, пытаясь прочистить рот и горло от пыли. – Как мы ее завершим?

Николас заметил, что пальцы женщины унизаны золотыми и серебряными кольцами. Они красовались между костяшками, иные тонкие, как нитки, иные широкие. Теперь Белладонна стянула одно с безымянного пальца, поднялась, скрипя суставами, и зашаркала по обвалившейся штукатурке и стеклу на другую сторону стола, увлекая за собой всю комнату. Николас взял у нее небольшое золотое кольцо, удивившись, какое оно холодное, несмотря на то, что ведьма только что сняла его с пальца.

Под ее пристальным взглядом он надел кольцо на безымянный палец правой руки и принялся ждать. Слава Богу, хоть не клеймо на коже: его шрамов уже хватило бы на десяток человек. Но все равно знак собственности, хоть и временный.

Что-то в его сердце предупреждающе загудело, словно судовой колокол перед штормом.

Нет. Я уже зашел слишком далеко, а впереди еще слишком много, чтобы останавливаться.

– Договор такой: услуга по моему выбору за сведения о последнем общем годе и Тернах, – объявила Белладонна. – Клянусь жизнью соблюдать наше соглашение. Таков мой обет. Повтори.

Николас повторил, и не успели слова клятвы слететь с его губ, как кольцо полыхнуло жаром, сжав кожу. Николас размашисто шагнул вперед, вырываясь из когтистого захвата ведьмы. Не желая тревожить Софию, он заложил руки за спину, пытаясь стянуть проклятую штуковину или хотя бы повернуть, чтобы ослабить давление.

Кольцо не сдвинулось ни на миллиметр.

Селена, клацая зубами, снова вернулась к своей видавшей виды кости.

Белладонна, доковыляв до стула, медленно опустилась на него.

Опершись обеими руками о стол, София сказала:

– Что же, выкладывайте.

Вуаль Белладонны снова зашуршала. Николас так и не понял, как женщине удавалось смеяться таким молодым смехом.

Ужас был зверским. Он пожирал все, что встречалось у него на пути: надежду, веру, предвкушение. Николас почувствовал прокатившийся по спине холодок.

– Мэм…? – начал он, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Милая зверушка, – проговорила она, – ты столь красноречив, столь расчетлив, столь умен, чтобы провернуть дело в свою пользу, вот только ни разу не уточнил, что я должна предоставить сведения прежде, чем вы выполните мою просьбу. «Будущее» ведь может означать столетия или секунды, минуты или часы.

Николас так крепко ухватился за край стола, что услышал хруст собственных костяшек.

– Это нечестно… бессовестно!

София высказалась откровенней:

– Лживая ведьма!

Взгляд Белладонны причинял такую муку, что душа Николаса чуть не отлетела от тела.

– Слова-то какие!

– Это возмутительно! – прошипела София. – Они украли у меня астролябию! Избили, чтобы заполучить ее… лишив…

Прижав ладонь к глазной повязке, она снова выругалась и, развернувшись, двинулась обратно к проходу.

– Едва ли это трагическая история, – крикнула ей Белладонна, – если она сделала тебя такой, как сейчас. Ты пригодишься для выполнения задания. Даже с одним глазом.

Напрягшись всем телом, София остановилась всего на мгновение.

– Мне не потребуется и одного, чтобы порвать вас в клочья.

– Судя по вашим словам, вы не были уверены, о каком одолжении собираетесь меня попросить, – удалось выдавить Николасу сквозь зубовный скрежет. Сделка есть сделка. Он бы никогда, ни за что на свете, не согласился бы на это одолжение, зная, что оно лишит его единственной имеющейся у него валюты: времени.

– Я только сейчас поняла, для какого дела ты сгодишься. Это не должно отнять у тебя много времени, если ты столь прилежен, как я слышала.

Его сердце снова сжалось. Николас расправил плечи, встречая ее восторженный взгляд.

– Все просто, – заверила Белладонна. – Я бы хотела, чтобы ты убил Сайруса Айронвуда.

Россия

1919

11

Сам проход, может, вовсе и не был таким холодным – подумалось Этте: едва они оказались на той стороне, легкие обжег ледяной воздух.

Девушка медленно открыла один глаз, почти удивляясь тому, что по-прежнему стоит прямо. Проход буквально вышвырнул их с жуткой скоростью, закрутив кувырком, но… она приземлилась на ноги. Так уверенно, будто выпрыгнула сама.

– Вот мы и на месте, – на фоне дребезжащего стона прохода голос слышался неотчетливо. Этта почувствовала прикосновение к запястью, и окутавшее ее оцепенение окончательно развеялось, рывком вытащив девушку в «здесь и сейчас». Этта заставила себя дышать не так глубоко – глотки обжигающего воздуха замораживали легкие, от холода стучало в висках. В спину ударила волна, и, даже не оборачиваясь, она поняла: последние двое охранников наконец-то прошли через проход.

Этта огляделась. Путешествуя с Николасом, она выучила, что первым дело нужно оценить обстановку: определить год и прикинуть, как лучше всего слиться с окружением. Пронзившее было девушку копье паники исчезло, когда разум догнал инстинкты.

Проход привел их с Русского холма в Сан-Франциско в Россию. Слишком серьезное совпадение, чтобы быть просто совпадением. В голове по-прежнему не укладывалось, как такое может быть: только что под каблуками хрустел гравий, а в следующее мгновение они уже проваливаются в мягкую почву под кронами леса. Но деревья в самом деле обступали путешественников со всех сторон, и листва их горела всеми цветами пламени – от алого до золотого. Тишина этого места ощущалась, скорее, как давно забытое воспоминание, а не реальность.

Слева от Этты, вырастая из зеркальной поверхности медленно ползущей реки, возвышалась скала. Она будто попала сюда из темного царства; ее зазубренная верхушка напоминала руины небольшой сторожевой башни.

Из такого же темного камня был построен и изумительный мост, почти идеальной дугой высоко возносившийся над потоком. Отсюда, из леса, его пролет казался не больше пальца толщиной. Глядя, как он упирается в землю, незаметно становясь частью природы, Этта подумала, что мост этот не просто старый – наверняка очень древний.

Но больше всего ее поразило то, как мост, залитый предзакатными лучами солнца, отражается в воде. Девушка замерла в недоумении, почти в неверии от царившей вокруг красоты. Про Тернов, крутившихся рядом с ней, она и думать забыла.

– Идеальный круг, – заметил из-за ее плеча Генри. – Две половинки встретились, чтобы на время стать единым целым.

Этта нахмурилась от столь неожиданной романтичности, но Генри уже переключил внимание на Уинифред – та, скривившись и сморщившись, прокладывала себе дорогу через столпившихся охранников. Она уже переоделась в шубу и нахлобучила на голову шапку, похожую на огромный экзотический цветок, готовый поглотить ее лицо.

– Сэр, все приготовления сделаны, – заявила Уинифред. – Он ожидает вас сегодня вечером на ужин.

– Он? – переспросила Этта, понимая, что зря спрашивает.

Глаза Уинифред скользнули по девушке, по пальто Генри, по-прежнему наброшенному ей на плечи.

– Я раздобыла платье, если ты захочешь пойти на ужин с нею.

– Прекрасно, – отозвался Генри. – Мы заглянем в гостиницу, где оба сможем переодеться. Полагаю, мне подходящий костюм вы тоже нашли?

– Разумеется, – ответила Уинифред. – Это было первое, что мы сделали после того, как подтвердили, что изменения временной шкалы закрепились.

– От Кадыра есть вести?

«Пропавший Терн». Этта изучающе уставилась на лицо женщины.

Но Уинифред лишь покачала головой, явно встревоженная.

– Вероятно, он укрылся во дворце и ждет нас там.

– Что ж, тетушка, звучит довольно оптимистично, – отозвался Генри и понимающе посмотрел на Этту.

– Или же, – продолжила женщина, – уже мертв, и мы поспеем забрать его останки.

– Угу, – пробормотал оказавшийся поблизости Дженкинс. – Хочешь погасить свет надежды – обратись к Уинифред.

Генри протянул Этте руку, и они направились к тропе, еле видимой среди деревьев и кустов. Двое охранников шли впереди, показывая путь. Этта поняла, что ее каблуки буквально тонут в отпечатках следов, которыми уже была истоптана тропинка.

Пусть далеко не все Терны покинули Сан-Франциско, но сюда их отправилось человек десять, не меньше, – заниматься приготовлениями к приезду Генри. К удивлению Этты, Джулиана отец потащил с ними. Девушка заметила как он, выволакиваемый на улицу, пытался спрятать под пальто графин бренди.

– Куда мы? – спросила Этта.

Генри взглянул на нее.

– Надеюсь, ты не будешь возражать. Это… это сюрприз, и… нет, я обещаю, что он будет приятным. Я просто хочу увидеться с… Хочу познакомить тебя с моим другом и важным членом семьи.

Родитель, который ничего не скрывает от ребенка? Что-то неслыханное.

– Если обойдемся без тигров, то пожалуйста. И без кобр.

Генри вздрогнул от удивления.

– Что, прости?

Уинифред, все время державшая ушки на макушке, вмешалась в разговор со своей носорожьей тактичностью.

– Упаси боже мне указывать тебе, что делать, Генри, но я беспокоюсь… Девушка едва-едва воспитана, а от этого ужина многое зависит, ставки слишком высоки… Разреши мне позаниматься с нею хотя бы несколько дней.

– Да нет никаких ставок. Просто ужин с другом, – возразил Генри. – А ты мне нужна как та, кто возьмет на себя поиск места, где может прятаться Кадыр с астролябией.

Мир вокруг потемнел – деревья плотнее сомкнули кроны у них над головами, а солнце клонилось к закату.

– А если здесь нет ни его, ни астролябии? – спросила Этта, слушая отвратительное хлюпанье сапог по грязи. – Что тогда?

– Я не перестаю молиться, чтобы он оказался тут, – отозвался Генри. – Но мне любопытно: а что бы ты сделала на моем месте?

– Тебя волнует мое мнение? – девушка не удержалась от грубости.

Кажется, вопрос его смутил.

– Я бы спросил иначе. Всего лишь хочу знать, что ты думаешь.

На мгновение Этте захотелось понежиться в дрожащем тепле его слов, но тлеющий огонек долго не продержался.

– Что думает семнадцатилетняя девчонка, ага, – пробормотала Уинифред. – Ей-богу, Генри!

Однако он действительно хотел услышать ее ответ и ждал его. И Этта вдруг почувствовала, что может…

Довериться.

Разве матери хоть раз приходило в голову спрашивать, что она думает или чувствует, до того, как все решения уже были ею приняты?

И даже Николас. Даже Николас пытался воспользоваться ее доверием, какими бы робкими ни были эти попытки. Ему просто мешали угрызения совести и благородство, свойственное скорее выдуманному герою сказки, чем живому человеку.

– Сразу начала бы выпытывать любого Айронвуда, какого нашла, – ответила Этта. – Устраивала изменения шкалы времени – как можно больше, сколько получится.

Генри наклонился к ней, соглашаясь.

– Ага. Ловить на живца, чтобы Сайрус примчался все исправлять с астролябией подмышкой?

Этта кивнула.

– Даже если он не сделает этого открыто, вы все равно распылите внимание Айронвудов сразу на несколько мест. А значит, у вас появится больше шансов пойти следом за одним из них, откуда бы тот ни пришел, и найти астролябию там.

– К счастью, нужная информация у нас уже есть. Он выкупил обратно свой старый особняк на Манхэттене, в восемнадцатом веке. Однако к нему трудно подобраться из-за британской оккупации, – Генри задумчиво хмыкнул. – Я подумывал выманить старика в поле с помощью младшего Айронвуда. У нас нет стольких людей, чтобы выполнить твой план, хотя он блестящий.

– А мысль дельная, – вмешалась Уинифред, ускоряясь, чтобы поспеть за их широкими шагами. – Он ничем не заслужил той доброты, с которой мы к нему относились. Пиявка, а не человек.

– Вы не совсем правы, тетушка, – Генри с нежностью посмотрел на Этту.

– Просто повезло, – забрюзжала Уинифред.

– Ну, безусловно повезло, – согласился он. – Как он тебе показался, Этта?

– Джулиан? – уточнила девушка, стряхивая с волос лист дерева. – Он… – наглый самовлюбленный невоспитанный засранец, – … типичный Айронвуд.

– Он не сделал тебе ничего плохого? – осторожно уточнил Генри. – Джулиан – бесстыжий бабник, но я решил, что зубы у щенка еще не прорезались и вреда от него не будет. Среди Тернов многие считают, что он злоупотребил нашим гостеприимством, и я бы мог с ними согласиться, если бы не счастливая случайность, благодаря которой ты оказалась с нами.

– Злоупотребил гостеприимством? Что ты имеешь в виду? – спросила Этта.

– У тебя вопросов больше, чем мозгов, детка, – пробормотала Уинифред.

– Он перестал давать нам сведения об Айронвуде, которых мы бы сами не знали, – объяснил Генри. – За последние годы Айронвуд захватил в плен несколько наших путешественников, и я подумывал обменять Джулиана на них.

– Подозреваю, именно этого Джулиан боится больше всего, – заметила девушка. – Айронвуд наверняка его убьет.

Впереди, за деревьями, замаячила дорога. Почти в ту же секунду ее омыли лучи света, и два старинных черных автомобиля свернули с дороги на опушку.

– Ты правда так считаешь? – уточнил Генри. – У Джулиана что ни слово, то шутка или игра; признаться, я думал, он и с нами играет – просто ради забавы. Вряд ли Айронвуд станет убивать наследника, во всяком случае, пока тот ему нужен.

Этта возразила:

– С астролябией он наделает кучу новых наследников, если воспользуется ею, чтобы спасти свою жену.

– Да, это идея твоей мамы, – вспомнил Генри. – Похоже на правду.

Девушка принялась развивать свою мысль дальше:

– Джулиан мог вернуться к Айронвуду в любой момент, особенно когда ему стало трудно прятаться. Вместо этого он заявляется к самому ненавистному врагу своего деда и сдает ему родственника со всеми потрохами. Ему нужна была помощь, но еще нужнее – и Джулиан это чувствовал – защита. Так что не знаю, придется ли вам отправлять его обратно к Айронвуду, но можно было бы воспользоваться страхами Джулиана и вытянуть из него оставшиеся важные сведения, которые он иначе не выдаст.

Генри чуть не ослепил ее улыбкой, и Этте снова пришлось унимать сердце, в ответ неуместно загоревшееся теплотой.

– Только врагу, все-таки, не самому ненавистному. Второму в списке, – поправил Генри. – Полагаю, честь быть первой принадлежит твоей матери, и она бы шкуру с меня сняла, если бы я осмелился это оспорить.

Уинифред громко фыркнула и, выпустив локоть племянника, потопала вперед, к первому из автомобилей, да так резво, что шофер едва успел выскочить и открыть ей дверь.

– Есть у меня пара идей насчет Джулиана. Если, конечно, сегодня все пройдет, как я задумал, – закончил Генри и предусмотрительно повернул в сторону второй машины, кивнув водителю: – Пол, как ребята?

Ответа Этта не услышала – сразу скользнула на сиденье. Через секунду Генри присоединился к ней, сняв шляпу и принявшись стягивать перчатки.

– Логика Хемлоков без ненужной беспощадности Линденов, – прокомментировал он, положив шляпу и перчатки на кожаное сиденье между ними. Машина чуть опустилась на рессорах, когда один из охранников уселся рядом с водителем. – То, что надо.

Уютно устроившись в тепле автомобиля, Этта дождалась, пока оттает закоченевшая кожа, и вернула пальто хозяину. Положив его на колени, Генри повернулся к окну. Девушке досталось только его отражение на стекле; с лица лидера пропали и легкая насмешка, и оживление, словно пламя задуло ветром. Генри погрузился в размышления, задумчиво прикасаясь к розе, вдетой в петлицу. Этта и не заметила, когда цветок успел там оказаться.

Ей вдруг стало очень легко представить, как отражение моста тает в воде, оставляя свою половинку ждать следующей возможности увидеть вторую часть целого.

Город тонул во тьме. Рев мотора заглушал все звуки мира за окном, улицы окутывала серая вечерняя дымка. Этте казалось, что она угодила в немое кино. Машина ехала по широкой улице – по Невскому проспекту, объяснил Генри, – а Этта не могла отделаться от ощущения, что они скользят по Петербургу как чьи-то мрачные тени: незваные и нежеланные.

Слякоть под колесами была почти неотличима от мусорного месива, забившего сточные канавы, тянувшиеся вдоль улицы. Автомобиль подпрыгнул, переезжая через что-то, – Этта обернулась, вытянула шею, но рассмотрела только рваные остатки транспаранта и два древка, уносимые людьми в строгой военной форме. Девушка проследила за ними взглядом – во двор, посреди которого бушевал костер. Ткань и дерево полетели в огонь за спинами солдат, стоявших вокруг костра плечом к плечу. Несколько мужчин и женщин жались в отдалении, почти на границе освещенной области, но машина проехала мимо слишком быстро, и Этта не успела разглядеть, что они там делали. Грелись, наверное.

Мимо проносились великолепные фасады зданий, их арки и купола; все они выглядели, словно украшенные драгоценными камнями. Контраст с тем, что творилось на улицах, от этого становился еще мрачнее.

Этта откинулась на спинку сиденья, с отвращением осознавая, что ее все-таки запихнули в отвратительно толстую белую шубу Уинифред. Ей до жути хотелось почувствовать себя собой, чтобы яснее увидеть, в каких точках они с Генри пересекались. Но, одетая так величественно, все еще чувствуя, как горят щеки от интенсивного курса этикета, который ей устроила Уинифред, девушка ощущала, что настоящая Этта из нее словно выскальзывает, растворяется в фальшивом образе благопристойной леди.

На ней было тонкое, узкое, как футляр, бледно-розовое платье, прямое, чуть выше лодыжек. Полупрозрачный верх облегал тело драпировкой с фестонами, каждый слой заканчивался узенькой мерцающей бахромой.

Перед отъездом Генри вручил ей пару белых перчаток чуть выше локтя и длинную нитку жемчуга; Уинифред он протянул что-то, похожее на алмазную заколку, – Этта понадеялась, что это все-таки хрусталь, а не бриллиант, – чтобы закрепить волосы девушки. На изнурительную борьбу с непослушными локонами у женщины ушел час. Но с помощью двух горничных ей все-таки удалось уложить волосы в ретро-волны, с помощью шпилек убрав лишнюю длину в пучок. Будет просто замечательно, если вечером, вытащив все шпильки, она не обнаружит залысин.

Зажав ладони между колен, Этта огляделась – посмотрела на водителя, на Дженкинса, сидевшего рядом с ним, на Генри. Его золотые карманные часы снова были открыты, но он быстро щелкнул крышкой. Этта только успела заметить время: семь с чем-то. Так рано, а на улицах практически нет других машин или экипажей, кроме тех, что припаркованы у тротуаров. И тех, которые больше похожи на танки, – явно что-то военное. То тут, то там попадались редкие прохожие – они заглядывали в магазины или просто шли домой. Этта невольно вспомнила их с Николасом короткое посещение Лондона во время «Битвы за Англию»: то была тревога последнего засохшего листка, еще оставшегося на ветке, но только и ждущего, что его сейчас сорвет ветром.

– Мы в 1920-х годах? – она снова обернулась к Генри. Да, судя по машинам, стилю одежды и мелким особенностям убранства гостиницы.

Но его, однако, привлекло что-то, мимо чего поносилась машина. Флаги?

– В 1919-м, – ответил за него Дженкинс, поворачиваясь к ней и обращаясь через перегородку. – Когда…

– Я думал, реформы уже прошли, – перебил Генри, еле сдерживая гнев. Кажется, его злость удивила и Дженкинса, и второго охранника. – Почему город так выглядит?

Они уже изменили исходную временную шкалу. Так или иначе, шкала уже поменялась достаточно, чтобы Генри не узнавал некоторые детали главного механизма великого и страшного века.

– Одного из лидеров социалистов посадили в тюрьму. Поймали на подготовке покушения на министра внутренних дел, – объяснил Дженкинс. – Маленькое изменение, даже ряби не вызовет, но нам – дополнительная головная боль. Ходят слухи, кто-то из идейных большевиков подбивает рабочих на бунт – отсюда военное положение. Завтра все успокоится, вот увидишь.

– Большевики, – пробормотал Генри, прижав руку ко лбу, – или Айронвуды?

По позвоночнику Этты скатилась капелька пота.

– Это не тот Санкт-Петербург, который вы знали? – настойчиво поинтересовалась девушка. – По-моему, состояние города вас, мягко говоря, удивило.

– В эту эпоху он называется Петроград, – поправил он с обычной своей мягкостью. – Я действительно удивлен, зная, какие реформы проведены в стране. Ладно, что бы здесь ни произошло, подчистим все, пока мы тут.

Первый удар в стекло показался просто камешком, отскочившим в окно из-под колеса машины. На второй она повернула голову – и успела разглядеть человека, выскочившего из темноты переулка и запрыгнувшего на тротуар.

Его рука замахнулась назад, как у питчера, и Этта резко выдохнула, инстинктивно отшатнувшись от пошедшего трещинами окна, куда угодила запущенная в машину бутылка. Следом за ним появился еще один мужчина, потом женщина, потом еще и еще: из трещин и щелей города хлынули люди.

– Быстрее! – Генри потянулся за пистолетом.

– Стараюсь! – рявкнул в ответ водитель.

В паутину трещин в стекле прилетел очередной булыжник. Этта скользнула на пол, уткнулась лицом в сиденье и замерла, задыхаясь от страха и лезущей в рот кожи обивки. Грохот, дребезг, звон. От каждого удара машину качало.

Девушка оглядывала здания вокруг – не забрался ли туда кто-то из нападавших. Наверху, на крыше пекарни, двигались две полускрытые капюшонами тени. Они преследовали машину, так легко перепрыгивая с крыши на крышу, что это казалось невероятным, учитывая расстояние между домами в переулках. Мелькнула серебристая вспышка, словно блеснуло лезвие…

Или ствол.

В ту же секунду она дернула Генри вниз, на пол, и вовремя – выстрел, даже два, окончательно выбили стекло; осколки осыпали Этту с головы до ног. Тело девушки подпрыгивало от каждого взрыва; одной рукой она вцепилась в сиденье, другой закрыла правое ухо.

Мужчины впереди переговаривались – слова и приказы летали у нее над головой. Этта попыталась снова сесть, чтобы дышать нормально, но тяжелая рука Генри прижимала ее к полу. Наконец крики с улицы затихли, автомобиль захрипел, вздрогнул и понесся быстрее прежнего.

Еще минут десять Этте пришлось просидеть в таком неудобном положении, пока она не почувствовала, что машина стала замедляться. Только тогда Генри отпустил ее, по-прежнему чертыхаясь себе под нос. Этта села, выпрямилась, разгоняя черноту и прыгающие пятна перед глазами. Смахнула с шубы и волос мелкие блестящие осколки, оцепенело наблюдая, как они, словно льдинки, кучкой собрались в ладонях и на платье.

– Ты в порядке?

Этта не осознавала, что Генри обращается к ней, пока он не схватил девушку за плечо, сильно, почти до боли, и не повернул к себе, чтобы осмотреть. Под его левой бровью она увидела небольшой порез, но в остальном Генри, кажется, не пострадал.

– Господи боже мой, – произнес он, – я их лично всех перестреляю.

– Я в порядке, я в порядке, – упорно твердила Этта. Порыв холодного ветра ворвался в разбитое окно и пронесся по шее и затылку девушки, не защищенным шубой. – Что это было?

– Протестующие, – ответил Дженкинс. – Проклятье! Нам вообще не стоило ехать по Невскому. Но дворец уверял, это безопасно. Сэр, поверьте, я…

– Люди на крыше… – попыталась выговорить Этта.

Генри поднял руку, все еще тяжело дыша; машина вкатилась в огромные ворота и, постепенно замедляясь, вздрогнула и остановилась.

В арочном входе соседнего здания появилось несколько фигур – в костюмах и неприметной униформе. Все еще испуганная, Этта открыла дверь и на негнущихся ногах выбралась наружу. Осколки ссыпались с ее наряда, исчезая в снегу, тонким слоем припорошившем землю. Девушка медленно подняла голову, изо рта вырвался молочно-белый пар.

Здание, куда они приехали, язык не поворачивался назвать величественным – настолько неподходящим казалось это слово. Даже «грандиозное» или «изысканное» не передавали увиденное Эттой полностью. В стиле барокко, если судить по бледно-зеленому с золотом фасаду. Огромное сооружение тянулось в обоих направлениях сколько хватало глаз. Статуи женщин и святых взирали на людей с крыши, присыпанные все тем же грязным от сажи снегом. Должно быть, это и есть дворец.

Секундой позже позади первого автомобиля замер второй – с Уинифред, Джулианом и еще одним охранником. На торможении машину занесло, и выглядела она немногим лучше первой. Уинифред едва не вылетела из салона на волне ярости – так она орала:

– Вот скоты!

Джулиан вышел следом, куда менее злой, но намного бледнее Уинифред. Огляделся, заметил Этту, вздернул брови. Произнес одними губами: «Нравится?»

Этта лишь поморщилась и отвернулась обратно к Генри – тот наконец позволил Дженкинсу смести с пальто осколки. К девушке приблизился пожилой мужчина и принялся так усердно кудахтать, бормотать и кланяться, что Этта изумленно отступила. Шумность и живость этого русского вымели у нее из головы все мысли, и она не смогла вспомнить даже те три слова по-русски, которые знала.

Бешеная суета вокруг утихла, словно «морская фигура, замри», когда Генри подошел к Этте и встал у нее за плечом, проследив за взглядом девушки. Его лицо смягчилось, жесткие линии рта расслабились, словно он увидел старого друга.

– Добро пожаловать в Зимний дворец, – объявил Генри.

Неизвестно

Неизвестно

12

Николас никак не мог подобрать слов, чтобы попросить женщину повторить. Впрочем, она сделала это сама, закончив тем же девичьим смешком.

– Осмелюсь спросить очевидное, – София была странно спокойна. – Зачем?

– На вашем месте вопросы не задают, – Белладонна не сводила глаз с Николаса. – Только подчиняются. Если жизнь дорога, конечно.

Ноги Николаса приросли к полу, а душа словно освободилась и металась по комнате, налетая на стены. В жизни ему доводилось испытывать жар унижения и бессильной ярости – много раз и во многих местах. Но сейчас… Сейчас его душил неподатливый гнев. Если бы удалось заставить себя двигаться, он бы, наверное, колотил кулаками по ее огромному железному столу, покуда не сломал бы его.

Тонкий кожаный шнурок с Эттиной сережкой на шее теперь казался ожерельем из кирпичей.

– Что это значит? – спросила София. – Хватит говорить загадками!

Она дернулась вперед, но ее остановила вскочившая Селена.

А Белладонна все так же пристально глядела на Николаса. Выжидая.

– Вы… – начал он, когда мозг снова заработал, – хотите, чтобы я убил родного деда? Вы хоть представляете, о чем просите?

Он не сможет убить Айронвуда. И мало ли чего он втайне хотел. Разумеется, во сне он убивал его тысячу раз, тысячей разных способов. Но просыпался далеко не таким радостным, как можно было бы подумать, учитывая страдания, которых натерпелись от Айронвуда все, кого Николас любил. Однако если отбросить все побочное: мучения, ярость, отчаяние, – останется простая истина: убийство старика запятнает его душу и неотвратимо свяжет их, пока Николаса не настигнет его собственное возмездие, и ему не придется отвечать еще и за него.

Насилие для самозащиты, – одно; но это – чистой воды убийство. Душегубство. От одной мысли об этом на языке появлялся ржавый привкус.

– Его или себя, – заявила Белладонна и щелкнула пальцами. Мальчишка сразу перестал прикидываться, что выметает нескончаемую гору осколков и дохлых мух, на самом деле просто подслушивая. Николас успел только обернуться, как тот снова исчез в коридоре. – Скоро ты обнаружишь, что я – единственная, кто может снять кольцо. А чем дольше оно остается у тебя на пальце, тем сильнее его яд будет высасывать из тебя силы.

– Да я просто отрежу палец. Всю чертову ладонь отрежу, если придется, – ответил он, потянувшись за ножом на поясе.

– Валяй, – подбодрила женщина. – С тем же успехом можешь хоть обе руки по локоть отхватить. Ослабленный организм станет поглощать яд еще быстрее. Но, разумеется, никто не мешает тебе убедиться в этом лично. Правда, мне казалось, сперва ты хотел найти кое-кого другого, нет?

Она знает о существовании Этты. Кровь Николаса, казалось, превратилась в желчь. Волна тошноты накрыла с головой так резко, что он с трудом держался прямо, едва не сгибаясь в три погибели. Она знает об Этте.

Ведьма. Ведьма. Иллюзии, ложь, коварство, а теперь… и яд.

– Да брось, – продолжала женщина, – неужто это так ужасно? Забыл уже, как он распоряжался тобой, словно своей собственностью? Что ты появился на свет лишь потому, что негодяй овладел беспомощной женщиной? Что он продал твою мать в Джорджию, и новый хозяин пользовался ею, бил, пока болезнь не избавила несчастную от страданий?

Николас прижал кулак ко рту. Хотелось отвернуться от нее, чтобы собраться с силами, – будь он уверен, что Белладонна не воткнет кинжал ему в спину.

– Он обитает в старом доме твоего детства, – сказала она. – Времени у тебя не так, чтобы много – скоро он уезжает. Думаю, с тобой мы тоже скоро увидимся.

– Мадам, – отозвался он, – мы с вами непременно увидимся. В аду.

Что-то дергало его за руку. Николас даже не осознавал, что двигается к проходу, пока ногти Софии не вонзились ему в кожу прямо через рубашку.

– Не оглядывайся, – пробормотала она, – не доставляй ей такого удовольствия.

Он и не оглянулся. Задержал дыхание, пока они перемещались во времени и пространстве, но потом дал ему вырваться криком, бранью и проклятиями, перекрывавшими даже рев прохода. Здесь, на другой стороне, воздух пах иначе. Но все равно в нем чувствовался запах сырой земли, который ее одежда, казалось, выдыхала при каждом шаге.

– Картер… Подожди… Черт возьми! – София схватила его за руку, чтобы остановить и повернуть лицом к себе, перехватить взгляд. Николаса не отпускало дикое чувство, что он снова оказался на смертном одре и лихорадка пожирает его мозг. Поле зрения заволакивало призрачной дымкой.

Идиот! Какой же я идиот, Господи!

Роуз Линден привела его как агнца на заклание. Но он и сам виноват: поторопился, не продумал, а теперь…

Пощечина привела его в чувство. София снова подняла руку, готовая, если потребуется, ударить еще раз.

– Выглядишь так, словно вот-вот в обморок грохнешься, – пояснила она. – А ты, чтоб тебя, слишком большой, чтобы я смогла тебя утащить.

– Благодарю… прости меня… извини… спасибо… – Николас понятия не имел, что хотел сказать. Но пощечина Софии сдула пыль с одной старой мысли – из тех, которыми он в жизни не осмелился бы соблазниться.

Убей старика и будешь свободен.

От клятв. От вины. От невыносимой тяжести, что намертво скрепляет сердце и душу…

Нет. Душу он продал, но обрекать себя на адские муки не станет.

Николас уткнулся лицом в ладони, пытаясь сдержать рвущийся изнутри вопль. Золотое кольцо горячим поцелуем вжалось в щеку. Он снова попытался его сдернуть. Бесполезно.

Нужно найти Этту. Как же он хочет найти Этту. Только Этта…

– Выброси из головы все, что наплела старая кошелка, – решительно заявила София звенящим как сталь голосом. – Она тебе не указ. Ей лишь нужно, чтобы ты думал, будто у нее есть над тобою власть. Покажи ей, что ты выше всего этого! Покажи, что не боишься, черт подери!

– Ты так говоришь, потому что сама в это веришь, – горько поинтересовался он, – или потому что тебе Айронвуд нужен живым, чтобы было кому притащить астролябию?

София отшатнулась. Николас уже довольно давно не оказывался под обстрелом ее убийственных взглядов и только что не прослезился от умиления.

– Ты считаешь, что я не вспорю кишки этому человеку при первом же удобном случае?

– Я считаю, что ты ввязалась во все это ради каких-то своих целей, – ответил он. – Я считаю, что большей части тебя – той части, которая годами не дает тебе снизойти даже до разговора со мной, – нравится видеть, как меня ломают обстоятельства.

– Ну разумеется, я ввязалась историю ради себя, придурок. А ты разве нет? – прошипела она. – Наши поиски пошли псу под хвост: того, что на самом деле важно, мы не нашли, зато нашли того, кто совершенно не нужен. Но если ты думаешь, что я мечтаю вернуться в ту семейку, где меня желали видеть примерно так же, как и тебя, то тебе пора уже вытащить голову из задницы, иначе это сделаю я!

Сиротский приют. Воровское прошлое. Детство, которое она хранила под слоями шелка и кружев. Столько трудов, чтобы огранить себя в сверкающий бриллиант, – и ради чего? Она не наследница: даже не была объявлена ею, когда предыдущий наследник пропал.

«Как будто он дал бы нам забыть, откуда мы родом», – с болью подумал он.

И все-таки со злостью жить легче, чем с неуместным сочувствием.

– Ты поэтому прятала кинжал? Собиралась пустить в дело?

София вскинула брови.

– А, так ты об этом? Ну да, я прикарманила клинок в Нассау. Могла бы рассказать тебе, да только знала: ты все равно не поверишь, что я не прятала его все это время. Просто хотела разглядеть его.

– Надо было мне сказать, – не согласился он.

– Потому что ты так мне доверял, да? Так меня слушался, особенно десять чертовых минут назад, когда я говорила не заключать эту дурацкую сделку, да? – она ткнула пальцем ему в лицо. – Но ты это сделал, и теперь нам надо как-то с этим жить. Хватит корчить жалобные рожи, и шевелись уже. Двигаем в Карфаген, ладно? Айронвуд рассылает информацию об основных изменениях временной шкалы всем стражам и путешественникам, раскиданным по векам. Пока мы туда доберемся, Жакаранды уже наверняка будут знать ответ, который нам нужен, или смогут указать того, кто нам поможет. А Роуз Линден пусть отправляется в долгое путешествие вниз со скалы и Белладонну с собой прихватит!

Ее слова ранили, потому что были правдой: он в самом деле ей не доверял. Ни на секунду. Потому что София не давала ни малейшего повода ей верить. Продолжать так дальше было невозможно, но и разорвать этот порочный круг ненависти им, казалось, не под силу.

– Она говорила, с Жакарандами бесполезно разговаривать…

– И ты ей веришь? После фортеля, который она выкинула? – наседала София. – Она наплела нам весь этот бред про Тернов, чтобы заставить ей поверить настолько, чтобы не сомневаться в сделке. Забудь ее. Я лучше рискну отправиться в Карфаген, чем поверю ей еще хоть раз.

Она была права. Так или иначе, им нужно убираться из этого адского места. Николас выпрямился, похрустел костяшками пальцев, пытаясь сбросить напряжение, которое, кажется, готово было вырваться у него из рук.

Позорище. Расклеился, как мальчишка, впервые вышедший в море. Соберись уже, парень.

Николас почти бегом пересек алхимическую мастерскую и спустился по лестнице, прыгая через ступеньку. София еле за ним поспевала. Недооценив расстояние до лестницы, она рухнула вперед, приземлилась на руки, по пути ознакомив божий свет со всей глубиной своих познаний в сквернословии. С последних ступенек она просто спрыгнула, едва ли не плюнув Николасу в протянутую руку.

– Не нужна мне твоя чертова помощь!

– И не получишь, – огрызнулся он в ответ.

Они прошли мимо мальчика с золотистыми волосами, даже не поднявшего глаз от книги. Николас заледенел до костей – за прилавком вновь появилась женщина, а за ее спиной горела кроваво-красная свеча.

– Заходите еще, мы всегда рады вас видеть! – пропела она.

Ответом ей стал синхронный непристойный жест.

– Передай своей хозяйке, – приказала София мальчику, – вернусь – сдеру с ее псины-переростка шкуру на новую шубу!

Он поднял взгляд: светлые глаза заблестели слезами.

– С Селены?

– Ну ладно, не буду, – смягчилась София. – Но все равно передай!

Выходя из магазина, Николас чувствовал, как злость идет за ним по пятам, и попытался справиться с ней раньше, чем она полностью им завладеет. Струи дождя хлестнули за шиворот; за несколько мгновений он вымок до нитки. Он был рад пронизывающему ветру, который худо-бедно унимал чудовище отчаяния, душившее его изнутри, но почти не замечал холода: жар, зародившийся в безымянном пальце правой руки, казалось, пульсировал, словно второе сердце. Когда он наконец поднял голову, город совсем потерялся в тумане, растворился, как прекрасный сон. Каким и был.

– Куда теперь? – спросил он Софию. – Как мы попадем в Карфаген?

– Иди за мной, – скомандовала она, поворачивая на север.

Понимая, что другого выбора у него нет, Николас повиновался.

Чтобы не тратить недели на путешествие по морю, София проложила им путь через годы и материки. Опасностей больше, зато морской болезни меньше.

Первым проходом они вернулись в прошлое, в болота Флориды, и несколько часов бродили в мутной воде. Пришлось пустить в ход монеты, чтобы подкупить жалкого местного стража, обреченного приглядывать за здешним проходом. Тот привел их в Португалию – как утверждала София, в тринадцатый век. Оттуда очередным проходом они переместились в Германию десятого века, где украли пару лошадей, едва не попав под праведный гнев целой деревни. Следующей остановкой стала каталонская Таррагона 1700 года.

И, словно по несчастливому жребию, Николасу с Софией часами приходилось месить дорожную грязь в надежде, что ее память поможет им вернее, чем его догадки. Убивая время, Николас пытался выжать как можно больше из покрытых пылью воспоминаний о Карфагене. Вдруг то, что осталось, даст хоть какую-то защиту от того, что ждало впереди.

Большую часть исторических знаний он получил от Холла – морская история в его воспоминаниях оставалась вполне живой и точной, разве что слегка заржавела от возраста и вечной прожарки на солнце. Древний Карфаген – некогда главный соперник Рима – располагался в выгодном положении на северо-западе Африки, на мысе с выходами к морю с севера и юга. До возвышения Рима город наслаждался выгодным местоположением: все суда, плававшие по Средиземному морю, проходили по проливу между ним и Сицилией.

С Римом Карфаген воевал трижды – эти войны получили название Пунических. Первую Холл помнил не особо; героем второй был Ганнибал – любимец Чейза с Николасом и фаворит вечерних баек капитана.

Прирожденный полководец переплыл море с почти стотысячной армией и десятками боевых слонов. Его войско покорило Испанию и двинулось через Альпы в Италию. Мальчишками Чейз с Николасом даже пытались воссоздать переправу Ганнибала через Рону: в ход пошли доски от обшивки корабля Холла вместо плотов и крысы в роли слонов.

Николас пытался укрыться в тускнеющем свете этих воспоминаний, но чем дальше он двигался, тем легче соскальзывал в темные мысли, увязал в них.

Им не встретилось ни единой живой души, кроме нескольких зайцев; Николас все старался внимательно подсчитать, сколько же София навесила на себя оружия. Наверняка в каком-нибудь укромном месте был запрятан еще нож – не захочется ли Софии им воспользоваться, чтобы продолжить путь в одиночестве? Или еще что похуже.

«Она не сможет убить меня, если не хочет, чтобы закрылся ближайший проход», – подумал он. Слабое утешение.

Белладонна, конечно, ловко загнала его в тупик, но сейчас Николас скорее жалел, что так легко поверил доводам Софии и отправился с нею в Карфаген. Теперь они застряли непонятно где, и не было никакой гарантии, что вместо Карфагена он не угодит в очередную ловушку или прямо в пасть смерти.

Ладони Николаса сжались в кулаки, мышцы плеч напряглись. Как путешественнику ему грош цена. Почему он не дал себе труд как следует выучить расположение проходов? Обязательно было вновь доверяться Айронвудам? Особенно той из них, которая ненавидела его так сильно, что готова горы измолоть в пыль?

Николас чувствовал себя не опытным, умелым моряком, а скорее корабельной крысой, цепляющейся за плот, кое-как собранный из обломков.

– А кто они – те, кого мы ищем? – спросил он. – Ты говорила, это Жакаранды и старик за что-то их наказал?

– Римус и Фицхью Жакаранды, – ответила София. – Несколько десятилетий были близкими друзьями Айронвуда, чуть ли не главными его доверенными советниками. Джулиан рассказывал, что в тот день, когда дед обнаружил, что они переметнулись к Тернам, он впал в такую ярость, что сжег дотла все их имущество, все владения и записи. Когда Жакаранды поняли, что не все Терны такие, какими их превозносят, они приползли обратно и попытались вымолить прощение. Вместо того чтобы убить их, Айронвуд отправил обоих в Карфаген времен римской осады – в качестве наказания и как возможность подтвердить верность. Теперь им велено следить за тамошними проходами.

Римская осада. Значит, Третья Пуническая война.

– Уверен, у них появилась уйма времени, чтобы обдумать свой поступок, – заметил Николас. – Но мне трудно представить, чтобы это направление было популярно у путешественников. За кем там следить?

– Издеваешься? Стражи и путешественники, назначенные приглядывать за проходами, не просто отслеживают приходы и уходы, – удивленно отозвалась София. – Они обязаны обеспечивать стабильность проходов, не давать им схлопнуться.

Николас кивнул. Джулиан рассказывал, что проходы становятся нестабильными – или вовсе закрываются – в двух случаях: когда рядом умирает путешественник, находящийся за пределами своего родного времени, или, по мнению Айронвуда, просто от возраста и слишком активного использования. Как будто ветшают, словно изношенная ткань.

– Последнее время стало закрываться слишком много проходов, больше, чем когда-либо, – профиль Софии четко вырисовывался на фоне бурного моря внизу. – Поэтому-то я ему и поверила, знаешь ли. Будто астролябия нужна, чтобы изучать новые проходы, проверять, насколько они стабильны и куда ведут. Но я не такая уж наивная дурочка. Я не всем его словам верила и не хочу всего, чего хочет он.

Едва прозвучало последнее слово, плечи Софии расслабились, будто избавившись от придавливавшей их ноши. Николас вспомнил обвинения, которыми осыпал ее в Праге, и удивился, как ей хватило терпения столько времени носить в себе это и не взорваться гневом.

«Я знаю, – хотелось ему ответить. – Кто верил Айронвуду всецело, так долго бы не прожил».

Николас попытался представить Софию – тогда, в ее родном времени, в детском приюте. Совсем крошка, неумытая, от голода забывшая страх перед наказанием за воровство. Что ж, это он, по крайней мере, понимал. Отчаянное стремление выжить оставляет глубокий след на душе ребенка – она на всю жизнь остается с убеждением: однажды все хорошее, что у него есть, может снова исчезнуть.

Губы Софии скривились в жесткой усмешке.

– Может, поэтому он так и не объявил меня своей наследницей.

– Он этого не сделал, потому что ты – женщина, а он – чертов осел, – возразил Николас. – И потому что у него был Джулиан во всей сверкающей славе.

Девушка подняла взгляд; брови чуть изогнулись, когда она насмешливо цыкнула.

– Плохо о мертвых, Картер?

– Он не… – Николас успел перехватить себя на полуслове.

– Он не что?

Проклятье!

Николас еще не рассказывал ей о своем разговоре с Роуз: что Джулиан, вполне возможно, выжил… Не потому, что девушка этого не заслуживала, а потому, что не мог представить, как она отреагирует. Новость могла как улучшить ее отношение к нему, так и разбить вдребезги то хрупкое равновесие, которого им удалось достичь. Не стоит раскачивать лодку, когда та и так еле-еле держится на плаву.

Софию кренило с борта на борт, кидало от неожиданной радости к беспросветному отчаянию, и настроение ее было подобно капризному ветру; ему же требовалась уравновешенная спутница, которая не отступится в одночасье от планов найти Этту и не растворится в ночи, кинувшись разыскивать Джулиана. Это жестоко, он понимал, и ужасно эгоистично. Пришлось обрушить на сердце годы воспоминаний о том, как она его оскорбляла и гнала от себя, чтобы примирить разум с таким бесчеловечным поведением.

Цель оправдывала его лицемерие. Он был готов лгать – нашедшаяся Этта сняла бы с него всю вину. Они не могли позволить себе отвлекаться на поиски Джулиана, или того, где он скрывался все эти годы, или даже того, что с ним за это время сталось. Если Николас хоть сколько-нибудь знал единокровного брата, тот уже давно присвоил себе какой-нибудь роскошный остров и залег там на дно. Джулиан всегда приземлялся на четыре лапы.

– «В сверкающей славе…» – пробормотала она. – Неужели ты настолько слеп? Джулиан никогда не нравился старику. Тот терпеть не мог всего, что любил Джулиан: игру, выпивку, живопись. И не стеснялся говорить Джулиану чуть ли не каждый день, какое тот ничтожество. Что бы он ни делал, Джулиан был для Айронвуда сокрушительным разочарованием.

Николас нахмурился. Он знал, что старик не долго оплакивал «потерю» наследника, но думал, что тот лишь не хочет выказать слабость, понимая, что одна-единственная трещинка в его крепости даст врагам повод попытаться захватить его трон. Да и сердце его давным-давно окаменело.

– Все действительно было так плохо?

– Может и хуже. Айронвуд стыдился его и страдал. Он свято верил, что Джулиан разрушит его империю. Если бы Джулиан не погиб…

– То..?

– То старик, наверное, сам бы его прикончил, – медленно договорила она, глядя прямо перед собой.

Николас холодно заметил:

– И все же в Пальмире ты не поверила нам, когда мы сказали, что старик желает обзавестись новыми наследниками.

София не нашла, что ответить, и Николас нанес следующий удар:

– Тебя он тоже разочаровывал?

Его всегда это удивляло: Джулиан волочился за каждой юбкой, зная, что София сидит дома, ожидая свадьбы. О своей суженой он говорил с теплотой и нежностью, но, встретив Этту, Николас понял, что сладким жаром любви в его словах и не пахло – в лучшем случае прохладным ароматом дружбы. Однако София оплакивала Джулиана, оплакивала искренне, включая положенные траур и добровольное затворничество.

– Его смерть меня разочаровала, – ответила она. – И то, что ты дал ему упасть.

– Так теперь ты веришь, что это был несчастный случай? – осмелился немного поддеть ее Николас. – Что я его не толкал?

София окинула его жалостливым взглядом, отчего у Николаса внутри засвербело.

– Теперь я понимаю: ты не способен на убийство. В тебе нет стержня. Если б ты действительно это сделал, то до сих пор бы торчал на той горе и оплакивал его в три ручья.

От изумления Николас едва сдержался, чтобы не выпалить: «Да я больший Айронвуд, чем ты».

Ледяная волна пронеслась по его жилам, изо рта вырвался низкий горький смешок – смех над самим собой. Неужели София так задела его гордость, что он готов взывать к ненавистной родословной, доказывая, что он не настолько мягок, как она считает?

– Он был моим лучшим другом, – продолжала София. – Моим единственным другом. Я не собираюсь просить прощения, что злилась на тебя, когда все это случилось, потому что его жизнь много для меня значила. Но… это не то, что у тебя с Линден. Будь у меня выбор, существуй иной способ добиться хоть чуточку уважения в этой семье, я бы не…

– Согласилась на помолвку с Джулианом? – закончил он.

– Вообще ни с кем из мужчин, – София сверлила его глазами в унисон повисшей тишине, словно желая проверить, рискнет ли он что-то сказать по этому поводу. – Я всегда предпочитала женское общество, как бы на это не смотрели в той или иной эпохе. За редким исключением типа твоей идиотки возлюбленной, пусть она съест ведро дерьма и подавится, мне все равно.

Николас, как выяснилось, не имел никаких предрассудков и никакого мнения относительно сказанного. Кроме того, что Этта, по-видимому, отвечала Софии полнейшей взаимностью.

– Аккуратнее, – в его голосе слышалось легкое предупреждение. – Моя возлюбленная отнюдь не идиотка и, как известно, неплохо бьет левой.

– Я не… я не такая уж бесчувственная, – девушка задрала подбородок и упрямо смотрела перед собой. – Просто не могу позволить себе роскошь быть мягкой. Мне нужно выжить.

«Как и тебе», – мысленно закончил за нее Николас. Жизнь их обоих потчевала отравой: в разных видах, разных оттенков горечи, но ядом.

Он поскреб затылок. София продолжала, вновь не сводя с него глаз:

– Можешь не доверять мне. Но доверься моей жажде мести. Я скорее умру, чем позволю старику получить, что он хочет. Ему полезно узнать, что чувствуешь, когда желаешь получить недосягаемое.

Николас кивнул. Он прекрасно ее понимал. Девушка оговорила с самого начала, что ей потребуется его помощь, чтобы исчезнуть, когда астролябию наконец найдут, но ему было намного легче доверять ее стремлению отомстить как главному мотиву действий. Однако в том, как она себя держала, как дергала за мочку уха, сквозила какая-то недосказанность.

София ускорила шаг, обогнав его, напрочь игнорируя любые вопросительные взгляды.

В поле зрения на обрыве скалы показался пункт их назначения. Разрушенные руины римского амфитеатра, груды каменных плит, отданные на растерзание погоде и времени, под костяно-белым светом луны казались призрачными. За ними шумела вечно подвижная, сверкающая чернота моря. Николас задумался, не специально ли римляне некогда расположили это сооружение именно здесь, в выгодной позиции, чтобы удерживать за собой землю, следить за карфагенянами и прогонять их со своих территорий.

– Думаю, нам сюда, – сказала София. – Если еще раз окажемся глубже восемнадцатого века, напомни мне взять с собой губную гармошку. В этом чертовом месиве искать проход по резонансу куда легче.

Они пошли вниз по ступенькам и сиденьям, спускаясь к главной сцене в центре. Из-под ног Николаса взметывалась пыль, пачкая влажные ботинки, оседая в легких. Он вглядывался в темноту, но единственным признаком близости прохода была слабая дрожь, расползавшаяся по коже.

– Я проверю здесь, – крикнул он Софии. Девушка двигалась по периметру амфитеатра над ним.

Николас повернулся, чтобы спуститься на ряд ниже – тот, кажется, вел к чему-то вроде полуобвалившегося коридора или помещения под каменной скамьей амфитеатра.

– Гляну уровень ниже, а ты…

В следующее мгновение он шагнул в зыбкий, дрожащий пласт воздуха – и угодил под тяжеленный холодный пресс, выбивший воздух из легких и едва не вырвавший сердце из груди.

Разумом Николас еще не успел осознать, что случилось, тело еще не почувствовало, что угодило в проход, но тонуть он уже тонул. От неожиданности он вдохнул, и в легкие хлынула соленая вода. Вода… вода… его закрутило в воронке, перевернуло раз, другой, закувыркало…

Николас изо всех сил заработал ногами, выкручиваясь из водоворота; перед глазами все было черно, как в бочке с дегтем, и это сбивало с толку. Он никак не мог понять, где верх – кругом была только тьма, да еще оглушающий грохот прохода, от которого вода вокруг билась в хаотичном ритме.

Не паникуй, возьми себя в руки… вот проклятье… чертов проход…

И чертова София в придачу – не могла предупредить, что какому-то сумасшедшему пришла в голову мысль спрятать проход в море!?

От соленой воды резало глаза, но Николас не зажмуривался, хотя веки жгло огнем. Грудь уже болела – так сильно хотелось глотнуть воздуха. Черт побери, утонуть точно не входило в его планы! Но вокруг царствовала ночь, и без яркого света луны, факела или костра практически невозможно было определить, где верх, а где низ. Он заставил себя замереть, успокоиться, ощутить кожей поток воды. И только собрался позволить телу самому решить, куда всплывать, как почувствовал снизу яростное движение воды, мощное, словно откат волны во время прибоя, – это ожил проход, выплевывая Софию. Николас потянулся, схватил девушку за то, что подвернулось под руку, и принялся бешено грести туда, где, как он надеялся, был верх.

Он вынырнул на поверхность с хриплым вздохом, одной рукой потянувшись в небо, словно мог таким образом уцепиться за него и вытащить себя в холодный воздух. София, появившись следом, шипела разъяренным коршуном, и Николас понял, что тянул ее за волосы.

– Прости… прости меня, – попытался выдавить хриплым от набранной воды голосом. – Я не хотел…

– Тихо! – перебила девушка. – Или ты хочешь, чтобы нас обнаружили? Плыви!

– Куда?

– Куда-нибудь!

Николас заморгал, пытаясь приспособить зрение к темноте. Вода вокруг них дрожала и вздымалась странными, неестественными волнами. Звон и лязг, слышимые еще возле прохода, теперь стали громче и разнообразнее: звучали с разной скоростью и силой. Звук нарастал, и Николас наконец понял, что звенит и брякает там точно не один человек.

Осознание вонзилось в него обжигающим лезвием тревоги. То был лязг сошедшихся в схватке клинков. Шум битвы.

Порой лязг перекрывался чем-то еще более громким – скрипом, напряженным стоном дерева под ударами волн. Эту музыку Николас знал как самого себя. Корабли.

Он обернулся. Вокруг тянулась длинная круглая аркада, отчасти похожая на Колизей, перемежаясь колоннами, устремленными в ночное небо. Зрелище казалось еще более впечатляющим из-за готовых к отплытию кораблей, стоявших между колоннами на якоре.

Внешне суда отличались ото всего, что он когда-либо видел вживую, не на картинах: осадка маленькая, палубы почти плоские, словно баржи.

Николас подплыл поближе к ближайшему кораблю, пришвартованному за две соседние колонны аркады; оценивая взглядом число отверстий в борту – для нескольких десятков весел. С носа на него взирали два ярко нарисованных глаза, будто принадлежавших адскому отродью, а из воды выступал огромный бронзовый клин, очевидно, в случае тарана способный расколоть корабль противника на части…

Но ближе подобраться не удалось – Николаса грубо дернули назад за воротник.

– Хватит пялиться на чертов корабль! – раздраженно скомандовала София. – Это осада, забыл? Если нас поймают, то не просто убьют, а устроят из этого целое представление. Поднимут боевой дух нашими обезглавленными телами.

Да, точно. Осада. Если верить байкам Холла, Рим осаждал своего великого соперника много лет и в конечном итоге разорил и разрушил Карфаген до основания, убив сотни тысяч его жителей. В зависимости от времени, в котором оказались, они могли лицезреть все воочию, если даже остальное дело не выгорит.

Чудесно.

В кровь Николаса выплеснулся адреналин, согревая руки-ноги, озаряя разум, заостряя мысли. За их спинами, в самом центре аркады, возвышалось похожее на гору строение, что-то вроде сторожевой башни в четыре этажа, сужавшихся к вершине. Нижний ярус, со всеми его арками и колоннами, кажется, представлял собой нечто вроде сухого дока – в глубине его смутно виднелись остовы недостроенных кораблей.

Но куда больше Николаса заинтересовал верхний этаж – да так, что сердцу стало холодно в груди. Там виднелись факелы – и темные в их свете очертания людей, стоявших на страже.

– За мной, – велела София, уверенно, длинными гребками направляясь в сторону моста, связывавшего сторожевую башню с городскими воротами. Теперь настал его черед дернуть девушку назад и прижать палец к губам в ответ на возмущенный взгляд и веер брызг в лицо.

Это не просто гавань – это военная гавань, а значит, охраняют ее едва ли не лучше, чем остальной город. Для подстраховки тут должны были быть места, через которые можно проникнуть за ворота, и все они наверняка отлично защищены.

Николас обернулся в противоположную сторону. Если рассказы Холла были правдой, то… Глаза его наконец привыкли к темноте вокруг, и… вот оно. В древнем Карфагене была не одна гавань, а две. Одна военная, другая торговая.

В том, что римляне обложили город со всех сторон, Николас не сомневался, но важно, что путь между торговой гаванью и городом должен быть гораздо более открытым и менее защищенным. Надо же было купцам как-то провозить свои товары на рынки.

Не тратя дыхания на объяснение, он нырнул в холодные волны и поплыл, двигаясь под водой резкими мощными гребками. За воздухом Николас выныривал, только когда становилось совсем невмоготу, и выскальзывал из воды плавно, чтобы не наделать брызг. Через каждые несколько гребков рука Софии задевала его ногу, давая понять, что она не отстает. Сильнее двинув ногами, Николас проплыл под железной цепью ворот – луна как раз осветила массивные звенья.

Он и не осознавал даже, как давно не ел, сколько уже не отдыхал, пока не свело желудок, а руки и ноги не ослабели, будто высохли; двигать ими теперь стоило огромных усилий. Сколько времени они с Софией путешествуют, не проглотив ничего серьезнее нескольких кусочков хлеба? В очередной раз вынырнув глотнуть воздуха, Николас не стал снова нырять, а замер, чтобы успокоить нервы и убедиться, что София по-прежнему плывет за ним.

Он ждал.

Вода в гавани толкала его в спину, качала, в глаза и нос летели брызги – Николас старался держаться как можно ниже в волнах и все ждал, когда из глубин снова вынырнет темная голова Софии. В отличие от военной, торговая гавань оказалась длинной, прямоугольной формы, и несколько кораблей были пришвартованы вдоль причала носом к корме. Несколько смутных силуэтов двигались вдоль кромки воды, изредка пересекаясь друг с другом и тут же расходясь в противоположных направлениях.

Видимо, легкие патрули; впрочем, гавань была довольно просторной, и все, что им требовалось, – это подождать еще какое-то время, пока ближайший солдат не исчезнет из виду. Как Николас и предполагал, вдоль гавани тянулись невысокие каменные здания; их фасады тонули в темноте. Должно быть, это склады для хранения товаров. Хорошо, что некоторые вещи со временем не меняются.

Чего он не предполагал, так это того, что София, обогнав его, уже вылезала из воды на пристань. С растущим недоумением и, честно говоря, возмущением, Николас следил, как девушка ползет ко входу одного из складов, прямо за спиной охранника. В следующее мгновение она накинулась на солдата сзади, одной рукой зажав ему рот, а другой вцепившись в горло, пытаясь задушить. Когда из соседнего склада показался кто-то еще, его постигла та же участь.

К тому времени, как Николас выбрался из воды и присоединился к ней, София уже успела избавить обоих от туник и сандалий, не забыв и про мечи. Он принял добычу, но посмотрел на девушку неодобрительно.

– Можешь больше не отставать? – проворчала она, отворачиваясь, чтобы Николас мог переодеться.

– Постараюсь сделать все возможное, – сухо отозвался он, подчиняясь требованиям момента и быстро стаскивая с себя мокрую одежду, натягивая воинское облачение. София делала то же самое. Николас убрал все, включая мокрую насквозь обувь, в свою дорожную сумку. – Ну, и куда теперь…

За ее спиной от стены склада отделилась тень, пользуясь слепой зоной девушки, уже не раз подводившей ее.

– Беги! – выдохнул он. – Бегом!

Но София, кажется, уже сама успела прочесть страх на его лице и бросилась на землю как раз в тот момент, когда в воздухе запел меч – едва не отхватив ей волосы. Вместо этого он вонзился в стену, да так глубоко, что нападающий даже не стал пытаться его вытащить – взялся за другое оружие.

Изогнутый кинжал, продолжавший палец, словно коготь.

13

Вспышка боли полоснула Николаса между лопаток; силой невидимого, но очень ощутимого удара его швырнуло вперед, выбив воздух из легких. Обернувшись, он успел увидеть отблеск длинной пики, исчезающей в волнах прибоя. Рискуя в любую секунду потерять сознание, Николас перекатился к ближайшему зданию, под защиту его стен, пытаясь укрыться от того, что грозило сверху.

София… Он испуганно шарил глазами вокруг, злясь на себя. Резкий порыв воздуха и рык вновь заставил его отскочить назад – Николас едва не угодил под меч очередной спрятанной под капюшоном фигуры: лезвие лязгнуло по камню с такой силой, что брызнули искры. Да так близко, что Николас успел разглядеть в его начищенной поверхности собственное перепуганное до смерти отражение.

Ад и проклятие!

Юноша вырвал из-за ремня свой нож, парируя первого нападавшего, с кинжалом в виде когтя. Предплечье задрожало, принимая на себя удар, и Николасу не удалось быстро отступить подальше, так что кончик лезвия его все-таки достал, царапнув подбородок. Накидка, в которую кутался нападавший, источала вонь соли и пота и казалась куском, вырезанным из ночного неба. Луна светила с вышины так ярко, что можно было разглядеть мелкую вышивку по краям плаща, узоры, закрученные виноградными лозами, и даже длинные лучи сотни маленьких солнц.

Нога нападавшего неожиданно подцепила его под колено, воспользовавшись усталостью юноши и тем, что он так и не восстановил равновесие. Николас рухнул на землю, крепко, до искр в глазах, приложившись затылком. Попытавшись подняться, он ощутил, что в правую руку словно вонзились горячие иглы – она подломилась под ним, вспыхнув болью.

Справа что-то с тошнотворным стуком ударилось о землю, но Николас не рискнул отвести взгляд от противника, кроме как ради того, чтобы вскочить на ноги. Разум целиком сосредоточился на убийственном танце смерти – удар, блок, уклониться, двинуть кулаком; увлеченное сражением, тело разгоралось огнем. Он дал мужчине, горой возвышавшемуся над ним, отбросить себя назад, ближе к Софии, – девушка склонилась, вытягивая свой нож из шеи еще подрагивающего на земле тела.

Нападающие были абсолютно неотличимы друг от друга: черный плащ, серебряный коготь.

Какого дьявола тут происходит?

Мужчина не попал Николасу по носу, но все-таки дотянулся кулаком до подбородка – достаточно сильно, чтобы выбить из головы все мысли. В глазах задвоилось, юноша не мог решить, какой из двух силуэтов перед ним настоящий, поэтому широко замахнулся, целя сразу в обоих. Серебряный коготь метнулся вперед, рассекая кожу на руке и едва не проткнув запястье насквозь. Теперь, оказавшись совсем близко, Николас видел мертвенную бледность нападавшего, почти восковую, словно его кожа никогда не знала солнца.

Мужчина неожиданно споткнулся, завалился на бок, толчком выдыхая воздух. София резким движением вырвала нож, который за секунду до того всадила нападавшему между лопаток. Николас поднял было руку, но она все еще ощущалась как-то странно: тяжелее, чем должна была быть, и двигалась так медленно, что нападавший легко блокировал его удар толстыми, черной кожи, перчатками. Мужчина вдруг выпрямился, направив кинжал-коготь на Николаса, а меч – на Софию.

– Да вы, наверное, шутите, – сказала она. Белки ее глаз сияли в темноте как жемчужины.

Но он не шутил. Даже если бы ему вдруг и вправду удалось раздвоиться, вряд ли он смог бы сражаться лучше, чем сейчас, разделяя внимание между ними обоими. Ударил Николас, потом София, но нападающий отражал их выпады раз за разом. Юноша ощущал каждый грамм все возрастающей ярости, перед которой отступали остатки его сдержанности. С последним вздохом в его тело хлынула сила, а вместе с нею простая мысль.

Устрой ему ловушку.

Николас дернулся влево, позволив нападавшему выбить нож из руки, подобраться ближе. Почуяв легкую добычу, противник приготовился к последнему удару. Коготь распорол воздух в миллиметре от горла Николаса, отклонившегося назад.

София практически вколотила лезвие в основание черепа мужчины. Капюшон упал с его головы, он осел на землю; длинные блеклые волосы покраснели от пузырящейся крови.

Николас втягивал воздух резкими вдохами и так же резко, толчками, выдыхал; легкие просили пощады, но поле зрения понемногу очищалось от затянувшего его красного тумана, да и инстинкт – убить или быть убитым – затих. Он вытер лицо рукавом, стараясь не обращать внимания на дрожащие руки.

– Это было… – начал он, закончив одновременно с Софией:

– То же самое оружие, да?

Пытаясь избавиться от покалывания в правой руке, Николас глянул вниз в поисках раны, которой можно было бы объяснить резкие волны горячей боли, тянущие по тыльной поверхности ладони. Но там ничего не оказалось, ни царапины.

Непрошеное слово зашипело в мозгу само собой. «Яд».

Быть не может. Если уж на то пошло, он скорее потянул себе мышцу или связку какую-нибудь.

Но ощущение не исчезало, лишь усиливалось. В жизни Николаса случались сражения и подлиннее, и потяжелее, но ни одно из них не приводило и к десятой доли той усталости, которая сейчас навалилась на него, словно внезапная болезнь. Николас раскашлялся от пыли, набившейся в рот, и выплюнул сгусток крови. Потянулся за сумкой, в пылу битвы улетевшей довольно далеко. Пустота в сердце заныла, разрастаясь, когда он проверил, на месте ли сережка Этты. Да, по-прежнему висит на шее на цепочке, в совершенной безопасности. Николас сжал ее в левом кулаке – правой руки он уже почти не чувствовал.

Плохо. Он снова покосился на кольцо, но заставил себя отвернуться – чтобы не погружаться в беспокойство еще глубже.

– Шевелись, надо избавиться от тел до того, как… – София замолчала на полуслове, перевела взгляд на склад выше по скале, да так и замерла.

Но Николас уже видел эти тени – пятеро, скользящие в темноте, как вороны, прыгающие с крыши на крышу с нечеловеческой легкостью. Он взял девушку за руку и буквально заставил себя сорваться с места – за секунду до того, как первая стрела вспорола воздух над их головами.

Юноша поднял глаза – как раз вовремя, чтобы разглядеть на ближайшей крыше еще одну тень. Собрав остатки самообладания, он схватил большой камень и метнул его в сторону крыши, сколько хватило сил. Это напугало нападавшего – по крайней мере, дало им время укрыться под навесом соседнего здания. Но топот за спинами не утихал – как и не пропадало ощущение, что они бегут незнамо куда.

«Лучше улепетывать, как крысы, – думал он, – и пытаться сбить кошку с толку, путая следы как можно сильнее. Лишь бы найти подходящую нору, в которой можно спрятаться».

– Кто они такие? – выдохнула София на бегу.

Прихвостни Белладонны? Непослушная мысль пролезла через все остальные, выбралась на самый верх. Она необыкновенно заинтересовалась когтем, разве нет? Может, старая ведьма подслушала, куда они собрались, и приняла меры, чтобы помешать им, после того, как он отказался ей подчиняться.

– Я практически уверен, что останавливаться и выяснять не стоит, – заметил Николас, вытянув шею как можно дальше и обшаривая крыши взглядом в поисках живых теней. Не увидев ничего, кроме звезд и облаков, он придвинулся поближе к Софии и продолжил изнурительный путь.

Город вонял так, словно месяц варился в собственных отбросах, словно они погружались в гноящуюся рану. Немытые тела, живые и полумертвые, преграждали дорогу, на какую бы улицу они ни сворачивали, – спали прямо рядом с гниющим мусором, а то и на нем, словно на мягкой подстилке, сглаживающей неровности булыжной мостовой.

Взлетали и рассыпались в ночи огненным фонтаном искры кузнеца – несмотря на поздний час, тот усердно выковывал меч. Снова почувствовав все то же неприятное покалывание в правой руке, Николас переложил нож в левую и уткнулся взглядом себе под ноги, проходя мимо кузницы. Краем глаза ухватил только кучу железяк, ожидающих перековки, и горстку готового, грубоватого по исполнению оружия, видимо, ждущего, чтобы его забрали и пустили в дело.

За кузницей обнаружилось узкое пространство – переулок, огибающий следующее здание. Он втолкнул туда Софию и забрался сам. Им обоим нужно было хоть на минуту расслабиться и перевести дыхание.

– Кажется, оторвались…

София их сглазила. И мгновения не прошло, как из-за холстов, развешанных для просушки вокруг всех здешних домов, выскользнула женщина, облаченная в темную одежду, как морок или привидение.

Не раздумывая ни секунды, София бросила Николасу меч убитого солдата, который прихватила с собой. Он поймал клинок и, развернувшись, врезал рукоятью по горлу нападавшей, оглушив ее. Женщина ахнула от неожиданности, и София быстрым текучим движением полоснула ножом ей по лицу. Та, взвыв, свалилась на землю, зажимая ладонями хлещущие кровью раны, а они снова ринулись прочь.

Город изгибался перед ними, словно знак вопроса, расползался во все стороны, как лабиринт с головоломками. Кругом, куда бы ни посмотрел Николас, тянулись линии зданий, выстроенных из одинакового практически бесцветного, но крепкого известняка, и все они сходились на холме в самом сердце города. Дома были не только в два этажа, но и в шесть и даже в семь, словно город в один прекрасный день решил, что хорошо бы расти вверх, а не вширь. «Очень похоже, – вспомнил он с печальной полуулыбкой, – на то, как Этта описывала родной Манхэттен».

В очередном маленьком переулке София вдруг остановилась, преграждая ему путь.

– Пойдем другой дорогой, – быстро прошептала она.

Николас не послушался. Чувствуя, что София дергает его за плечо, он осматривался в поисках того, что ее так сильно расстроило. Наконец нашел – и не смог сдержать нервной дрожи. Там был ребенок – бледный, как морская раковина, он лежал прямо на камнях мостовой, свернувшись калачиком. Приглядевшись внимательней, Николас заметил и немигающие глаза, и кожу, усыпанную язвами. Болезненно исхудавшая рука ребенка сжимала тонкую ладонь, торчащую из-под груды других тел, уже отданных на милость мух и грызунов.

Пнув наглую крысу, крутившуюся под ногами, Николас подошел ближе, чувствуя, как болезненные спазмы дергают желудок. Его не стошнило лишь потому, что было нечем. Софию все-таки вырвало – раз, другой; прижав ко рту тыльную сторону ладони, она отвернулась.

– У них тут эпидемия, – высказал Николас то, что и так было ясно. – Лучше закончить свои дела побыстрее. И старайся ни к чему и ни к кому не прикасаться.

Девушка кивнула, отирая руки о тунику.

Когда они добрались до невысокого центрального холма и величественных сооружений на его вершине, к вони города стал примешиваться дым. Но он не заглушал запах экскрементов и болезни, скорее придавал ему какой-то дополнительный отвратительный оттенок. История, как выяснялось, пахла смертью и отчаянием, огнем и пеплом. Влажный от близости моря воздух, казалось, навсегда впитывается в кожу, оставляя отпечаток, доказательство, что он был здесь. И даже сюда, на такое расстояние, с невидимой в темноте воды доносился адский лязг.

Римская осада… Что они там делают? Что-то строят? Орудия, чтобы разрушить Карфаген? Звук раздавался неумолчно, без начала и конца, и Николас невольно задумался, сколько времени карфагенянам пришлось его выносить, день и ночь слушая тяжелую поступь хищника, подбиравшегося к их городу все ближе.

Раздавшийся впереди грохот заставил его замедлить шаг; они с Софией плотно прижались спинами к стене ближайшего дома.

Но едва Николас прикрыл сухие глаза и потер веки, стараясь не зацикливаться на безнадежность их затеи, как в нос ему ударил знакомый запах. Покрутившись, он попытался определить, откуда дует ветер. Так, ясно: надо идти на восток. Именно оттуда доносился запах свежего, теплого навоза.

– Мне кажется, где-то недалеко конюшня, – сказал он Софии, уже шагая в нужном направлении, только что не переходя на бег от нетерпения. Впереди возвышалось длинное двухэтажное здание; вдоль задней его стены были свалены кучи сена. Конюшня тоже имела вид аркады, похожей на ту, что они видели в гавани, и выходила во внутренний двор. Николас присел на корточки и, массируя правую руку, пытаясь хоть так унять жжение, пополз вперед, прячась за развешенными повсюду полотнищами.

Тяжелую железную дверь, прислонившись к ней спиной, охранял один-единственный солдат. Если Николас прав, это был боковой вход в конюшню. Он переглянулся с Софией, присевшей рядом, и, дождавшись кивка, скользнул в ночную тень, напоследок оглядываясь вокруг: убедиться, что никто на них не смотрит.

Он пришел к выводу, что мягкие сандалии, которые носили карфагеняне, ему очень нравятся – подкрадываться в них к часовому было куда легче, чем в кожаной обуви его родной эпохи. К тому времени как солдат очнулся от сморившего его сна, Николас уже крепко обхватывал рукой его горло.

От солдата несло потом и сладким вином, его дыхание тяжело вырывалось наружу вместе с брызгами слюны. Он бился, пинался, расцарапав Николасу руку, – так глубоко, что юноша забеспокоился, не останется ли шрамов. Надавил чуть сильнее – и охранник отключился. Даром что был на фут выше, Николас изрядно провозился с ним – словно тащил неповоротливый куль.

София бросилась вперед, углядев кольцо с ключами, висевшее на броне солдата. Руки девушки дрожали – то ли от усталости, то ли от волнения, – когда она поочередно вставляла в замок каждый из шести.

– Быстрее! – торопил ее Николас.

– Есть! – выдохнула она, когда верный ключ провернулся в отсыревшем замке. Толкнув дверь плечом, София придержала ее открытой, с завидным терпением дожидаясь, пока Николас втащит охранника в теплую темноту конюшни.

Юноша бросился к нескольким сваленным в углу бочкам, останавливаясь, только чтобы мечом вскрыть дерево и проверить, нет ли в них воды или вина.

Вино. София присоединилась к нему, чтобы набрать полный рот и, проглотив, тут же снова пить, если Николас пропускал свою очередь. Кислинки взрывались у него на языке; вино смачивало пересохший рот и саднящее горло.

Несколько свечей слабо мерцали, неверными пятнами освещая коридор, ведущий к стойлам. Николас на мгновение изумился их размерам: сколько же лошадей держали в каждом из них, если эти стойла такие громадные? Стены украшали яркие рисунки – в слабом свете свечей можно было разглядеть солдат, сцены жестоких битв. Ноги Николаса будто сами собой замедлили шаги, он уже было наклонился, чтобы получше изучить роспись с легионами солдат на ней, но в это мгновение до них донесся тяжелый топот.

Кажется, наверху кто-то проснулся: пыль сыпалась с потолка, отмечая движение.

София не сводила взгляда с дальнего конца стойл – там виднелась еще одна закрытая дверь, и она наверняка вела наверх. Николас подождал несколько секунд, чувствуя, как тело распирает от адреналина, но никто так и не появился. Он махнул Софии рукой.

– Давай поищем хранилище, – прошептал Николас. – Если там есть овес или ячмень, нам будет что пожевать, пусть это и лошадиный фураж.

София кивнула и быстро двинулась вперед. Ее внимание явно привлекало стойло в середине длинного ряда. Свеча выхватила край ее лица, когда девушка поглядела наверх, потом еще раз – сначала с удивлением, затем с чистейшим восторгом.

Николас ускорил шаги, догнал ее.

– Что с то…

Изумленный, он отступил, упираясь спиной в стену.

Длинный, кожистый серый хобот изгибался между опор стойла, едва не задевая лицо Софии. Слон наблюдал за ними, темные глаза осветились интересом. Уши хлопали по шее, как крылья исполинской бабочки, а из хобота вырвался негромкий трубный звук. Николас никогда не видел слонов вживую – только на гравюрах да по рассказам моряков, – и просто не мог отвести от него глаз. Он подался вперед, но отшатнулся, когда длинные бивни громко ударили в дверь стойла.

– Они же используют слонов на войне, – мягко пробормотала София – Николас никогда не слышал, чтобы девушка говорила таким голосом; ее пальцы гладили хобот – нежно, словно она перебирала собственные локоны. – Прости нас, красавчик.

Потянувшись между прутьями решетки, она аккуратно, мягко, словно поднимала лепесток цветка, отперла дверь.

– София! – громко прошептал Николас. Отскребать ее бренные останки из-под туши высотой в два с половиной метра точно не входило в его планы на вечер. – Прекрати!

София протянула руку и скользнула в стойло. Слон сдвинул тяжелое тело на шаг назад, давая девушке войти внутрь и пробраться к огромной кормушке, наполовину заполненной, как показалось Николасу, зерном и травой. Взяв свою сумку, София начала горстями пересыпать в нее пищу из кормушки, а потом жестом велела Николасу передать ей другую сумку.

– Ну вот, – заполнив зерном и ее, она перебросила сумку обратно владельцу. – А теперь пошли.

Легко поймав сумку, Николас повернулся к двери. София в последний раз похлопала зверя по хоботу, потом вышла и закрыла стойло. Привычно обшаривая глазами пол и стены в поисках того, что могло оказаться полезным, Николас едва не упустил кое-что. То, чего не было.

Стражника.

Николас вцепился в руку Софии, зажал ей рот ладонью, заглушая протест. Потом кивнул на то место, где они оставили отключившегося солдата, и почувствовал, как она, удивленная, резко втягивает воздух. Отпустив девушку, он вернулся ко входу в конюшню и впился глазами в дверную скважину, вглядываясь в темноту.

Снаружи ощущалось движение – тени скользили одна за другой, то возникая, то пропадая во мраке ночи. Затылок Николаса обсыпало испариной, губы сложились в беззвучную предупреждающую ухмылку. Ближайший к ним стражник был обездвижен в мгновение ока и рухнул на землю; тени закрутились вокруг него, закрыв собой и куда-то унеся.

Избавились от улик.

Не убили его, чтобы не изменить временную шкалу? Они с Софией, конечно, играют в опасную игру, столь беспечно рискуя вызывать изменения истории, лишь бы выжить самим. Но эти… путешественники? Эти воины, мужчины и женщины, явно не страдали излишней беспечностью.

Николас напрягал слух, стараясь уловить за дверью хоть малейший шепот. Когда его глаза привыкли к темноте, он насчитал четыре фигуры разного роста, несущиеся к дверям, как приливная волна. Кольцо на пальце теплело с каждым их шагом – хотя, может, то была лишь игра разгоряченного страхом воображения.

София ткнула было пальцем вверх, но Николас покачал головой, лихорадочно пытаясь поспеть за бегающими в голове мыслями. На втором этаже может оказаться еще больше солдат, чем внизу, а из конюшни остается только один путь – прыгать на крышу соседнего здания. Но ни одно из них не стояло вплотную, к тому же все были выше. Николасу не хотелось ломать себе шею в ту же ночь, как он чуть не утонул и не был зарезан.

В бою можно сходиться с врагом в лобовую и сражаться до последнего, пока ваши с ним корабли не превратятся в щепки. Но когда у врага преимущество в маневренности, всегда можно придумать, чем отвлечь его, и сбежать на полной скорости, надеясь на попутный ветер.

Идея казалась почти нереальной. Но, несмотря на все, что произошло, – или, может, благодаря? – Николас чувствовал, как его губы кривит мрачная улыбка. Он все никак не мог взять в толк, зачем хранить вино в конюшне. Разве что спрятать его от жаждущих снаружи? Но что, если вино предназначено вовсе не людям, а слонам?

«Они лили вино слонам в глотки, понимаете? – рассказывал Холл им с Чейзом, для убедительности жадно «глотая». – Доводя их до нужной кондиции. Вино вызывало в слонах ярость, и они могли затоптать любого, кто попадется им на пути».

Николас склонился над замком, в последний раз глянув в скважину: не сменил ли кто из преследователей свое положение. Один из мужчин – тот, что стоял ближе всего к двери, – что-то крикнул, словно они с Софией могли его услышать. Девушка прищелкнула языком – скорее всего, из-за злобы, сквозившей в бессмысленных для Николаса словах.

– У меня есть идея, – объявил Николас. – О том, что нам делать…

– Я надеюсь, это не о том, как дать им нас убить, раздавить нам головы слоновьими ногами, отравить и так далее?

Он недовольно покосился на девушку, но та сделала вид, что не заметила, и заняла его место у замочной скважины.

– Приглядывай за ними пока – надо убедиться, что они не планируют идти на приступ.

Она небрежно отсалютовала и склонилась к двери, чтобы заглянуть в скважину.

– И все-таки: что ты задумал, Картер?

Николас поднял меч и, замахиваясь, стал вскрывать винные бочки одну за другой. София подскочила.

– С ума сошел? – зашипела она.

Снова взяв девушку за руку, Николас бросился к ближайшему слоновьему стойлу. Так и не дав Софии допытаться, что он задумал, юноша отодвинул задвижку и распахнул дверь.

Слон не двигался.

На долю секунды Николас рассердился сам на себя, что зря перевел хорошее вино. Но, когда воздух плотнее пропитался запахом, слон издал оглушительный рев, словно предупреждая собратьев, и чуть ли не выпрыгнул из стойла. София с воплем отскочила в сторону, да и сам Николас попытался укрыться за дверью. Зверюга, должно быть, весила не меньше пяти тонн. Здание затряслось, когда слон галопом ринулся к озеру вина.

– О Господи, – пробормотала София. – Здешние слоны умеют расставлять приоритеты.

– Пойдем, – настойчиво позвал Николас, для верности махнув рукой.

В слоновнике оставалось еще двое страдальцев, метавшихся по стойлам и ревевших, требуя, чтобы их выпустили. Их огромные уши болтались вдоль головы, как корабельные флаги. Николас, откинувшись подальше от хобота, который ощупывал его, словно поторапливая, открыл второе стойло.

Третьему слону, по размерам даже больше первого, терпения не хватило – он просто высадил дверь бивнями. София отскочила в сторону, едва увернувшись от разлетающихся по каменному полу досок.

Где-то там, впереди, за серыми живыми горами, распахнулась дверь и тени-нападающие попытались прорваться внутрь – именно что попытались, потому что один из слонов поднял голову и затрубил, предупреждая, что лучше бы им не приближаться, если не хотят оказаться в могиле. Двое передних на мгновение отступили, но в следующую секунду слон встал на дыбы, царапая бивнями потолок, и выскочил на улицу, проломив дверь и исчезнув в ночи.

– И что теперь? – София поправила повязку на глазу.

Николас молча указал на ближайшее стойло, из которого можно было выбраться на открытое пространство – не то тренировочную слоновью площадку, не то место для прогулок. Оставалось надеяться, что там найдется и выход в город. Войдя в стойло, Николас переложил полную сумку с одного плеча на другое. Мягкая трава, льнущая к ногам, приглушала шаги, но сейчас это уже не имело значения – хватало и трех пьяных слонов.

Николас не стал далеко ходить: забрался на ближайшую стену и устроился между двумя высокими зубцами, спрятавшись от взглядов с улицы. Несколько секунд спустя появилась София. Юноша откинулся назад, прислоняясь затылком к камню, поглядел на нее, поднял брови. Она ухмыльнулась в ответ.

– Значит, слоны. Недурно. А ты молодец, Картер.

Николас склонил голову, принимая столь редкий в ее устах комплимент. Он не считал себя дураком и понимал, что это только начало; на войне все средства хороши, и порой она сводит вместе даже самых невероятных союзников. Как только развеется дымка волнения, они вернутся к своим прежним отношениям – как две полуголодных акулы, кружащие друг вокруг друга.

И их краткий союз пожрет сам себя.

– Надо найти Жакаранд, – прошептала София. – Прямо сейчас. Не хочу, чтобы они учуяли что-нибудь странное и сами догадались о том, что в городе появились путешественники. Нам надо появиться первыми.

– Ну допустим, – пробормотал он. – И как ты предлагаешь…

Кривое, как коготь, лезвие поймало отблеск факела где-то наверху, совсем рядом; отраженный свет упал на темные волосы Софии. Николас сильно, как мог, толкнул девушку – но не успел: закутанная в плащ тень, сиганувшая с крыши здания за их спинами, все-таки дотянулась, ударив ее кулаком в лицо.

– Видимо, ответ «нет» вас не устраивает? – прорычала София, схватившись за щеку.

От падения он должен был переломать себе ноги, но мужчина поднялся, сдвигая капюшон назад – ровно настолько, чтобы Николас разглядел сияние залысин и заостренные черты лица. Это был мужчина в самом расцвете жизни – жизни, исполосовавшей его лицо сеткой шрамов.

– Отдай ее мне, – скрипуче приказал он. – Женщину я пощажу. Отдай ее мне…

В самом центре его горла появился и вырос острый металлический наконечник стрелы. Из раны струей хлынула кровь, воздух захлюпал в легких мужчины, коготь заскреб по липкому металлическому наконечнику. Страх, спиралью свернувшийся вокруг груди Николаса, не желал его отпускать – ни тогда, когда София, пошатываясь, поднялась на ноги; ни тогда, когда из темноты ночи выступил хилый старичок в домотканой тунике с луком в руке.

– Идемте, – сказал он, и в голосе его слышался страх. – Тени питаются по ночам. И не остановятся, пока не сожрут нас всех.

Петроград

1919

14

Через парадное крыльцо в Зимний дворец вошла престранная процессия. Маленькую группу возглавлял Генри, тихо переговариваясь с пожилым сутулым мужчиной – кем-то вроде посыльного. Этта наблюдала за ними из-под ресниц, прислушиваясь к приглушенной русской речи. Перед ними расстилался длинный, казавшийся бесконечным красный ковер, бежавший меж изразцов и мрамора, словно зазывая внутрь потаенного сердца дворца.

Этта постепенно отходила от холода и потрясения, с удивлением обнаружив, что дворец, несмотря на огромные размеры, хорошо отапливался – настолько, что она скинула нелепую шубу, отдав ее кому-то из людей в костюмах.

Позади нее Джулиан насвистывал какой-то вялый мотивчик, достаточно громко, чтобы это раздражало. Уинифред держалась за ним, выговаривая стражам Тернов за их «возмутительную непредусмотрительность» в выборе пути ко дворцу. Стражи как могли замедляли ход, словно пытаясь отодвинуться подальше от брызжущей ядом пасти.

– А ее нельзя как-то выключить? Какой-нибудь тайной кнопкой?

Этта не обернулась и даже не подала виду, что слышит Джулиана. Ему приходилось растягивать шаг, чтобы не отставать от девушки. Когда рукав его смокинга мазнул Этту по руке, и она отодвинулась на целый шаг в сторону, красавчик посмотрел на нее с усмешкой.

– Последняя девушка, за которой я приударял, по крайней мере, подарила мне поцелуй за труды, – негромко сказал он, воровато глянув в сторону Генри.

– И часто ты отовариваешься поцелуями «девушек не в себе»? – поинтересовалась Этта.

Рот Джулиана скривился.

– Да ладно тебе дуться, детка! На мгновение мне и вправду показалось, что ты готова вступить в последний и решительный бой. С моей стороны это было просто самосохранением.

«Больше похоже на уязвленное самолюбие», – подумала Этта. Не ожидал, что девушка попытается силой вырваться из той комнаты в Сан-Франциско, а тем более загонит его в угол.

– Ну, как тебе все это? – сменил тему Джулиан. – Изменения, я имею в виду. Я знавал только мир, созданный Дедулей, как и ты, насколько я понимаю?

Она глядела перед собой, вдыхая воздух с легким ароматом, впитывая окружающее. Все казалось ненастоящим – она знала, что это не ее шкала времени, но не думала, что отличия будут буквально ощущаться на уровне органов чувств, словно бы она глядела не на мир, а на его отражение в зеркале. Ей открылся лишь отблеск того, чего лишились Генри и все остальные. Чего лишился весь мир.

Но, вместо того, чтобы наслаждаться этим, Этта не могла выбросить из головы воспоминания, как была в России в прошлый раз во время международного конкурса Чайковского. Поездку с Элис. Состязания. Победу вчистую. Статью в «Таймсе» о «самом тщательно скрываемом секрете классической музыки».

Все это вытаяло из ее жизни, словно снег во внутреннем дворике дворца, оставив только полный карман блескучих воспоминаний, да и те, казалось, могли в любое время окончательно исчезнуть.

«Мое будущее – это не настоящее будущее, – приходилось ей напоминать самой себе. – Оно существовало только из-за ненасытной алчности одного старика».

Этта отбросила эту мысль, заправляя выбившуюся прядку волос. Джулиан вышагивал с легкой беспечностью человека, не подозревающего, что его ведут в пасть волку. И та мягкая часть ее, которую она некогда столь ненавидела, та, что теперь так резко отличала ее от матери, отзывалась болью. Выстоять перед Айронвудом менее часа казалось триумфом мужества, а каково же было расти рядом с ним?

– Знаешь… – начала она, – ты сможешь засвидетельствовать ему свое почтение лично. Скоро, я полагаю.

– Засвидетельствовать ему… – Джулиан затих в тот же миг, как глаза его слегка округлились. Он отвернулся, кашляя в кулак. – Послушай. Ты думаешь… в общем, уверен: ты думаешь, что предупреждаешь меня, но я и так уже знаю. Конечно, знаю. Мой главный талант – чувствовать, когда сбегать с вечеринки, пока скандал не начался.

– Не сомневаюсь: он часто тебе пригождался…

– Этта? – она повернулась к Генри, который остановился и протянул ей руку. – Позволишь ввести тебя?

Кинув последний взгляд на Джулиана, она подошла к отцу, и тот взял ее под руку. Посыльный пошел впереди, подавая сигнал двум караульным, стоявшим у величественных дверей, открыть их. Войдя в следующую комнату, Этта почувствовала, что с трудом удерживается на невысоких каблуках.

– Ты уже нашел того своего человека? – спросила она. – Кадыра?

Генри покачал головой, но успокаивающе похлопал ее по руке.

– В записке он говорил, что если почувствует, что оставаться небезопасно, то спрячет астролябию где-то во дворце. Поиски могут занять несколько дней, но у меня нет сомнений, что мы найдем ее здесь, как он обещал. Остальные немедленно начнут искать, но тебя я бы хотел сперва представить моему старому другу. Есть несколько вещей, которые я должен обсудить с ним, чтобы закрепить эту временную шкалу.

Потолок возносился вверх, красиво расписанный в цвета небес и земли и обрамленный, разумеется, золотом. Черно-белый шахматный рисунок казался сдержанным на фоне мраморных скульптур женщин и ангелов, врезанных между арками, где серые гранитные колонны переходили в потолок. Сквозь два ряда окон внутрь проникал лунный свет, подливаясь к мерцанию золотых канделябров. Стены были безупречно белыми – там, где их не закрывали картины, шелковые гобелены или золотые вставки, каждый дюйм которых был изукрашен кропотливо вырезанными лозами, листьями и цветами.

Процессия взошла на один пролет, на следующей площадке ступени расходились влево и вправо, заворачивая к единой верхней точке, возвышающейся надо всей лестницей.

– Это Иорданская лестница, – объяснил Генри. – Впечатляет, правда?

– Даже не знаю, – с серьезным видом ответила Этта. – Пожалуй, не помешало бы чуть больше золота.

– Чуть больше золота… – он повернулся к ней, нахмурившись, и вдруг широко улыбнулся. – А, сарказм. Самая непривлекательная черта в юной леди, знаешь ли.

– Да, сарказм. Одна из многих обязанностей, которые мне приходится выполнять, – парировала Этта еще более сухо, – наряду с доведением Уинифред до сумасшествия.

Он понимающе посмотрел на нее.

– Она смягчится. Со временем.

– Как смягчается гнилой плод?

Генри изо всех сил постарался «нацепить» строгий взгляд.

– Зло.

Но верно.

Казалось, они шли бесконечно. Этта, исходившая город вдоль и поперек, чувствовала, что ей все сильнее хочется сесть и скинуть туфли, просто чтобы дать сдавленным пальцам несколько минут свободы. Залы сливались в радужный поток – окаймленный, разумеется, золотом. Голубые залы. Зеленые залы. Красные залы. Огромные залы с канделябрами размером с грузовик. Бальные залы, ждущие цветов и танцоров. Паркет, чей захватывающий рисунок образовывали десятки пород дерева. Мраморные полы, блестевшие так, что Этта видела в них свое отражение.

Однако прошло, как казалось, еще десять минут, прежде чем чопорно одетый слуга встретил их у подножия другой лестницы и объявил с заметным акцентом:

– Он примет вас в своем кабинете перед обедом. Проводить ваших спутников в гостиную?

– Думаю, мы подож… – начала Уинифред.

– Эта юная леди пойдет со мной, – оборвал ее Генри. – Остальным, пожалуйста, предоставьте свободный доступ во все залы для поисков.

Взгляд Этты перескочил на Джулиана как раз тогда, когда Уинифред выпрямилась с легким фырканьем и положила тонкую руку ему на плечо.

«Не оставляй меня», – проговорил он одними губами, но женщина уже тащила его прочь через зал, следуя за другим слугой. Дженкинс дернулся идти за Эттой и Генри, но тот отмахнулся.

– Сэр…

– Здесь мы в безопасности, – уверил его Генри. – Запри Айронвудово отродье в какой-нибудь комнате и присоединяйся к поискам. Предупреди Джулиана, что если он начнет яриться или что-нибудь сломает, мы непременно сломаем что-нибудь ему самому.

Дженкинс кивнул и удалился, выглядя, правда, не слишком довольным.

Слуга приоткрыл дверь и проскользнул в нее, но отец на мгновение задержал Этту.

– Мой друг – не страж и не путешественник, но знает о нашем существовании, – рассказал Генри еле слышным шепотом. – Я прошу тебя не распространяться при нем о временной шкале, в которой ты выросла, – это может так напугать его, что он бросится действовать очертя голову.

Этта кивнула и снова подняла руку, откидывая прядь-бунтарку с лица. София говорила ей, и говорила недвусмысленно, что раскрытие их способностей любому не-путешественнику может привести к колоссальным последствиям. Ее удивило, что Генри пошел на такой риск.

Мебель темного дерева обступила их со всех сторон, придавая нескладно обставленной комнате сходство с гробом. Грубые линии делали ее столь агрессивно-мужской, воздух настолько пропитался полированным деревом и табаком, что Этта задумалась, заходила ли сюда когда-либо хоть одна женщина. По периметру стояли книжные шкафы, в основном со стеклянными дверцами, местами разделяемые маленькими овальными портретами людей в военной форме. Из-за угла выглядывало фортепиано, в центре стоял массивный стол, заваленный картинными рамами всех форм и размеров. Этта не замечала сидевшего за ним человека, читавшего книгу под медной настольной лампой, пока он не поднял к губам бокал.

– Ваше Императорское Величество, мистер Генри Хемлок и Мисс Генриетта Хемлок.

Императорское Величество.

Слова медленно просачивались в сознание, тягучие, как сироп.

В смысле… царь.

Внезапно она поняла, почему Генри предупреждал ее не рассказывать о временной шкале, в которой она выросла. Потому что этот человек, всего лишь на дюйм выше нее, с аккуратно зачесанными темно-каштановыми волосами и пронзительными голубыми глазами, уже год как должен был быть расстрелян вместе со всей семьей.

– Благодарю, этого довольно, – сказал Николай II, отпуская слугу, коротко поклонившегося, покидая комнату.

– Никки, – просто обратился к нему Генри, и Этта застыла в изумлении при виде открытой и теплой улыбки, которой он приветствовал императора.

Его друг. Друг, которого он не спас или не смог спасти, которого убили вместе с родными и приближенными, когда в стране укреплялся новый режим. Этта почувствовала, как руки покрываются холодным потом под длинными перчатками.

Вот что значило привязываться к людям за пределами их маленького мирка путешественников во времени, находящимся во власти временной шкалы. Спасти их – значило рисковать, что события изменятся в худшую сторону, но жить со знанием, что они умрут…

Этта снова посмотрела на отца, вбирая взглядом, как тот трет лицо рукой, пытаясь не дать чувствам отразиться на лице. Ее сердце вздрогнуло от острого толчка боли. Она знала это чувство, эту разновидность мучительного восторга. Встреча с молодой Элис полностью изменило ее восприятие смерти, заставило осознать, что время не было прямой линией. Пока она – пока все они – способны путешествовать, естественным ограничениям жизни и смерти не сковать их.

И здесь пролегала истинная граница между Тернами и Айронвудами: старик видел в человечестве лишь инструменты для вырезания и обтачивая мира по своим лекалам. Но здесь, в том, как Генри закрывал лицо рукой, пряча облегчение, дышала живая любовь, сочувствие к непутевому заблудшему человечеству. Желание спасти эту жизнь, как и жизни тысяч незнакомых ему жителей Сан-Франциско.

От таких мыслей Этте захотелось выбежать из комнаты, присоединиться к другим Тернам, прочесывающим залы в поисках астролябии.

Со всем этим можно было покончить за один вечер. Даже быстрее.

– О боже! – воскликнул царь со слабым смешком, протягивая к нему руку. – Не могу себе даже представить, что же должно случиться со мною, чтобы ты так волновался!

Он говорил по-английски лучше нее: одновременно четко и плавно, артикулируя слова и звуки.

– Нет, просто… – Генри прочистил горло и засмеялся. – Он пожал царю руку, и, отпустив Этту, обхватил ладонь обеими руками. – Я просто подумал, как же долго мы не виделись. Прошу оказать мне честь, позволив представить вам мою дочь, Генриетту.

– Дочь! – царь обошел стол, сияя улыбкой. – А мне – ни слова! Какая очаровательная красавица!

Генри кивнул.

– И умница.

Царь улыбнулся:

– Ну конечно, ум и очарование.

– Это… – Этта спохватилась, что должна что-то сделать – что-то вроде реверанса – и неуклюже согнула ноги в коленях. – Это просто невероятно – встретить Вас.

А что, в самом деле, она могла еще сказать? Это действительно было невероятно, нелепо и более чем немного пугающе.

– Я тоже очень рад знакомству, – царь снова повернулся к Генри, повторяя удивленное восклицание: – Дочь! Мог бы хоть весточку послать. Я бы привез своих из Царского села. Так уж получилось, что я и сам с трудом выбрался в город.

– Прошу простить мне эту ужасную грубость. Но мы отправились сюда неожиданно, как ты, вероятно, уже догадался. И, к сожалению, я сам лишь совсем недавно воссоединился с Генриеттой после долгих лет разлуки, – объяснил Генри. – Мы наверстываем упущенное время.

Царь изогнул губы в ироничной улыбке:

– Странно слышать, что ваш брат может «упустить» время, умея столько многое извлекать из него. Пожалуйста, садитесь, садитесь – и расскажи, как дела, мой старый друг. Какие новости с твоей войны?

О господи! При мысли, что он так много знает о существовании их мира и непосредственно выиграл от соприкосновения с ним, Этта беспокойно дернулась. То было первым уроком их мира, преподанным ей Софией: с ледяной серьезностью девушка объясняла ей, что они ни под каким видом не должны открывать другим себя и свои способности. Не должны рассказывать о событиях будущего в прошлом, спасать обреченных на гибель, не должны даже выделяться на фоне людей эпохи.

Эта бездеятельность тогда возмутила ее, но воочию наблюдать последствия нарушения этих правил, даже с благими намерениями, вселяло тревогу.

Этта обнаружила, что сидит на стуле с прямой спинкой, даже не заметив, как села. Генри расположился на стуле рядом, царь вернулся на свое место.

– Она продолжается, – сказал Генри. – Как я понимаю, ты познакомился с парой моих людей?

Царь откинулся на стуле, сложив руки на груди; радость встречи на его лице потускнела.

– Полагаю, ты уже знаешь ответ.

Генри выдавил улыбку.

– Ты сердишься на меня, Никки?

– Чего со мною только не было, – ответил император. – Я потерпел поражение от заведомо более слабой Японии. Стерпел унижение в глазах кузенов и равных по всему миру. Бедняки навешивали на меня всех собак за то жалкое существование, которое им приходится влачить. Меня доводила до тошноты Дума, отнимая все больше и больше власти, данной мне по праву рождения.

Этта изо всех сил постаралась не поморщиться. Голос Николая становился все более хриплым:

– Меня предали бывшие союзники. Срамили насмешками, что я не сумел сохранить силу моего отца и его отца. Но я оставался жив. И сохранил трон. Моя страна напрягает силы в борьбе, как все перед ликом великих перемен, но реформы, которым ты содействовал, дали прекрасные плоды, включая прекращение еврейских pogroms, в возможность чего я никогда бы не поверил.

– Нынешние беспорядки… – обеспокоенно начал Генри.

– Уже стихают, – отчеканил царь. – Я найду способ пригладить взъерошенные перья.

– Не сомневаюсь. А что с договорами?

– Разрывать их оказалось намного легче, чем я представлял. Особенно когда Франция стала помогать революционерам, внушившим себе, будто исчезновение еще одной монархии сделает мир счастливее. Выстоять перед политическим террором тоже было легко, учитывая историю моей семьи. Сербия, да, стала жертвой, упасшей нас от войны.

«От Первой мировой войны», – поняла Этта, невольно выпрямляясь еще сильнее. Россия потеряла на ней миллионы солдат, благие намерения с дурным исполнением, разруха в тылу и козни других держав привели к смещению царя, а затем и к расправе над ним.

– Я ненавидел тебя. Люто, скажу честно, долгие годы, – продолжал император. – Проклинал тебя с каждым вдохом. Но доверял тебе и молился о каждом решении. Твоя семья служила многим поколениям моей и была хранительницей этой земли задолго до Романовых.

«В смысле… влияя на их решения? – задумалась Этта. – Подсказывая, какие выбрать?»

Чем это отличалось от того, что делал Айронвуд?

– Мне казалось, ты против любого вмешательства во временную шкалу? – спросила Этта, не подумав, какой грубостью может показаться то, что она их перебивает.

– О, нет, Этта, все совсем не так, – быстро заговорил Генри. – Мы лишь работали не покладая рук, защищая шкалу времени от изменений, вносимых другими семьями, особенно если те ввергали эту часть света в ад.

– Это правда, – подтвердил царь. – Они никогда не отвечали на просьбы моей семьи дать больше сведений, которые могли бы помочь одолеть наших врагов. Были покровителями, но не кукловодами.

Немного успокоенная, Этта кивнула. Генри снова повернулся к императору.

– Немцы, как я понимаю, больше не проявляют столь болезненного интереса к твоему правлению, считая тебя и без того униженным после войны с Японией, так? А Ленина пытались использовать?

Царь покачал головой.

– А сейчас и вовсе не до этого, как и всему остальному миру – им бы самим оправиться после собственного унижения. Ваша война путешественников, как кажется, единственная, что никак не может кончиться.

Генри улыбнулся.

– И все же мы могли бы тебя удивить. Никто из моих людей не говорил в 1905 году, что спрячет во дворце нечто? Не припомнишь?

Царь пригладил усы.

– Боюсь, что нет. Они спешили, перемазанные кровью, и были не в состоянии ничего сделать, кроме как передать твое письмо. Стража едва согласилась впустить их ко мне. Их накормили и дали отдохнуть, но они даже на ужин не задержались. После обеда я велю служанке показать тебе их комнаты – ты же со мной отобедаешь? Твои люди заняты поисками и буду заняты еще долго – у нас тут полторы тысячи комнат, тебе ли не знать.

«И сколько сотен потайных мест в каждой? – в Этте кипело нетерпение. – Мы же несколько дней проищем!»

– А где сейчас твой враг? По-моему, я никогда еще не видел тебя таким ненапряженным.

– По сообщениям моих «ушей», Айронвуд уютно устроился столетием раньше на Манхэттене. Его люди слишком занятым изменениями в Америке, им не до тебя и твоей страны.

– Рад слышать, – откликнулся Николай, на взгляд Этты, продемонстрировав завидную сдержанность, не спрашивая подробностей. Император довольствовался тем, что ему предлагали, хотя, вероятно, имел способы и средства требовать больше. Подняв бокал, он вопросительно наклонил его в сторону Генри.

– Да, спасибо, – ответил он, и царь прошел в дальний угол кабинета к маленькому шкафчику с хрустальным графином.

– Я бы тоже не отказалась! – не подумав, ляпнула Этта. Император засмеялся, наливая горячительное в два бокала, но Этта не шутила: она действительно не отказалась бы подкрепить нервы порцией жидкой храбрости. Выпрямив спину, девушка наблюдала, как царь протянул бокал Генри и вернулся на свое место.

– Расскажите о себе, дорогая, – попросил он. – Боюсь, я в невыигрышном положении в сравнении с вами, коль скоро вы, вероятно, знаете обо мне больше, чем я сам.

Этта сглотнула, физически чувствуя взгляд Генри, упершийся ей в висок.

– Ну, – начала она. – Я выросла с матерью в Нью-Йорке во время… э-э… несколько позже нынешнего.

Царь отсалютовал бокалом Генри.

– Для вашей же безопасности, уверен. Мудрый выбор, друже. Бывают времена, когда я жалею, что не сделал того же сам. Но продолжайте, дитя мое.

– Боюсь, больше мне рассказать нечего, – сказала Этта, а потом добавила: – Помимо очевидного, разумеется. Я только недавно начала путешествовать. А еще я играю на скрипке.

– Прекрасный выбор!

– Император – большой любитель музыки, – объяснил Генри, ощутимо расслабившись. – Вам следует знать, ваше императорское величество, что Генриетта принизила свои достижения. Она исключительно талантлива и выиграла бесчисленное множество международных конкурсов.

Этта повернулась к отцу, разрываясь от эмоций: на мгновение ей показалось, что он ею хвастается.

Перед последним российским императором.

– Великолепно! – откликнулся царь. – Сыграете мне?

– Я… да… а что? – захлопала ресницами Этта.

– В ее репертуар входит Чайковский, – добавил Генри.

– Да, но…

– Концерт для скрипки с оркестром, вне всяких сомнений, – провозгласил император, пересекая кабинет несколькими быстрыми шагами и доставая небольшой футляр из-за фортепиано.

Это же…

Футляр для скрипки.

– Ой, – пробормотала Этта, чувствуя себя ужасно глупо. – Вы имеете в виду прямо сейчас!

Николай положил футляр на стол. Его улыбка померкла.

– Мне следовало бы предположить, что вы почувствуете себя неловко…

– Нет, нет, я с радостью, – поспешила заверить его Этта. Привычный приступ страха сцены прошел, сметенный всесокрушающей страстной тоской по инструменту, по музыке. С концерта в Метрополитене прошло уже несколько недель, а у Этты не бывало и двух дней без репетиций с тех пор, как ей исполнилось пять. Наэлектризованная предвкушением, она задрожала.

– Чудесно. Мы отправимся ужинать на возвышенной ноте. Генри, проаккомпанируешь, хорошо?

Генри встал, не отвечая на удивленный взгляд дочери. Концерт обычно исполнялся полным оркестром, но, конечно, существовало и переложение для скрипки и фортепиано. Так и есть: Генри в сопровождении царя шел к инструменту.

– Может, только первую часть, – предложил он. – Или ты предпочитаешь вторую?

– Да – в смысле: конечно. Первая часть – замечательно, – Этта поймала себя на том, что все еще стоит у стола, застыв и трепеща всеми нервами, и быстро подошла к ним. Взяв скрипку, она мгновение просто взвешивала ее на руке, поглаживала пальцами изящный гриф, лакированное дерево.

На долю секунды она засомневалась, прилично ли снять перчатки, но потом махнула на условности рукой – ей нужно чувствовать инструмент кончиками пальцев. Содрав тесный шелк, она бросила их на спинку подвернувшегося стула. Если царь и был шокирован, то не подал виду, лишь снова щедро промочил усы в бокале.

Генри засучил рукава, освобождая руки. Этта, удивившись, что он собрался играть без нот, почувствовала, как ее невольно переполняет восхищение.

– Когда будешь готова, – сказал отец.

Девушка вскинула инструмент, укладывая его под подбородок. Она играла эту вещь множество раз, последний – на конкурсе в Москве. Элис не очень ее жаловала, несмотря на мировую популярность, и любила цитировать раннюю рецензию на произведение, сравнивавшую его исполнение с «лупцеванием скрипки до кровоподтеков». Этта надеялась лишь, что хорошо помнит его, чтобы исполнить как следует и не опозориться перед… перед отцом, как тогда в Метрополитене.

Левое плечо заныло от усилий, удерживая скрипку, но Этта заставила себя расслабить сведенные судорогой мышцы, унять дрожь и вскинула смычок над струнами. По ее кивку Генри заиграл нежное вступление на фортепиано, увлекая их в мелодию.

Так Этта нежданно-негаданно оказалась исполняющей концерт Чайковского для скрипки с оркестром в начале двадцатого века перед Николаем II.

Произведение было не просто трудным, а дьявольски виртуозным – настолько, что Этта не могла избавиться от мысли, что отец предложил его не только из уважения к стране пребывания, но и потому, что хотел наиблистательнейшим образом продемонстрировать, как его дочь владеет скрипкой.

С первых нот она почувствовала себя, словно бы вновь научилась дышать – каким же облегчением и освобождением было снова слышать музыку, снова расправить эти части разума и сердца! Ощущение скрипки в руках унесло ее; едва она начала играть, скользнула в прекрасный каркас звуков, созданный Генри.

Первая часть концерта развивалась и развивалась, добавляя темы, повторяя главную, расходясь в вариациях, требовавших все большего мастерства. Музыкальные фразы становились все быстрее, достигнув невероятной каденции, – Этте казалось, ее сердце сейчас лопнет от восторга.

Она взглянула на Генри – тот прикрыл глаза, словно воображая каждую фразу, которую вылеплял клавишами. Его лицо озаряло выражение того же чистого, неосознающего себя восторга.

«Вот откуда это, – с изумлением поняла она. – Передалось по наследству».

И вот что по-прежнему останется с нею, даже теперь, когда жизнь так круто изменилась. Ни концертов, ни конкурсов, ни дебюта – просто восторг. И, как и затеянная отцом корректировка временной шкалы, раскрывающей свои тайны, это было не плохо – просто иначе. Новое, лучшее будущее под стать новому будущему мира.

Доиграв до конца, Этта неохотно опустила скрипку, впуская мир обратно.

Царь вскочил, аплодируя.

– Блестяще! Вы просто великолепны, вы оба. Пожалуй, мы не станем обсуждать дела вечером, но будем лишь играть…

В дверь легко постучали, и тот же слуга, что сопровождал их, вошел внутрь по сигналу царя.

– Ах, конечно. Всякому сну приходит конец. Что ж, идемте ужинать, – объявил Николай II, принимая скрипку.

По пути на ужин, следуя за царем, Генри прошептал:

– У тебя странное выражение лица. Что-то случилось?

– Нет, я просто… – Этта оторвала взгляд от ковра под ногами и посмотрела на человека перед ними. – Я просто удивилась: он совершенно обычный человек. Настоящий, я имею в виду, а не просто слова на бумаге или фотографии. И приятный.

При всех бесконечных возможностях, что предоставляли путешествия во времени, Этта никогда не рассчитывала встретить кого-то знаменитого или заслуживающего упоминания. Они с Николасом держались особняком, избегая людей, как могли, и Этта заключила, что так же поступают и другие путешественники. Всю жизнь она относилась к историческим фигурам как к картинам, которые разглядывают сквозь пелену лет, как особо ценные музейные экспонаты – сквозь стекло.

Генри фыркнул:

– Он настоящий, это так. И способен ошибаться, как любой из нас, некоронованных смертных. Он вполне мил с друзьями, но был и деспотичным, жестоким к иноверцам, глупым и даже слепым к нуждам подданных. Ты можешь сказать, что все это потому, что он пришел к власти слишком рано, не будучи готовым, что он выбрал дурных советников или что виной всему – неудачное стечение обстоятельств. Но я видел в каждом новом времени: ему не под силу остановить наступление будущего, и в этом будущем нет места ему и его семье.

– Его убьют и в этой, исходной шкале времени? – прошептала Этта.

Генри вытер лоб рукой в перчатке, обдумывая ответ.

– Его смерть… она неизбежна. События, приводившие к ней, делались все страшнее и страшнее с каждым новым вмешательством Айронвуда, но это происходило и произойдет. Единственное, в этот раз неизбежное случится только через год.

Генри глубоко вздохнул.

– Помнишь, я говорил, что мы должны принять это, должны быть готовыми пожертвовать тем, что имеем, во благо целого? По молодости я фонтанировал идеями, различными планами, как бы спасти его, спасти именно эту жизнь, и при этом не нарушить временную шкалу. Но сценарий неизменен. Его устраняют снова и снова, нас разлучают снова и снова. Вот почему я верю, что некоторые события предопределены; я вижу сценарии развития событий и не могу отрицать их повторяемость и высшую цель, которой они пытаются служить. В этой временной шкале я, по крайней мере, могу утешаться знанием, что его семья просто удалится в изгнание.

Его голос задрожал от печали и обреченности:

– Этта… Хотел бы я уберечь тебя от этого, но, боюсь, тебе тоже неизбежно придется чем-то поступиться. Ты тоже увидишь сценарий.

Этта еще крепче сжала руку отца, ободряя его. Правду говоря, она не знала, как утешить его или что сказать, но у нее не было слов, чтобы выразить благодарность судьбе, что отец смог снова увидеть своего друга, пусть и в последний раз. Она бы отринула все правила, когда-либо введенные путешественниками, позволь это броситься в объятия Николаса и вновь ощутить щекой его уверенный пульс.

Как бы Генри ни пытался обращаться к миру с неизменной улыбкой и заразительным смехом, Этта то и дело ловила проблески той его части, что отец скрывал от самого себя. От этого восприятие его делалось сложнее, хотелось узнать его еще ближе. Сперва ей было трудно себе представить, чтобы мама, временами такая холодная и резкая, способная ранить без единого слова, когда-то связала себя с человеком, будто бы считавшим смех и улыбки необходимыми, как воздух. Но теперь Этта увидела и другую его сторону, ведущую свою войну, разглядела те неоспоримые достоинства, что делали его другом царей и Терном.

– Генриетта… Этта, – поправился он. Ее сердце вздрогнуло от нежности в его голосе. – Ты играешь исключительно. Мои похвалы Элис. Думаю, она бы не обиделась, скажи я, что ты превзошла даже ее саму.

Он когда-то слышал игру Элис. Этта грустно улыбнулась. Однако было приятно знать, что кто-то еще помнил, как пела скрипка в руках Элис.

– Спасибо, – шепнула девушка. – А ты давно играешь на фортепиано?

– Почти всю жизнь, – признался Генри. – С тех пор, когда не доставал ногами до педалей.

Этта кивнула, сжимая пальцами его рукав.

– Должно быть, трудно выкроить время, чтобы поиграть. За всеми этими путешествиями, прятками, сценариями.

– Не так уж трудно, как ты воображаешь. Я создаю время. Действительно, изменение временной шкалы и событий подобно творению, но оно всегда имеет последствия – хорошие или плохие. Музыка же – нечто, что я могу творить без последствий. Это всего-навсего встреча разума композитора с моим сердцем. О боже! – он рассмеялся. – Никому не говори, что я такое ляпнул. Это порядком сентиментально, даже для меня.

Этта улыбнулась. Она чувствовала музыку точно так же.

– Почему ты стала играть? – спросил он. – Не просто играть – почему решила сделать это своей жизнью?

Этте задавали этот вопрос так часто и так долго – Элис, репортеры, другие исполнители, а сама она задавала его себе еще чаще. Каждый ответ повторял один и тот же заученный рефрен. Но здесь, рядом с отцом, она чувствовала, что может, наконец, признать и другую правду – ту, которую прятала так глубоко в сердце, что она успела заржаветь. Ту, которой не поделилась даже с Николасом.

– Я хотела найти что-то, что заставило бы маму гордиться мною. Что-то, в чем преуспею. Но какая-то часть меня думала, что если я буду выступать на сцене, если мое имя станет знаменитым, я докричусь до своего отца или его семьи. Что, возможно, они узнают меня. Услышат мою музыку и найдут меня. Узнают меня, – она вздохнула. – Глупо, понимаю.

Впереди царь замедлил шаг, чтобы поприветствовать Уинифред и Дженкинса около очередной вычурной двери. Их голоса разносились по залу, прерываемые вежливым смехом.

Уинифред повернулась, направляясь к ним, и Генри отвернулся, вычищая «соринку» из глаз. Когда он снова поглядел на дочку, ошеломленный, Этта не знала, что делать, кроме как еще крепче повиснуть на его руке.

Они все еще чувствовали острые грани друг друга. Разучивали один и тот же этюд, с каждой попыткой приближаясь к искусству заботы друг о друге.

– Я услышал тебя, Этта, – тихо проговорил он. – Я тебя услышал.

Карфаген

148 до н. э

15

Человек во тьме шагнул ближе, его шаги приглушило жужжание насекомых и облака взволнованных птиц, взметнувшихся в ночное небо.

– Достаточно. Не ближе, – предупредил Николас, подняв меч так, что его кончик уперся человеку в горло.

Старик выпучил глаза, но сделал, как ему велели. Николас тщательно к нему присмотрелся. Мужчина был сутулым, словно всю жизнь провел в полях, склонившись над плугом. Алая туника казалась потертой, почти такой же потрепанной, как изборожденная морщинами шероховатая темная кожа. Картину дополняла копна седых волос; густая борода и брови выглядели так, словно с них забыли стряхнуть иней.

– Зачем вы здесь, путешественники? – требовательно поинтересовался старик. – И как о нас узнали?

Николас заметил, какие у него тонкие ноги с узловатыми коленями; стоял он неуверенно, вероятно, из-за легкой хромоты, опираясь на высокую дорожную палку.

– Меня зовут Николас Картер. Мы пришли выменять кое-какие сведения, вот и все.

– Нет, дитя, вы привели Тени, угрожающие нашему миру, – хрипло возразил старик, обшаривая взглядом внутренний двор, словно ожидая найти кого-то еще.

Снова это слово – Тени, – произносимое шепотом, словно чтобы случайно их не вызвать.

София фыркнула на слове «мир».

– Мы не по делам Айронвуда. Мы хотим по-настоящему торговаться: у нас имеются сведения, и мы могли бы ими поделиться, но еще у нас есть пища, – она приподняла сумку со слоновьим кормом, – пища, с которой мы готовы расстаться взамен на несколько ответов, которые останутся между нами. Но сперва ответьте, кто вы: Римус или Фицхью?

– Римус, – старик пробормотал себе под нос что-то еще, потирая руки, вешая лук на плечо. Его взгляд поплыл, дыхание убыстрилось, стало прерывистым.

– Сэр? Время для нас сейчас дороже золота, – попытался вразумить его Николас. Мужчина отпрянул, словно от удара.

– Ладно, да, пойдемте со мной, – напряженно проговорил он. – Да, идите за мной. Быстро. Все будет хорошо.

– Это мы еще посмотрим, – пробормотала София, и ее слова смыли последнюю краску с лица мужчины. Уязвленный, он снова обратил взор на конюшни, откуда раздавались крики людей, а вот слоновьи вопли стихли. Их отвлекающий маневр, казалось, шел своим чередом.

– Вам повезло, что вы выжили, – проговорил мужчина, пока они шли сквозь ночь, – но еще больше, что не изменили временную шкалу этими вашими слоновьими штучками.

Справедливое замечание. Николас знал, что его удаче обязательно придет конец, но обычно жизнь была к нему так скупа, что он был не против поднажать, чтобы узнать границы везения. Тем не менее, он не мог ни избавиться от сомнений, пока следовал за неуверенно шагающим мужчиной, ни отвести взгляда от его спины. Пожалуй, это несправедливо, учитывая, что этот человек их спас, хотя с легкостью мог оставить умирать от клинка нападавшего, но Николас не мог изменить свою природу за одну ночь.

– Успокойся, а? – пробормотала София. – Он стар. И у него найдется котелок, чтобы сварить то, что мы украли у слонов.

– Ты думаешь желудком, а не головой, – тихо съязвил он в ответ.

– Ты не понял, что он сказал про Тени? – прошептала она. – Он знает, кто они…

Римус резко повернулся и прошипел:

– Ради всего святого, вы хотите, чтобы кто-нибудь услышал, что вы говорите на другом языке и решил, что вы лазутчики? Уж поверьте, спасать вас я не собираюсь!

Николас с Софией замолчали. Как раз вовремя: едва свернув на соседнюю улицу, Николасу пришлось отскочить назад, чтобы не столкнуться с несколькими женщинами, шедшими в противоположном направлении, к домам с зажженными свечами. Дамские платья оказались длиннее и изящнее отделаны, чем простые мужские туники, тонкие подолы обвивались вокруг ног в сандалиях. Одна из женщин – с темными волосами, остриженными даже короче, чем у Софии, – кивнула, когда Николас проходил мимо нее

– Вши? – осторожно спросила София Римуса, когда они свернули на улицу поменьше и потише.

Он покачал головой.

– Они пожертвовали свои волосы солдатам на луки. Ты вообще ничего не знаешь, дитя?

София состроила рожу у него за спиной.

– С чего вдруг им это понадобилось? – поинтересовался Николас. – Я думал, они славятся своей армией?

– Это воинственный народ, – объяснил Римус. Чем дальше они уходили от городского центра, от тех, кто мог бы их подслушать, тем тверже звучал его голос. – Все мужчины, женщины и дети уже вооружены или вооружатся и примут участие в сражении. Каждый дом – крепость. Они восстанавливают свой арсенал.

– А что случилось с прежним? – поинтересовался Николас.

– Когда римляне высадились на этих берегах, они потребовали заложников и все городское оружие, которое им дали. Но этого им оказалось мало: они стремятся к полной капитуляции города. Карфагеняне не сдались, издевались над ними, даже пытали римских пленных на глазах римской армии. Так все и идет.

– Римляне ведь строят что-то в гавани?

Римус раздраженно на него взглянул.

– Да – мол.

Как он и подозревал: массивный волнорез из камня или дерева. В данном случае, чтобы запереть весь карфагенский флот, которые они видели в военной гавани.

Когда солнце начало подниматься, они принялись взбираться на холм к цитадели, возвышающейся над гаванью: старик назвал ее Бирсой.

По пути Николас старался не поднимать голову; здесь его темная кожа не считалась особо примечательной, но из многолетнего опыта он знал, что люди вряд ли вспомнят того, с кем не встречались взглядом. Сандалии шаркали по потертому камню, мысли сжались до односложных команд – влево, вправо, влево, вправо, – позволяющих ему продолжать идти. Он не поднимал головы, пока не увидел ногу, меньше, чем половина его собственной, босую, в синяках и болячках.

Темнокожий мальчик быстро отступил, позволяя Римусу, развившему скорость клокочущей бури, проковылять мимо. София обогнула Николаса, на ходу бросив на него гневный взгляд.

Николас прикинул, что мальчику было не больше восьми – девяти лет: слишком маленький и изможденный. Туника клочьями свисала с плеч, связанная громоздкими комками, чтобы удержаться на теле. Мальчик поймал его взгляд из-под спутанных волос. Темные глаза глядели смело и гордо, выказывая полное пренебрежение к удручающему состоянию.

Николас хорошо знал этот взгляд: из гордости он был готов безмолвно голодать, но не унижался, прося подаяние. Он сам прошел через это, даже когда был освобожден добротой Холлов. Если бы первые несколько ночей капитан не кормил Николаса насильно, он бы вообще не ел.

«У тебя гордыня, как у самого Люцифера, – сообщил ему Холл. – Это единственное, что дала тебе семья, и, поверь мне, подобное наследство тебе ни к чему».

В памяти всплыло непрошеное воспоминание о ребенке, которого они с Софией видели прошлой ночью, умершего, зачахшего от болезни и голода, брошенного на улице, словно животное. Николас неуверенно улыбнулся мальчику, снимая сумку с плеча, осторожно вынул пару вещей, которые могли ему пригодиться, оставив только еду. Кожаная сумка была достаточно простой, чтобы сойти за сшитую в этом времени, к тому же он сомневался, что мальчик вообще обратит на это внимание. Следя за тем, чтобы не сказать ни слова, Николас протянул сумку несчастному.

Мальчик уставился на него, и Николас уловил миг, когда тот догадался: это подарок. Он выхватил сумку из его рук; Николас тихо рассмеялся, но стоило ему шагнуть дальше, маленькая рука поймала его за запястье, заставляя повернуться. Пальцы мальчугана исчезли под рубахой, и он вытащил тонкий кожаный шнурок, которого Николас не заметил. На нем болтался маленький кулон, чуть меньше мизинца Николаса. Мальчик поднял кулон, глядя на него суровыми темными глазами, пока Николас его не взял.

Значит, сделка. Николас кивнул в знак благодарности, и мальчик развернулся и побежал не оглядываясь. Он изучил нежданный подарок, держа его на свету.

Это оказалось лицо: покрашенное или подцвеченное стекло в форме человека с кудрявыми волосами, темными бровями, большими глазами и роскошной кудрявой бородой. Возможно, амулет? Он переложил вещи, которые достал из сумки, в руки, и дрожащими от осторожности пальцами нанизал стеклянную бусину на кожаный шнурок рядом с Эттиной сережкой.

– Картер! – рявкнула София.

Николас быстро нагнал Софию и Римуса, с подозрением наблюдающих за обменом. Он не оглядывался – не хотел давать мальчику возможность отказаться от подарка.

«Выживи, – подумал он. – Выживи. Беги»

– Ты смешон, – понизив голос, сообщила София. – Как же играть в героя на голодный желудок?

– Найду что-нибудь еще, – пожал плечами он. – Мне случалось не есть подолгу.

Голод был терпимым. Нестерпимо было вечно видеть эти глаза и мучиться раскаянием, что никогда не рассеется, сколько бы сладких мгновений ни принесла жизнь. Думать о подобном не было слабостью, как и чувствовать потребность помогать другим, спасать жизни. Это делало человеком. Он не мог не думать о том, что путешественники заходили слишком далеко со своим правилом всегда оставаться безмолвными свидетелями.

София посмотрела на него, напряженно фыркнув:

– Ты только оттягиваешь неизбежное. Не лучше ли уйти так, чем ждать того, что уготовили ему римляне?

«Я не бессердечна», – как-то сказала она. И это было правдой. Их сердца состояли из разных волокон, и, возможно, ее оказалось прочнее для подобных решений, чем его.

Он слишком устал, чтобы спорить. Да и София, как и он сам, шаркала по камням из последних сил. Даже в ее словах не хватало обычного яда и осуждения.

– Фицхью дома? – спросил Николас старика.

Римус покачал головой.

– Нет, видите ли, мой супруг – врач. Он обходит пациентов. А мне оставил выяснять, кто прошел через проход.

– Вы слышите проход отсюда? – удивился Николас, оглядываясь через плечо на раскинувшийся ниже город. В свете раннего утра бледный оттенок известняка казался все более захватывающим, отливая фиолетовым. Он перестал слышать проход, когда они вышли из города, улавливая лишь отдаленный стук кузнецов, проснувшихся с рассветом.

– Мы живем рядом с другим проходом, – объяснил Римус. – Он перекликается со своим братом на воде. Шум чудовищный, но позволяет знать, когда ожидать компанию.

Николас кивнул.

– Доволен, детектив? – поддела София. – Может, попробуем теперь ненадолго заткнуться? У меня после ночи голова раскалывается.

Римус замедлился, когда они подошли к следующей двери. Он последний раз повернулся, прижав палец к губам, прежде чем ее отворить. Дверь мучительно скрипнула, чиркнув по неровному камню. Николас нырнул под низкий свод и вошел в небольшой тенистый двор, положив руку на рукоять меча.

– Сюда, – прошептал Римус.

Николас осмотрелся вокруг, ища всевозможные входы и выходы. Груды луков, мечей, щитов и копий покоились рядом с метлами и другой домашней утварью. Колючая тревога взыграла в крови: здесь всего один вход – что случится, не пропустишь, но и не убежишь.

По крутой лестнице они поднялись на второй этаж, где их ждала еще одна дверь. Римус последний раз тревожно осмотрелся, прежде чем отпереть ее и впустить их внутрь.

Запах земли и зелени влился в сухой воздух, наполняя открытую комнату затхлым духом лекарств, встревожившим Николаса. Врачи в его времени зачастую оказывались не многим лучше палачей с инструментами столь же тупыми, как и их методы.

В левой части комнаты, прижавшись к стене, стояла кровать с зеленью на просушку. У противоположной стены размещались вещи Фицхью: еще больше сушащихся травок, маленькие флакончики и керамические горшки, точильный камень и примитивные весы. На другой стороне комнаты, у окна, оказалось тщательно обустроенное жилое пространство: низкий стол, ковер, покрывающий полированный каменный пол, стул и подушки. В центре стоял очаг, кипящий котелок отплевывался от разведенного под ним огня. Дом был уютным, но не этого Николас ожидал от двух путешественников. К их чести, вокруг не наблюдалось никаких внешних подсказок, что они чужды этой эпохе: большинство путешественников, даже Эттин прадедушка, не могли удержаться от соблазна устроить тайнички с безделушками и сувенирами. Вместо них в комнате стояло несколько небольших статуй и каменных статуэток древних богов.

– Мы можем обсудить все, что пожелаете, за трапезой, но сначала мне, как и вам, не помешало бы отдохнуть, – сказал Римус, садясь на кровать и снимая стоптанную обувь. – В подобающее время.

– Время не на нашей стороне, – заметил Николас, хотя София уже соорудила себе небольшое ложе из подушек возле очага и стола.

– Как и всегда, мальчик мой, – прокряхтел старик, продавливая перьевой матрас и веревочный каркас под ним. – Разве бывало по-другому?

– Почему вы так уверены, что злоумышленники нас не побеспокоят? – поинтересовался Николас. – Что не выследят нас здесь?

– Они передвигаются в темноте, – объяснил мужчина, задувая свечу на столике рядом с кроватью. – Мы в безопасности. Во всяком случае, сегодня.

Николас продемонстрировал разочарование резким вздохом, но, найдя место, растянулся на ковре. Неровный пол под ним был столь же неумолим, как и во всех остальных посещенных недавно столетиях. Он воспользовался возможностью, чтобы оценить раны, а так же новые горячие всплески боли в правой руке. Подняв ее, рассматривал узор, выгравированный на кольце, в мягком утреннем свете.

Снова попробовал его снять.

Снова не смог.

В очередной раз фыркнув, скрестил руки на груди и повернулся спиной к стене, закрывая сухие глаза. Но так и не заснул. Разум не дал себя отвлечь, представляя Эттино лицо, как сладко ее тело выгибалось рядом с ним. Не дал он и забыть знакомое чувство: что на него уставился чей-то пристальный взгляд.

Но несколько часов спустя, когда Николас, наконец, повернулся, чтобы подтвердить свои подозрения, что за ним наблюдают, Римус крепко спал, а единственным, что двигалось за дверью, оказался одинокий ветер.

Несколько часов спустя, когда солнце ворвалось в комнату, нагревая ее, Николас приподнялся над столом, пытаясь проснуться. Или, по крайней мере, взбодриться. София, спавшая без лишних мыслей, побарабанила пальцами по низкому столику, нетерпеливо дожидаясь, пока мужчина заварит чай и приготовит овес.

– Пожалуйста, – сказал Римус, передавая небольшую деревянную чашку Софии, морщась от боли, когда горячая жидкость выплеснулась на его дрожащие руки. Вторую протянул Николасу, третью наполнил себе.

– Сперва оговорим секретность, – сказал Николас. – Наши разговоры не должны покинуть эту комнату.

Брови Римуса поползли вверх.

– Кому мне рассказывать, кроме Фицхью? Мы не принимаем гостей, а даже если бы захотели, Сайрус не разрешает ни с кем контактировать. Я не могу связаться со своей семьей Жакаранд, а Фиц – со своими ближайшими родственниками Айронвудами. Нас убили бы за неподчинение.

Николасу следовало догадаться: он и сам прошел ссылку, ограниченный своим естественным временем. Но слова мужчины звучали не слишком многообещающе, учитывая, что именно они хотели узнать.

– Так перейдем же к делу, мои новые друзья, – сказал Римус. – Задавайте свои вопросы. А я задам свои.

Подув на чай, София от души отхлебнула. Ее лицо сморщилось, губы скривились:

– На вкус – настой пыли.

– Это зеленый чай, – возмущенно заявил Римус. – Вкус истинной земли. В эту эпоху и на этом материке его не так-то легко достать, так что проявите уважение.

– Как вам будет угодно.

Николас предпочитал чаю горький черный кофе, но был готов попробовать любой стимулятор для мозга. Он поднес чашку ко рту, смочив губы. Чай пах мокрой травой, на вкус отдавал горечью: ничего подкрепляющего или освежающего. Поставив чашку на пол подле себя, он перегнулся через стол.

– Мы хотим найти последний общий год после двух изменений временной шкалы. Вы получали какие-нибудь сообщения о них?

Мужчина выглядел потрясенным.

– Ох, боюсь, вы серьезно переоценили нашу связь с внешним миром. Если вы еще не поняли: никакой. Мы больше не получаем сообщений, потому что нам нельзя путешествовать, и поэтому никакие опасности, которые влекут за собой смещения, нас не касаются. Вот уже много лет мы сидим в этой эпохе без связей… пищи и гарантии, что когда-либо сможем ее покинуть.

«Черт возьми», – подумал уставший и до глубины души разочарованный Николас. А на что они рассчитывали?

– Глупо было думать, что он простит вас, если вы приползете к нему на брюхе, – заметила София, изогнув бровь.

– Мне жаль, что он попросту не казнил нас с остальными. Он оставил нас здесь. Потому что знал: это место станет нашей могилой, и мы будем каждый день вспоминать, чем разозлили его, и сожалеть об этом, – посетовал Римус. – Но теперь мы с Фицем сожалеем только о том, что струсили и покинули Тернов. Среди них пришлось нелегко, особенно когда оказалось, что Айронвуд уничтожил добрую их половину. Но скажите… принимая во внимание все, что происходит, он достаточно отвлекся от нас с Фицем, чтобы мы могли незаметно перебраться в другую эпоху? Он сказал, на выходах обоих проходов стоят люди, чтобы мы не смогли улизнуть.

– Когда мы проходили, никого не было, – призналась София. – Неужели вы никогда не проверяли? Ни разу?

– Нет. Он так гневался, а мы оказались настолько глупы, что решили, будто он нас простит, если мы сослужим ему хорошую службу, – мрачно рассмеялся Римус. – Какой же я дурак. Но теперь с этим покончено. Мы с Фицем проводим вас к другому проходу в городе, когда он вернется. На этот раз мы испаримся.

Николасу понравилось, как слова старика вибрировали от негодования. Потирая покалывающую руку, он смотрел на Римуса, пытаясь разглядеть признаки лжи, но видел лишь человека, ожесточенного разочарованием.

– Я думал, вы пришли из-за моей работы о Тенях… исследования, которое Сайрус заставил меня провести, – сказал Римус, помешав овес и передав гостям две дымящиеся миски. – Обладая знаниями древнего путешественника, да, я могу вам помочь. Вероятно, это единственное, на что я сейчас гожусь. Остальное – за пределами моего поля зрения и знаний.

Николас на мгновение отвлекся на то, как сильно ему приходилось сжимать деревянную ложку, чтобы чувствовать ее. Сдерживая разрывающий сердце страх, он сосредоточил все внимание на еде. Овсянка оказалась безвкусной и обжигающей, но Николас не сомневался, что они с Софией никогда не заглатывали еду с большей жадностью.

– Может ли кто-нибудь помочь нам найти последний общий год без возвращения к Айронвуду? – спросил Николас, отставляя миску в сторону.

Римус задумался.

– Самые крупные изменения произошли в девятнадцатом и двадцатых веках. Попробуйте спросить у стража Изабеллы Мур в Бостоне. Айронвуд убил ее сына примерно в то же время, когда мы с Фицхью присоединились к Тернам. Я знаю, что у нее большие связи, и что никакой любви к старику она не испытывает. Найдите ее в любое время после 1916 и до 1940.

Еще одна ниточка. Которая могла привести их туда же, куда и эта: в никуда. Парень заставил здоровую руку отпустить край стола, в который он вцепился.

– Что вы имели в виду, когда сказали, будто мы пришли из-за… Теней? – спросила София, дуя на чай, прежде чем как следует отхлебнуть. – Что вы о них знаете?

Римуса, казалось, задело, когда она то ли икнула, то ли рыгнула, то ли издала оба очаровательных звука одновременно.

– Думаю, сперва вам следует честно ответить, что вы по-настоящему ищите, – сказал он, – насколько я знаю, они охотятся за одной вещью: астролябией.

Николас почувствовал, как по загривку пробежали мурашки. Даже София подавилась последним глотком чая.

– Удивлены? – усмехнулся Римус. – Сайрус никогда не меняется, даже в самые опасные времена. Но что говорить: знание – сила. В частности поэтому он скрывает правду о своей истории и природе.

С этим Николас поспорить не мог.

– А вы откуда знаете?

– Прежде чем Айронвуд вышвырнул меня, я был хранителем семейных архивов – дольше, чем вы живете, – объяснил Римус. – Я знаю такое, от чего застынет кровь в ваших жилах. Отчасти поэтому он так разъярился, когда мы ушли. Не хотел, чтобы кто-либо завладел этими знаниями, особенно Генри Хемлок. Но и казнить меня ему тоже не с руки: старые записи сожжены, и у меня может оказаться последняя крупица сведений, которая ему нужна. Я знаю, что, по легенде, для создания прохода требуется астролябия, но знаю также, что нужно и что-то из того года, в который вы хотите попасть. Я знаю песни, позабытые всеми остальными.

Подтверждая слова Римуса, София кивнула Николасу.

– Что вы знаете об алхимии? – спросил Римус. – О ее основных принципах?

– Я знаю, что это куча мусора, – отрезала София. – Старомодный вздор, подстрекающий жалких недоумков тратить время, пытаясь превратить свинец в золото, искать лекарство ото всех болезней и эликсир бессмертия.

– София, – одернул девушку Николас. Ему не хотелось с ней ругаться, но лучше получить все возможные сведения и поскорее убраться отсюда.

– Ты обозначила некоторые принципы, да, но основные из них распространяются далеко за пределы материального. Можно сказать, что алхимия – это поиск понимания истиной природы мироздания и управления энергией, тщательное изучение прекрасной тайны жизни, смерти и, возможно, воскрешения. «Вверху, как и внизу, внутри, как и снаружи, в мирозданье, как и в душе».

Это объясняло те странные символы, которые Николас видел в магазине и мастерской Белладонны. Алхимия стала не только верой, но и ремеслом.

– Некогда жил один человек, пришедший к совершенному знанию, расширивший понимание, как достигнуть бессмертия… есть ли лучший способ подчинить жизнь, чем уничтожив то, что ее ограничивает?

– Время, – закончил Николас, – вы хотите сказать…

– Этот человек, основатель нашего рода, – продолжил Римус, – укротил силы, превратил их в нечто новое, нечто, связанное с первобытной мощью собственной крови. Силы эти заключались в устройстве, ключе, которое позволяло ему держать их под контролем. Для троих его детей изготовили три копии главного ключа, но все они были слабее. Потомки жестоко сражались за обладание изначальным ключом, каждый по своему разумению, пока однажды двое старших не ополчились на младшего, которого считали любимчиком алхимика. Когда алхимик попытался вмешаться, его и младшего убили в бою.

– Как это по-айронвудски, – пробормотала София.

– В возникшей неразберихе главный ключ украл четвертый ребенок – бастард, сын бедной девушки. София выпрямилась, гневно приподняв верхнюю губу при слове «бастард». И впервые за все это время Николас понял, что никогда не думал о ее происхождении… таком же, как и собственном. – Живя в тени законных братьев и сестры, будучи учеником алхимика, он знал, как использовать силу главного ключа, – главной астролябии, – а еще он знал, что остальные никогда не позволили бы ему завладеть ею. И ученик убежал на столетия, петляя во времени, пока не запутал следы так, что до него не смогли дотянуться обладатели более слабых астролябий, – продолжил Римус. – Прошли годы, и он, освободившись от страхов, начал плодить семьи по всему континенту. Но дальнейшее использование астролябии изменило его природу, приведя к любопытным результатам. Его жизнь растянулась на века, и дети, которых он произвел, унаследовали способность проходить через созданные им проходы, не нуждаясь в астролябии. Словно, используя астролябию, он впитал в себя ее сущность, стал ее продолжением. То же произошло и с его братом и сестрой, и старший, наконец, нашел и убил старого и дряхлого брата-бастарда.

– Как же так, если их жизни оказались продлены? – спросила София.

– Да, их жизни оказались продлены, и они почти не старели, но лишь до тех пор, пока их существование не обрывала насильственная смерть, – объяснил Римус. – Наши родословные уже разбавлены, и мы живем, сколько отведено обычным людям, но небольшие проблески силы астролябии остаются, позволяя нам путешествовать.

Николас покачал головой. Разговоры об алхимии, бессмертии за пределами рая, казались слишком языческими, чтобы быть правдой.

«И все же…» – снова мрачно подумал он.

В рассказе Римуса присутствовало нечто неоспоримое – страх был мощнейшим стимулом, особенно в сочетании с решимостью выжить. Хотя рассказ мог оказаться немного приукрашенным, в нем чувствовалось правдоподобие.

– Дочь пала жертвой истории: о ней не осталось никаких записей, кроме того, что брат украл у нее астролябию. Теперь осталась всего одна – главная астролябия, – и если безумные верования Сайруса верны, старший сын все еще охотится за нею.

– Я думал, у каждой из четырех семей была своя астролябия, – сказал Николас. Семья Линденов в таком случае несколько поколений держала у себя оригинал.

– Возможно, они обладали ими некоторое время, но потом они были снова украдены. За старшим сыном стоит значительная сила: путешественники, забранные из семей, похищенные, чтобы служить только ему. За неимением лучшего, более точного слова, в нашей истории их называют Тенями, – при этих словах Николас поджал губы, что не ускользнуло от Римуса. Старик усмехнулся, прежде чем продолжить. – Чувствую, вы оба мне не верите. Конечно, я понимаю, как все это звучит.

– Как полная чушь, – огрызнулась София.

– В нашей забытой истории есть вещи столь древние, что ключи должно искать в суевериях и кошмарах. Несколько поколений назад хранилище старых записей сгорело по вине одной единственной свечи, и теперь доказательств существования алхимика и Теней осталось так мало, что большинство путешественников просто отказываются в них верить. Пропажу детей объясняют тем, что их осиротили изменения временной шкалы, или что они просто забрели в проход и не нашли пути обратно. Разум, как известно, способен выдумать множество объяснений злу.

Николас покачал головой, снова потирая глаза.

– Какую роль играют Тени?

– Они слуги, выполняют пожелания сына алхимика и похищают детей путешественников, дабы не прерывать цикл служения и поиска главной астролябии, – сказал Римус с самым серьезным видом. – Хотя их история утеряна, и детей теперь пропадает все меньше и меньше, малышам по-прежнему прививают страх перед ними, пусть и невольно. Скажи-ка, девочка, неужели ты не помнишь старой песенки: «Из тени придут они, ужас неся…»

София удивила Николаса, без запинки закончив:

– «Из тени придут и похитят тебя», – но выглядела она, мягко говоря, не впечатленной. – И к чему тут эти дурные стишки?

– Давай-ка до конца, девочка, – перебил Римус. – Как там дальше?

Презрительно посмотрев на старика, она все-таки тихонечко пропела:

– «Следи за часом, следи за днем… и не ходи прямым путем».

– Тени – вот кто на вас охотится, – объяснил Римус. – Тени его величественного солнца. Они не остановятся ни перед чем, чтобы отобрать астролябию, если вам случится ее найти. К сожалению, ваши пути пересеклись, и распутать их уже не получится.

– Неужели ничего нельзя поделать? – спросил Николас. – Вы не читали об их методах в бытность хранителем записей?

Пожав плечами, старик поднялся и сходил к очагу за своей порцией овсяной каши. В повисшей тишине он с головой ушел в гипнотическое помешивание. Какая-то мысль настойчиво билась у Николаса в голове, требуя внимания.

Серьезно задумавшись, София с глубоким вздохом уткнулась лицом в руки. Но Николас слишком волновался, чтобы сидеть на месте; он был сыт по горло нелепыми сказками, и не мог ждать, сложа руки. Он принялся нарезать круги по тесной комнате, изредка останавливаясь, чтобы изучить небольшой кусок декоративной плитки, бюст, маленькие деревянные ящички. В одном оказался твердый прямоугольный предмет, завернутый в мешковину: губная гармошка.

Мучительная минута препирательств с совестью. Пальцы пробежали по прохладному металлу, в сияющей поверхности отразилось осунувшееся лицо. Ему случалось красть в детстве – объедки, внимание, свободу на время – но возникшее желание вызвало прилив жгучей ненависти к самому себе.

Николас закрыл ящичек и повернулся туда, где Фицхью Жакаранда обычно молол в ступке снадобья и готовил препараты, как все целители, корабельные хирурги или знахари, когда не драли гнилые зубы и не отпиливали конечности.

Под деревянной скамьей, притулившись, почти вне поля зрения, стояла жесткая цилиндрическая кожаная сумка, слегка приоткрытая. Обернувшись, чтобы убедиться, что старик занят горшком в очаге, Николас подтолкнул сумку ногой, раскрывая ее до конца. Она оказалась наполнена до краев, чуть ли не извергалась мешочками, аккуратно смотанными бинтами и такими же маленькими пузырьками, как на столе. Под ними лежали инструменты, начищенные и готовые к использованию. Ноющее чувство вернулось, а потом озарение, словно взрыв пороха, чуть не сбило Николаса с ног. Следя за стариком краешком глаза, он попытался унять голос и глубоко вдохнул, прежде чем спросить.

– Почему Фицхью оставил здесь сумку, если ушел на обходы?

Римус перестал помешивать овсянку и, сгорбившись, застыл на месте. Сердце ухнуло, и ладонь Николаса легла на рукоять меча. В пульсирующей тишине, повисшей между ними, Римус потянулся к ближайшему ножу, его рука, дрожа, сжала рукоятку, и старик выставил нож перед собой.

– Бежать не советую. Сделаете только хуже, – сказал Римус. – К тому же далеко не убежите.

Петроград

1919

16

Этта заблуждалась, полагая, что «Маленькая столовая» будет в чем-то похожа на обычную столовую, которую можно найти в любом доме: слегка потертая мебель, пол, исчерканный стульями и подошвами, выдающие индивидуальность хозяина мелочи тут и там. В действительности же столовая оказался миниатюрной вариацией величественных залов, которые они проходили, разве что с одной люстрой вместо пяти-шести-семи.

Всего было слишком много, чтобы сразу охватить взглядом: в зеркале, висевшем над маленьким камином рядом с массивными золотыми часами и канделябрами, изящно расставленными на каминной полке, Этта увидела свое потрясенное отражение.

Этту посадили в двух стульях от царя, рядом с Генри, севшим справа от монарха. Просиявшей Уинифред назначили место слева, за нею сел Дженкинс, выглядевший столь же растерянным и не знавшим, куда деваться, как и Этта. Отсутствовали и другой телохранитель Тернов, и Джулиан – его хоть и пригласили во дворец, ужинать с императором не позвали. Этта сочла это справедливым и мудрым, учитывая разорение, в которое вверг его дедушка эту часть света в другой временной шкале.

Лакей выдвинул для нее обтянутый желтым шелком стул, тут же задвинув его обратно, едва она села. Теперь, заняв свое место, Этта увидела, что расположение гостей весьма демократично: царь мог легко видеть всех и обратиться к любому за столом, отчего вечер в самом деле мог показаться тихим семейным ужином.

А потом начался тщательно выверенный балет монаршей трапезы. Этте налили супу, на мелкой тарелке рядом материализовались пирожки с мясом. Девушка скользнула взглядом на отца, который поглядывал на царя. Когда тот проглотил первую ложку, приступил к еде и Генри, и следом за ним Этта. В Сан-Франциско она перехватила кусок хлеба и немного фруктов в гостинице, где они переодевались, но и близко не ела ничего столь же насыщающего, как густой суп-пюре, или столь же теплого, как пирожки.

– Скажите мне, – обратился Генри к давящей тишине, – как поживает ваша супруга, ваше императорское величество? Ей нездоровилось в мой прошлый визит, и я сожалею, что не имел возможности увидеться с нею.

– Ей значительно лучше, благодарю вас, – ответил Николай II. – Она наслаждается пребыванием в загородной резиденции, и я счастлив видеть ее столь довольной.

– Весьма рад, – заметил Генри.

Покончив с первым блюдом, Генри положил ложку на тарелку, а руки – на колени. В ту же секунду один из официантов заменил прибор и тарелку. Уинифред сделала то же самое, и, словно по волшебству – или, по крайней мере, великолепно отрепетировано – другой официант подскочил к ней.

Этта повторила их действия и в очередной раз поразилась скорости, с которой исчезли ее суповая миска и маленькая тарелочка; удивило ее и то, что к каждому участнику ужина приставлен собственный официант. Царский лакей оказался весьма преклонного возраста и сгибался под весом тяжелого подноса. Этту тронуло, как царь незаметно поддержал трясущуюся руку старика, пока тот наполнял его бокал.

Официанты Уинифред и Дженкинса перекинулись взглядами через стол – молодые и крепкие по сравнению со слугой, приставленным к Этте. Он выглядел так, словно вот-вот разболеется окончательно. На его бледном лбу выступили градины пота, когда он уносил очередной поднос.

Следующим блюдом была рыба – двинская стерлядь в шампанском, от которой Уинифред пришла в такой преувеличенный восторг, что Этте стало за нее стыдно. Затем настал черед курицы в столь пряном соусе, что Этта не могла разобрать приправы, и – коль скоро мяса явно не хватало – ветчины. К каждой перемене блюд подавали новое вино, его было так много, что Уинифред начала клевать носом, а Этте пришлось перейти на минеральную воду, чтобы не сползти со стула.

«А еще пираткой называлась, – подумала она. – Не может выдержать нескольких бокалов вина».

Этта еще ковыряла ветчину, когда Николай опустошил тарелку. Очевидно, здесь действовало еще одно негласное правило: как только царь наелся, наелись и вы, что бы ни оставалось на вашей тарелке. Этта обнаружила перед собой чистую скатерть, не успев вынуть вилку изо рта.

– Персиковый десерт, мой любимый! – проворковала Уинифред, увидев вплывающую в зал следующую порцию маленьких тарелочек. Желе, мороженое, десерты – Этта опасалась, что, съешь она еще хоть кусочек, ее затошнит. Приставленному к ней слуге, кажется, уже стало совсем нехорошо: у него тряслись руки, когда он ставил последнюю тарелку перед нею, да так, что фарфор звякнул о стол. Этта могла поклясться, что почувствовала каплю пота, упавшую на ее обнаженную шею. Она поглядела на Генри, который, прищурившись, следил глазами за официантом. Девушка чувствовала, что ее пульс скачет стаккато.

– Я помню, – улыбнулся царь. – Уверен: найти персики в это время года было нелегко, но ваша радостная улыбка стоит любых усилий.

Официант Этты наконец-то покинул комнату, и на его место заступил новый. Подойдя к серванту, он извлек бутылку вина из ведерка со льдом. На вид она ничем не отличалась от остальных – с тем же вензелем Николая II и имперским орлом, вот только, поворачиваясь к столу, официант держал ее за горлышко, а не за основание.

– Вы слишком добры, – вспыхнула Уинифред. – Не сомневаюсь: это было…

Дженкинс вскочил со своего стула:

– Айрон…

Миг назад Этта сидела на стуле, а в следующий уже падала на спину, сбитая могучей рукой Генри. За секунду до того, как удариться об пол, девушка успела увидеть, что официант вскинул бутылку и бросил на стол, между царем и Уинифред, успев выкрикнуть три слова по-русски:

– Da zdravstvuyet revolyuziya!

Генри навалился на нее всем весом, выбивая воздух из легких. Стены и потолок закружились, меняя цвета, словно их смывало дождем. Время задрожало, сотрясаемое силой наступающих перемен. С ревом, от которого лопались барабанные перепонки, воздух толкнула горячая взрывная волна, и пол под ними растворился.

Карфаген

148 г. до н. э

17

Пламя выхватило длинное лезвие ножа, который Римус держал наизготовку, но лицо старика оставалось в тени. Единственным звуком в комнате, перекрывающим треск огня, было прерывистое дыхание Николаса.

Наконец Римус произнес тихим дрожащим голосом:

– Вы должны понять… Нам некуда идти… Это единственный способ.

– Единственный способ чего? – требовательно поинтересовался Николас. Взглянув на Софию, которая все еще сидела за столом, уткнувшись лицом в ладони, он прошипел: – Просыпайся, а?

– Выжить. Никто из нас не может выжить без защиты Сайруса, без родни или милости. Нет места, где бы он нас не нашел, и где бы Терны не попытались убить нас за то, что мы их предали. Он нужен нам. Мне нужно, чтобы он снова мне поверил…

– София, – снова прошипел Николас. – Мы уходим.

– Ты, видимо, насколько ему нужен, – проговорил Римус, пытаясь распрямиться, – что гонец дошел даже до нас, суля награду. Так мы вернем его милость.

– А все, что вы наговорили тут о свободе, о том, что сбежали от него подальше… почему это не может оказаться правдой? Почему бы вам не убежать вместе с нами?

– Ничего не получится, ничего не получится… – немощь старика сделала свое дело: Николас не видел в нем серьезной угрозы, зная, что с легкостью одолеет. Получается, его провели уже дважды. Омерзение охватило его. Существует ли предел человеческой низости? Каждый следующий путешественник оказывался корыстнее предыдущего.

– Так Фицхью отправился за кавалерией?

Лопни его глаза. У них с Софией не получится вернуться к проходу на воде, но он мог бы найти другой, о котором говорил Римус, если она просто… Николас обернулся на звук первого натужного вздоха. София отшатнулась от стола с хриплым кашлем, ее руки, словно сведенные судорогой, вцепились в край.

– В чем дело? София?

– Не… – выдохнула она, – не чувствую ног.

Николас обернулся к старику, так быстро вытащив меч, что тот загудел, рассекая воздух.

– Что вы сделали?

Римус улыбнулся, подсвеченный очагом.

– Знаешь ли ты, – начал он ломким голосом, – что семьи объединились под именами деревьев, считая, что это символизирует их будущие достижения и глубоко уходящие в прошлое корни? Айронвуд[6], Жакаранда[7], Линден[8]… Однако я всегда думал, что Хемлоки выбрали имя не в честь дерева[9], а в честь ядовитой травки[10].

– Вы… – задохнулась София.

Николас притих, опустошенный. Ядовитая трава. Но тогда это…

Боже!

– Верно, – улыбаясь, кивнул Римус. – Хемлоки ядовиты и творят свои злодейства исподволь, как действует чай, который вы пили. Вызнав твои желания, они завлекают обещаниями доверия и уважения, россказнями о временной шкале, чтобы заставить покориться своей воле.

София повернулась к Николасу, на ее лице отразился неприкрытый ужас. И его кровь вскипела. Такое выражение лица у той, кому не ведом страх, – он не сомневался, что никогда его не забудет. Она вцепилась в ноги, словно пытаясь силой вернуть чувствительность.

– Теперь тебе не вернуться, а? – фыркнул ей Римус. – Я за пределами досягаемости, и вы столь ничтожны в этом мире, что временная шкала даже не шелохнется из-за вашей неминуемой смерти.

Николас молнией обрушился на старика, толкая его к очагу, достаточно близко, чтобы его туника начала тлеть, а воздух наполнился вонью паленых волос. Улыбка Римуса дрогнула, глаза вспыхнули.

– Ты не…

– Не пил ваше отвратное варево? – усмехнулся Николас. – Нет, не пил. Римус яростно полоснул ножом, целясь в руку, в которой Николас держал меч, и задел челюсть. Парень впечатал старика в стену, на этот раз посильнее, выбивая дыхание из его легких и нож из пальцев. Тот с грохотом упал на пол, и Николас пнул его к огню. Римус насмешливо скривился, словно подначивая Николаса бросить оружие в огонь. Николас схватил старика за тунику, предостерегающе встряхнув.

– Есть ли противоядие? Отвечай, черт тебя дери!

Большая часть его ярости была направлена не на Римуса Жакаранду: Николасу хотелось поколотить самого себя за то, что просмотрел сигналы, подсказки. Даже заметив, что Римус темнит, он не придал этому значения.

– Скоро узнаете, – ответил старик, глядя на Софию, которая изо всех сил пыталась подняться на ноги. – Зря вы сюда пришли…

Николас ударил мужчину рукояткой меча по виску, и тот провалился в беспамятство. Он едва не упал в огонь, но Николас удержал его, бросив скрюченную фигурку на пол.

«Какой же ты дурак, – подумал Николас, – если считаешь, что Айронвуд способен прощать».

– Ник… Карт…

Он бросился к Софии, встав возле нее на колени. Рука девушки сорвалась, и он, поймав ее, ободряюще сжал. Что ему известно о болиголове, кроме того, что этот яд убил Сократа?

– Ты знаешь какие-нибудь противоядия?

Лицо исказилось болью и страхом, но она все-таки окатила его скептическим взглядом.

Черт. У кого спросить, как ей помочь? Они не могли остаться здесь, в Карфагене: они не знали языка, не знали, как найти врача, их было слишком легко выследить. Средь ясного утреннего неба грянул гром, и Николас подскочил от грохота, заглушившего треск огня и на равных соперничая с молотами римлян в гавани. Другой проход.

«Нет времени, – подумал он, – нет времени».

Наклонившись, он подхватил свои пожитки и запихнул в сумку Софии, перекинув ремень через плечо. Обернувшись, Николас увидел, как девушка попыталась скорчить рожу, но не смогла.

– Прости, – проговорил он, наклоняясь, чтобы поднять ее. Она умудрилась поднять руку и шлепнуть его по лицу в знак протеста.

– Не уверен, что ты сможешь уйти отсюда на своих двоих, но если думаешь, что улетишь на крыльях гордости, то конечно…

Она затихла:

– Не… думаю…

Он поднялся на нетвердых ногах, и в глазах потемнело, когда кровь отхлынула от головы. Николас потратил драгоценные секунды, дожидаясь, пока обретет равновесие. Кожа девушки приобрела болезненный оттенок цвета рыбы, слишком долго пробывшей без воды, руки дрожали…

Лекарство. Наверняка не бывает яда без противоядия. Наверняка здесь что-то есть, если Фицхью Жакаранда в самом деле лекарь. Наверняка…

Николас отнес девушку к столу, опустил ее, чтобы поднять и закрыть сумку. Добежав до двери в два быстрых шага, он вдруг вернулся к сундуку, заметив небольшой деревянный ящичек. Пыхтя, вытащил оттуда гармошку и засунул в сумку Софии. Сейчас она была им не нужна: проход и так гудел во всю мощь, но Николасу не верилось, что следующий найдется так же просто.

Он пинком распахнул дверь, перекидывая Софию с рук на плечо. Она слабо стукнула его в знак протеста.

– Так легче беж… – слова умерли у него в горле.

Со второго этажа здания ему было хорошо видно, что находится за стеной дворика на улице.

Четыре фигуры поспешно пробирались через толпу: четверо мужчин в море женщин и детей. Возглавляющий процессию мужчина со светлыми, словно солома, волосами, одетый в выцветшую голубую тунику, выглядел старше остальных. Казалось, бегущие сзади вот-вот растопчут его. «Туники» тех троих казались жалким подобием тог, вероятно, сделанные из простыней, в спешке сорванных с каких-то кроватей что еще хуже: их волосы по-прежнему оставались разделенными пробором и приглаженными по моде девятнадцатого или двадцатого веков. Один даже носил аккуратно подстриженные усы, темневшие, словно слизняк, над верхней губой.

Совершенно нетипично для Айронвудов, которые обычно кичились благоразумием и осторожностью, стараясь не внести изменения во временную шкалу Великого Магистра.

Николас не в первый раз задумался, какую же цену Айронвуд назначил за его жизнь. Большинство путешественников рискнули бы вызвать гнев старика, нарушая его правила, и забыть десятилетия закалки и обучения не иначе, чем за весьма кругленькую сумму. Николас ощутил, как раздувается от глупой гордости.

– Вот здесь, – сообщил бегущий впереди старик – Фицхью?

– Моли бога, чтобы все оказалось так, как ты сказал, старый дурень, – проворчал путешественник у него за спиной. Майлз Айронвуд, разумеется. В последний раз, когда Николас его видел, Айронвуд нанял Майлза, чтобы избить его в отместку за смерть Джулиана. Какая очаровательная встреча.

У меня нет на это времени.

– Кто..? – спросила София.

– Майлз Айронвуд.

– Всегда… хотела… заколоть его.

– Тогда у тебя появилась отличная возможность, – заметил Николас. – Не умирай, пока не исполнишь свое желание.

Дом имел тот же недостаток, что и город: если Айронвуды войдут во двор, у них с Софией не останется выходов. Кроме как…

Николас поспешил к лестнице, ведущей на второй этаж, а потом – на следующий. София пугающе обвисла у него на плече.

– София? София!

– Эй! – с улицы, заглушая весь остальной шум, раздался крик. – Картер!

Ноги горели, когда он мчался по неровной лестнице с Софией на плече, дрожа от напряжения, чтобы удержаться в вертикальном положении.

Третий этаж, четвертый, пятый… он чуть не потерял равновесие, оказавшись на крыше, на мгновение отвлекшись на тяжелый стук шагов за спиной.

Николас оглянулся, раскрутив Софию, как на карусели; он выглядывал ближайшую крышу, чтобы перепрыгнуть на нее. Дышал он так шумно и надрывно, что не услышал свиста стрелы – только почувствовал боль, когда она вошла в плечо. Николас пошатнулся, сбитый силой удара.

– Картер, стой! – крикнул один из мужчин. – Ты делаешь себе только хуже.

Хуже это как? Насколько он понимал, эти люди хотели доставить его к Айронвуду единственным способом: убив. А у него еще оставалось слишком много дел, которые хотелось бы доделать.

Например, найти Этту.

Николас собрался с силами, двинувшись к дальнему краю крыши, пытаясь прикинуть, получится ли перебросить Софию, когда услышал резкий свист.

Ему потребовалось мгновение, чтобы вычислить источник: небольшую темную фигурку, притаившуюся на соседней крыше; она призывно махала рукой. Его сердце затрепетало, понадеявшись, что это Роуз, которую он мечтал задушить за все, во что она их втянула, но, к удивлению Николаса, он был равно доволен, признав в таинственной фигурке Ли Минь. Если выбор стоял между людьми Айронвуда и воровкой, по меньшей мере, способной найти выход из Карфагена… то выбор была весьма простым.

– Извини, – сказал он Софии, снимая ее с плеча.

– … что…

Он бросил девушку, словно корзинку, поморщился, когда она ударилась о твердую крышу. Сжав зубы, отломил длинный конец стрелы, не обращая внимания на теплую влагу, пропитавшую тунику. Между двумя зданиями был от силы ярд, так что он с легкостью перепрыгнул с крыши на крышу. Ли Минь присела на колени, помогая поднять Софию.

– Мэм, вы пришли по каким-то таинственным причинам помочь или же убить ее за кражу ваших денег? – серьезно спросил он. – Потому что у меня нет времени на последнее, да и ваши конкуренты скоро прибудут.

Ли Минь подняла взгляд от посеревшего лица Софии.

– Что ей дали?

– Болиголов, – угроза, таившаяся в слове, от произнесения вслух словно бы материализовалась, получила новую жизнь.

– Тогда быстро, – скомандовала Ли Минь. – У нас мало времени.

Не имея других вариантов, ощущая быстро нарастающее бессилие, Николас поспешил за нею на соседнюю крышу.

– Пригнись, – велела она, глядя куда-то за его плечо.

Не успел он опуститься на колено, как она выхватила нож из глубин плаща с капюшоном и поразила первого нападавшего прямо в сердце. Тело покатилось вниз по ступенькам, увлекая за собой остальных. Один сумел устоять на ногах и получил ножом по горлу. Повернувшись к Ли Минь, Николас обнаружил, что она бежит вниз по ступенькам у задней стены здания.

– Сюда, сюда! – крикнула она. – Не отставай!

– Не отставай, говоришь… – пробормотал парень, пытаясь удержать темп и не рухнуть вместе с Софией.

Ли Минь оказалась невероятно подвижной, что неудивительно при ее миниатюрности, Николас же чувствовал себя неуклюжим животным, он едва ковылял за ней. Левая рука начала неметь: он ощущал, как наконечник стрелы скребет о кость. К горлу подступила тошнота; парень постарался сосредоточиться на том, чтобы не уронить Софию. Кричащие голоса по-прежнему раздавались очень близко, вспарывая неуютную тишину осажденного города.

Николас обрадовался, почувствовав под ногами твердую землю, но времени остановиться и попытаться стряхнуть темную пелену с глаз не было. Он следил за Ли Минь, скользящей через изумленную толпу, словно дельфин по волнам. Кто-то – женщина – коснулся его руки, когда он проходил мимо, но Николас, не останавливаясь, стряхнул ее. Живот скрутило, но они продолжили подниматься на холм к зданиям, венчающим Бирсу.

Незадолго до самой вершины, Ли Минь резко повернулась, юркнув между двумя последними домами, распахнув калитку, стоявшую у нее на пути. Там, прямо за лучом света, льющимся в узкий переулок, обнаружился мерцающий вход в проход.

Словно чувствуя их приближение, он гудел все выше. Николас почувствовал, что запинается, задыхаясь от пыли и металлического привкуса крови, но сделал последний рывок вперед и исчез, подобно мимолетному порыву ветра.

Петроград

1919

18

Элис как-то учила Этту: если хочешь стать концертирующей скрипачкой, нужно превыше всего беречь четыре вещи: сердце – от критики, ум – от отупения, руки – от слабости и уши – от глухоты.

Но в ту минуту Этта ничего не слышала за резким, болезненным звоном, пронзавшим голову, словно тысяча ножей. Мир навалился на грудь и плечи всем весом, не давая вдохнуть.

Она с усилием разлепила глаза, поперхнувшись загустевшим воздухом.

Клубы дыма закрывали все сказочной дымкой, даже пламя, разбегающееся по шелковым гобеленам на стенах, опалявшее штукатурку. Люстра над столом разбилась, и осколки стекла рухнули ледяной лавиной на… Стола не было – вместе с частью пола он просто исчез, оставив неровную черную дыру. Этта моргнула, ища взглядом остальных среди тлеющих углей, и глаза защипало.

Все исчезли: царь, Уинифред, Дженкинс. Официант. Значит, их вывели – спасатели уже увели их оказывать помощь…

Нет.

По спине пробежал холодок внезапной уверенности, заталкивая крик обратно в горло.

Нет.

Их не вывели. У них не было времени уклониться от взрыва. Значит…

Они провалились сквозь пол. Или они… их тела… приняли на себя удар…

Этта снова задохнулась кашлем, грудь слишком сдавило, чтобы сделать вдох. В бок что-то упиралось, вонзаясь все глубже и глубже с каждым ее движением, с каждой попыткой сдвинуть неподъемный вес с груди и пропустить воздух в легкие. Одну руку придавливала ее собственная спина, вторая была зажата между ребрами и какой-то теплой массой сверху.

Генри.

«Генри… – Этта чувствовала, как слово вылетает из ее горла, но не могла расслышать его сквозь звон в ушах. – Генри! Генри!».

Он успел упасть на нее, почти полностью закрыв собой. Сердце Этты застучало по ребрам, колотясь так быстро и так сильно, что она испугалась, как бы оно не разорвалось.

Отец лежал лицом в сторону, одна рука распростерлась на ней, прикрывая. Но он не двигался.

Он не двигается.

Этта выдернула руку, зажатую между ними, превозмогая боль в еще не до конца зажившем плече. Лишенная слуха, окутываемая волнами удушливого дыма, она будто плыла под водой, глядя на искореженные картины жизни морских глубин. Пошарив рукой, Этта нащупала обнаженную, ободранную до мяса спину Генри – его обожгло взрывом. Трясущимися руками девушка нашла его шею, прощупывая пульс.

Не умирай, не умирай, пожалуйста…

Ей не сразу удалось разделить собственную дрожь и еле заметное подрагивание под его кожей, но оно прощупывалось. Генри был жив – возможно, находился на грани жизни и смерти.

Со всей заботой и силой, на какие оказалась способна, Этта качнула отца – ровно настолько, чтобы самой выскользнуть из-под него, но не перевернуть его на обожженную спину. От запаха обгорелой плоти и волос к горлу подкатила желчь. Когда она огляделась и увидела, что осталось от Уинифред, ей пришлось прижать кулак ко рту, чтобы сдержать рвоту.

О боже, о господи боже…

«Айрон…». Дженкинс успел выкрикнуть «Айрон…», не договорив имя убийцы до конца. «Айронвуд». Официант – террорист – прокричал слова, которых она не поняла, но Этта почувствовала мгновение, когда временная шкала снова изменилась.

Генри оказался прав: Сайрус Айронвуд в самом деле послал агентов, чтобы вернуть шкалу времени на круги своя… Но такого в привычной ей истории не происходило; это не могло быть временной шкалой Айронвуда. Значит, эта… какая-то новая?

Ненависть и отвращение обожгли Этту так, словно вся ее душа занялась огнем.

Пол под ее ногами трещал, она почувствовала, как проваливается целый кусок, и поняла, что после взрыва осталась без обуви. Осматривая комнату, Этта ощутила набегающую волну паники, грозившую смыть те немногие разумные мысли, которые еще у нее оставались. Яркие величественные цвета и сияющее золото сменились битым стеклом, брызгами крови и пеплом.

Она была жива. Она должна была оставаться в живых. Она должна… просто дышать… просто выбраться из…

В ушах звенело так, что ни о чем больше думать не получалось. Этта присела на трясущихся ногах и подсунула руки под плечи Генри, подхватывая его под мышками. Открытая рана на спине отца перепачкала кровью ее платье; от легчайшего касания он застонал и вздрогнул всем телом.

В иззубренный рот пола было видно тлеющий зал под ними. Осколки металла и дерева, разлетавшиеся как шрапнель, прорезали ей чулки, посекли пятки и щиколотки. Этта содрогнулась, глядя, как длинные ноги отца безвольно волочатся по полу, подскакивая на неровностях. Сдвинуть его получалось только резкими короткими рывками, и она уже едва не падала в обморок, когда, наконец, сквозь дым проступила распахнутая дверь с лежащим рядом опрокинутым подносом.

Дым постепенно заполнял и зал, но Этта, заботливо опуская Генри на мягкий ковер, почувствовала, что впервые может сделать нормальный вдох. Встав на колени, она искала на его лице признаки жизни. Он обо что-то стукнулся лбом – на правом виске вспухла шишка, по щеке стекала струйка крови.

Ей бы вскочить на ноги и бежать из дворца тем путем, каким они сюда попали, но Этта будто приклеилась к полу, не в силах пошевелиться. Казалось, какие-то части ее души погасли.

Она только-только нашла его, и вот…

Этта поперхнулась непрошеным всхлипом, страшась потерять последние капли самообладания, – нужно сохранить трезвую голову.

«Каково было бы, – неожиданно подумала она, – остаться с Тернами?». В голове прокручивались сцена за сценой, вальсируя вокруг различных возможностей. Быть с отцом – с тем, кто и не подумал бы использовать ее, кто ценил талант дочери, кто объяснил смысл их жизни, кто интересовался ею самой, а не только задачей, которую приберегал для нее в будущем. Биться с Айронвудом, пока железная хватка, которой тот удерживал всех путешественников, не растворится в памяти. Найти Николаса и ввести его в сообщество, которое станет ценить и уважать его так, как он заслуживает. Увидеть все время, галерею всех чудес, какие ее прекрасный мир только мог предложить…

– Этта!

Из-за пронзительного воя в ушах Этта никак не могла понять, действительно ли она на мгновение услышала мамин голос или же он ей почудился, когда на нее навалилось лишающее сил ощущение присутствия Роуз. Девушка медленно обернулась, и мгновение спустя сквозь дым проступила фигура матери.

Взятая в плен Айронвудом, затянутая в его лживые сети, Этта готова была сделать что угодно, лишь бы снова увидеть мать и дать ей возможность объяснить, что происходит. Но теперь она знала все, и это знание далось ей ценой потерь и чередой опустошительных предательств. Глядя на Роуз сейчас, Этта удивлялась, как могла не видеть раньше эту дрожь под поверхностью холодной расчетливости, которой мать себя окружала. Словно бы прямо под кожей Роуз скользили те сумасшедшие наваждения и иллюзии.

Она здесь не случайно. Роуз ничего не делала случайно.

– Это ты сделала? – выкрикнула Этта как можно громче, чтобы слышать саму себя.

На матери были мужские штаны, заправленные в высокие ботинки, и свободная белая рубашка. Длинные светлые волосы Роуз заплела назад, открывая подбитые левый глаз и правую щеку. Сердце Этты невольно сжалось при виде синяков и ссадин, и ей пришлось призвать на помощь гнев, чтобы вновь ожесточить его. От вопроса дочери Роуз вздрогнула.

«Еще бы, – подумала Этта, – я знаю, на что ты способна. И чего хочешь».

Взгляд Роуз метнулся с Эттиного лица на Генри, и она отшатнулась, словно только сейчас его увидела. Когда мать подошла и едва начала сгибать колени, чтобы опуститься рядом с ним, самообладание окончательно покинуло Этту.

– Не смей прикасаться к нему!

– Хорошо, хорошо, дорогая, – лицо Роуз казалось напряженным, она говорила преувеличенно громко, выставив вперед ладонь. Другая нашаривала на поясе пистолет. – Ты должна немедленно пойти со мной.

Господи, как же Этта молила именно об этой минуте, как отчаянно ждала хоть какого-то знака, что мать жива и придет за ней.

Знака, что я ей нужна.

– Генриетта, – голос Роуз обжигал, словно кипяток. – Ты не знаешь, что на подходе, что преследовало меня долгие годы! Я сбила их с твоего следа на несколько недель, когда тебя выкрали, но Тени..!

Тени. Губы Этты искривились от омерзения. Последняя крохотная надежда, что Генри ошибался, что они пришли к неверным выводам, обратилась в пыль.

Под ее руками Генри пошевелился, и Этта ухватила его за лацканы, словно таким образом могла удержать в сознании. В детстве она всегда прятала слезы от матери, слишком хорошо зная, как Роуз их не терпела, но сейчас ей было все равно – главное, что Генри открыл глаза. Его взгляд переместился с нее на Роуз.

Мамины руки повисли вдоль тела. Никто не двигался, Этта лишь чувствовала, как ее сердце бьется о ребра все сильнее и сильнее. Она наклонилась, чтобы лучше слышать отца.

– Пришла… добить меня, Рози?

Лицо матери оставалось каменным. Она не дрогнула, даже заговорив покрытым ледяной коркой голосом:

– Ты никогда ничего не понимал. Никогда не верил мне…

– Я понимал… себя… – прохрипел он. – Но, Рози… Элис? Почему… Зачем было умирать ей?

Элис.

– Этта, она защитит тебя… иди… – он сжал ей руку, пытаясь поймать ее взгляд.

Элис.

Перед нею появилось лицо Роуз, она по-прежнему говорила громко, торопливо:

– Я объясню по дороге, но…

Элис.

Этта отступила, не позволяя матери прикоснуться к себе.

Ее похитили, ею манипулировали, в нее стреляли, и она почти потеряла слух из-за Роуз. Все, что Этта когда-либо делала, она делала, чтобы заслужить улыбку, выдавить из нее хоть каплю уважения. Она придумывала матери все новые и новые оправдания, даже когда их уже не из чего было выцедить.

Этта отвернулась, сжимая локти, пытаясь закутаться в саму себя. Исчезнуть.

Она убила Элис.

Интересно, она смотрела, как Этта заходит в проход с Софией? Улыбалась, радуясь, что выиграла и этот раунд? Все, что Роуз нужно было сделать, – это всего один раз притвориться, будто она верит в нее, и Этта покорно отдала свое будущее ей в руки.

Она оставила Элис умирать в одиночестве.

Глаза защипало от стыда и унижения; чувства не желали утихомириться. Она так гордилась собой, держалась так вызывающе непокорно, так хотела показать всем и каждому в этом тайном мирке, что дочь Роуз не уступает матери в силе, реакции и хитрости. Но она не была дочерью Роуз – она была ее орудием. Проведшим годы в бесплодной борьбе за ее любовь, похвалу, хоть какой-то знак внимания…

– Ты… – выплюнула она. Она зажала глаза рукой, но крупные горячие слезы просачивались сквозь пальцы. «Подними голову, – скомандовала Этта самой себе. – Подними голову и посмотри, кто она. Кем всегда была». – Так это ты…

Роуз встретилась с нею взглядом. Дерзким, непреклонным.

Не отрицающим.

Сейчас перед внутренним взором Этты было только лицо Элис, веснушчатой, юной, в униформе, которой так гордилась. Элис в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде, с улыбкой встречающая первые гаммы своей ученицы. Элис в концертном зале, взирающая из первого ряда на выступление Этты. Ее жизнь.

Меня вырастила чужая женщина.

Мысли ревели в сознании, царапая и обжигая.

Для нее имело значение лишь то, на что я способна.

Возможно, потому-то мать и не рассказывала ей об их скрытом мире, о ее отце – потому что знала: мягкое сердце Этты неизбежно потянет ее к Тернам, и Роуз потеряет последнюю надежду довести бредовую задумку до конца.

Больше этому не бывать.

Элис – женщина, которая вырастила ее, окутывала своей любовью, вниманием, дала ей всю себя – вот кто был ее настоящей матерью. А эта женщина забрала ее у нее. Убив ее.

Этта выпрямилась, услышав тяжелый грохот приближающихся шагов, и подняла глаза как раз вовремя, чтобы заметить две фигуры в черных плащах, бежавших по краю зала с длинными загнутыми кинжалами в руках. Роуз повернулась, зло выругавшись, и, без колебаний подняв пистолет, выстрелила. Нападающий справа нырнул за мраморный столик, но Роуз выстрелила снова и на это раз не промахнулась. Стреляла она, как всегда, безупречно.

Пока были патроны. Она снова выстрелила, целясь в другого, но пистолет только щелкнул пустым магазином.

Генри наблюдал за происходящим, пригвожденный к полу, призывая все силы, чтобы подняться. Его губы шевелились, он что-то говорил, но Этта ничего не слышала за грохотом собственного сердца и звоном в ушах от контузии.

Отбросив пистолет, Роуз бросилась на оставшегося, сбивая его с ног. Не успела она вновь подняться на ноги, как человек тоже подскочил, готовый вонзить свой изогнутый кинжал ей под подбородок.

Этта не могла оторвать взгляда от солдат, вбегающих в зал, и лакеев, семенящих за ними. Не успели они достигнуть столовой, как Роуз уже пробежала мимо, отпихивая ее в сторону, человек в плаще бросился за ней.

Удар о стену выбил из мыслей девушки всякую печаль, оставив только первозданную чистую ненависть. Пока она обойдется одной лишь яростью.

– Этта… – Генри пытался сесть, задыхаясь и кашляя. Она едва слышала его за звоном в ушах. Его окружили четыре солдата, поднимая на руки. Один попытался схватить и ее, но она ускользала снова и снова. – Послушай… Послушай меня!

Этому нужно положить конец. Если уж ее мать заварила кашу, то Этте – единственной оставшейся в живых Линден – придется взять ответственность на себя и исправить содеянное. Последние сомнения, что еще оставались у нее, теперь полностью рассеялись, сметенные взрывом. Исходную шкалу времени нужно восстановить. Это единственная надежда спасти все, возможно, даже жизни погибших.

Выбор предстояло делать ей. Он должен был бы пугать, давить невыносимым грузом, но, стоило Этте отринуть прошлое, тяжелые вопросы и неуверенность, как этот выбор, напротив, даровал ей освобождение.

Глядя на Генри, она пообещала ему:

– Я покончу со всем этим.

– Нет… НЕТ!

Отскочив от Генри, увернувшись от солдат, Этта унеслась по широкому залу, и лишь окровавленные следы на ковре подтверждали, что она вообще когда-то тут была.

Нагнувшись, Этта схватила надорванный подол платья и оторвала его окончательно, чтобы дать ногам больше свободы. Когда она резко завернула за угол, в ушах послышались хлопки и треск, напугавшие ее, но в целом шум в ушах несколько ослабел, чтобы услышать тревожные звуки.

Этта так резко затормозила, что вспучилась ковровая дорожка. Десятки, может быть, даже сотни людей бежали по залу к ней, выкрикивая «Ochistite dvorets!». Возглавлял штурм человек с окровавленным флагом в одной руке и пистолетом в другой. За ним в воздух вздымались самые разные орудия и оружие.

Они берут дворец штурмом, очищая от прежних обитателей. Этта задохнулась, тяжело хромая. План Айронвуда состоял не просто в убийстве царя. Вне всяких сомнений, его люди были здесь уже давно, сея семена недовольства, смазывая шестерни революции, а затем подтолкнули народ к прямому насилию. Знал ли он, что вместе с остальными Тернами явится и Генри? Уж не приказал ли он дождаться его прибытия?

Этта попятилась и пустилась бегом, на этот раз не направо, а налево. Не сдержавшись, она разок обернулась через плечо, но ничего не разглядела сквозь густую пелену дыма.

Из ниоткуда высунулась рука и схватила ее за запястье. Хрипло пискнув, девушка потеряла равновесие, и ее затащили в какую-то дверь. Она отчаянно пинала и царапала напавшего, но тот захлопнул дверь и прижал к ней с такой силой, что у Этты перехватило дыхание и потемнело в глазах.

– … та, что происходит? Этта!

Она вырвалась из удерживающих рук, протерла глаза.

– Что… это… может… мне..? – слова терялись за громовым пульсом, бьющим в барабанные перепонки. Этта подняла глаза, с удивлением увидев искреннее беспокойство на лице Джулиана, когда он коснулся ее ободранной щеки и отдернул окровавленные пальцы.

– Взрыв! – ей пришлось кричать, чтобы слышать саму себя. Джулиан, поморщившись, кивнул.

– Это я понял.

Этта отпихнула его и поспешила обратно к двери.

– Штурмуют!

Он что-то ответил: то ли «неотвратимо», то ли «отвратительно».

– Бежим, – продолжала выкрикивать Этта.

– Куда ты собралась? – крикнул он в ответ, наконец-то достаточно громко, чтобы она услышала.

– Обыскать дворец. Найти астролябию…

– Она не здесь! – он сгреб ее в охапку, резко поворачивая к себе. – Они нашли его тело, спрятанное в грязном шкафу. Никакой астролябии рядом не было. Собирались сказать твоему отцу после ужина…

Схвати Этта нож и глубоко вонзи себе в живот, ей было бы не так больно. Старик убил своего врага и получил то, чего жаждал больше всего. Разум отсекал непослушные мысли одну за другой, пока не остались только факты: астролябия у Айронвуда; нужно найти его и покончить со всем этим.

Джулиан открыл рот сказать что-то еще, но Этта приложила палец к губам и приоткрыла дверь, выглянув в щелочку. По залу разносился глухой рев, но она не могла вычленить ни слова. Удовлетворенная тем, что люди, заполонившие дворец, ринулись к столовой, Этта схватила Джулиана за руку и потянула за собой из комнаты.

Еще не начав бежать, она почувствовала, как он упирается пятками, сопротивляется. Недоуменно посмотрев на него, Этта увидела в его глазах неподдельный страх. Джулиан растерялся – пока один из штурмующих не повернулся и не крикнул что-то в их сторону; от крика повернулись и остальные. Включилось чувство самосохранения, и вот уже он бежал первым, а ее тянул за собой.

Этта не была уверена, что ей важно, знает ли он, куда бежит, или нет. В огромном дворце любой мог бы проблуждать целый день, путаясь в бесчисленных залах, комнатах и чуланах. Но план явно состоял не в этом. Этта снова оглянулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как человек поднимает пистолет. Пуля попала в лицо золотому ангелу, снося ему верх головы.

– Мама! – взвыл Джулиан.

Как вообще выбраться из дворца без посторонней помощи? Этта сдула прядь волос с лица, пытаясь оценить их возможности. Им нужен выход, любой: хоть дверь, хоть окно, которое можно выбить, хоть канализационная труба, не важно, лишь бы она вела подальше от толпы. Джулиану, очевидно, тоже было все равно – он слепо несся вперед, прикрыв голову рукой, словно это могло как-то ее защитить.

Во дворце были коридоры, служившие транспортными артериями, но все они оказались забиты солдатами, пытавшейся спастись челядью и людьми в штатском, ворвавшимися в здание снаружи. Сейчас единственным, что направляло Этту, была тишина. Она поймала себя на том, что искала ее сквозь звон и свист в ушах, двигаясь в ту часть дворца, где по-прежнему оставалось тихо, где не пылала злоба, словно яд, растекающаяся по его золоченым венам.

Революция. Она так и сяк крутила это слово, со всеми бедами, разрушениями и обещаниями, что оно несло с собой. В другом году, в другой форме, но все равно революция, на этот раз разожженная Айронвудами.

Этта затащила их с Джулианом за угол и внезапно получила удар в подбородок и колено. У нее перехватило дыхание, и, когда она, наконец, смогла вдохнуть, ошалело лежа на полу, Этта почувствовала запах прачечной. Молодая девушка – служанка – раскинулась на полу перед нею в порванной и слегка сдвинутой набок от столкновения форменной юбке.

Джулиан умудрился устоять на ногах и даже что-то сказать служанке на сбивчивом русском. Служанка трясущейся рукой показала на дверь в конце коридора, а потом, воспользовавшись оказией, подхватила чемоданчик и только что не галопом порскнула в противоположном направлении. Светло-русая коса, развевавшаяся сзади, была последним, что Этта смогла увидеть перед тем, как электрические лампочки ярко вспыхнули и с хлопком погасли. На весь огромный зал, больше целого многоквартирного дома на Манхэттене, осталось лишь несколько свечей в редких канделябрах.

– Чертовски зловеще. Она сказала идти туда, – Джулиан ткнул пальцем в слепой конец маленького зальчика с неприметной дверью, которую Этта даже не заметила.

– Ты говоришь по-русски? – спросила Этта, когда они снова побежали.

– Э… с горем пополам. Как я ее понял, это то ли зал для прислуги, то ли их квартиры, так что, видимо, мы станем сюрпризом, – от переполнявшего его возбуждения Джулиан слегка задыхался.

Дверь резко распахнулась, неожиданный поток света ослепил Этту, и она вскинула руку, закрывая глаза. В дверном проеме появился силуэт мужчины с фонарем. Когда он, удивленно крякнув, выключил свет, Этта поняла, что это тот лакей, который встречал их на крыльце дворца, все еще в богато украшенной ливрее. Он перехватил фонарь и приложил палец к губам, жестом веля проходить вперед.

Путешественники переглянулись.

– Какова вероятность… – начал Джулиан.

– … что нас прикончат? – подхватила Этта на ходу. – Важнее подумать, что у тебя есть для самообороны.

– Э… кроме тебя? А разве мне нужно что-то еще? – прошептал повеса. – Ты же не позволишь им взять нас живыми, правда, детка?

В любое другое время Этта бы расхохоталась, но, увы, это было правдой: кроме неисчерпаемого запаса шуточек Джулиан больше ничего не мог предложить для их спасения. Если дойдет до драки, сражаться придется ей. И девушка не сомневалась: если дело примет дурной оборот, он бросит ее в одиночку разгребать неприятности.

Но понимала она и то, что если кто и мог помочь им добраться до прохода в лесу, так только он.

«В обмен на что-нибудь, разумеется», – мрачно подумала она. В который раз ее сердце заныло от мысли, насколько было бы легче, насколько безопаснее она бы себя чувствовала, прикрывай Николас ее спину. Пусть даже ни один из них не знал, куда идти или как разыскать проходы, они были на равных. При мысли, что ей снова придется, пусть и на время, отдаться в руки Айронвуда по рождению и воспитанию, Этту затошнило.

– Идемте, идемте, сюда, – командовал лакей с сильным акцентом, – вот сюда.

Джулиан замедлил шаг, и Этта первой поравнялась с мужчиной. Сжимая кулаки, она пыталась прочитать выражение его лица в темноте. Лакей глядел на нее с неприкрытым ужасом:

– Он мертв?

Поколебавшись, Этта кивнула. Зажмурившись, старый слуга поднял голову, чтобы успокоить дыхание. Потом выпрямился, словно жердь, и вложил фонарь ей в руку.

– Идите этим коридором до конца, – запинаясь, объяснил он. – Там есть открытое окно. Скорее!

– Минуточку… – начал Джулиан, но лакей уже проскользнул мимо них и пошел обратно.

– Ну и ладно, – объявил парень после секундного молчания. – Хотя, признаюсь, я все еще жду, что откуда ни возьмись выскочит расстрельная команда и прикончит нас по-романовски.

– Не смешно, – резко бросила Этта, шагая по коридору.

– Не кипятись, Линден-Хемлок-Спенсер, – прошептал он в ответ, догоняя ее суетливой трусцой. Внутренний зал приглушал хаос, но и только. Стрельба не прекращалась, сливаясь в громовые раскаты. – Может, нам стоит просто спрятаться – отсидеться здесь, пока все не кончится?

– Пока нас не найдут и не прикончат? – фыркнула Этта, улавливая первые волны холодного воздуха, проникающего через открытое окно. Через которое, возможно, выволокли Генри. Каждый раз, когда она моргала, перед глазами вставала картина взрыва, ослепляя, лишая рассудка, выжигая дотла.

Я в самом деле оставила его?

Она вздрогнула, поняв, что плачет.

Я в самом деле оставила его умирать?

– Спокойно, малышка, все не так уж плохо, – заявил Джулиан. – Все будет хорошо. Я мигом выведу нас отсюда. Ближайший проход находится в Императорской академии художеств – только Неву перейти. Как насчет солнца, тепла и отсутствия пулеметов?

19

Окно покрывал слой инея: пока они гостили во дворце, снаружи успел начаться снегопад. Через щель в коридор уже намело снега, по полу растекалась грязная вода. На мокром снегу снаружи отпечаталось несколько цепочек следов, уходящих прочь от окна, – очевидно, кто-то уже воспользовался им для спасения.

В отдалении раздавался все тот же протяжный крик:

– Ochistite dvorets!

Этта подсунула руки под раму и толкнула ее вверх. Холод мгновенно проник под тонкое платье и шелковое белье, но это был хороший холод: он рассеивал туман в голове, обостряя чувства.

– Залезай, – сказал Джулиан, подставляя руки, чтобы подсадить ее. Не удостоив его ответом, Этта сама подтянулась на подоконнике, сжав зубы от боли, стрельнувшей в плече и пятках, когда она приземлилась на холодную брусчатку под окном. Джулиан столь же неуклюже плюхнулся рядом.

Дворец стоял на берегу реки, отделенный лишь узкой улицей и набережной. Вокруг, насколько видела Этта, никого не было, но Джулиан быстро выключил фонарик и обхватил девушку рукой, удерживая на месте. Мимо, разбрызгивая слякоть, промчалась машина, и Джулиан возмущенно вскрикнул, когда его безупречные брюки заляпало грязью.

Этта оглядела улицу и реку, ища какой-нибудь переход. Неподалеку виднелся мост, но путь к нему преграждала толпа людей, и ей не хотелось разбираться, были ли марширующие солдатами или простыми жителями Санкт-Петербурга – Петрограда.

Джулиан бросился через улицу к набережной и, перегнувшись через парапет, что-то прокричал – Этта видела, как шевелятся его губы, но не слышала ни слова. То, что слух к ней никак не возвращался, а в ушах по-прежнему зудел пронзительный вой, пугало до паники.

Девушка подковыляла к Джулиану и тоже посмотрела в темноту – там, в одной из трех лодок, привязанных к маленькому причалу, развалился лодочник, покуривая с видом человека, которому ни до чего в этом мире нет дела. Дымок, завиваясь, поднимался к ним белыми клочьями.

Джулиан, побледнев от ярости, повернулся к ней:

– Он просит больше семи тысяч рублей за одну из своих паршивых лодок. Говорит, другие слуги платили с радостью, лишь бы переправиться на тот берег. У меня нет таких денег, а у тебя?

После всего случившегося за последний час Этта чувствовала странное, неестественное спокойствие. Самодельная взрывчатка – вот это проблема. Разъяренная толпа – проблема. А жадный лодочник – точно нет.

– Можно мне фонарик? – спросила она, протягивая руку.

Он послушно протянул ей его, но тут же попытался забрать обратно.

– Что ты собралась делать? У тебя такой безумный взгляд…

Этта вырвала фонарь у него из рук, уселась боком на парапет и спустилась по лестнице к деревянному причалу.

– По-английски? – крикнула она.

Лодочник вскочил, вышел из лодки, на его лице расцветала плотоядная ухмылочка. Глаза стрельнули на оторванную полоску платья, открывавшую белое плечо.

– Маленько по-английски для маленькой леди.

Этту чуть не вывернуло, но она ответила ему улыбкой и попросила самым, как она надеялась, ангельским голоском:

– Да, маленькая леди в отчаянном положении нуждается в помощи. Пожалуйста, будьте героем и помогите девушке!

– Ты что, флиртуешь с ним? – недоуменно крикнул Джулиан с набережной.

– Куда? – спросил лодочник, ухмыляясь еще шире.

Этта посмотрела через широкую полосу воды на смутные очертания очередного здания в имперском стиле. Она показала пальцем, и мужчина повернул голову, следуя за ее рукой.

Девушка изо всех сил ударила его по голове, толкая обратно в лодку. Он упал и больше не шевелился. Но дышал.

– Боже правый, Линден-Хемлок-кто-ты-там! – воскликнул Джулиан, неуклюже сбегая вниз к причалу.

Этта бросила остатки разбитого фонаря в ближайшую лодку, отвязала ту, в которую упал лодочник, и пустила ее плыть среди льдин по течению Невы. Она подумала было извиниться, но тут же решила, что ей все равно.

Пират не извиняется и не благодарит, он просто берет. И если ей придется заткнуть какую-то чувствительную часть души, чтобы выжить и найти дорогу к единственному настоящему пирату своей жизни, она это сделает.

Этта услышала возмущенный шепот Николаса: «Пират в законе, с вашего позволения» – и на мгновение позволила прорваться наружу короткому печальному смешку.

Джулиан посмотрел на нее, высказав взглядом все, что думал об этом смешке.

– Спенсер, – поправила она его. – Моя фамилия – Спенсер.

Этта быстро залезла в лодку, закачавшуюся под ее весом. За ней последовал Джулиан, и лодка успокоилась; девушка легко отвязала канат, удерживающий ее у пристани. Дрейфуя среди скопления льдин по замерзающей реке, они мгновение выжидающе глядели друг на друга.

– Я бы гребла, – объявила Этта, – если бы не плечо: я едва могу пошевелить рукой. Так что, может быть, ты мог бы принять посильное участие в нашем спасении?

– Конечно, – быстро ответил он, отводя взгляд. – Просто хотел выяснить, окажешься ли ты настолько упрямой, чтобы попытаться сделать все самой.

Джулиан взял весла, вставил в уключины и начал поднимать и опускать их в воду, эффектно брызгаясь, но и только. Этта в недоумении глядела на него; замерзающая, смертельно уставшая, с трясущимися руками, она была на грани того чтобы задушить его за постоянные попытки шутить в совершенно не подходящее время. Но он продолжал шлепать веслами, морща брови, словно недоумевая, почему же лодка медленно кружится на месте, не двигаясь в нужную сторону.

– Ты что, серьезно? – спросила Этта, не в силах поверить в такое. – Не знаешь, как грести?

В ответ на ее резкие слова он вяло пожал плечами:

– Да пойми же: со мной всегда был Ник, который все делал за меня.

Этта почувствовала, что сжимает челюсти до боли, протягивая руки. После секундного колебания он выпустил тяжелые весла. Одним движением, от которого плечо жалобно заныло, она развернула лодку, оказавшись спиной к противоположному берегу, и сделала первый длинный гребок. Получается, гребля с Элис на лодочной станции Лоуба в Центральном парке оказалась больше, чем просто развлечением.

Джулиан облегченно вздохнул, откидываясь назад, чтобы посмотреть на падающий с неба снег. Что бы он ни делал, он всегда производил впечатление позирующего в ожидании комплиментов.

– А ты ничего, Линден-Хемлок-Спенсер, – объявил он. – Блестящий пример командной работы, если хочешь знать мое мнение.

– Не уверена, что ты понимаешь значение этого слова, – процедила Этта сквозь сжатые зубы. Девушка пыталась найти лучик света в своем положении – она жива, гребля позволит согреть закоченевшие мышцы, – но чувствовала почти непреодолимое желание взять весло и жахнуть им Джулиана, скинув мерзавца в ледяную воду.

– У тебя мускулы, у меня мозги, детка, – объяснил он без тени смущения. – Тут ты можешь обойтись без моей помощи.

Этта начала думать, что настоящей причиной, почему Джулиан пошел к Тернам, стала трезвая оценка своих способностей выживать в одиночку.

– Еще раз назовешь меня деткой… – Этта чувствовала, как слова с рычанием выходят из горла, но не могла их расслышать за плеском воды и болезненным звоном в ушах.

– Уши все еще беспокоят? – спросил он. – Добрый знак, что ты вообще можешь слышать: значит, возможно полное выздоровление. И более слабые взрывы начисто выносили людям барабанные перепонки, насколько я знаю.

Этта буркнула что-то, вкладывая всю силу тревоги в очередной гребок. Бетховен мог сочинять и играть, даже оглохнув. Но она – не Бетховен, и от мысли, что она никогда больше не услышит музыку, девушка ощутила, словно ее выпотрошили.

Хватит думать, греби.

– А что все-таки случилось за ужином? – спросил Джулиан. – В один миг меня честил на чем свет стоит страж Тернов за невиннейший вопрос о видовой принадлежности его матери, а в следующий весь дворец тряхнуло от фундамента до крыши.

Этта уткнулась глазами в колени, избегая его взгляда. Возможно, и стоило бы ему рассказать. Джулиан мог дать ответ на вопрос, мучивший ее с тех пор, как она пришла в себя.

– Мы… мы только приступили к десерту, и один официант принес царю бутылку вина. Он что-то крикнул и шлепнул ею о стол. Следующее, что я помню: я на полу, половины пола как не бывало, Генри тяжело ранен, а остальные…

Джулиан вскинул брови.

– В бутылке была жидкость?

Этта кивнула синхронно с очередным гребком.

– С учетом эпохи, возможно, нитроглицерин. Взрывается от удара, очень неустойчив. Даже дедуля не любит иметь с ним дело, – Джулиан задумался. – Но как, во имя господа нашего, тебе удалось выжить?

Хороший вопрос.

– Дженкинс – второй страж, знаешь, – бросился на бутылку за мгновение до того, как она ударилась о стол. А Генри, он…

Я бросила его там умирать.

Я бросила его.

Этта вытерла пот со лба изорванным в клочья рукавом.

– Это был Айронвуд – и Дженкинс, и Генри его узнали. Но он успел что-то выкрикнуть, прежде чем бросил взрывчатку, – она как могла постаралась воспроизвести его слова.

– Революция, значит, – пояснил Джулиан странно тихим голосом. – Маскирует убийство под переворот. Из-за злосчастной традиции убивать монархов никто не поставит это под сомнение.

Этта на мгновение перестала грести, вытирая кровь с лица о плечо. Затекшие колени с болью скрипнули, когда она попыталась протянуть ноги в тесной лодчонке.

– Так значит, мы снова во временной шкале твоего деда?

– Да чтоб я знал, детка, – буркнул Джулиан, быстро растирая окоченевшие руки. – Даже выяснять не собираюсь, и тебе не советую. Твоя способность выходить сухой из воды говорит сама за себя, посему я ныне же приглашаю присоединиться ко мне на Бора-Бора, пока тут все не устаканится.

Этта снова погрузила весла в темную воду.

– Я не собираюсь на Бора-Бора.

– Вот как? А я и не знал, что за нашим побегом стоит настоящий план. Поделись-ка.

– Если того Терна Кадыра нашли мертвым, значит, твой дед добрался до астролябии, а это значит, что мне нужно его найти, – медленно, словно маленькому ребенку, объяснила Этта. Губы Джулиана скривились, пряча улыбку. – Насколько я знаю, он по-прежнему в 1776-м в Нью-Йорке. Как мне попасть туда?

– Нет! – Джулиан вскинул руки. – Нет и нет. Потому что это глупо. Тебе нужно просто пойти со мной. Ты не должна взваливать этот груз на свои плечи. Он тебя просто-напросто раздавит. Айда со мной на Бора-Бора и оставь бесам их преисподнюю.

– Как же у тебя все легко и просто, – покачала головой Этта. – Пусть все остальные рискуют жизнями, пытаясь исправить то, что натворил твой дед. А я никакой ответственности за свою семью не несу…

От его снисходительного взгляда Этта заскрежетала зубами.

– Боже, да ты прямо как Ник со всеми этими разговорами об ответственности. Мораль – это скучно, детка. А если ты думаешь, что кто-то способен остановить дедулю, то жестоко ошибаешься. Он был рожден в облаке серы, а кости его сложены фосфором.

– Только представь, чего бы ты мог достичь в жизни, не будь таким чертовым трусом!

Несколько мгновений разговор поддерживали лишь легкое постукивание льдин о борт лодки да плеск весел.

Джулиан издал театральный вздох и извлек из кармана пиджака кожаную записную книжку.

– Полагаю, я уступлю тебе титул главного героя, а сам останусь второстепенным, – проговорил он, листая страницы. Очевидно, это был журнал путешественника с записями, где и когда он побывал; они позволяли не пересечься с самим собой: будущим или прошлым.

– Вот, – подал голос Джулиан. – В этом году в этом городе есть три прохода. Тот, к которому мы стремимся, приведет нас в Александрию 203 года нашей эры. Оттуда есть проход в Ватикан, а оттуда ты сможешь попасть в Нью-Йорк 1939-го. В Маленькую Италию[11], на Малберри и Гранд.

Этта еще крепче сжала весла.

– Чем это мне поможет?

– Тебе всего-навсего нужно будет добраться до места, где располагались доки Уайтхолл-стрит. Там есть проход в 1776 год, открывающийся в Бостоне, – объяснил Джулиан. – Это кратчайший путь в тот год.

Добраться из Бостона до Манхэттена она сможет. В крайнем случае, придется вручить себя айронвудову стражу, который неизбежно будет наблюдать за проходом, и дать ему доставить себя к Айронвуду для наказания.

– И чего все так прицепились к этой проклятой астролябии? – жалобно поинтересовался Джулиан. – От нее ущерба больше, чем прибыли. С нею перестаешь получать удовольствие от жизни, скажешь нет? Чем только ни приходится жертвовать. Убивают тебя, убивают всю твою семью – и все из-за этой штуковины.

– Она была у меня… – Этта хорошо расслышала боль в собственном голосе. – Но ее забрали Терны, которые потом пропали. На мне лежит ответственность за то, чтобы найти ее и закончить начатое.

– Почему? Временная шкала снова изменилась, и с этой минуты будет становиться все хуже.

Этта наклонилась к нему.

– Ты уверен, что она изменилась?

– А ты не почувствовала? – Джулиан покачал головой. – Наверное, нет. Изменение не шибко отличается от взрывной волны. Весь мир на мгновение делается размытым, а звук просто оглушает. Перепутать невозможно. Какой бы ни была эта новая шкала, ничего хорошего от нее не жди.

– Тем больше причин найти астролябию, – настаивала Этта, стиснув зубы. – И уничтожить ее, чтобы вернуть время к исходному состоянию.

Джулиан поглядел на нее со странным выражением.

– Неужели дедулина шкала так уж плоха? Мне не доводилось видеть исходной, как и тебе. Кто поручится, что он не улучшил ее?

Этта тряхнула головой. Потому-то вмешательство во время и было неприемлемым: кто имел право решать, что считать «более мирным» или «улучшенным»? Благо для одной части мира могло обернуться ущербом для другой. Можно было остановить войну, но это невольно порождало другую. Можно было изменить исход битвы, но лишь для того, чтобы горечь поражения испытала другая сторона.

– Не имеет значения. Никто не вправе вмешиваться в историю, если на то пошло, и уж тем более не Сайрус Айронвуд, – и, даже зная заранее, каким будет ответ, она все-таки сделала попытку. – Ты мог бы помочь мне… найти Николаса и Софию и остальных членов твоей семьи. Извиниться перед ними за то, что заставил их горевать.

– Взывать к чести уместно лишь в отношении к человеку, у которого она есть, – здраво заметил Джулиан. – Я дойду с тобой до Ватикана, но…

Этта услышала щелчок выстрела и его эхо; в воду плюхнулась пуля, обрызгав их холодной водой и качнув лодку. Они с Джулианом машинально пригнулись.

Следующая пуля ударила в воду с другого борта лодки.

– Ты не могла бы грести быстрее? – подал голос Джулиан.

– А ты не мог бы помочь? – огрызнулась она, но Джулиан уже повернулся назад и прокричал что-то по-русски.

Следующий выстрел с набережной расщепил край борта рядом с его рукой, отчего Джулиан вскрикнул и уже был готов прыгнуть за борт. Сквозь завесу снега Этта едва различала фигуры людей на том берегу, одна из них спускалась к оставшейся лодке.

– За что они нас преследуют? – застонал Джулиан.

– Терн! – один из преследователей заорал с американским акцентом. Айронвуд. – Вернись немедленно, и тебя пощадят!

Джулиан со стоном скрючился на дне лодки. Руки девушки заработали быстрее, буквально вбивая весла в воду, и, наконец, другой берег оказался всего в нескольких ярдах от них.

– Это же просто несправедливо. Как тебе удалось втянуть нас в это безобразие? Откуда в тебе эта способность притягивать неудачи?

– Соблаговоли заткнуться! – рявкнула Этта. – Хватайся за набережную как сможешь и притяни нас к…

Очередные два выстрела раскололи плавающий на реке лед, брызнув ей водой в лицо. Сердце Этты было готово выпрыгнуть из груди и застрять в горле. Не дожидаясь Джулиана, она подцепила одним веслом скобу на набережной и подтянула лодку к берегу. Сначала почувствовав, как пуля мазнула ее по открытой шее, и лишь потом услышав звук выстрела, Этта ахнула, больше от потрясения, чем от боли.

«Не думай об этом, не думай об этом, не думай…» – трудно не обращать внимания на прикосновение смерти в буквальном смысле, но Этта выползла на припорошенную снегом набережную, пытаясь собраться с духом. Цепляясь за остатки воли, она торопливо огляделась. Стена набережной была слишком высокой, чтобы выбраться из воды. Но прямо напротив здания – как хотелось надеяться, той самой Академии художеств, – к воде спускалась лестница, охраняемая двумя огромными каменными сфинксами, которые глядели друг на друга так, словно готовы были вот-вот схлестнуться в яростной драке.

– Не бросай меня! – закричал Джулиан, все так же пригибаясь в лодке. Пуля звякнула о гранит, привлекая внимание Этты к лодкам, которые уже приближались к берегу, сверкая фонариками надо льдом и темной водой.

– Они убьют меня, – торопливо упрашивал он, пытаясь дотянуться до набережной. – Я потому и не возвращался: Дедушка не хотел назначать меня наследником и убил бы меня…

Признание не удивило Этту, но времени поразмыслить не было.

– Давай, – скомандовала она, протягивая ему руку. Плечо обожгло пламенем; в уши, казалось, запустили горсть фейерверков, а все тело колотилось от холода, но, копнув поглубже, она нашла в себе последние силы, чтобы схватить его ладонь и подтянуть лодку. Джулиан вскарабкался на набережную, стараясь вжаться в нее рядом с Эттой – так близко, что она почувствовала запах алкоголя из его рта.

– Что делаем? – спросил он.

– У кого тут из нас мозги? – огрызнулась она. – Где проход?

– Статуи видишь? Правый сфинкс, прямо в основании.

Воздух рядом с огромной тумбой действительно казался мерцающим, но девушка списала это мерцание на счет потрясения и истощения, а слабое дрожание будто наэлектризованного воздуха – на гудение в ушах после контузии.

– Тогда бежим, – сказала она. От цели их отделяло всего около пяти футов. Пять футов возможностей получить пулю, но Этту такой расклад устраивал. Не успел Джулиан снова заканючить, а Этта – дать себе время подумать, что будет с той стороны прохода, как она уже вскочила на ноги и изо всех сил побежала, выставив перед собой руки на случай, если Джулиан ошибся, и ей предстояло врезаться головой в массивный камень.

– Стой! Это последнее предупреждение!

Остального Этта уже не услышала: она нырнула в бешено пульсирующий проход, отдавшись его давлению, обдирающему кожу и рвущему в клочья платье. Мрак и хаос, казалось, вертели ею, словно куклой, пока не выплюнули с последним вибрирующим выдохом.

Пролетев по инерции вперед, она остановилась, скользя по шершавому камню, и обернулась через плечо. Небольшой сфинкс – такой же, как тот, что привел ее сюда – озирал сверкающий белый город и огромную бухту, розовую от закатного солнца.

Джулиан вылетел из прохода вслед за нею, схватил ее за руку и потащил за собой, переходя на бег.

Обогнув статую, они устремились по широкой улице. Ослепительно-яркие, как луна, известняковые колонны и ступени вели к зданиям, больше смахивавшим на храмы, чем на жилые дома или торговые помещения. Этта вдыхала воздух, начисто лишенный даже примеси бензина, зато напоенный следами жизни: пота животных, человеческих отходов и щепоткой соли, которая могла появиться только вблизи моря. Стараясь держаться в тени, она уловила вспышку далекого маяка между двумя зданиями: ярким всевидящим оком он осматривал раскинувшуюся у подножия гавань.

– Сколько еще? – тяжело дыша, спросила Этта.

– Идем по этой широкой улице, пока не найдем красивый храм: Цезариум. Там высматриваем два огромных обелиска из красного мрамора.

Они нашли их, хотя к тому времени, как послышался гул прохода, сердце Этты, казалось, готово было вырваться из груди, и поспешили в новые тиски темноты.

Скользя по каменному полу, Джулиан едва не сшиб свечи, беспечно расставленные у нефа. Этта повернулась, окидывая взглядом алтарный крест, полупогруженный в тень, затем ряды скамей, словно ребра, соединявшие стены. Они наконец-то были одни.

– Пошли, – скомандовал Джулиан. – Покажу тебе твой проход.

Она кивнула, массируя лицо в ладонях. Ватикан.

Но это был не тот Ватикан, который она помнила по поездке с Элис. В нем не было надрывных шедевров искусства и размашистого величия, призванных заставить посетителя чувствовать себя столь же незначительным пред лицем господним, сколь пыль на его ногах. Этот Ватикан казался почти что скромным.

– Какой это год?

– Тысяча четыреста девяносто какой-то, – Джулиан неопределенно махнул рукой, подходя к дверям. Прижав ухо, он кивнул, удовлетворенным тем, что услышал или же не услышал, и приоткрыл тяжелые створки ровно настолько, чтобы прошмыгнуть в зал.

По стенам полыхали факелы. Этта попыталась было вычислить время суток, но бросила. Потянувшись почесать шею, она внезапно обнаружила отсутствие… Где же..?

Цепочка, на которой она носила мамину сережку, скользнула за ворот платья и зацепилась за бисерную отделку, но сама сережка пропала.

Девушка не могла сдержать проползшей в сердце паники, оглядывая пол вокруг. Да какое мне дело? Она хранила сережки как доказательство маминой веры в нее, ища в них успокоение, когда становилось совсем страшно. Теперь же при одной мысли о том, что она символизировала, ее должно было бы начать тошнить.

И все же… она не испытывала отвращения. Не в полной мере.

«Элис, – напомнила она себе, – она убила Элис…»

– В чем дело? – прошептал Джулиан; он вернулся, обнаружив, что Этта отстала.

Она подняла глаза.

– Ни в чем. Куда теперь?

Джулиан открыл рот, прищурившись, но потом передумал. Они молча продолжили путь; Этта, идя на шаг позади, на ходу пыталась склеить осколки себя, сковать их в новый панцирь.

Ее спутник внезапно остановился, вернулся на несколько шагов.

– Подожди-ка… – он сверился с дневником. – Ага. Вот и моя остановка. Твоя – тремя дверьми дальше, прямо у входа в опочивальни.

Он распахнул дверь в маленькую часовенку.

– Ты не пойдешь со мной? – спросила Этта. – Ты мог бы сделать много хорошего.

Джулиан бросил через плечо последнюю усмешку.

– Ради чего, если вместо этого я могу отправиться во Флоренцию?

Она резко фыркнула и высказала ему взглядом все, что думала. Желание улизнуть и не нести никакой ответственности за последствия своих действий зажгло в ней тот же беспомощный гнев, что и рассказ Николаса о боли, стыде и сомнениях после случившегося на склоне.

– Храни тебя Бог, Линден-Хемлок-Спенсер, – провозгласил Джулиан, заходя в часовню. – Вот тебе мое последнее благословение: куда бы ни завели тебя твои странствия, пусть никогда твой путь не пересечется с дедулиным.

За стеной громогласно «заговорил» проход.

– Гаденыш! – пробормотала Этта, сдувая прядь волос с глаз. Она едва успела повернуться, чтобы идти дальше, как тишину прорвал звук, подобный артиллерийскому выстрелу. Что-то тяжелое со стоном шмякнулось в дверь.

Повозившись со щеколдой, Этта отодвинула ее. Ей под ноги вывалился Джулиан: он недоуменно поморгал, а потом, уткнув лицо в ладони, обиженно завыл.

– Что… произошло? – встревожилась Этта.

Он заставил себя сесть и без особого результата попытался пригладить волосы.

– Меня выбросило из прохода. Пересекся с самим собой. Какой-то я уже там.

Вот это да!

– Ты проверил дневник?

– Да! – Джулиан шлепнул рукой по каменной стене. – И это значит, что там я будущий, чтоб мне провалиться!

Этта не отрывала от него удивленного взгляда:

– И часто… такое случается?

– Со мной чаще, чем с другими, судя по всему. Пару раз это уберегло меня от весьма неприятных встреч, но я не могу объяснить, как унизительно, когда за тобой приглядывает, словно за младенцем, и задает головомойку твое будущее я. Поверить не могу, что будущий я такой… паинька. Долбаный ханжа!

Его слова казались логичными и совершенно невозможными одновременно, но речь шла о путешествиях во времени, обычные законы тут не работали.

– А ты уверен, что не напился и не забыл записать путешествие в дневник? – уточнила Этта, наклоняясь над ним.

– Мне нравится, что ты так хорошо меня знаешь, Линден-Хемлок-Спенсер, но уверяю тебя: дело не в этом. Думай что хочешь по поводу изменения временной шкалы, но вся моя жизнь была уроком самореализации. Я не могу знать, что будет, но будущий я хорошо знает, что было, и, словно полный кретин, не дает мне получать от жизни удовольствие. Не смешно.

Как по Этте, будущий Джулиан явно хорошо разбирался в том, как оставить самого себя в живых, но она промолчала и отодвинулась, дав ему встать на ноги и отряхнуться.

– Может быть, будущий ты хочет, чтобы ты стал чуточку лучше? – предположила она.

Он состроил перепуганную рожу.

– Ладно, детка, так и быть, отправимся в Большое Яблоко[12]. Разделимся в Маленькой Италии. Давненько не едал хорошей пасты, – прошептал он. – О боже, 1939 – значит, там будет моя старенькая няня: она осталась в своем естественном времени, когда закончила со мной и Софией. Мне нравится думать, что мы стали для нее величайшим испытанием, и она, боясь, как бы дьяволята не сделали хуже, не осмеливалась…

– Ш-ш-ш, – взмолилась Этта – голова и так раскалывалась при каждом шаге. – Ш-ш-ш…

– Интересно, что эта тертая кошелка сделает? Можно напугать ее до полусмерти и отсидеться там, – не унимался Джулиан, правда, теперь говорил потише. – Знаешь, я, пожалуй, так и сделаю. Она умеет хранить секреты, особенно теперь, когда дедушка больше влияет на толщину ее кошелька. Или же прикинуться прошлым Джулианом, а не настоящим… Гм…

Этта махнула рукой: пусть треплется, пусть заполняет голову своими историями, на некоторое время вытеснив ее мучительные воспоминания. Она попыталась вызвать в памяти лицо Николаса, представить, как найдет его, когда этот кошмар закончится, но возникшие перед глазами решительные черты и изгиб задумчивой улыбки не принесли облегчения, а лишь заставили ее почувствовать себя безнадежно одинокой.

Проход выплюнул их одновременно, бросив Джулиана на колени, а Этту швырнув на него сверху. От удара в глазах потемнело, и, чтобы встать, потребовалось гораздо больше времени, чем хотелось бы.

– Это определенно «ой», – признал Джулиан, вставая на нетвердых ногах. – Не подскажешь, твоя голова часом не из мрамора?

Этта, прижимая руку, пульсирующую болью, к груди, дождалась, когда боль слегка утихла:

– Извини.

Они приземлились посреди каменистой тропы, окутанной густым туманом. Этта с трудом видела на несколько дюймов перед собой, где уж было разглядеть профиль города небоскребов.

– Манхэттен, говоришь? – спросила она Джулиана, выгибая брови. – Что там насчет образцового порядка в записях?

Но Джулиан словно врос в землю, одна рука все мяла и мяла рубашку.

– Нет, Этта, – сказал он. – Это действительно Нью-Йорк.

– В доисторические времена?

Пейзаж был совершенно диким: скалистые холмы, окутанные густым шелковистым туманом. Этта едва различала очертания других холмов в отдалении. Неподалеку кто-то развел костер – в воздухе плыл запах горелого дерева.

Вокруг тяжело дышала тишина, словно всеми силами пытаясь привлечь к себе внимание. Поведать что-то. Слушай.

– Может быть, мы перепутали проход из Ватикана? – предположила Этта.

– Нет, – повторил Джулиан, на сей раз резче, по-прежнему не трогаясь с места. – Это – Нью-Йорк.

Этта уже была готова вцепиться ему в ворот и как следует встряхнуть, когда налетевший ветерок стронул туман, завивая его клубами. Забрызганные грязью холмы и утесы превратились в осыпающиеся груды кирпича и камня, искореженные скелеты зданий и выгоревшие остовы машин. Иней у их ног оказался битым стеклом. Из облаков сыпались белые хлопья, и на одно безумное мгновение Этта подумала, что пошел снег.

Но то, что падало с небес, было пеплом.

Ватикан

1499

20

Темень так и не рассеивалась.

Николас успел с ужасом подумать, что и он лишился зрения на один или оба глаза. Чернота стояла полнейшая, воздух казался таким густым, что хоть лентами нарезай. Почти теряя сознание от усталости и – господи! – кровопотери, он тяжело плюхнулся на колени и чуть не откусил себе язык. София почти выскользнула у него из рук. Он сгреб пальцами ее тунику, избегая касаться холодной гладкой кожи.

– София? – его голос отразился тройным эхом. – София? Ты меня слышишь?

Молчание.

Неподвижность.

«Прикосновение смерти», – подумалось ему.

От страха зашевелились волоски на теле, Николас слегка встряхнул девушку, пытаясь добиться от нее хоть слова, привычного резкого и грубого слова.

– София!

– Дай ее мне, – велела Ли Минь. Николасу, наверное, следовало дать ей по рукам, поспорить с нею во имя того, что он считал правильным, но у них не было времени, а у него – сил. София оказалась на несколько дюймов выше китаянки, но миниатюрная женщина легко устроила ее у себя на спине и быстро, легко понесла вперед. Николаса испугало то, что даже без дополнительного веса ноги едва держали его, словно мертвецки пьяного.

Гулкие шаги… или это его собственное сердце? Нет, был и другой звук, прятавшийся за ним, обострявший внимание. Чей-то клинок скреб по камню, и он чувствовал это, словно меч или нож царапали его собственные кости.

– Нет такого укрытия, в котором мы бы тебя не нашли! – Майлз Айронвуд. – Выходи сейчас, Картер, и я дам тебе выбрать, как ты умрешь.

Напарник Майлза рассмеялся. Николас едва сдержался, чтобы не крикнуть что-нибудь в ответ.

– Клинок или пуля, клинок или пуля, – пропел Майлз. – Не думаю, что ты хочешь отдать выбор старику. Клинок или пуля, что выбираешь, Картер? Нож в горло или пулю в лоб?

Ли Минь пробормотала что-то – грубое ругательство, не сомневался Николас.

– Сюда! – ее голос донесся сквозь тьму, отскакивая от окружавших – окружавших? – их стен, пронзая даже рев прохода.

– Где?.. – он закашлялся, пытаясь прочистить сжатое спазмом горло. – Где ты?

Стояла невероятная, фантастическая темнота и тишина. Не было ни намека на свет звезд или луны, которые могли бы согреть воздух своим мерцанием, ни дуновения воздуха на коже. Полнейшая неподвижность этого места опустошала. Ужасала. Казалось, у него не существовало ни начала, ни конца.

– Поднимайся! – Ли Минь казалась запыхавшейся.

Где мы? В каком-то погребе? Святой боже, почему он не подумал хотя бы спросить, куда они направляются, бросаясь в проход?

Возьми себя в руки! Николас уже почти обезумел без надежды как-то повлиять на происходящее, хотя бы понимать, что происходит.

Сквозь чирканье металла по камню и звук шагов донесся промельк звука, и крошечная искра света поплыла, будто светлячок, в нескольких ярдах перед ним. Разум продрался сквозь царивший в голове хаос, вспоминая слово. Спичка.

Ли Минь поднесла огонек поближе к лицу, высвечивая строгие сосредоточенные линии.

– Она не… – попытался сказать он. – Я не могу…

– У нас мало времени. Вставай, Николас Картер. Если ты не можешь, я понесу вас обоих.

Ноги тряслись как у новорожденного теленка, но Николас, не иначе как с божьей помощью, подобрал их под себя. Глаза привыкли к темноте, и он даже начал различать резкие линии узкого прохода и стены, в которых тут и там открывались боковые проходы без единой двери.

В таком состоянии он был неспособен думать и идти одновременно, поэтому запер все мысли и просто следовал за крошками света, оставляемыми девушкой, пока, в конце концов, они не свернули из главного коридора в помещение, выглядевшее, как…

Склеп.

Их оказалось три, расположенных в ряд. Ли Минь ступила в ближайший, скользнув рукой по маленькому высеченному листу, почти скрытому под осыпающейся фреской. Николас вошел вслед за нею, внимательно ставя ноги на незакрепленных камнях, впивавшихся в тонкие подошвы сандалий.

– Она жива? – прошептал Николас, но Ли Минь пропустила его вопрос мимо ушей. София не сказала ни слова с тех пор, как они миновали проход, а он больше не мог понять, поднимается ли еще ее грудная клетка. Он и не видел-то ее толком в этой непроницаемой тьме.

«Ты не можешь умереть, – думал он; мысли обжигали, не отпуская. – За тобой еще должок».

Мысли прорезало охваченное ужасом лицо Этты за мгновение до того, как она исчезла. Что случится, если София умрет? Проход, которым они воспользовались, скорее всего, обрушится, но исчезнет ли она сама, подобно Этте и Джулиану, захваченным в складку времени и унесенным сквозь века?

Мне нужна твоя помощь. От отчаяния у него скрутило живот. Я не справлюсь без твоей поддержки. Не умирай, не умирай, не умирай…

Ли Минь задула спичку, едва проход снова обозначил себя, выбивая предупреждающий сигнал на спертом воздухе.

Подкрепление. Николас сжал зубы, борясь с высасывающей силы болью в плече.

Ли Минь крякнула в темноте, поправляя груз на плечах.

– Сюда.

Насколько он мог видеть, пока свет еще горел, отсюда идти дальше было некуда. Оставалось только прятаться, вверяя себя надежде и молитве.

– Должно быть, уже в базилике…

– … разделимся, посмотрим, может, удастся найти свет…

Голоса доносились сквозь стены, отражаясь взад и вперед, сплетаясь с ревом прохода.

– Сюда! – в голосе Ли Минь нарастало нетерпение.

Она чиркнула последней спичкой. Николас почувствовал, как его ноги упираются, не идут дальше. Так было, когда он первый раз увидел саркофаг в центре склепа, так было и теперь, когда Ли Минь чуть ли не толкнула его к ступенькам, скрытым под его крышкой, заставляя спускаться во тьму, казавшуюся гуще, чем сон.

Быстрые шаги Айронвудов застучали, как дождь, все быстрее и сильнее. У Николаса не оставалось времени задумываться, нужно было бежать.

От осознания, что он добровольно сходит в гробницу, в лабиринт могил и надгробий, он почувствовал, словно сама Смерть сжала рукой его горло, оставляя синяки под костлявыми пальцами. Николас замер, балансируя на верхней ступеньке. Даже те крохи света, что давала спичка Ли Минь, пропали, когда она спустила Софию на пол и задвинула над головой крышку саркофага.

Впервые за долгие, долгие годы – с тех пор, как он был ребенком, которому мать велела залезть в чулан и прятаться, покуда не станет безопасным вылезти, – у Николаса так пережало горло, что, казалось, он вот-вот задохнется. Его рот так пересох, что он чувствовал, будто вдыхает и выдыхает пепел. Он ничего не ощущал и не слышал, прирожденное чувство направления словно смыло, оставив его наедине с одним лишь осязанием – спускаться по ступенькам гробницы пришлось ощупью.

– «Здесь мною входят в скорбный град к мученьям, – бормотал он в полубессознательном состоянии. – Здесь мною входят к муке вековой, здесь мною входят к падшим поколеньям[13]…»

– «Оставь надежду всяк, сюда идущий», – прошептала Ли Минь прямо у него над ухом. – Данте. Свежо.

Николас буркнул в ответ, нащупывая ногами ровный пол, а лбом – ужасно низкий потолок. В лоб ударила какая-то каменная балка. Это стало последней каплей – в его теле просто не осталось сил; он осел, как парус, потерявший ветер.

Словно издалека было слышно, как Ли Минь положила Софию на пол и взбежала вверх по ступенькам, чтобы задвинуть крышку над ними.

Николас упал на колени, силы покидали его со скоростью крови, текущей из раны. Ноги тряслись от напряженного бега, от веса Софии, которую он тащил так долго, как только выдержал, он с трудом оставался в сознании. Продвинуться вперед даже всего на фут казалось подвигом Геракла. Зверем, не дающимся в руки охотников.

А потом… появился свет. Он лился из газового фонаря в руках Ли Минь, освещая мозаику на полу и шелушащиеся фрески, танцующие по стенам вокруг них. Она рылась в небольшом тюке с вещами в углу, извлекая одеяла, горшки, зловещего вида кинжал и кожаный мешок, как надеялся Ник, с едой.

Это было ее потайное убежище – или чье-то убежище, которым она пользовалась. Николас наблюдал, как Ли Минь расстилает одеяло на полу, резко встряхивая его, чтобы выбить пыль.

Он почувствовал, что впервые за многие часы делает глубокий вдох.

Ли Минь пододвинула фонарь поближе и развязала завязки плаща, накрывая им дрожащую Софию. На девушке оказалось нечто похожее на долгополые одеяния карфагенских женщин, волосы она заплела в корону. Ли Минь работала молча, массируя пальцами какую-то точку на шее Софии, потом наклонилась вперед, приложив ухо к ее груди.

– Она… она мертва? – хрипло спросил Николас.

Ли Минь снова села, покачав головой.

– Жива. Едва.

– Я захватил… – Николас неуклюже стянул врачебную сумку через голову. – Я захватил это, ты что-нибудь понимаешь в лекарствах? В ядах?

Выхватив сумку, она стала копаться в ней, раскладывая мешочки, маленькие бутылочки и сушеные травы на полу вокруг себя. То и дело она нюхала что-нибудь или пробовала капельку на язык.

– Сядь вот сюда, – наконец велела Ли Минь, откупоривая одну из бутылочек. – Раскрой ей рот, только аккуратно, а то челюсть сломаешь.

Он подвигал задеревеневшим плечом, пытаясь вернуть ему подвижность, и почувствовал, как спину защекотала струйка свежей крови. Мысли замельтешили, наполняя голову звоном.

И все же он сумел приподнять обмякшее тело Софии, откинув ее голову чуть назад. Указательным и большим пальцами опустил ее челюсть, давая Ли Минь возможность влить содержимое бутылочки девушке в горло. Китаянка отмеряла снадобье, глоток за глотком, свободной рукой мягко поглаживая лицо Софии, словно нежный весенний дождик.

– Что… что это? – спохватился Николас. – Она не захлебнется?

София висела на них мертвым грузом с той минуты, как он вынес ее из дома в Карфагене, но поначалу при ней оставались по крайней мере ее колючие манеры и язвительность. Однако в течение десяти – пятнадцати минут они вытекли, оставив только мешок костей и кожи. Теперь же она снова вернулась к жизни, как будто внезапно: вся напряглась, закашлялась, и вдруг обдала окрестности гнилостным содержимым своего желудка. Глаза девушки оставались закрытыми, но Николас слышал, что ее дыхание стало ровнее, и чувствовал, как его дуновения согревали воздух между ними.

– Боже ты мой, – пробормотал он встревоженно, хлопая ее по спине, чтобы помочь очистить горло. Запах… запах…

– Эта штука поможет выгнать из нее яд, – Ли Минь наконец соизволила ответить на предыдущий вопрос.

– Спасибо, – буркнул Николас, вытирая подбородок о тунику, – за своевременное предупреждение.

– Положи ее на спину, – скомандовала Ли Минь, садясь на пятки. – Теперь ей надо отдохнуть. Часть яда всосалась в кровь, но удача, возможно, еще на нашей стороне. Терн не собирался убивать ее. Айронвуд обещал вознаграждение только тому, кто доставит вас обоих живыми, в противном случае он ничего не заплатит.

Николас не осознавал, что его меч больше не с ним, пока не потянулся к нему. Пальцы нащупали только обломок камня – кусок, отбитый от статуи за его спиной.

– Так вот почему ты пришла? Почуяла запах денег и поняла, где нас найти?

Ли Минь фыркнула, убирая Софии волосы с лица.

– Я пришла убедиться, что смогу получить свою часть нашей сделки. Вознаграждение – это щедрый дождь с небес, дар богов, а Айронвуды пусть бы все сгнили.

– Предупреждаю тебя… – Николас поморгал, пытаясь прогнать пляшущие перед глазами точки. – Предупреждаю: нас… нас тебе не захватить.

Ли Минь не удостоила его ответом, взяв Софию за руку, и заговорила с нею твердым голосом, нависая над девушкой, словно собралась вдохнуть в нее дух обратно, если тот вдруг надумает покинуть тело. Со временем к одним и тем же повторяемым словам добавилась просительная интонация, хотя их смысл и не мог пробиться сквозь туман, сгущающийся в его сознании.

– Это не… – Николас попытался встать на ноги, но мир вокруг завертелся, бросая его обратно. – Нас… не взять…

Кольцо на руке раскалилось, когда он почувствовал, что собственное тело его не слушается. Николас осел на пол, борясь с тем, как свет вокруг него мерк, сходя на нет, пока от мира ничего не осталось, кроме благословенной пустоты.

Проснулся он от резкой жалобы левого плеча – дразнящие, настойчивые уколы возвращали его в сознание каждый раз, как он пытался соскользнуть обратно во тьму.

Он лежал на животе, прижатый щекой к граням напольной мозаики. К тому времени, как его зрение прояснилось, а голову удалось освободить от заполнившей ее ваты, Николас с тревогой понял, что кто-то постоянно и совершенно нефигурально колет его в спину.

– Ты… – его попытка оторваться от земли встретила твердое сопротивление: чья-то рука играючи придавила его обратно.

– Лежи смирно, пока я не закончу, – проворчал голос. – Или хочешь, чтобы я случайно пришила тебе шею к плечу? Хотя, может, так и красивее будет.

Ли Минь. Его взгляд метнулся в другую сторону. Со своего места он едва мог видеть Софию – она все так же лежала на полу. Маленькие бутылочки, травы и пилюли были убраны в сумку, но теперь Ли Минь искала в ней что-то другое, бормоча себе под нос. Когда она вернулась, ее прикосновения были такими же грубыми и равнодушными, как и раньше.

– Ты что… дала мне что-то… чтобы я отключился? – спросил он сквозь сжатые зубы. За время службы на море ему зашили по меньшей мере двенадцать разрезов, но привычность чувства, будто тебя сшивают из кусков, словно куклу, не делала его легче.

Ли Минь наклонилась вперед, и он смог разглядеть ее лицо с поднятыми бровями.

– Нет. Ты очень слаб – и не только телом, как я погляжу, но и умишком.

Он проследил за ее взглядом туда, где на грязи распласталась его рука. Кольцо смотрелось во мраке татуировкой.

– Чепуха, – ответил он, а кольцо раскалилось и сжалось. Пробежавшая по телу волна тошноты мгновенно лишила чувствительности нижнюю половину тела. Николас дернулся, вскидываясь как лошадь.

– Успокойся, – приказала Ли Минь. – От физического напряжения яд лишь начнет действовать быстрее. Я могла бы спросить, на что ты это выменял, но и так знаю. Ты был глуп, но еще глупее избегать условий своего договора. Что она тебе приказала?

– Убить, – пробормотал он.

– А! Жизнь за жизнь, значит.

– Ты могла бы… предупредить нас, – сказал он, позволяя горечи просочиться в его голос.

– Мне и в голову не приходило, что ты окажешься настолько глупым, чтобы идти до конца, – просто ответила она.

– Глупым, – согласился он. – И отчаявшимся. Где мы?

Ли Минь продолжала свое дело.

– В некрополе Ватикана. В 1499 году.

Он протер глаза, стирая въевшиеся пыль и сажу. Значит, он не ошибался, чувствуя, что они спускаются сквозь круги ада в темное сердце земли.

В дальнюю стену оказался вмурован еще один саркофаг, и Николас вяло подумал, не переместили ли они бедного «жильца» из места упокоения наверху в эту… камеру. Важнее, решил он, выяснить, кто эти «они».

– Это твое… укрытие? – спросил он. Разговор хотя бы отвлекал от боли.

– Да. Оно принадлежит части моей семьи – роду Хемлоков, я хочу сказать, – Ли Минь придавила ладонью голую спину Николаса, удерживая его. Последний приступ боли был, по крайней мере, коротким – она завязала нитку, которой зашивала рану, и сочувственно похлопала его по голове.

Он не чувствовал в себе сил для этого, но все же заставил себя сесть, не желая оставаться в невыгодном положении, распластавшись на полу. У Айронвудов и Линденов были секретные дома и тайники – стоило ли удивляться, что чем-то подобным обладала и семья Хемлоков.

Ли Минь снова неодобрительно фыркнула, укладывая его обратно.

– Его использовали для хранения сокровищ и документов, пока не забросили. Кое-кто продал мне тайну за вознаграждение.

– Довольно неудобное укрытие, я бы сказал, – заметил Николас, потирая загривок. Преодолевать карфагенскую суматоху, чтобы добраться сюда…

– Оно заброшено в каждой эре вплоть до двадцатого века. А в Папский город, как тебе известно, ведет много, очень много проходов. Три только в этот год.

Он этого не знал, но все равно кивнул.

– И каков же твой план, если не доставить нас Айронвуду?

– Она без сознания, а ты слаб, как ягненок, – напомнила Ли Минь. – Вы доверяли мне до сих пор. Я хочу получить возмещение за украденное у меня золото, но еще мне любопытна ваша цель, к которой вы так стремитесь. Как она связана со многими нитями, колеблющимися сквозь века.

– Мы уже его потратили. Твое золото. Без остатка. Нам нечем торговаться с тобой.

– У тебя есть это золото, – она показала на кожаный шнурок у него на шее: с Эттиной сережкой. – Ничего себе «нечем»!

Рука Николаса сжалась вокруг сережки.

– Подумаешь только прикоснуться к ней – потеряешь больше, чем руку.

Ли Минь с сомнением поглядела на него, жалостливо подняв брови.

– Но можешь взять вот это, – с надеждой предложил он, протягивая руку с кольцом. К ней полностью вернулась чувствительность, движения ее были необычно скованными, но она хотя бы слушалась. Возможно, он действительно просто потянул мышцу, как и думал изначально.

– Мне пришлось бы отрезать палец, отчего ты бы умер еще быстрее.

Ад и проклятие. Это соответствовало предупреждению Белладонны.

– Где ты раздобыл этот оберег? – спросила она спустя мгновение, показывая на стеклянную фигурку, подаренную ему.

– Дал один мальчик, – ответил он.

– Незнакомец?

– Да, и что с того?

Она пожала плечами.

– Ничего. И все. Он пожелал тебе безопасности и удачи. Это дорогого стоит. Не расставайся с ним за меньшую цену, чем твоя жизнь.

– Если оно столь ценное, почему не хочешь взять его в счет нашего долга?

– Дурень: волшебная сила не в самом предмете, а в помышлении, стоящем за ним. Когда оберег перешел из руки в руки, было сотворено желание. Я не могу украсть его, как не могу забрать свет звезд.

Что-то в ее словах ошеломило его, напугало до глубины души. Мне не следовало принимать этот дар. Кто нуждался в защите больше того ребенка?

– Полагаю, ты считаешь себя «безопасностью и удачей», – заметил он, вытирая пот со лба.

– Кем ты хочешь меня считать – твой выбор, – парировала Ли Минь. – Покамест же знай, что я – ваш единственный шанс на выживание.

Не друг и не враг – так следовало это понимать. Скорее, временная союзница, какой в итоге стала для него София. Николас снова огляделся, подтягивая колени к груди.

– При условии, что нам хватит воздуха, это неплохое укрытие.

– Ага, и очень удобное, – рассеянно ответила она. – Если умрешь, здесь тебя и оставлю.

– Если София умрет, ты хочешь сказать, – возразил он, удивленный тем, как сжалось горло.

Ли Минь покачала головой.

– Она не умрет. Слишком упряма. Слишком многое не доделала. Я за тебя боюсь. Пыхтишь, как паровоз, из-за мелкой царапины.

– Мелкой… – Николаса чуть не передернуло. Чтобы хоть как-то связать разорванные в клочья остатки гордости, он добавил: – Я бывал в переделках и похуже.

Ли Минь кашлянула, изображая сомнение.

– Убегая от Айронвудов?

– Ходя на абордаж. Мой… – Николас запнулся, потом продолжил. – Мой приемный… отец – капитан корабля.

Как странно: он никогда не называл Холла отцом вслух. Только «капитан» или «человек, вырастивший меня». Но при всех колебаниях, можно ли так характеризовать его, Николас в глубине сердца всегда знал правду. Взрослым, как офицер на судне Холла, он не хотел, чтобы остальные заподозрили, будто к нему относятся как-то особо, или что он не заслужил свое звание. Ребенком он боялся, как бы Холла не постигла кара, если он станет называть его отцом перед менее… прогрессивно мыслящими людьми своего времени.

Какой же отравой это было: из страха, что могут подумать другие, отдаляться от человека, которого любил и который заботился о нем!

Он снова поднял голову, встретившись с внимательным изучающим взглядом Ли Минь. Когда она не отвела глаз, Николас спохватился, что не закончил мысль.

– Несколько лет отбивался от пиратов в морских путешествиях, а потом сам стал капером, когда разразилась война. Ну, в смысле американская Война за независимость. Нас же было довольно много таких, не правда ли?

– Пират? – недоверчиво переспросила Ли Минь. – Придумай что получше!

– А ты-то что про нас знаешь? – спросил Николас, пытаясь выпрямиться.

Он почувствовал, как она пожимает плечами.

– Без обид – я просто хотела сказать, что ты не из тех, кто без колебаний режет человеку горло, чтобы получить золотые зубы. Таких не берут в пираты.

Справедливое наблюдение.

– А ты, что же, много знаешь пиратов?

К его удивлению, она ответила:

– Да. Десять лет служила под началом Чжэн Ши с… детства.

– Кто это, черт побери? – полюбопытствовал Николас.

– Пират, равных которому не знает история.

– А когда он жил? Или она?

Кажется, с последним вопросом он угадал, – взгляд бывшей пиратки слегка смягчился.

– Чжэн Ши жила на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого столетий. Она родилась в 1775 году. Под ее началом служили десятки тысяч, и она побеждала целые империи.

Это отчасти объясняло, почему он не узнал ее имени – предубеждения Запада, очевидно, не давали легенде о великой пиратке распространиться за пределы Тихого океана.

– И что с нею стало?

– Она удачно выторговала себе пенсию.

– Впечатляет.

И это, в самом деле, впечатляло. Больше, чем слава или позор, успехом в пиратском ремесле считалось пережить свою профессию, не утонуть, не быть повешенным, не сгнить в тюрьме. Николас запомнил историю для Этты.

– Ты всегда знала, что можешь путешествовать? – спросил он. – Как тебя угораздило влипнуть во все это?

– Всегда. Я унаследовала дар от матери, которая одно время была в плену у Чжэн Ши. Когда я… когда пришло время, я нашла Чжэн Ши, чтобы выучиться у нее. Чтобы показать свою силу, – Ли Минь встала на колени, затем поднялась полностью. – И теперь я подчиняюсь только себе самой.

– Большое дело, – сказал Николас, надеясь, что в его голос не просочилась, как он боялся, горечь. – Я вот всю жизнь борюсь и проигрываю, пытаясь достичь такого положения.

Впервые с тех пор, как они с нею встретились, выражение лица Ли Минь смягчилось.

– Не всем это дается так легко. Уж я-то знаю: почувствовала на своей шкуре, когда мир взялся за меня. Главное – борьба, а не победа. Не сдавайся.

– И не собираюсь.

– Но что-то тебе мешает..?

– Сейчас все… довольно сложно.

– В каком смысле сложно? – спросила она.

– Жизнь толкнула меня на тропу, о которой я и не подозревал, – сказал он, уклоняясь от сути вопроса. – Я дошел по ней до сих пор. Но путь вперед, тот, которым, я знаю, мне нужно пройти, противоречит тому, что считает верным мое сердце. Чего будет стоить моя жизнь, если я принесу в жертву свою душу?

Насколько же легче было признаваться в подобных вещах незнакомке, и как хорошо она слушала его историю, вытекавшую из него, словно он вскрыл вену и дал ей истечь кровью.

Николас готов был пройти через ад, лишь бы найти Этту и окончательно ответить на вопрос, чем могла бы стать их жизнь вместе. Эта уверенность была единственным, на чем держалась его надежда. Но слишком многое сейчас становилось ему неподвластно, и он чувствовал, как его все дальше и дальше уносит от всех прекрасных возможностей, от спасительной гавани для его сердца.

В своей жизни он уже был рабом человека, а теперь все больше уверялся в том, что позволил себе стать рабом смерти. Он никак не мог разорвать цепь, приковывавшую его к Белладонне, не запятнав своей души. Убив человека, он убил бы свои честь и достоинство.

Ли Минь внимательно слушала его рассказ, словно переворачивала каждое слово, проверяя, не спрятано ли за ним что-нибудь.

– Понимаю. Ты совершаешь путешествие через весь мир – и оно дарит то боль, то восторг. Мы сходимся с другими, чтобы проложить собственный путь и одолеть его испытания, – заговорила она. – Но мы, все мы, еще и странники, совершающие другое, более значительное путешествие: не имеющее конца, в котором каждый из нас ищет ответы на незаданные вопросы наших сердец. Найди утешение, как нашла я, в осознании, что, хотя мы должны пройти путь в одиночестве, это путешествие вознаграждает добродетель и доказывает: то, чем жизнь нас обделяет, никогда не обернется клеткой для нашей души.

Николас закрыл глаза, втягивая в грудь сырой, прохладный воздух, туша полыхавшее внутри пламя.

– Я скоро вернусь с едой и одеждой, – объявила Ли Минь. – Стоит тебе сойти с этого места, и ты навсегда затеряешься во мраке подземелья. Я не найду тебя, даже чтобы похоронить твои гниющие останки. Мы поняли друг друга?

– Да, мэм, – подтвердил он.

– Приглядывай за нею, – велела Ли Минь. – К ее лицу возвращается краска, но должно еще пройти некоторое время, прежде чем она снова обретет власть над своими ногами. Она напугается, когда очнется.

– И ты думаешь, я – ее лучший утешитель? – усмехнулся Николас. София скорее бы предпочла его помощи заботу бешеной собаки.

Ли Минь казалась неподдельно удивленной этим признанием.

– Но… разве тебе все равно, что с нею станет? Зачем же тогда ты так яростно бьешься за ее спасение?

Он что, действительно бился за нее? Николас снова не знал, что и думать. Половина его гнева была направлена на Римуса Жакаранду, другую он приберегал для себя. Не только за то, что не следовал собственному чутью, но и потому что… потому что…

Я чуть не позволил умереть тому, кого взял под свою опеку.

– Мне нужна ее помощь, – сказал он. – У нее передо мной должок.

София издала слабый звук – посвист дыхания между зубами. Николас придвинулся ближе, нащупывая пульс на запястье. Он казался ровнее, чем раньше, и дышала она уже не с таким усилием. Желтый свет фонаря делал ее кожу теплой, а не мраморно-бледной, как раньше, и Николас нашел это ободряющим.

«Я рад, – подумал он, и эта мысль сотрясла его до глубины души. – Я рад, что она не умерла».

Он ни о чем так не мечтал в первые мгновения после исчезновения Этты, после предательства Софии. Окажись она тогда рядом, он бы дотянулся до ее шеи и задушил голыми руками.

Николас оторвал от нее взгляд, сосредоточившись на своей тени на противоположной стене.

– Я не собиралась идти с ними…

Голос был настолько слаб, что он едва не принял его за еще одно необычное дуновение. Глаза Софии оставались закрытыми, но он видел, как еле заметно шевелятся ее губы.

– Не разговаривай, – сказал он девушке, мягко опуская руку ей на плечо. – Береги силы. Ты скоро поправишься.

– Я не… собиралась идти с ними… ни за что… – София тяжело сглотнула. – Ни за что не пошла бы к Тернам.

– Когда? – уточнил он. – В Пальмире?

Ее глаза распахнулись, и она заморгала, ослепленная фонарем.

– Я слышала, что говорила Этта. О чем вы говорили. Про дедушку. Про временную шкалу. И отправилась выкрасть ее у Тернов. Я бы… я бы вернулась с нею. Но вместо этого… унижение.

– Отдыхай, – велел он ей. – Здесь мы в безопасности.

– Вот почему… это все моя вина… мой глаз…

Николас выпрямился.

– Ты хочешь сказать мне, что пошла с Тернами, чтобы выкрасть у них украденную ими астролябию? И за это они тебя избили?

– И еще за то, что… я Айронвуд… Думали, я была… его, – она взглянула на него из-под темных ресниц, повязка сползла с глаза, открывая черную пустоту глазницы. Мгновение спустя София кивнула. – Убить их… Убью их обоих… убью их… всех…

У него не укладывалось в голове, почему ее так жестоко избили, если она была добровольной участницей предательства. Но, учитывая ее характер, было легко найти подходящее объяснение и отмахнуться от сомнений. София обладала необычайно могучим талантом будить в окружающих все самое худшее, и это пробудило в нем его собственные безобразные, бессердечные подозрения. Тогда он отмел сомнения, придя к жестокому выводу, что она сказала или сделала нечто, спровоцировав их, словно кто-либо мог заслуживать такой судьбы.

Ли Минь стояла на ступеньках так тихо, что пока она не испустила низкий сочувственный вздох, он забыл о ее существовании. Она стояла на краю круга света от фонаря, но ее мрачное выражение лица, казалось, принадлежало окружающей тьме.

Однако китаянка ничего не сказала, продолжив подниматься. Николас схватил ручку старого ржавого фонаря.

– Это тебе не нужно?

Ее голос прилетел к нему тихий, как воспоминание.

– Я всегда нахожу дорогу в темноте.

Ли Минь подняла плечом тяжелую каменную крышку, отодвигая ее в сторону. Ручеек холода сбежал по ступенькам и уютно устроился в гробнице на те несколько мгновений, пока крышку снова не задвинули.

Николас снова сжал Эттину сережку в пальцах и мучил металлическую петлю, катая туда-сюда, как заведенный.

– Если я… умру… прости, – голос Софии не был даже бледной тенью шепота, но он хорошо ее слышал. И понял.

– Не глупи, – сказал он, копируя ее чопорный тон. – Все, как я говорил тебе раньше, в Дамаске: я не позволю тебе умереть.

Ее ответом стало молчание.

«Мы, все мы, еще и странники в наших собственных путешествиях…»

София никогда бы не стала участницей путешествия, совершаемого им с детства: к свободе, которой его лишили. Но, как Этта стала спутницей его сердца, так София стала мечом на поясе Николаса в его нынешней экспедиции. С этой минуты и до тех пор, пока их пути не разойдутся, в ее распоряжении будет его доверие и его клинок.

Николас прислонился к ближайшей стене, впитывая холод камня горящей израненной кожей, и закрыл глаза. Какое-то время он просто вдыхал. И выдыхал. Верил и не верил. Доверял и не доверял. Сомневался и нет. Качался на волнах своих эмоций, как они с Чейзом любили делать, переворачиваясь на спину и глядя в небо. И в таком положении, в городе мертвых, он, наконец, заснул мертвецким сном: без сновидений и тяжести на душе.

21

Бывает такая усталость, что застревает в теле, словно яд, превращая даже простейшие задачи, как поднять голову, в невозможные. Сознание Николаса, кажется, схлестнулось с потребностями его тела. Он испуганно проснулся, чувствуя себя запертым в пьяном оцепенении. Тихие голоса приплывали туда, где он лежал пластом, завиваясь вокруг дергающей болью правой руки. Фонарь притушили, в глазах все расплывалось, но он вылепил из мрака фигуру Ли Минь, прислонившуюся к стене с головой Софии на коленях.

– … это так необходимо?

– Да, – услышал он голос Софии. – Я сейчас очень слаба, как видишь.

– Вижу, – сухо ответила Ли Минь. – «Слабая» – то самое слово, которым я бы описала тебя, учитывая, как ты бежишь оружия и падаешь в обморок при виде капли крови.

– Не имею ни малейшего представления, на что вы намекаете, – чинно заявила София. – Я еще могу умереть.

– Ой-ой! – прошептала Ли Минь. – Как же я могу не допустить этого?

София, очевидно, раздумывала над этим, потом приподняла руку, лежавшую на груди.

– Проверь мой пульс еще раз. Потрудись посчитать его… несколько минут.

Он снова «поплыл» под тихий счет Ли Минь: один, два, три, четыре…

В следующий раз он проснулся от криков.

Они долетели до него издалека, приглушенные, но полные муки. За то мгновение, пока его сознание стряхивало сон, голоса превратились в живых, дышащих существ. Николас взвился с пола, расшибая голову о низкий поток и обдавая себя дождем штукатурки.

– Ш-ш-ш!

София не спала, сидела прямо, опираясь о стену. Ее темные глаза не отрывались от него, пока она пыталась протянуть ему надкушенный ломоть хлеба. Николас принял его с жадным облегчением, отрывая себе большой кусок, и принялся рассеянно жевать, переключившись с остро необходимой еды на маленькую фигурку у подножия лестницы.

С мечом, добытым Николасом в Карфагене, в одной руке, и кинжалом в другой, Ли Минь стояла, держа одну ногу на ступеньке, не отрывая глаз от входа наверху.

– Что там? – прошептал он, подходя и становясь рядом. Крики действовали ему на нервы, руки, скользкие от пота, сжимались в кулаки. – Кто там?

Ведь не… Аройнвуды же?

– На нас охотятся, – объяснила Ли Минь. Глаза ее казались черными при тусклом освещении. – Ешь и надень то, что я тебе принесла. Мы не выйдем в ближайшее время, но когда двинемся, двинемся быстро.

Николас не послушался, поднимаясь на две ступеньки выше, чтобы получше расслышать борьбу снаружи – влажные удары плоти и пронзительные вопли проникали даже сквозь самые толстые камни гробницы.

– Что – кто – там? Ты ведь знаешь?

Ли Минь вытерла пот с бровей, оглядываясь на Софию.

Николас вздрогнул, заметив, что та уже облачилась в простую белую рубашку и бежевые брюки и занималась тем, что пыталась затянуть кожаный жилет. Две пары потертых черных сапог валялись на куче одежды в центре зала, очевидно, предназначенные ему. На китаянке тоже была вздымающаяся волнами белая рубашка, правда, себе она нашла тонкие обтягивающие штаны и красный плоеный камзол, закрывающий то и другое и удерживаемый тяжелым кожаным ремнем. Им всем предстоит путешествовать в мужской одежде.

– Во имя любви Господа, скажи нам, что знаешь, – взмолился Николас. – Пожалуйста.

– Все равно не поверишь, – пробормотала она. – Если это то, что я думаю…

– Я верю, что мы на грани того, чтобы оказаться зверски убитыми, поэтому время для вдумчивых колебаний, увы, прошло, – ответил он. – Ты знаешь, кто они?

– Да. Они уже давно охотятся за вами – сколько я за вами слежу. Оставили за собой цепочку трупов – равно стражей и путешественников. Все мертвы, как тот человек Линденов в Нассау.

Николас окаменел.

– Сюда явилось зло, смердящее старостью и разложением, – продолжала Ли Минь, поворачиваясь к нему. – Они не остановятся, пока не получат то, что ищут.

– А ты-то откуда знаешь? – София, как всегда, не церемонилась. – Ты и туда свой нос совала?

– Я знаю, – тихо ответила Ли Минь, нянча каждое слово, словно боясь отпускать его, – потому что была одной из них.

– Прошу прощения? – вскинула брови София.

– Нет времени объяснять, – отмахнулась Ли Минь. – Они – Тени, взращенные Древним, украденные из семьи в детстве. Всю человечность из них вырвали кровавыми тренировками и промывкой мозгов. Они здесь с единственной целью: служить ему. Найти то, что он ищет.

София ощупывала пол, пока не нашла нож, который обычно хранила за голенищем. И выбросила его в сторону Ли Минь.

– Нет, – покачала головой китаянка, снова опускаясь перед нею на колени, позволив клинку прижаться к коже напротив сердца. – Я сбежала ребенком. Моя мать была стражем, как и моя сестра. Я родилась со способностями к путешествиям, поэтому Тени приняли меня в свои ряды, убив мою семью. Свидетели их существования сами роют себе могилы, знаете ли.

– Так как же ты сбежала? – спросила София, не опуская клинка.

– Я всегда была самой маленькой и слабой, – спокойно рассказала Ли Минь. – Древний считал, что я не заслужила привилегии служить ему. Как-то ночью, когда старшие Тени должны были учить других ночной слежке, меня выбрали на роль жертвы. Приманки. Того, кто убьет меня, ждало его лучезарное благословение.

Николас в ужасе отпрянул.

– Однако ночь была безлунной, – продолжала Ли Минь, слова сыпались из нее сами. – Я ускользнула. Они так и не нашли меня. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

«Я нашла Чжэн Ши, чтобы выучиться у нее, – вспомнил Николас ее слова. – Чтобы показать свою силу».

– Это правда, – сказал Николас, борясь с искушением потрогать кольцо на руке, пытаясь не обращать внимания на то, как оно жгло его до костей. – «Из тени придут они, ужас неся»… Почему этот… почему этот… Древний, ты сказала? Почему он хочет астролябию?

– Потому что верит, что получит полное бессмертие, если поглотит ее силу, станет невосприимчив к оружию и действию времени, – сказала Ли Минь. – Он продлил свою жизнь, забирая силу копий, но их недостаточно, чтобы насытить его. Он забивает Теням головы обещаниями, что они тоже будут жить вечно и унаследуют мир. Они – не только его слуги, но и присные.

София замотала головой, словно могла вытряхнуть из нее услышанное.

– Нет. Нет! Тот Жакаранда нас уже этим кормил! Алхимик? Чепуха и бред собачий!

Но Николас кивал, потирая лицо. Заставляя себя принять невероятное, как делала Этта, чтобы двигаться дальше.

– Ты веришь мне? – спросила Ли Минь. – В самом деле?

Он встретился с нею взглядом, впервые заметив в ее голосе неподдельную уязвимость. Безнадежность, сплетенную с отрицанием.

– Это совпадает с тем, что мы уже знаем, и у тебя нет резона нам врать. Но подозреваю, мало кто поверил бы тебе, не будь у него доказательств прямо перед носом. Ты, стало быть, никому не рассказывала об этом?

Она снова перебросила косу через плечо, углы ее рта опустились.

– Даже и не думала – как ты заметил, история слишком невероятная, чтобы в нее поверил кто-то, кто сам в нее не втянут. Тому, кто будет болтать на каждом углу о Тенях, бессмертии и тому подобном, не поручат деликатную работу, знаешь ли.

– Знаю, – согласился Николас, теперь лучше понимая, почему она служила наемницей, а не влилась в ряды Тернов или Айронвудов. Тайну хранят или в одиночку, или не хранят вовсе.

– Так что все это правда, – заключила Ли Минь. – И если мы не сможем отсюда выбраться, то уже никогда не покинем этого места.

Крики боли сменились скулением. Ли Минь приложила палец к губам. Николас задержал дыхание, потянувшись к оружию на ремне, но его там не оказалось. Он перевел взгляд на Ли Минь, которая без зазрения совести игнорировала его, держа меч и кинжал в руках, встав в боевую стойку. Но потом его внимание снова переключилось на вход в гробницу.

Шаги звучали как обычные шаги подкрадывающегося человека. Только когда снова послышался тот же царапающий звук, долгий и тянущийся, Николас осознал, что они больше не слышат – не через многочисленные слои камня, – а чувствуют колебания, возникающие от движения. Штукатурка потоком сыпалась с потолка, и Николас, ощущая, как болезненно сводит живот, задумался, что же может быть таким тяжелым.

– Ли Минь, – прошептал он. – А это они пользуются необычным оружием: длинным, тонким клинком, изогнутым как коготь?

– Да, – выдохнула она. – Его получают после инициации. Так, значит, вы и сами видели их…

Видели. Схлестнулись врукопашную в Карфагене, только не поняли этого. Он сжал в руке маленький оберег и Эттину сережку. Дрожь усилилась, до треска сотрясая стены, отчего стало казаться, что кем бы ни были эти путешественники – эти Тени, – они находились в гробнице рядом с ними.

«Это ад, – подумал он, – или все бесы сбежали из него».

Свет померк – София притушила фонарь.

Если они умрут здесь, кому из них суждено последнему внимать крикам остальных?

«Прекрати немедленно!» – прикрикнул он на самого себя. Боже, да он становится склонным к театральности, да такой, что сам Чейз зарыдал бы от гордости. Сильно же ему это поможет.

Он будет драться, как дрался всегда. Даст Софии и Ли Минь возможность убежать, а затем последует за ними. Он не умрет здесь во мраке, когда у него есть будущее, на которое он может притязать.

Николас не сказал бы, сколько времени прошло, прежде чем приглушенные голоса стали просачиваться сквозь стены. Он владел французским и испанским, а также вполне прилично знал итальянский, благодаря общению с моряками в многочисленных портах. Мог говорить и читать на латыни и немного по-гречески – заслуга безграничного терпения миссис Холл, но сейчас слов было не разобрать.

Ли Минь кивнула в сторону входа, ее черты свело от напряжения. Впервые за время их недолгого знакомства Николас увидел волну беспомощности, пробежавшую по лицу наемницы, и теплившийся огонек надежды, о котором он и не подозревал, потух.

На мгновение воцарилась тишина, затем по воздуху долетел другой звук, обвиваясь вокруг кожи, поднимая каждый волосок на теле. Он казался столь неуместным, что разум не сразу его распознал.

Смех.

София зажала ладонью рот. Кожа Николаса, казалось, сейчас оторвется от костей и сбежит.

Шаги стали тише. Сотрясения перешли в дрожь, затем и вовсе угасли. Николас с Ли Минь обменялись взглядами, и только тогда его отпустило напряжение, державшее все тело на взводе. Он глубоко вдохнул, до боли в груди заполняя легкие воздухом.

– Переодевайся, – скомандовала Ли Минь. – Быстрее. Нужно уйти, пока им не пришло в голову вернуться.

Николас кивнул, направляясь к куче одежды.

– Помочь тебе с сапогами? – спросил он Софию. Она уже могла шевелить руками и ногами, но кисти и стопы ее еще не слушались.

Резко втянув воздух, девушка с огромным усилием, проглотив изрядный кусок гордости, кивнула.

– Я сделаю, – сказала Ли Минь, отводя его руки. Он взглянул на Софию – убедиться, что та не против, затем занялся своими штанами. Они оказались ему малы, что могло говорить о том, каким его видит Ли Минь, но, скорее всего, она просто взяла, что подвернулось под руку – что смогла «приобрести», не привлекая внимания.

Сама наемница надела тяжелый плащ, укрывавший ее от ненужных взоров. Николас впервые задумался, как странно было иметь пусть и небольшое, но преимущество перед другим человеком – обычно мир приберегал невыгодное положение именно для него. Но в Папском городе темнокожий мужчина, особенно в простой одежде, и близко не бросался бы в глаза так, как молодая китаянка.

Сапоги тоже жали, но терпимо. Он на мгновение отвернулся от девушек, снял испачканную тунику и скользнул в мягкую льняную рубаху, заправляя ее в штаны. Зашнуровывать камзол Николас не стал, не обращая внимания на то, что тот на нем не сходился. Долго разглядывать его, чтобы задаться подобным вопросом, будет некому, к тому же мир как никто умел стыдливо отводить взор от бедняков и простолюдинов.

Он пробежал рукой по лицу, чувствуя покалывание пробивающейся щетины.

– Если придется драться…

– Меть в голову, горло или в бок сразу под ребрами, где можно пробить сочленения их нагрудных пластин, – отозвалась Ли Минь. – Но безопаснее сбежать.

– Есть тут поблизости проход?

– Два наверху, – подала голос София. – Я проведу. Помогите, ладно? – она протянула руку. Николас и Ли Минь одновременно кинулись к ней, но он успел первым, схватил ее за запястье и потянул вверх и вперед. Ноги под девушкой подкосились, и она охнула от испуга.

Николас без большого труда поймал ее.

– Ты их вообще не чувствуешь?

София кивнула, прочищая горло, но вскоре ее взгляд снова стал жестким.

– Наверное… мне понадобится помощь. Еще немного.

– Я подойду, – сказал Николас. У него еще болело плечо, зашитое Ли Минь, но он чувствовал себя гораздо сильнее после отдыха. Правая рука, отравлявшая ему жизнь в Карфагене, заныла от боли, приняв на себя часть веса Софии, но он заставил себя не думать о ней.

– Ты не расскажешь об этом ни одной живой душе, даже своей Линден, – пригрозила София. – И понесешь меня на закорках, а не как даму, иначе меня вырвет от отвращения.

– Разумеется, – ответил Николас.

– Ни слова.

– Ни за что, – пообещал он.

Позади Ли Минь собирала сумки, раздвинув темный плащ и закидывая их на плечи.

– Так ты в самом деле идешь? – спросила София. – И помогаешь нам? Могла бы оставить нас в качестве приманки и улизнуть.

– Я – наемница, но не чудовище и уж тем более не идиотка. Одной мне с ними не справиться. Он не может защитить себя и тебя в таком положении или быстро сбежать, – объяснила Ли Минь, – если только не сбросит тебя. А ты не в состоянии бежать или драться, если придется.

– Я не брошу ее, – объявил Николас в ответ на рычание Софии. – И в жизни не убегал ни от одной драки!

– Если мы все-таки уходим, – с нажимом сказала Ли Минь, перебивая их, – то давай уже уйдем. Я знаю, как пройти в собор Святого Петра.

– Фонарь… – начал Николас.

– Нет. Мы пойдем в темноте, как и они, – отрезала Ли Минь, начиная подниматься. – Быстрее, быстрее.

Ему все-таки пришлось спустить Софию на пол, чтобы помочь Ли Минь сдвинуть крышку саркофага. Почти тут же в ноздри ударил запах плоти и горячей крови. За спиной давилась тошнотой София, судорожно цепляясь руками за его шею, когда он наклонился снова поднять ее.

– Ты слышишь? – прошептала она. Когда Николас не отозвался, она схватила его голову руками и повернула направо.

Кап… кап… кап…

Воздух здесь был прохладным, но слишком сухим, чтобы вода собиралась на стенах. По телу Николаса пробежала дрожь, покалывая кожу на голове, леденя позвоночник. Ли Минь встала сбоку от гробницы, подняв оружие, и глядела вверх – туда, где в алькове было втиснуто тело Майлза Айронвуда с немигающими глазами, поблескивавшими во мраке. Ручейки крови стекали по стене на его напарника, чье тело выгнулось, словно ему сломали спину.

– Боже милосердный… – выдохнула София. Николас обернулся к Ли как раз вовремя, чтобы увидеть проблеск серебра и темную фигуру, сделавшую выпад в сторону лица девушки.

– Ли..! – начал он, но китаянка уже разобралась, что к чему. Ее короткий меч вылетел вперед, перехватывая руку с тошнотворным «чваком». Тень, вскрикнув, отскочила назад, а Ли Минь наклонилась, подбирая что-то с земли. Снова выпрямившись, она бросила Николасу длинный меч, но его еще в воздухе перехватила София, ударив Тень за ними: Николас услышал отзвук столкновения с чем-то плотным.

– Кто там? – проорала она у него над ухом. – Покажитесь! Покажитесь, грязные трусы!

Теперь он увидел – увидел их. Они были чуть темнее окружающей тьмы, пока один из них – молодой человек с пугающе бледным лицом – не взглянул на него из-под капюшона. Пронизывающий взгляд будто рассек Николаса надвое, до костного мозга. Он невольно сделал шаг назад, чувствуя, как все его существо заполняется льдом, и врезался в саркофаг за спиной.

В одно мгновение он плавным движением выхватил меч из рук Софии и кинулся вперед, целясь Тени в горло, как учила Ли Минь. Взметнулась рука, и ему пришлось, крутанувшись, запрыгнуть на крышку саркофага, чтобы избежать удара когтя.

София отпустила его плечи, плюхнувшись на край гробницы. Она вытащила нож из-за пояса и как будто бы изготовилась к броску. Ли Минь, издав яростный клич, атаковала другую Тень – ослепительно рыжеволосую женщину. Она завертела клинком, поднимая вихри потревоженной пыли, и обрушила его, пытаясь снять голову Тени с плеч. Женщина была слишком быстра – она отбила удар, пнув Ли Минь ногой, откинув на шаг назад, но не в силах остановить ее. В китаянке кипела ярость, опаляя воздух, опустошая рот, раскрытый для очередного выкрика.

Бешеный лязг их мечей разбудил бы и мертвых.

Из тьмы вылетел клинок, заставив Николаса броситься на землю, уклоняясь от удара в основание шеи. Парень выбросил ногу, пытаясь опрокинуть Тень, но тот подпрыгнул на почти нечеловеческую высоту, перекувырнувшись в воздухе и ударив Николаса в лицо всем своим весом.

За веками вспыхнули тысячи звезд, на мгновение ослепив его. Крик Софии заставил его откатиться за секунду до того, как коготь Тени вонзился бы ему в ухо. Его полоснуло по щеке. Николас заскользил в луже крови на полу, не в состоянии подобрать ноги.

Проклятье, вставай, вставай…

Он прошел сотню сражений в море, отражая нападения пиратов и идя в атаку.

Ему в живот летели ножи, в шею – топоры, но он выжил, пережив даже бойцов, закаленных морем. Однако лучшие из лучших моряков выглядели ошалевшими тупыми животными в сравнении с Тенями, которые, казалось, предвидели его удары еще до того, как Николас успевал о них подумать.

Этта…

Николас получил яростный пинок в грудь и почувствовал, как хрустнули ребра.

Этта…

Он попытался вспомнить ее на «Решительном», какой она появилась в дыму сражения, попытался использовать этот образ как молитву о ниспослании силы, что направила бы его следующий удар. Однако едва воспоминание проступило перед его внутренним взором, образ разрушили крепкие челюсти мрака. Ему представилось как ее крик внезапно оборвался, по лицу заструились ручейки крови из ушей, пронзенных когтевидными клинками.

Ее тело лежало, бледное и неподвижное, как мраморные ангелы вокруг.

Он взвился с пола, сшибая Тень. Нападающий попытался сделать выпад вперед, но запнулся, упал на одно колено и закричал от боли. София скользнула ему за спину и перерезала ахиллово сухожилие. Николас воспользовался возможностью одновременно с нею, и каждый ударил Тень в шею.

Тело рухнуло наземь.

Новый скрежет металла по металлу заставил Николаса повернуться к Ли Минь, которая, до последней унции напрягая силы в дрожащих мускулах, повернула длинный коготь Тени к ней самой, пронзая мягкую плоть шеи.

– Я… вечно… – захрипела рыжеволосая.

– Ты покойница, – поправила Ли Минь, добивая ее.

– Как и ты, – раздался еще один голос. Николас повернулся ко входу в гробницу, провожая мечом другого воина-Тень, вошедшего внутрь. Еще двое заняли позиции перед ним. – Потерявшаяся малышка. Помнишь меня? Я тебя помню.

Николас знал, что Ли Минь не собиралась этого делать, но голос Тени, казалось, пробовал воздух на вкус, словно змеиный язык, и девушка отступила на шаг назад. На шажок. Ее руки сжимали рукоять кинжала с такой силой, что он слышал, как хрустят суставы.

Даже зная, что ей, скорее всего, это бы не понравилось, Николас почувствовал острое желание защищать эту юную девушку, украденную из семьи и выращенную во мраке, и молодую женщину, стоявшую за ним, выжившую в том аду.

Вся правая кисть утратила чувствительность, а вслед за нею и рука целиком. Николас едва успел подхватить меч слабой левой ладонью. Он прищурился, глядя на них, а сердце отбивало яростную дробь страха.

– Ли Минь, – тихо произнес Николас. – Бери ее и уходи. Я вас догоню.

– Нет, – начала София, когда Ли Минь опустилась на колени рядом с нею. – Подожди, ты же…

– Астролябия у меня, – объявил Николас Теням. – Кто сразится со мною за нее?

Вспышка белой рубашки Софии на краю зрения подтвердила, что девушки, по крайней мере, выбрались из тесноты некрополя. Один их Теней бросился было за ними, но первый мановением руки вернул его на место.

Николас поднял меч, проглатывая кровь во рту. Я выживу. Это был не вопрос, а необходимость. Ему нужно только проложить путь к входу в мавзолей, а там он затеряется во тьме.

Тени перед ним встали в ту же позицию, откинув капюшоны с лиц.

В темноте послышался шепот, пульсация, рычание. Тени отпрянули от этого голоса, двое нырнули в дверь, исчезая в мягком стуке быстрых шагов.

– Лжец, – бросил Тень, задержавшись на мгновение, чтобы натянуть капюшон, и побежал за ними. Николас, пошатываясь, двинулся вперед, держась за стены. Если Тени побежали налево, он пойдет направо, уповая, что этот путь приведет его к Ли Минь и Софии. К базилике.

Но из глубин Города мертвых раздался голос, ломкий и воздушный, как пыль штукатурки, парившая вокруг.

– Дитя времени.

От этих слов замерло сердце. Николас обернулся, прижимая онемевшую руку к груди. И хотя его усталый разум было легко обмануть, а сердцу надоело сопротивляться обману, он мог бы поклясться, что увидел в проходе еще одну фигуру. Длинный светлый плащ, перехваченный на шее, стекал по спине, завиваясь у ног, словно ластящаяся кошка. Он придавал носившему его такой царственный вид, что Николасу отчаянно захотелось призвать все свои силы, чтобы снова отвернуться. Расстояние между ними, казалось, уменьшается, хотя ни один из них не двигался. Николас видел безупречный профиль незнакомца, словно бы выписанный рукой мастера. Внезапно кольцо на пальце затянуло свою песнь боли, разгораясь, когда незнакомец повернул голову в его сторону, задержав на нем взгляд. Только тогда, полностью переключив на себя внимание человека, Николас заметил, что черты его подобны демону – лику самой Смерти.

Он повернулся и бросился бежать, словно за его спиной горела Преисподняя.

22

Его немного удивило, что город мертвых устроен как самый настоящий город, но вот он петлял в темноте по извилистым улицам, сетью оплетавшим ряды гробниц и колонн. Лишь когда его ноги, в конце концов, нащупали подножие лестницы, он осознал, что начал подниматься к поверхности. Он был благодарен за испытание ступенями, за тепло, просачивавшееся в воздух с каждым пройденным этажом земли и резного камня, а при виде первых проблесков сальных свечей, закрепленных по стенам узкого коридора, чуть не разрыдался.

Еще больше он был благодарен, увидев, что София и Ли Минь уже там, поджидают его.

– Что тебя задержало? – ворчливо поинтересовалась София, сидящая на полу. – Какого черта ты отослал нас?

Николас посмотрел на нее так, будто она объявила, что только недавно вылупилась из яйца. Лишь стерев обжигающую струйку крови со щеки, он понял, что по-прежнему сжимает в руке меч. Правая рука бесполезно висела вдоль тела, но он подавил нараставший страх, чтобы не напугать их.

– Я тоже переживал за тебя, София.

– Хм, – девушка скрестила руки на груди и отвернулась. – Так и знала, что ты будешь сентиментальным до омерзения.

– Прости мне то, каким я увидела тебя в нашу первую встречу, – сказала Ли Минь. – Теперь я понимаю, какой ты на самом деле.

– Ага, идиот недорезанный, – пробормотала София.

– Ты ранен? – спросила Ли Минь. – Кроме того, что и так видно?

Запах теплого воска заполнил воздух, очищая застоявшийся в горле и легких смрад разложения. Николас обернулся проверить, нельзя ли как-то покрепче запереть дверь за ними – оказалось, можно. Он задвинул засов, не обращая внимания на голос, с издевкой говоривший ему: «Не выдержит…».

– Я кое-что видел, – рассказал он, не отвечая на ее вопрос. – И мне нужно знать… Нужно понять, что это было.

– Ты видел его. Древнего, – сказала Ли Минь, словно само лицо выдало Николаса с головой. – И он позволил тебе жить?

В то мгновение, когда он встретился взглядом с тем человеком… иначе было не описать: Николас внезапно остро почувствовал все годы своей жизни, легко помещающиеся в ладони Древнего.

– Он отозвал их – Теней, – объяснил Николас. – Не имею ни малейшего понятия, почему.

– Не знала, что он способен на милосердие.

Николас не испытал – ни на секунду – удовольствия от вспышки страха, предательски промелькнувшего в глазах Ли Минь. Она торопливо продолжила:

– На кону нечто большее. Где это, куда ты надеешься попасть? Ты все еще рассчитываешь найти последний общий год? – она вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазывая кровь и грязь. Ее руки покрывала жидкость – такая темная, что ее можно было бы принять за черную.

«Кровь», – понял он. Кровь путешественников. В горячке битвы и бегства он не удосужился уделить более одной ужасной секунды раздумьям об агентах Айронвуда, убитых и сознательно оставленных на видном месте. Сведя их жизни к брызгам крови, их сделали не более чем издевательской насмешкой над следующими жертвами. Тени могли сделать то же самое с любым из них.

– Да, – подтвердил он. – Ты выяснила, что это за год?

– 1905-й, – сказала она, намекая взглядом, что знала уже давно. Но он был слишком опустошен болью и страхом, чтобы обратить на это внимание. – Мы можем воспользоваться проходом наверху – тем, что ведет во Флоренцию. Оттуда не ближний свет, но вряд ли путь займет дольше нескольких дней…

– Что за чертовщина творится с твоей рукой? – перебила ее София. Без предупреждения она протянула руку, схватила его за запястье и, подтянувшись, встала на ноги.

Николас отвернулся.

– Всего-навсего рана…

– Ты не шевельнул ею ни разу! – он видел, что София запустила ногти ему в ладонь, но ничего не чувствовал. – Что? Хочешь сказать, что это кольцо?

Ее голос поднялся до визга, и, казалось, она готова вырвать его руку из плеча и избить ею до бесчувствия.

– Яд Белладонны, – пояснила Ли Минь, сама взяв его руку и повертев ею туда-сюда, словно читая карту. – Если не выполнишь ее задание, он постепенно доберется до сердца и так же парализует его. О чем она тебя попросила?

– Убить Айронвуда, – буркнула София, опережая его.

– Но зачем? – спросила приглушенным голосом Ли Минь.

– Ты его видела?

– Хватит, – перебил Николас. – Обсудим это по дороге в 1905 год.

– Да, пожалуйста, – отозвалась София.

Ли Минь натянула капюшон, скрывая под ним лицо.

– Любезности тебе не идут.

«Они идут почти всему миру», – успел подумать Николас, но ничего не сказал.

– Что ж, за мной, – Ли Минь в развевающемся плаще двинулась по коридору.

– Ты должен это сделать, – внушала София на ходу. – Ты не можешь расстаться со своей жизнью ради старика. Он того не стоит. Половина человечества устроит в твою честь парад.

– А ты убьешь тех, кто тебя избил? – поинтересовался он.

Девушка отвернулась, глядя прямо перед собой, крепко стиснув зубы:

– Тут не то. Я не умру от того, что никогда не найду тех уродов. И учти: не убьешь ты – убью я. День, когда Сайрус Айронвуд получит желанное, – это день моих похорон.

«Айронвуды, – подумал он, качая головой. – Всегда готовы избавиться от своих же».

– Что случится, когда старик умрет? – вслух спросил он. – Ты заступишь на его место как наследница? Ожидая, что другие семьи построятся перед тобой во фрунт?

– Все, чего я хочу, – просто стереть этот мазок дерьма с лица планеты и засеять солью ту землю, что выкормила его, – злобно прошипела она. – Что станет с другими семьями, когда он откинет копыта, – это пусть решает кто-нибудь другой. Я больше не хочу этого касаться.

Она хочет освобождения. Девушка, казавшаяся ему олицетворением всего, за что выступала ее семья, не хотела иметь с нею ничего общего. Примечательно.

Ли Минь притормозила у следующей внушительной двери, прижимая ухо к шершавому темному дереву. Обернувшись, она кивнула Николасу, затем распахнула дверь, открывая винтовую лестницу, конец которой терялся далеко в вышине.

Николас рванулся вперед, но замер, услышав голос, донесшийся сверху. Он затянул Софию в тень за ближайшим выступом стены, на ходу придумывая возможные объяснения, что они тут делают и как оказались здесь, с ног до головы перемазанные кровью…

Вдоль каменной стены лестницы плыл свет, отмечая продвижение человека. Он появился быстрее, чем они ожидали, – пожилой мужчина в сутане с добродушным лицом, вытянувшимся от удивления.

– Мы… – София быстро перешла на латынь. – Мы явились выразить свое почтение…

Мелькнула рука Ли Минь, ударившей святого отца по голове плоской стороной меча. Николас едва успел броситься вперед и подхватить беднягу, пока тот не грохнулся об пол.

– Слишком долго, – объяснила она в ответ на немой вопрос в глазах Николаса. – Надо двигать.

– А она кое в чем была права, – признала София, проходя мимо него. – Никакой ты не пират, Святой Николас. Где же твоя хваленая беспощадность, с какой ты рубаешь моряков направо-налево?

– Оскорблена подобным бесчестием, – ответил он.

Она, должно быть, закатила свой единственный глаз.

– Убей честь, пока честь не убила тебя.

Ли Минь, казалось, хотя бы знала, куда они направляются. Николасу же понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что они проникли в собор Святого Петра и шли его тихими нефами. София отзывалась о нем как о «древнем» Святом Петре, и теперь Николас убедился, что это действительно так. Открывшийся ему собор не имел ни следа того величия, которое они наблюдали с Джулианом в своих бесконечных поисках астролябии, но то был, кажется, двадцатый век? Тогда он потерял дар речи от работы мастеров, расписывавших его купол и стены. Тот собор словно бы накопил за века сокровища и величие, подобно семье путешественников. Сейчас же он был по-спартански прост, в его линиях не чувствовалось ни весомости, ни долговечности. Собор казался таким же скромным, как англиканские церкви в колониях, которые, казалось, прямо-таки гордились своей безыскусностью и мрачностью.

Проходя мимо большой капеллы, в которой незапертая дверь приоткрывала мерцание свечей, он поднял взгляд к потолку. София, шедшая следом так же тяжело, как и он, не отрывала глаза от пола. Задумавшись, он не обратил внимания, что девушка отстала на несколько шагов, а потом и вовсе остановилась.

– Боже правый, Картер, – прошептала София. – Ты носился с этой проклятой вещицей целый проклятый месяц, а теперь вот так просто швыряешься ею?

София подняла знакомую золотую сережку с дрожащими маленькими листочками и голубоватой жемчужиной. Рука Николаса метнулась к кожаному шнурку на шее, сердце подпрыгнуло до самого горла.

Ад и проклятье…

Но оберег и сережка казались на месте, в безопасности – он почувствовал их легкий вес в руке. Но что же тогда..?

Грудь наполнила барабанная дробь, распространяясь с током крови все дальше и дальше по телу, пока он едва не потерял чувствительность в пальцах.

– Это явно не та же сама, – заявила Ли Минь, взяв сережку у Софии. – Взгляни…

Но когда они положили их обе на ладони, сережки оказались совершенно одинаковыми, сработанными одним мастером. Они составляли пару. Они составляли…

Этту.

Николас рванулся назад, спотыкаясь, побежал к капелле, пробежав ее всю вдоль и поперек, не найдя ничего и никого. Вернувшись в коридор, обезумев одновременно от неверия и надежды, стал искать другие следы ее пребывания – что угодно, что могло бы подсказать, куда она делась. Пыль разъедала глаза, замутняла зрение, душила, заполняя легкие, выдавливая последние крохи воздуха из груди. Отчаяние было невыносимым, но он не мог смириться, только не сейчас…

– Этта? – звал он так громко, как только осмеливался. – Этта, где ты?

– О, боже, – услышал он голос Софии. – Я не могу на это смотреть. Останови его. Пожалуйста.

Именно выражение лица Ли Минь заставило его оборвать беспорядочные поиски. Тщательно сложенная головоломка треснула, когда та закусила губу, стреляя глазами по сторонам.

– Ты же не про Генриетту Хемлок?

– Хемлок? – взвилась София, поднимая руку. – Погодите…

– Генриетта, дочь Генри Хемлока…

– Этта Спенсер, – нетерпеливо бросил Николас. – Ее мать – Роуз Линден, и да, Роуз говорила мне, что Хемлок – Эттин отец.

– Почему ты мне этого не сказал? – разъярилась София. – Тебе не приходило в голову, что это может быть важно, что глава Тернов заделал ребенка этой твари Роуз Линден? Бог ты мой, да это многое объясняет. Очень многое.

Ли Минь не решалась посмотреть ему в глаза. Она беззвучно шевелила губами, сжимая и разжимая кулаки. Николас чувствовал, как до тошноты скручивает живот, – он ступил в эту ловушку и не видел выхода из болезненной, жгучей клетки надежды.

– Ты знаешь, где она? Это ее мы ищем. Ее отбросило в последний общий год…

Ли Минь закрыла глаза, выпуская воздух, запертый в груди.

– Знаю. Мне… искренне жаль. Но на этом твои поиски закончены, потому что она мертва.

Нью-Йорк

1939

23

Этта не знала, сколько простояла так, словно приклеенная. Ужас сжал ее так сильно, что, казалось, кожу сдирало с костей. Джулиан попробовал пройти вперед несколько шагов, сдувая сажу и пепел с дороги, но лишь обнажал новые слои сажи и пепла.

– Ничего… совсем ничего нет, – бормотал он, повернувшись к ней. – Как такое возможно? Дома, люди…

Он был прав: насколько было видно сквозь дым – а без помех в виде зданий видно было далеко, – вокруг не было ничего, кроме голых скелетов былого. Если бы воздух очистился, Этта знала, что, по крайней мере, увидела бы Ист-Ривер. Она-то думала, что разрушить город сильнее, чем Сан-Франциско землетрясением, уже невозможно, но это… это было…

– О, господи! – она зажала рот рукой.

Да, она правильно подумала там, в Петрограде: это была третья, совсем новая временная шкала – время не вернулось обратно к варианту Айронвуда, как он, вероятно, рассчитывал, убивая царя. Он схватил опасные тлеющие нити истории и завязал их в нечто гораздо более жуткое. Нечто неузнаваемое.

Не осталось ничего.

Она осела на колени, внезапно лишившись способности стоять на ногах.

– Что могло вызвать такое? – задумался Джулиан. – Артобстрел? Бомбардировка?

– Не знаю, – глухо ответила Этта. – Я не знаю… нам нужно… нам нужно идти…

Если город разрушило кое-что похуже, вроде ядерного оружия, то они уже получили изрядную дозу радиации. Эти мысли буквально подбросили ее с земли, осушив слезы, уже начавшие скапливаться в глазах.

Но когда она повернулась предупредить Джулиана, что-то привлекло ее внимание: взмах света фар, прорезавший густой дым над ними.

– Выжившие, отзовитесь, – хрипел в микрофон голос, осипший то ли от переживаний, то ли «благодаря» технике. – Помощь уже идет. Выжившие… отзовитесь, если можете…

– Пошли, – скомандовала Этта, направляясь к проходу. – Надо уходить!

Джулиан покачал головой:

– Нет. Няня – я хочу найти ее…

Слова застряли у Этты в горле. Если няня была в городе, то, вероятно, искать уже некого. Но не успела она ничего возразить, как огни снова выхватили их из дыма, и автомобиль, радостно взревев, поспешил к ним. Не успел джип полностью остановиться, как человек в черном парашютном костюме с кислородной маской, – напомнившем Этте знакомый по книгам общевойсковой защитный костюм, – выпрыгнул из кузова и устремился к ним.

– Боже мой! Боже мой, что вы тут делаете? – маска искажала голос. – Как вы выжили?

– А вот это, приятель, – сумел выдавить Джулиан, – хороший вопрос.

Этта понимала, что должна бы направить их обратно сквозь проход, но какая-то часть ее хотела узнать – увидеть самой, – что стало с родным городом.

Ей следовало бы подумать, что это сделает с ее сердцем. Через некоторое время она бросила глядеть на развалины, по которым, подскакивая, пробирался джип, и уткнулась лицом в ладони.

Это неправильно, это неправильно… Ничто здесь не было правильным. Вся эта временная шкала…

Медик, ехавший в машине, выдал им кислородные маски, отчего голова слегка прочистилась. Этта поморщилась, когда он мазнул антисептиком рану у нее на руке, а потом перешел к порезу на лбу.

– Слушай… – наклонившись к шоферу, начал Джулиан слегка дрожащим голосом. – А уже известно, кто за это ответствен? Мы немного, э-э… отстали от жизни. Завалило в подвале – понимаешь?

Вот он, Джулиан Айронвуд: бесполезный в гребле, но скорый на вранье.

– А я тебе скажу, – отозвался водитель. – Ответственность за эту работенку с гордостью взяли на себя Центральные державы[14]. Не поленились еще разбомбить Лос-Анджелес и Вашингтон, чтобы уж наверняка дошло.

Этте пришлось закрыть глаза и глубоко дышать, чтобы ее не вырвало.

– В жизни не видел вспышки, как эта. Миллионы – раз и… – водитель осекся.

«Погибли», – мысленно закончила Этта.

Светало, и, когда они подъезжали к Гудзону, направляясь к заявленному мобильному госпиталю и месту сбора выживших в Нью-Джерси, Этта увидела темный силуэт велосипедиста на одной из немногих уцелевших стен – он исчез, оставив после себя лишь тень.

– Париж и Лондон еще держатся, но это вопрос времени, – горько добавил медик. – Зуб даю: это все – предупреждение, чтобы мы не вздумали к ним присоединиться. Они знают, что Рузвельт подумывал послать части на помощь бриттам – что те уже снаряжались, готовясь к сражениям. Вот Центральные державы и объявили нам войну.

– Это не война, – заметил водитель. – Это ад. Они знали, что мы вмешаемся при первой же возможности, вот и смяли нас. Показали, кто в доме хозяин.

Этта не стала спрашивать про правительство, про другие города. Не спросила и Джулиана, как они вернутся к тому проходу, или какие еще можно найти в этом году. Ее накрыла усталость, загасив последнюю искру борьбы, которая в ней еще оставалась. Она закрыла глаза, отгородившись от своего разрушенного города.

– Почти на месте, милочка, – объявил медик. При других обстоятельствах Этта бы возненавидела это обращение, но сейчас она была совершенно разбита, да и мужчина – милый дедушка – напомнил ей Оскара, мужа Элис. – Придется тебе найти доктора, чтобы подлатать руку, когда доберемся, слышишь?

У нее не нашлось сил кивнуть.

Где искать начало этого? Как можно исправить такое?

«Везде, – мысленно ответила она себе, – и всеми силами, какие у меня только есть».

Мобильный госпиталь был развернут в городе Элизабет в Нью-Джерси. Достаточно далеко от уничтоженного Манхэттена, чтобы быть вне непосредственной опасности, но все же в зоне досягаемости клубов удушливого дыма и пыли. Чтобы попасть в него, им пришлось проехать по расчищенным зонам, куда свозили тела погибших – иные прикрытые брезентом, иные нет. Этта слышала свое хриплое дыхание, не в силах заставить себя сделать вид, будто не видит искореженные мукой позы, обожженные тела, казавшиеся выпотрошенными. Хотя она и считала себя обязанной принять роль свидетеля этого зверства, увековечить в памяти перечеркнутые жизни, Этта не возражала, когда фельдшер наклонился и заслонил ей глаза рукой.

– Не надо тебе этого видеть, – сказал он.

Но ей было надо.

«Это я сделала», – думала она. Упустив астролябию, она стала ответственной за все. При этой мысли ее заколотила такая дрожь, что тому же фельдшеру пришлось уложить ее на сиденье и поставить капельницу.

Слушая радио в машине, Этта узнала следующее: бомбардировка была пять дней назад, президентом Соединенных Штатов теперь стал министр труда как единственный, кому повезло находиться во время налета в отпуске вдали от столицы, а решение, заключать ли мир или объявлять войну, еще не принято.

– А есть какая-то регистрация? – спросил Джулиан. – Список выживших?

– Пока нет, – ответили ему. – Увидите.

И они увидели. Старый склад, преобразованный в неотложное отделение, опоясывало двойное кольцо людей, жаждущих попасть в него. Многие из них – большинство, если честно, – были чернокожими. Они же составляли основную часть обитателей палаточного городка, разбитого на ближайших улицах. Их убогие повязки смотрелись в лучшем случае как первая помощь, а не настоящее лечение.

– Почему здесь две очереди? – растерянно поинтересовался Джулиан. Этта столь же озадаченно повернулась посмотреть, что его так удивило. Две раздельные палатки, обе с логотипом Красного креста, обе выдавали одинаковые пакеты с едой. Вот только очереди к ним были разные: одна для белых, другая для черных.

Этта подавила рвавший наружу крик. Весь город лежал в руинах, миллионы людей погибли, а эти все следовали пустой бесчеловечной традиции, будто в ней было хоть на грамм чего-то еще, кроме унижения.

– А то ты не знаешь, – вскинулась она. Айронвуд, много путешествовавший, хорошо знавший историю, созданную его дедом – Джулиан вел себя, словно все это не имело к нему никакого отношения. Почему-то это только еще сильнее ее разъярило.

– Но почему? – снова повторил он глухим голосом.

– Идемте, вы двое, – крикнул один из солдат.

– А что же остальные? – спросил Джулиан, когда они проходили мимо очереди в здание склада.

– Ждут кровь из черного банка крови в Филадельфии, – просто ответил солдат, не считая свое объяснение безумным. «Кровь – это кровь, это кровь, это кровь». Значение имели только группа и резус. Положение было отчаянным, катастрофическим, и вот те нате.

«Успокойся, – приказала она себе. – Успокойся…» Она сложила руки на груди, сдерживая желание начать рвать мир вокруг на части в припадке ярости. Мой город. Эти люди… Этта поперхнулась поднявшейся желчью, и только прижав руку ко рту, сдержала порыв рвоты, хотя и так уже чувствовала себя пустой и выпотрошенной.

– Что мы тут делаем? – прошептала Этта, когда военные вели ее и Джулиана к госпиталю. – Нам нельзя задерживаться, ты же знаешь.

Он покачал головой, снова оглядываясь на лица людей перед дверьми, ожидающими своей очереди.

– Есть же свободные кровати. Почему они ждут снаружи, если койки свободны?

– Ими займутся, когда подъедут люди из госпиталя Кеннеди, – медленно, словно говоря с ребенком, ответил медик. – Сюда, пожалуйста.

Фельдшер сдал их врачу с осоловевшими глазами, который поспешно усадил их на койку и без единого слова принялся осматривать порезы и ожоги на Эттиных руках. Спустя некоторое время подошла медсестра, «пшеничная» блондинка, с ведром воды и тряпкой.

Джулиан не отрывал взгляда от человека на второй от него койке, тихо плакавшего, уткнувшись в шляпу.

– Давай помогу, моя сладкая, – с этими словами медсестра принялась смывать грязь и кровь, привезенные Эттой еще из Петрограда. – Плакать – это нормально. Поплачь – полегчает.

Не могу. Что-то холодное сомкнулось на ее сердце, так что она даже не чувствовала, как врач зашивает особенно неприятный порез без обезболивания. Она не видела, как Джулиан отодвинулся на самый край, чтобы медсестра могла поднять ее ноги и уложить на койку.

В каком-то странном полусне Этта смотрела, как врачи, сестры, военные и семьи раненых двигались среди коек и занавесок, разгораживавших огромное пространство склада на импровизированные комнатки.

– Прекратите… – голос соседки срывался от волнения. – Меня не нужно осматривать.

– Мадам, вас нужно осмотреть. Если позволите, я продолжу, это не займет много вре…

– Вы что, английских слов не понимаете? – перебила его женщина тоном, сочащимся ядовитой смесью страха и напряжения. – Я НЕ ХОЧУ, чтобы вы ко мне прикасались.

Этта открыла глаза, вытянув шею, чтобы посмотреть, что происходит. Врач, закончивший ее зашивать, подошел к другому, оказавшемуся в центре скандала. Чернокожему.

– Давай я ею займусь, Стивенс, – сказал он. – Скоро придет новая смена. Уверен, твоя помощь нужнее снаружи.

– Почему… – Джулиан некоторое время сидел так тихо, что Этта успела подумать, что он куда-то отошел. – Почему здесь пустые койки, а люди ждут снаружи?

Он не обращался ни к врачам, ни к медсестрам или пациентам, ни к кому конкретно. В его голосе слышались безумные нотки, привлекавшие нервные взгляды.

– Я хочу, чтобы ты объяснила мне, почему…

– Потому, – пробормотала Этта, – почему ты никогда толком не готовил своего брата. Потому, почему ему пришлось подписать контракт, просто чтобы иметь возможность путешествовать. Потому, – продолжала она, – почему никто в жизни не считал его членом вашей семьи!

Джулиан повернулся к ней:

– Это не правда! Все не так! Ты понятия не имеешь…

«Вероятно, – задумалась Этта, – привилегированное положение сделало Джулиана за годы путешествий слепым к чужим страданиям. И, возможно, лишь потрясение такой силы могло пробить панцирь его уверенности в своей правоте, которую укрепляли белая кожа, мужской пол и капитал». Этта нисколько не сомневалась, что как наследника его оберегали от самых страшных годов, просто чтобы не дать погибнуть, но она также была уверена, что Джулиан никогда не был способен видеть дальше собственного носа, когда речь заходила о других людях.

Или же он относился к путешествиям как, судя по всему, все остальные Айронвуды: они снова и снова абстрагировались от порядочности, чтобы играть роли, которые требовала от них каждая эпоха. Они столько перевидали, что, должно быть, утратили чувствительность, ведь и она сама, глядя на страдания героев кино, никогда не погружалась в их жизнь полностью, сохраняя эмоциональную дистанцию. Кино никогда не ощущалось как реальная жизнь, не в прямом, чувственном смысле.

Вот что творило с людьми путешествие во времени: не с самими путешественниками, но с их жертвами – обычными людьми, которые не могли чувствовать переворота песочных часов истории, пока не начинали задыхаться.

Руки Джулиана безвольно висели по бокам, слегка повернутые ладонями вверх, словно он взвешивал шансы каждого, лежавшего на койках, выжить или умереть. Он закрыл глаза, дыша часто и поверхностно, на лице проступила усталость. Бессилие.

– Запомни это, – сказала она ему. – Запомни, что ты сейчас чувствуешь.

Каково это – жить в мире без возможности его изменить, во власти того, что многократно сильнее тебя. Не в состоянии даже час побыть господином своей жизни. Каково жилось Николасу, пока он не нашел в себе ту силу, которую она так в нем полюбила, и не вырвался в море.

Этта уткнулась лицом в грубую ткань, застилающую койку, и целиком сосредоточилась на собственном дыхании, подавляя прилив стыда и гнева.

Я должна это остановить. Один-единственный человек по приказу Айронвуда запустил бедствие. Взрыв не просто убил царя, его последствия распространялись, как и говорил Генри, словно круги по воде, рассекая миллионы и миллионы невинных жизней. Впервые в жизни Этта почувствовала в себе готовность убить.

– Нам нужно уходить, – напомнила она Джулиану. – Нужно найти твоего деда – астролябия у него, мы еще можем все поправить.

Джулиан покачал головой, зажимая лицо ладонями.

– Я не могу вернуться. Не могу.

– Готовы списки выживших, – услышала она тихий голос. – Я проведу вас, если хотите. Но списки – только по этому полевому госпиталю. Другие должны поступить к вечеру.

Краем глаза Этта увидела, как медсестра повела Джулиана к входу, где наборщик настукивал рукописные списки на больших листах оберточной бумаги. Те, кто мог встать с койки, встали, заполняя крошечное пространство перед входом. Очередь снаружи тоже пошла вперед, прорываясь к бумаге в сплетении рук и ног, пока жаждущие едва не начали карабкаться друг на друга, чтобы лучше разглядеть.

Когда Этта снова увидела Джулиана почти двадцать минут спустя, та же медсестра все так же вела его к дальнему углу склада, отгороженному стерильной белой занавесью.

Этта вскочила и пошла за ними, собираясь с силами в ожидании очередного удара. Или няня жива, или Джулиана вели на опознание. Догнав его, Этта захватила конец наставлений медсестры:

– … должны носить маску. И постарайтесь не трогать ее – ожоги очень чувствительные.

– Понимаю, – кивнул Джулиан, взяв у молодой женщины перчатки и маску. Ее чистенькая форма казалась чудом на фоне едва управляемого хаоса вокруг. Бросив на них обоих сочувственный взгляд, она их оставила.

Этта натянула положенные ей перчатки. Она выжила. Крохотное бесценное чудо.

– Сказали, она долго не протянет, – с наигранной легкостью сообщил ей Джулиан. Ей было хорошо знакомо это чувство усердного преодоления: заставить себя подняться над болью, чтобы она тебя не парализовала. – Воздух в Бруклине был таким горячим, что ей обожгло легкие.

Этта коснулась его руки.

– Мне так жаль.

Он пожал плечом:

– Я бы хотел спросить ее кое о чем, если она может ответить. Но главное… думаю, я…

Джулиан так и не закончил. Глубоко вдохнув и пригладив волосы, он отвел занавеску в сторону.

Внутри оказалось с дюжину или около того коек, поставленных подковой вокруг стола, за которым две медсестры нарезали бинты и отмеряли лекарства. Фонари горели вполсилы, но даже полумрак не мог скрыть перебинтованные фигуры на койках и их обожженную, неестественно блестящую кожу.

Джулиан прошел в дальний правый угол, считая вполголоса. Наконец он нашел того, кого искал, и, выпрямившись во весь рост, направился к деревянной табуреточке около кровати. Спустив таз с водой на пол, он коснулся лежащей на простыне руки женщины.

Этта отступила назад, не уверенная, предназначена ли эта сцена для ее глаз и ушей. На женщине, казалось, было меньше бинтов, чем на других, но дышала она через громоздкую кислородную маску. Лицо несчастной было розовым, словно перламутр морского моллюска, брови отсутствовали начисто, седые волосы уцелели клочками.

Предельно бережно Джулиан погладил тыльную сторону ее ладони, обходя капельницу. В мгновение ока женщина повернулась к нему, распахивая глаза. Этта уловила тот самый миг, когда няня разглядела его и поняла, кто перед ней, – ее свободная рука бросилась стаскивать маску, а глаза знакомого голубого оттенка широко распахнулись.

– Ты…

– Привет, нянюшка, – натужно легким голосом бросил Джулиан. – Задала ж ты мне работенку – искать тебя в этом бардаке.

Ее губы зашевелились, но прошло еще долгое время, прежде чем она смогла выдавить хоть слово:

– Я думала, я, наверное… Думала, я, должно быть, уже на небесах. Но… ты – это не ты, ты не до..?

Этта не поняла, о чем именно женщина спрашивает. Джулиан же опять пожал плечами в своей приводящей в бешенство манере.

– До моего широко анонсированного смертельного падения? Да не бери в голову. Это была всего лишь игра. Ни обо что я не разбивался. Ты же знаешь, как я люблю розыгрыши.

Даже в таком положении женщина – страж – не забывала избегать намеков на дальнейшую судьбу путешественника, какой бы фальшивой эта судьба не была. Она моргнула почти по-совиному.

– Я подумала… Я так и подумала. Ты сейчас уже совсем мужчина. Как ты вырос! – как будто сцена и без того не была безрадостной, женщина заплакала. Этта начала потихоньку отступать назад, пока ее не заметили. – Я так надеялась увидеть тебя… еще разочек… ждала, что ты придешь ко мне в старости, чтобы я могла снова увидеть… твою улыбку.

От ничем не сдерживаемого чувства в голосе пожилой женщины Эттины нервы натянулись так, что едва не лопались.

– И правильно надеялась. Ты же всегда знала, нянюшка, что от меня так легко не отделаешься. Как ты говорила? Дьявольская удача, семь жизней, как у кошек. Мне только жаль, что я не пришел пораньше.

Брови на ее лице сгорели, но Этта представила, как они ползут вверх при этих словах просто по внезапному блеску в глазах.

– И хвала Господу нашему Богу, что не пришел. Иначе бы… ты…

Умер. Умирал. Превратился в пепел. Погиб.

У Этты свело живот, она отвернулась к тяжелой плотной шторе, закрывавшей вылетевшее окно. Ее движение, должно быть, наконец, привлекло внимание старой женщины – девушка почувствовала силу ее взгляда, вздернувшего ей голову, словно цепью за поводок.

– Боже мой, Роуз…

Этта аж подпрыгнула от злобы в голосе старухи, теперь ее уже не забавлял вид очередного человека, только что не крестящегося при виде ее сходства с мамой.

– Нет-нет, нянюшка, – успокаивал старушку Джулиан, мягко укладывая ее обратно. – Это ее дочь. Этта, это блистательная Октавия Айронвуд.

Новость ничуть не подняла женщине настроение. Она тяжело задышала – настолько, что даже Джулиан бросил испуганный взгляд на ближайший кислородный баллон. Этта отступила еще на шаг, подумывая о том, чтобы сбежать, – старая няня была так слаба, что любое волнение могло отнять у нее последние силы.

– Вот уж не думала… что когда-нибудь увижу тебя с такими, как Линден, а уж тем более с ее дочерью, – прокашляла женщина, отхаркивая что-то влажное из легких. Лицо Джулиана смягчилось, он взял тряпку из кювета с теплой водой с ближайшей стойки и вытер ей кровь с уголка рта.

– Не… утруждай себя…

– Мне не трудно, – возразил он. – Я всего лишь возвращаю должок за все, что ты сделала для меня, маленького мерзавца.

– Ты не был мерзавцем, – голос Октавии звучал строго, несмотря на свист воздуха в груди. – Ты старался. Ты пробовал. Но ты никогда не был, – она стрельнула глазами в Этту, – глупцом.

Было обидно – Этта не могла не признать. Поначалу, слыша подобное, она начинала думать о матери как об одной картине, которую Роуз реставрировала в Метрополитене: истинное изображение там оказалось скрыто наслоениями времени и грязи. Теперь же Этта носила правду как постыдное клеймо.

– Ты старалась как могла, воспитывая меня, – продолжил Джулиан. – Но ты же меня знаешь: мода есть – ума не надо. Я был обречен рано или поздно связаться с кем-то из ребят покруче.

Обожженная половина лица Октавии растянулась в болезненной улыбке. Этта едва ли могла отличить ее кашель от смеха.

– Ты – мой любимец, малыш, – фыркнула она. – Я бы любила тебя… еще больше… раздобудь ты мне бутылочку чего-нибудь стоящего.

– Я принесу тебе полную бутылку скотча, – поклялся он, – даже если придется отправиться в саму Шотландию, обещаю, она будет еще запотевшей после подвала вискарни.

– Расскажи… что случилось, – попросила она. – Такого не должно было случиться.

Джулиан принялся объяснять тихой скороговоркой.

– Многое можно сказать о Сайрусе Айронвуде, – признала Октавия. – Многого… можно стыдиться. Прежде всего, того, как он относится к своей семье. Он был так суров с тобой… за то, что ты не стал тем, кем он тебя видел. За то, что не смог вернуть… своего отца.

Этта впилась пальцами в мышцы, обхватив себя руками. Отец Николаса и Джулиана – Огастес – был подонком. Оставалось только удивляться, неужели он был тем, кем Сайрус «видел» Джулиана.

Тень, налетевшая на лицо Джулиана, рассеялась, когда взгляд женщины метнулся к нему, а потом – к спящим вокруг пациентам. Она говорила так тихо, что Этте пришлось пододвинуться поближе, чтобы расслышать.

– В нем живет… безумие. Ой, да не делай ты круглые глаза. Те из нас… те из нас, кто были особенно близки к нему, видели, как он все ближе и ближе… подходит к краю. Но он создал мир лучше, чем тот, что… получался ранее. Все это… всего этого не должно было произойти. Однако Роуз Линден – она и ее отверженные ни за что не хотели с этим смириться.

– Так этого не было в исходной временной шкале? – уточнил Джулиан таким же тихим голосом. – Я и не думал так, но просто хочу убедиться. После того, как дед затеял войну со всеми семьями, случалось столько изменений.

– Нет, – убежденно ответила Октавия. – Я бы не выдержала. Я бы не… допустила, чтобы дети… чтобы кто-либо погиб… я бы не позволила случиться такому.

Сердце Этты оцепенело. Если Октавия думала – верила, – что была в силах предотвратить это или хотя бы спастись самой, тогда, значит…

Она все поняла неправильно. Этта решила, что стражи, в отличие от путешественников, не могли распознавать изменения временной шкалы, что они лишь следовали за ними в блаженном неведении, что их жизни и воспоминания изменялись по сравнению с исходными. Но все оказалось совсем иначе. Стражи Айронвуда, служа старику, знали, как должны развиваться события. И, если им удавалось выжить при изменениях, они осознавали и то, что временная шкала изменилась, и терпели последствия этих изменений. У Этты перехватило дыхание от невыразимой жестокости этого: люди, рожденные в их тайном мире, находились в его власти так же, как обычные мужчины и женщины. Но при этом знали, что потеряли и чего страшиться.

– Не сомневаюсь, нянюшка, – Джулиан ласково обхватил ее руку своими. – Ты бы спасла весь этой чертов город, если бы знала.

– Ты тоже не знал… так зачем же… зачем же пришел? – спросила Октавия, поворачивая голову и вглядываясь в лицо.

– Хотел кое-что выяснить, – ответил Джулиан, лишь немного соврав, – а ты – единственная, кому я доверяю.

Еще одна болезненная улыбка, натянувшая кожу под бинтами.

– Говори. Но эта – пусть выйдет.

– Нянюшка, – ласково пожурил ее Джулиан. – Этта – не ее мать. До прошлого месяца ей даже не говорили, что она – одна из нас. Если ты судишь о ней по ее матери, то можешь и обо мне судить по моему отцу.

– Именно из-за ее матери твой отец стал… таким жестоким. Это она сделала его таким…

– Давай не будем… – оборвал ее Джулиан, потом, спохватившись, смягчил резкий тон. – Она не делала его тем, кем он был, лишь выпустила то, что уже сидело внутри него. Давай просто… Я только хотел сказать, что мы пытаемся выяснить, что происходило с семьей. Дедуля пытался разыскать свою старую пассию, а теперь нам нужно найти его самого.

Джулиан наклонился, вглядываясь в лицо Октавии, и свет свечей прочертил глубокие тени на его лице. Он неловко поерзал, скрип стула прорезал бормочущий спор жизни и смерти в палате.

«Она не станет говорить, пока я здесь», – догадалась Этта. Но она не хотела выходить и полагаться исключительно на пересказ Джулиана.

– Спокойно, нянюшка, – улыбнулся он. – Этта – нормальная. Сам проверял, иначе не привел бы ее к тебе.

Октавия явно не доверяла его суждению, но решила махнуть рукой.

– Будь осторожен… хорошо? Он… снова путешествовал. Был здесь буквально несколько дней назад… созвал семейный совет. Не дай ему… тебя найти, – Октавия пристально поглядела на Джулиана.

– Он? – повторил Джулиан. – Дедище? С чего вдруг? Старик сходит с места раз в двадцать лет в лучшем случае.

– Если я скажу тебе… – Октавия глубоко хрипло выдохнула, – в какой переплет… ты попадешь?

– В хороший, – заверил ее Джулиан, – В такой, что ты будешь мною гордиться, даже если, как всегда, поставишь в угол.

Звук, изданный Октавией, очевидно, считался смешком, но слышать его было больно.

– Грядет… аукцион. Сведения… по семейной линии. Он прибыл забрать… золото из своего здешнего сейфа. В качестве вступительного взноса.

– Аукцион? – повторил Джулиан, покосившись на Этту. – А он не сказал, что выставлено?

– Что еще… он может жаждать… так отчаянно?

Астролябия.

– Так она еще не у него? – удивилась Этта. Кто же тогда отобрал ее у Кадыра во дворце?

Джулиан, очевидно, подумал о том же, но сразу высказал догадку:

– Белладонна. Я мог бы догадаться, что чертова штука окажется у нее. Она наверняка послала одну из своих сошек выкрасть ее, или же кто-то из дедулиных головорезов кинул его и за вознаграждение сдал «товар» ей. А место аукциона ты знаешь? Год?

Октавия покачала головой, и Этта почувствовала, как опускаются руки. Старушка схватила Джулиана за запястье, удерживая на месте.

– Беги… возвращайся назад. Как можно… дальше.

– Сперва мне нужно кое-что сделать, – возразил он. – Но я сбегу. В свое время.

– Нет, Джулиан! Тени – даже до стражей доходят слухи о… о таких вещах… об убийствах…

– Тени? – Джулиан наморщил лоб. – Шутить изволите, нянюшка?

Несмотря на свое состояние, она смерила его взглядом, отточенным годами работы воспитательницей.

– Ты же вечно говорила мне, что у меня волосы выпадут, если я не перестану есть сладкое, так что уж прости мне, что я не верю в существ, похищающих непослушных детей по ночам.

– О чем вы говорите? – спросила Этта, переводя взгляд с одного на другую.

– Помнишь, мама с детства стращала тебя людьми, которые живут в тени и похищают маленьких детей путешественников, которые не слушаются взрослых? – Джулиан поскреб щетину на подбородке, и Этта в который раз изумилась: почему как бы он ни сел, что бы ни сказал, всегда выглядит, будто он выделывается. – Ах да! Ты не помнишь. Конечно, как я мог забыть. Твоя мамаша держала путешествия в тайне и все дела. Должен сказать, я впервые тебе завидую. «Из тени придут они…»

Только потому, что он упомянул ее мать, только потому, что произошедшее в Зимнем дворце было еще свежо в памяти, обжигая болью каждые пять минут, только поэтому слова Роуз снова всплыли в сознании, и она уловила связь между ними и тем, что сказал Джулиан.

– Поправь меня, если ошибаюсь, – Джулиан повернулся к Октавии. – Но есть такая старинная страшилка про секретную группу, что держится в тени и подбирает отбившихся от семьи отпрысков путешественников. Я всегда думал, что сказочку придумали, дабы объяснять случаи, когда дети пропадали в далеком прошлом или становились сиротами. Так значит, дело не в этом?

– Убийцы… – Октавия тяжело закашлялась, на губах выступила кровь. Джулиан кинулся к ней, бережно промокая рот влажной тряпочкой.

– Не нервничай, – попросил он.

– Убийцы… все они, – продолжила Октавия. – Мы знали о них. Сайрус – он хочет то же… что и они. Стер все упоминания о них. Не хотел… чтобы кто-либо знал… иначе все были бы слишком напуганы… чтобы помогать ему в поисках… этой штуки.

Этой штуки. Астролябии.

«Ты не знаешь, что на подходе, что преследовало меня долгие годы! Я сбила их с твоего следа на несколько недель, когда тебя выкрали, но Тени..!»

Но Тени…

Что там говорил Генри насчет видений Роуз? Что она стала бояться темноты, что ее «посетил» сияющий человек, наславший на нее Тени?

– Как они выглядят? – спросила она. Во дворце Роуз отвлекли нападавщие в черном. Этта тогда приняла их за Айронвудов в форме дворцовой стражи, но… мысли крутились слишком быстро, перебирая возможные варианты. В головоломке не хватало еще одного куска, найдя который, можно сложить картину воедино. Все могло оказаться очень просто… нет, не могло.

Генри не ошибался. Ее мать нуждалась в помощи. Она была убийцей, застрелившей члена собственной семьи – лучшую и единственную подругу дочери.

– Я не… знаю… – сказала Октавия. – Я не… просто держитесь подальше…

– Хорошо, хорошо, – забормотал Джулиан, бросая быстрый взгляд на Этту.

«Но Тени… То, что преследовало меня долгие годы…»

Грудь Октавии мелко трепетала, она снова повернулась к Джулиану, глядя на него круглыми от ужаса и отчаяния глазами и хватая ртом воздух. Джулиан вскочил с табуретки, и Этта успела прийти в бешенство при мысли, что он сейчас кинется к выходу, но он лишь достал из складок одежды все ту же потрепанную записную книжку, вынул огрызок карандаша, привязанный к корешку веревочкой, и бросил дневник на кровать. Блокнотик в мягкой коже раскрылся на незаконченном наброске улицы.

А ведь он художник! Этта уже успела об этом позабыть. Или просто никогда не хотела видеть в нем кого-либо еще кроме труса и бабника, потому что это разрушало удобную картину мира, когда весь ее мир и так рухнул. Будь он изображением, одним из тех, что восстанавливала ее мама в Метрополитене, счищая наслоения времени и грязи, сколько бы ярких красок нашлось под ними?

– Помнишь наш старый дом, нянюшка? Где мы жили рядом с парком, на Шестнадцатой? – его правая ладонь держала ее руку, но левая быстро рисовала на чистом листе.

– С… с…

– С колоннами, мрамором и въездом для экипажей, – продолжил он ласково. – Наш маленький дворец. Помнишь, как я соскользнул с балюстрады и разбил голову?

Она кивнула.

– Крови было… Амелия упала в обморок. Дворецкий стонал по поводу… чертовой вазы…

– Это то, что помнишь ты, – заметил Джулиан. – А вот, что помню я.

Он показал ей набросок, но Этте его было не видно. В любом случае, он не предназначался для ее глаз.

– Я помню, как ты поднимала меня, держала на руках, приговаривая, что все будет хорошо, что ты рядом и всегда будешь рядом, чтобы заботиться обо мне, – шептал Джулиан.

Октавия погладила набросок пальцем.

– Красиво…

– Да. У меня была настоящая, красивая жизнь – и все благодаря тебе, – он поцеловал ее забинтованную руку. – А теперь я сделаю то же самое для тебя.

– Не вздумай… учинить какую-нибудь… глупость.

– Нянюшка, – торжественно произнес он, с трудом пряча улыбку. – Можешь на меня положиться.

Женщина заснула, и Этта отошла, оставив Джулиана охранять ее сон. Голова была пуста, мысли – настоящие мысли – не шли, хотя сердце переполняло столько чувств, что оно грозило разорваться. Что удивило ее больше всего, так это ревность, поселившаяся между жалостью и страхом.

Он останется с ней.

Джулиан будет с ней, когда Октавия умрет. Этта не сомневалась, что женщине осталось недолго, но знала наверняка, что Джулиан ее не покинет. Это было гораздо больше, чем она могла дать Элис.

С Элис был Генри.

А кто остался с Генри?

Этта потеряла счет времени, расхаживая между рядами коек, стараясь не замечать опустевшие. Ей не показалось, что прошло много времени, прежде чем Джулиан догнал ее, пронесшись среди мертвых и умирающих, словно огненная стрела. Он взял ее под руку и потянул вперед, остановившись ровно на столько, сколько требовалось, чтобы выхватить из груды пару серых брюк и белых блуз, в которые медсестры обряжали большинство раненых.

– Сюда, – он показал ей на ширму. – Переоденься здесь.

Этта скользнула за перегородку, глядя на силуэт, расхаживающий за белой парусиной.

– Что случилось?..

Она скинула платье на пол и натянула мягкую мешковатую одежду на много размеров больше.

– Няня уже в лучшем мире, – сказал он тихо, подходя ближе. – Я ждал этого… ждал, что изменится временная шкала. Чтобы сбежать отсюда. Но ничего не произошло. А потом я попытался вспомнить – попытался вспомнить, приводила ли когда-нибудь смерть стража к изменениям, или же время относится к ним, подобно дедуле: как к расходному материалу.

– И?

– И ничего не припомнил. По ощущениям, это должно было бы заставить весь мир вздрогнуть. Путешественнику бывает достаточно совершить одно действие за пределами своего мира, и все изменится. Мне не нравится – не нравится, что няня может показаться несущественной, – он говорил быстро, так что Этта от усталости едва различала слова. – Все готово?

Этта вышла из-за перегородки и пропустила его, чтобы он тоже переоделся.

– Джулиан, – мягко спросила она, – ты в порядке? Я могу дать тебе минутку, если нужно…

– Не думаю, что у нас есть эта минута, а ты? – ответил он. – В этом году есть тайник для передачи сообщений семьи Айронвудов – недалеко в пригороде. Белладонна наполнит все тайники приглашениями на аукцион, просто чтобы собрать как можно больше соискателей. Можно начать поиски там.

– Кто такая Белладонна?

– Собиратель и торговец редкими сокровищами, – объяснил он, натягивая рубашку через голову. – Мы должны будем предоставить вступительный взнос в золоте, но на самих торгах платят тайнами и услугами. Нам бы только внутрь пробраться, а там мы вольны делать все, что, как тебе покажется, мы должны будем сделать.

– Уничтожить астролябию, – заявила Этта.

Джулиан высунулся из-за ширмы.

– Уничтожить? А что в этом хорошего? Не лучше ли использовать ее для того, чтобы спасти этих людей?

Одно из первых правил жизни путешественников, которые она усвоила, гласило, что обреченных на смерть спасать нельзя – это приводило к серьезным последствиям. Однако какую бы судьбу ни готовила этим людям исходная временная шкала, такого их точно не ожидало.

– Уничтожение астролябии восстановит все, – объяснила она. – Вернет все к исходной шкале времени. А та, что мы знаем… исчезнет.

Джулиан оторвал взгляд от коек, плачущих у списков выживших мужчин и женщин и посмотрел на нее через плечо.

– Тогда пошли.

Ватикан

1499

24

Николас почувствовал, что кивает.

Кивает, словно бы говоря: «Да, я ожидал этого. Я принимаю это». Потому что, если честно, какая-то его часть так и думала. Судьба посмеялась над ним, дав ему то, чего он жаждал, то, чего он и не знал, что жаждет, лишь для того, чтобы злобно отобрать именно тогда, когда счастье окажется на расстояний вытянутой руки.

– Что? – услышал он голос Софии. – Как?

– Всем путешественникам и стражам разослано послание, – Ли Минь выдавливала из себя каждое слово, словно могла ими поперхнуться. Порывшись в сумке, она извлекла клочок бумажки и протянула Софии.

– «Генри Хемлок требует сатисфакции от Сайруса Айронвуда за невыразимо жестокое убийство его дочери Генриетты, уже находившейся в тяжелом состоянии и скончавшейся от ран, нанесенных его стражами». О боже мой! Дата и место смерти указаны как 2 октября 1905 года, Техас.

Что-то – желчь или пламя – подступили к горлу. Николас не мог выдавить ни слова; он чувствовал, как части его будто бы встают в оцепление, не пропуская внутрь так хорошо знакомую боль.

Я был недостаточно быстр.

Я не успел найти тебя.

Я только хотел тебя спасти.

Собор надежды, который он тщательно возводил в своем сердце каждый день с тех пор, как их с Эттой разлучили, сгорел до основания отчаянием и безысходностью.

О господи. Господи!

– Картер, – раздался голос Ли Минь. – Может быть, мы все-таки пройдем через проход и найдем место, где можно будет присесть и хлебнуть воды, а?

Он покачал головой, отшатнувшись, и бросился снова осматривать неф, искать и открывать двери. Это не могло быть правдой. Ее сережка лежала вот здесь! Хемлок, должно быть, ошибся. Он бы почувствовал, разве нет? Он бы почувствовал, как обрушивается весь мир, если бы она умерла. Колокол его души смолчал бы.

– Она…

Она была мертва почти все время, что он ее искал.

Он гнался за привидением. Воспоминанием. Нет.

Нет!

София неподвижно следила за ним, позволив записке выпасть из пальцев. Ли Минь поймала его за локоть, и на это раз не дала стряхнуть свою руку.

– Я понимаю, о чем ты думаешь, но представь, каковы шансы.

– Он пишет, что она умерла в Техасе через два дня после того, как исчезла. Но тогда… тогда как здесь оказалась ее сережка? – в отчаянии спросил он.

Ответ Ли Минь был как всегда разъяряюще невозмутимым.

– Должно быть, кто-то забрал у нее сережку или выменял на что-то. Или это копия, может быть, из прошлого ее матери, до того, как та вообще подарила их дочери. Ее мог потерять и ты, в будущем вернувшийся сюда.

Слова китаянки просачивались одно за другим, отравляя последнюю крохотную надежду, еще шевелившуюся под кожей. Он не знал Эттину родословную от Адама, но уже хорошо знал Ли Минь. И верил ей.

Его живот взбунтовался. Он поскорее прижал кулак к губам, зажимая рот. Путешествия во времени. Чертовски невероятные, чертовски немилосердные, чертовски одурманивающие путешествия во времени.

Зачем он вообще согласился работать на Айронвуда? Почему не послушал Холла, советовавшего отгребать от этой семьи куда подальше? Почему не удовольствовался просто морем? Ему следовало не позволять себе снова попадаться в эту сеть. Она стремилась только поймать его, обернуться вокруг шеи и задушить.

Но это не остановило бы Айронвуда.

Тот все равно выкрал бы Этту из ее времени. И она бы отправилась на поиски в одиночку. Ничто, никто и никогда не остановило бы Айронвуда, пока тот не заполучил бы астролябию, а с нею – все, чего жаждал.

– Ее здесь нет, – прохрипел он, пытаясь в полной мере осознать значение этих слов.

Ли Минь кивнула.

– Она… – Николас заставил себя выговорить это, – скорее всего, никогда здесь не была.

София отвернулась. Гордость боролась в нем с унижением, но затем обе утонули в опустошенности, лишившей его дыхания, уничтожившей годы опыта, ожесточения против мира. Она отняла у него даже ту малость самоуважения, которую он сумел наскрести со своей небогатой им жизни. А осталась в нем лишь та же боль, что он ощущал еще ребенком, сидя в одиночестве в темном чулане дома Айронвудов в Нью-Йорке, ожидая сигнала, что можно вылезать наружу.

– Спасибо, – сказал он Ли Минь. – Я прошу прощения… Я… не в себе… Теперь я верю…

– Будешь разыскивать ее мать, чтобы сообщить ей? – спросила китаянка. – Эту Роуз Линден?

– Нет. Я почти уверен, что она уже знает, – ответил Николас. Возможно, потому-то она и не явилась к месту встречи.

– Если бы она уже отомстила, мы бы услышали, – заметила София. – Такого рода новости в нашем кругу расходятся быстро.

В конце коридора замерцал свет – кто-то шел в их сторону. София схватила задеревеневшую руку Николаса и потащила его к двери, рядом с которой они стояли. Он бессознательно пытался упираться, словно новый круг поисков мог принести другие плоды. Ли Минь схватила свечу со стены и, распахнув дверь, заперла ее за ними.

Николас узнал Пьету, едва увидев, однако его удивило, что она стояла в такой маленькой часовенке. Каррарский мрамор был безупречен, лучась теплом в свете луны. Дева Мария, слишком юная, чтобы держать тело взрослого сына, являла таинственное противоречие нежности и горя.

Любовь. Жертвенность. Освобождение. Бесконечная, вечная история – нет, эта война путешественников была не столь чиста. Это была история мести, кровной вражды семейств, воевавших так долго, что уже не помнивших, кто же пролил первую кровь. Кто-то из Айронвудов убил кого-то из Линденов, а Линден привел к смерти наследников Айронвудов, и тогда Айронвуды лишили жизни наследника Линденов. Чудовищная симметрия не ограничивалась лишь двумя семьями. Должно быть, подобные войны случались сотни, тысячи раз за многие века, повторяя цикл, в который затянуло и его самого.

Разглядывая чистое лицо, высеченное в камне, пока София и Ли Минь шептались за его спиной, Николас почувствовал такой покой и тишину, словно превратился в глаз урагана. В мерцании свечей было так легко представить себе согретое пламенем камина лицо миссис Холл, читавшей им с Чейзом из Библии, как всегда по вечерам. «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию…».

Что ж, у Бога была возможность свершить суд над злом в сердце Сайруса Айронвуда, однако он бездействовал. Николас впервые в жизни усомнился в его приговоре, ибо тот был неверен, несправедлив.

Эта роль отдана мне.

– Мне нужен проход, – объявил он. – Обратно в 1776 год.

Разговор Ли Минь и Софии оборвался.

– Послушай, Картер, – начала София. – Я знаю, что ты чувствуешь…

– Да ну? – холодно спросил он. – А что бы ты почувствовала, узнав, что Джулиан выжил при том падении и не был потерян ни для тебя, ни для кого из нас?

Его удивило, как легко вытекали слова, сдерживаемые внутри так долго. Какая-то часть его даже осознавала, насколько бесчувственно вываливать все это на Софию, но Николасу было не до того, чтобы переживать за нее – ему было так плохо, что он не мог не переложить часть боли на кого-то другого. Тем более что у всех присутствующих было чем поделиться друг с другом.

София резко повернулась к нему, приоткрыв рот.

– Я ошибочно интерпретировал тот миг на скале. Но Роуз Линден исправила мое заблуждение. Его осиротило смещение временной шкалы, и он решил к нам не возвращаться. Приношу извинения, что не сказал раньше, – добавил он под влиянием проклятого чувства вины, родившегося при виде ярко горящего темного глаза девушки. – Сначала, до того, как ты рассказала, чего на самом деле хочет твое сердце, я думал, если ты узнаешь, что он жив, то захочешь найти его и восстановить вашу помолвку. Вымолить прощение Айронвуда. А потом просто не хотел, чтобы ты отвлекалась.

Последнее стоило ему хорошего удара в челюсть, от которого он пошатнулся.

– Все, чего я хотела, так это уважения! – прорычала она. – Сама виновата, если думала, будто могу найти что-то подобное. Стыдно быть такой дурехой.

– Ты не…

– Я чуть не погибла, помогая тебе, – и не потому, что я у тебя в долгу, а потому, что хочу найти тех, кто на меня напал. Хочу отнять у них то, чего они лишили меня, и сравнять счет. Я хочу сокрушить власть деда, хочу увидеть, как она рассыпается в пыль, как он теряет все, что любит, – кипятилась София. – С чего бы мне искать того, кто меня бросил?! Того, в ком не было ни капли участия к нам, кто сбежал, потому что слишком, чертовски труслив, чтобы противостоять своей семье?!

– Теперь я это понимаю, – вздохнул Николас. – Прости. Но мне казалось, это слишком рискованно, я…

– Хотел использовать меня? – не дала ему договорить София. – Для своих собственных целей, для поисков себя? Моим желанием всегда было стать наследницей – тогда, быть может, меня считали бы полноценным человеком, а не подстилкой для мужа. Джулиан был моим другом. Я переживала – и переживаю – за него. Но в той пустыне, еще до того, как ты меня нашел, я решила: все, чего я по-настоящему хочу, это свободы поступать так, как хочется, и с тем, с кем хочется. Я хочу лететь свободно, словно ветер, и не возвращаться в порт против своей воли. Вот что такое сила, могущество. Ты понимаешь?

Николас кивнул, чувствуя комок в горле.

– Более чем.

Их жаркая дискуссия привлекла внимание кого-то снаружи – в дверь забарабанили, приглушенный голос что-то спросил. Ли Минь резко повернулась к Николасу.

– Если ты всерьез собираешься выполнить поручение Белладонны, я буду твоим проводником.

– Нет! – он не хотел впутывать их в это ужасное дело. – Я должен все сделать сам.

Она покачала головой:

– Кто-то же должен будет выкопать тебе могилу, ибо даже если ты прикончишь старика, это станет путешествием в один конец.

София фыркнула, скрещивая руки на груди.

– Таков мой путь, – ответил Николас, приподнимая левой рукой правую, чтобы показать кольцо. – Я в любом случае покойник. Если не убью его, меня прикончит яд, если не успею вовремя, меня прикончит яд. Если преуспею, в мире хотя бы станет одним злодеем меньше.

И, по крайней мере, таким образом я смогу прожить достаточно долго, чтобы вернуться к Холлу и умереть в море.

Удары в дверь стали громче, словно кто-то бросался на нее всем весом.

– Ты не оставишь нас убирать за тобой, – прорычала София, волоча его к дрожащему окну прохода. – Молись лучше, как бы я сама тебя не убила.

Они преодолели череду проходов, кое-как составленную совместными усилиями по обрывкам воспоминаний, пройдя негостеприимное австралийское захолустье, нетронутый ледник и самый гнетущий год средневековья, какой только могла предложить история Австрии. А еще были бесчисленные мелкие соединения в промежутках. При редких встречах с аборигенами Николас и Ли Минь скромно уходили в тень, позволяя Софии говорить за них, если без разговора было не обойтись.

В пути Николас много раз задавался вопросом, неужели человек может оказаться настолько опустошенным, чтобы стать невидимым, или же люди просто не видят того, чего не ожидают увидеть – в их конкретном случае китаянку и чернокожего. Так или иначе, молчание его вполне устраивало. Было легче держать разум в узде и сосредотачиваться лишь на том, как дни сменяют один другой.

Вечером шестнадцатого дня, в нескольких милях от последнего прохода на окраине Мехико, Николас почувствовал, как Ли Минь и София замедляются, шаг за шагом снижая скорость. Увидев краем глаза, как они обмениваются взглядами, он, не желая обострять отношения, сжал пятками бока лошади, высылая ее вперед. Но не успела кобыла подняться в галоп, как маленькая рука резко вылетела вперед и вырвала поводья из его рук.

– Какого дьявола?..

– Ты уже три раза пытаешься это сделать: загнать бедное животное, пока оно не издохнет прямо под тобой, – отчитала его Ли Минь, отодвигая поводья подальше от него. – Я не собираюсь делиться с тобою лошадью. А ты, София?

– Ни за что!

– Я не… – начал он.

– Мы не спали уже два дня, Картер, – оборвала его София.

Это правда.

– Но мы делали остановку прошлой ночью.

– Нет! Это была Австрия. Живописное ты выбрал местечко у паскудной канавы. Не сомневаюсь: один из нас подцепил там Черную Смерть в качестве прощального подарка.

Она была права.

– Сойдем с дороги. Разобьем лагерь на несколько часов, – предложила Ли Минь.

Сопротивление, очевидно, было так ясно написано на его лице, что София решительно завернула лошадь и направила их прочь от разбитой дороги к сочной зелени. Почему-то Николас представлял эту землю совершеннейшей пустыней. Но даже сейчас, в конце года, буйство жизни заполняло долину от русла реки до окружающих вершин.

Про себя он считал шаги, от дороги до места, которое София признала, наконец, достаточно удаленным, чтобы скинуть седельные сумки, и насчитал на двести больше, чем хотел.

Он мог бы двигаться дальше. Пусть они отдохнут и потом его нагонят.

Не успел он придумать план действий, как Ли Минь подвела его лошадь к остальным и принялась снимать с нее упряжь.

Он тяжело задышал, но смирился и спешился.

– Пойду поохочусь.

Подстрелить кого-нибудь было бы чудесно – теперь, когда он снова разжился порохом. Он не мог пошевелить правой рукой, но и с левой стрелял неплохо.

– А Ли Минь уже пошла, – заметила София, расстилая постель. Он повернулся, снова повернулся и с удивлением обнаружил вдалеке крошечную фигурку. – Можешь принести дров и растопку.

– Хорошо. И я готовлю.

София скорчила рожу, которую он не понял.

– А что с водой?

– Еще есть, – сказала она, отшвыривая широкополую шляпу, подобранную по дороге. – Вперед. Пока твой вид не довел меня окончательно. Для того, кто готовится к хладнокровной мести, ты выглядишь довольно печальным недоноском.

Честно говоря, он не сомневался, что именно так и выглядел. Иронично поклонившись, Николас занялся насущными делами. Ли Минь еще не вернулась, когда они развели огонь и поставили в костер небольшой горшок, чтобы накипятить воды. Не пытаясь разговаривать с Софией, которая сидела с каменным лицом, Николас вытащил правую руку из перевязи, сооруженной китаянкой, и улегся спиной к пламени.

В глазах было слишком много песка, чтобы закрыть их, но он попытался. Он старался расслабить тело, лежавшее на жесткой пыли, и очистить сознание от вихря черных мыслей, пока тот не засосал его в свою воронку. Левая рука скользнула под тунику и сомкнулась на кожаном шнурке. Набравшись смелости, он открыл глаза, разглядывая кулон из Карфагена и Эттину сережку.

Его захватил навязчивый порыв, которого он не понимал. Николас резко дернул шнурок, пытаясь сорвать его с шеи, потом потянулся развязывать узел.

– Так ты только подбрасываешь дров в огонь, сжигающий тебя, – заметила вернувшаяся с охоты Ли Минь. – А не тушишь его.

Он ослабил хватку, но не отвел руку. Потом приподнялся, собираясь готовить то, с чем она вернулась.

– Это напоминает мне одно сказание, – как бы между делом бросила Ли Минь, не успел он встать на ноги. Она сидела между ним и костром, отбрасывая на него длинную тень. – Хочешь послушать?

Он не особенно хотел, но неопределенно буркнул, зная, что она все равно не отстанет.

– Много-много лет назад у императора Янь Ди была дочь, Нюйва. Красивая и изящная, словно журавль, но упрямая, как бык. Кроме того, она любила плавать и часто выбирала Восточное море за его неукрощенную красоту. Думаю, ты понимаешь, к чему я, да?

Он нашел в себе силы лишь что-то пробурчать. В груди было слишком тяжело, чтобы говорить.

– Но случилось несчастье. Однажды во время купания она утонула. Воля ее, однако, оказалась столь сильна, что она не сдалась, не смирилась до конца. Она выскочила из воды и превратилась в птицу Цзинвэй – видел таких? Внушительные: серый клюв, красные лапы? Ладно, не важно. Так или иначе, она решила отомстить за свою гибель. Каждый день она летала и собирала камешки и ветки в Западных горах и кидала их в Восточное море, желая заполнить его и не дать утонуть другим. Она так и не отказалась от своей затеи и продолжает засыпать море и сегодня.

Николас полностью перевернулся на другой бок, когда понял, что сказание подошло к концу.

– Значит, задача была непосильной. И какую мораль я должен извлечь из всего этого?

Ли Минь пожала плечами.

– Извлекай, что хочешь, Картер. Целью моего рассказа было отвлечь тебя ровно на столько, сколько требовалось, чтобы подать обед, и эта задача вовсе не показалась мне непосильной.

Николас сел, выпрямился, возмущение пробивалось в нем сквозь серый лабиринт сознания.

– Я же сказал, что приготовлю! – какая от него польза, если он не может выполнять свою часть работы.

– Возможно, тебя удивит, но я не очень люблю мясо, пересушенное и подгоревшее настолько, что его можно спутать с горелой деревяшкой, – заметила София, поворачивая освежеванных кроликов на вертеле.

– А как иначе убедиться, что оно готово?!

Обе женщины бросили на него по лучшему жалостливому взгляду каждая. Несмотря на урчание в животе, он взял свою долю мяса с неохотой, проистекавшей исключительно из самолюбия. Закончив, он принял предложение Ли Минь поспать первому и нести вахту после. Дополз до подстилки, повернулся спиной к огню, пристроив голову на руку, и глядел на далекие горы. Вскоре Николас провалился в сон, не обращая внимания на теплую хватку золотой удавки на пальце.

Звон металла прорезал тишину, за ним почти тотчас же последовал второй.

– … лучше, лучше, но не наклоняйся ты так, когда делаешь выпад. Нет! Налево! Да!

Николас с трудом выбрался из сна, не понимая, действительно ли слышит голос Ли Минь или тот ему снится. Перевернувшись на спину, он взглянул через костер на две легкие тени, сражавшиеся на мечах.

– Бесполезно, – простонала София. – Мне никогда толком не научиться.

– Ты прекрасно справилась, как и со всем, что я показала тебе сегодня вечером, – в голосе Ли Минь слышалась улыбка. – Ты движешься словно кошка – вся шелк и сила. Скоро станешь лучше меня, и мне придется послеживать за своим золотишком.

– Без шансов, – ответила София через мгновение, явно с легкой обидой на жизнь.

– Ты превосходный боец, – настаивала Ли Минь, садясь на землю и кладя меч себе на ноги.

Миг спустя София тоже опустилась на колени, положив оружие на ближайшее одеяло.

– Просто… я была лучше… до этого, – она показала на глазную повязку.

– А, – только и сказала Ли Минь.

– Мир выглядит по-другому. Поначалу я думала, это всего лишь мое воображение, жалость к себе и все такое. Но все на самом деле так: тени и блики расслаиваются, цвета кажутся плоскими. И восприятие, насколько предмет далеко или близко, ухудшилось. Но главная беда – слепое пятно.

Николас закрыл глаза, вздыхая. Он ожидал чего-то подобного и почувствовал себя виноватым, что не пытался помочь ей преодолеть увечье тем или иным способом. Приняла бы она его помощь – это другой вопрос, но он должен был попытаться, черт возьми!

– Вставай, покажу тебе кое-что, – скомандовала Ли Минь. Зашуршала одежда, по пыли затопали ноги. – Прими свою обычную стойку.

Когда София отставила левую ногу назад, выдвинув правый бок вперед, Ли Минь цокнула языком и изменила ее стойку на противоположную, скользнув пальцами по коже девушки и обхватив – на мгновение ее тонкое запястье.

– Деремся во всех направлениях, да? Сменить позицию, чтобы здоровый глаз оказался сзади, может быть полезным. Однако думаю, тебе станет еще удобнее, если ты будешь быстро переключаться вперед и назад, вот так…

Быстрая и легкая Ли Минь, бросаясь из стороны в сторону, кружила вокруг Софии, постоянно меняя стойку, чтобы ее левый глаз, который она держала закрытым, не оставался впереди надолго.

– Выглядит, как будто ты танцуешь, – сказала София, выразив словами восхищение Николаса. Потом попыталась воспроизвести движения. Сперва впав в уныние от собственной неуклюжести, она быстро приспособилась следовать за каждым шагом Ли Минь. И начала улыбаться.

– Чувствую себя немного глупо, – призналась София, возвращаясь на одеяло и выпуская из рук оружие.

– У тебя просто не было времени привыкнуть, – сказала Ли Минь, накрывая мягкой ладонью запястье девушки. – Со временем станет лучше. Тебе следует знать: существует бесчисленное множество рассказов о воинах, которые получили похожие увечья и преодолели их. Одному полководцу из моей страны, как рассказывают, в глаз попала стрела. Но вместо того, чтобы рухнуть на землю, он вытащил стрелу и съел наколотый на нее глаз.

– Отвратительно даже на мой вкус, – рассмеялась София. – И ты сама знаешь, что, скорее всего, он таки рухнул на землю, вопя, как ребенок. И кто бы стал его винить?

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – ответила девушка, и на какое время они, казалось, увлеклись игрой в избегание взгляда друг друга. Ли Минь неожиданно проговорила:

– Твое лицо по-прежнему окутывает тень. Что тебя тревожит?

Вместо того чтобы отстраниться, София скользнула пальцами вверх по руке другой девушки, сдвигая свободный рукав, чтобы коснуться бледной кожи. Она наклонилась вперед так близко, и Николас на мгновение подумал, что она прижмется лбом к плечу китаянки.

– Ты серьезно говорила насчет мести? Что выжить не удастся?

Глубокий вздох.

– Сбежав от Теней, я ничего так не хотела, как вырасти большой и сильной, вернуться и вырезать их всех, как они поступили с моей мамой и сестрой. Этого хватало, чтобы поддерживать меня многие годы. Я питалась гневом, купалась в ярости, молилась злобой. Но как-то утром женщина на моем корабле спросила меня, что я буду делать после того, как отомщу. А я ничего не представляла себе «после». Для меня это было целью, и я позволила ей стать последней главой в моей истории. Осознав это, я решила, что лучшей местью было бы не расточать добровольно мой талант выживать, но жить с той силой, за которую я сражалась и победила.

– Но… – начала София, пытаясь справиться с голосом. – Как ты живешь с этим: с гневом? Со стыдом?

Со стыдом. Николас почувствовал, как что-то поднимается и застревает в горле.

Поднятая рука Ли Минь застыла, зависнув над спутанными темными волосами Софии.

– Как бы я ни старалась, – продолжала София, – я не могу этого забыть. Они не отпускают меня, я все время чувствую тиски их пальцев на горле.

– Пойми: одно мгновение жизни еще не определяет человека, – объяснила Ли Минь. – Без ошибок и просчетов люди коснеют. Нет ничего постыдного в том, что тебя побили превосходящие силы врага, если тебе достало смелости сражаться. Так же и шрам или увечье – это не повод впадать в отчаяние, а лишь отметина, что ты оказалась достаточно сильной, чтобы выжить.

– Но дело не только во мне. Моя ошибка на мне не заканчивается, – София повернула голову в сторону Николаса, словно желая проверить, спит ли он. – Мне… мы были ни разу не друзьями, но мне жаль Линден. Я чувствую себя ответственной за то, что с нею случилось. И лицо этого унылого недоноска радости тоже не добавляет.

– Вполне понятное чувство, – в голосе Ли Минь появилась странная нотка. Ее свободная рука обхватила руку Софии, бережно укладывая ее в свою ладонь. Она не заговорила, пока София не встретилась с нею взглядом. – Но она сама приняла те решения, что привели к тому, к чему привели.

Неужели? Насколько видел Николас, у Этты не было выбора с момента появления в ее жизни Софии Айронвуд.

– Честно говоря, меня больше беспокоит, что станет с ним, – призналась София. – Раньше я была уверена, что он не способен отомстить Айронвуду. Теперь уже не столь уверена.

С ним.

Со мной.

Николас поерзал на жесткой земле, жалея, что не может взять себя в руки.

Ли Минь кивнула.

– Раньше я хотела его утешить, сказать, что после первой смерти второй уже не будет. Она вернулась в колыбель предков, под их защиту. Но такое можно говорить лишь тем, кто хочет это услышать. Он пока не из них.

Николас чувствовал, будто ему между ребер вонзили горячий клинок. Он прижал ладонь ко рту, впиваясь в нее зубами.

– Но важно то, во что он верит, а он, кажется, страдает не только от потери, но и пошатнулся в вере и своем пути вперед.

– Похоже, так все и есть, – согласилась София.

– Я чувствую, что потеря глаза, отчасти ухудшив твое зрение, научила тебя видеть насквозь ложь, отринуть веру, в которой ты росла. Ты вольна идти куда пожелаешь, если будешь осторожна, и свободна стать той, кем захочет твое сердце. В этом истинные сила и могущество, как ты сказала Картеру. Не все из нас столь удачливы – так что, пожалуйста, цени, что имеешь.

– Ценю, – София повернулась, опершись рукой о землю, зажимая ноги Ли Минь между локтем и телом. Наклонившись вперед, она изучала лицо Ли Минь так же пристально, как Ли Минь – ее. Когда она снова заговорила, это был их тайный язык, хриплый и басовитый. В костре стрельнуло полено, и этого звука было достаточно, чтобы Ли Минь отвела взгляд, обернувшись в сторону далекого города.

– Ты хороший… друг, – еле слышно проговорила София. – Спасибо.

Ли Минь покачала головой, поднимаясь и высвобождаясь из ее рук.

– Я не твой друг, ню-шень, и никогда не буду в том смысле, в каком хочу. Я не могу быть никем, кроме той, кто я есть.

– Тебе не обязательно быть одной, знаешь ли, – проговорила София. – Ты не обязана держаться этого выбора. Ты говоришь, что нужно нести прошлое с честью, но твое прошлое тебя преследует. Потому что ты ему позволяешь, не позволяя себе принять, что другие люди могут поверить в тебя. Помогать тебе.

– Ты ничего не знаешь, – отрезала Ли Минь без тени гнева. В ее словах звучала лишь обида на судьбу и несомненная боль.

Лишь несколько мгновений спустя, когда шаги Ли Минь приблизились к нему, они оба услышали голос Софии:

– И знай: я не пойду никуда, куда вы двое не сможете пойти со мной.

Нью-Йорк

1776 г

25

Они наблюдали за оставшимися в городе богатейшими джентльменами, которые расхаживали важно, словно павлины, и дамами в шелках и жемчугах, что сходили с карет и подметали подолами ступеньки кирпичных домов.

Усевшись над двумя крышами, охваченный тьмой новолуния, Николас до предела наклонился вперед, считая последнюю группу офицеров, проходящих по улице. Николас подумал бы, что они несут дозор наравне с другими военными, если бы не непомерное количество безделушек, которыми они обвешались. Шла война, но англичане удерживали город уже несколько месяцев без особого труда, и их начищенные, едва поношенные сапоги были ярким тому свидетельством. Церемониальные мечи поблескивали в свете, льющемся из окон трех этажей. Когда дверь открывалась для гостей, казалось, над улицами восходит солнце.

– Не могу поверить, что этот ублюдок устраивает бал, – прорычала София.

– Он обязан соблюдать приличия этой эпохи, чтобы не нарушить временную шкалу, – пояснил Николас. Дыра в его груди увеличилась, поглощая мрачное настроение, в котором он прибыл в свое родное время, пожирая злость, боль, а теперь и сердце. В отказе от приличий, манер и покорности разливающемуся по венам холоду тоже чувствовалась какая-то свобода.

Люди на улицах радовались счастливому вечеру, отринули беспокойство и страх. Не поддавшиеся фривольности шли своей дорогой к одному из театров, дававшему тем вечером постановку.

Я никогда не водил ее в театр.

Еще одна мысль, чтобы накормить пустоту. Он не мог думать о ней сейчас, когда собирался сделать нечто настолько жестокое. Этта так упрямо верила, что он хороший: благородный человек, обладающий достоинством. Что бы она увидела, посмотрев на него сейчас? Он и сам себя-то не узнавал.

Ли Минь, завернувшаяся в свой непроницаемый черный плащ, хранила неподвижность так долго, что Николас забыл бы про нее, если бы она вдруг не повернулась к нему. Он начал подозревать – и принимать, – что она из тех, кто может оценить, поглотить и осмыслить человека и его характер одним взглядом. Не обижаясь и не пугаясь ее беспощадной проницательности, он даже с облегчением думал, что ему нет необходимости что-либо объяснять или давать имя бушующей внутри буре.

– Не сопротивляйся, – сказала она ему. – Это поможет. Гнев – простое чувство. Гнев подтолкнет, если вдруг нахлынет нерешительность. Не можешь избежать тьмы – заставь себя пройти сквозь нее.

Ли Минь протянула ему кинжал из чего-то, напоминающего слоновую кость. Он осторожно взял его, изучив драконью голову, вырезанную на рукоятке. Изогнутое лезвие улыбкой легло в ладонь.

– Стреляю я лучше, – признался он, пытаясь вернуть кинжал Ли Минь.

– Ты не можешь брать пистолет, – возразила она, толкая кинжал обратно Николасу. – Даже сквозь музыку кто-нибудь да услышит.

Справедливое замечание. Он снова принял кинжал, пробуя его вес и ощущение рукояти в ладони. По оружейным стандартам нож Николаса был туповат, и хотя он удовлетворял всему, что от него требовалось, наточенное, хорошо сработанное лезвие было бы лучшим инструментом для…

Убийства. Николас расправил плечи.

– Разбираешься в таких вещах? – поинтересовался он.

– После того, как я скрылась во тьме, и прежде, чем научилась выполнять разные работы, – ответила Ли Минь, – я только одно и умела.

Он снова посмотрел на нее, но не смог прочитать выражение лица.

– Он не человек, Картер, но зверь, – сказала она. – Не трать время на его сердце. Перережь ему горло, прежде чем он успеет сказать хоть слово.

Николасу доводилось убивать – отвратительная гордость жаждала сообщить ей об этом. Однако он впервые собирался лишить человека жизни, не защищая свою собственную, и с этим оказалось непросто примириться. Каждая секунда словно бы обтачивала его до грубой, «одноклеточной» сути. То и дело он чувствовал себя сбитым с толку, осознавая, что снова оказался здесь, что все дошло до такого. Путешествие началось тут, в этом самом городе, с выбора.

С юной девушки.

Николас заткнул кинжал за пояс, потянувшись к кулону и Эттиным сережкам под рубашкой. Так пусть же цель оправдает средства.

– Спасибо, – сказал он Ли Минь. Всего несколько дней назад она была чужой, а теперь пыталась утешить, когда ему как никогда требовался голос разума – не тот, что звучал у него в голове. Он никогда этого не забудет.

– Менуэт, – прошептала София, ползя обратно по слегка наклонной крыше. – Хотите подождать еще пару танцев?

Балы Айронвуда всегда начинались с менуэта, который он танцевал с дамой по своему выбору. Внимание гостей, собравшихся на первом этаже старого дома, сосредотачивалось на танцорах, скользящих вокруг карточных столов, подносов с едой и тепличными цветами. Даже стая охранников Айронвуда могла отвлечься, чтобы Николас пробрался на третий этаж.

Он покачал головой. Сейчас, или ему уже не хватит сил.

Дома по Квин-стрит[15], – к западу от Бродвея избежавшие огня, – представляли собой высокие, величественные строения, словно бы переселившиеся с самых богатых лондонских улиц. Старый дом Айронвуда – отражение его непомерного эго – казался розой среди ромашек, дворцом, из которого он веками правил своей империей. Из-за бесконечных рядов окон и естественного внимания, которое привлекал дом, подобраться к нему с улицы было чертовски непросто. Привязанная к трубе соседнего дома веревка с наспех добытым крюком взметнулась к крыше Айронвуда, облегчая задачу, хоть и совсем немного. При почти парализованной правой ладони Николасу удалось намотать веревку на предплечье и, цепляясь обеими ногами, мучительно неуклюже продвинуться вперед. София решительно последовала за ним, а Ли Минь, вопреки его ожиданиям, не пошла по веревке, словно кошка, а соизволила справиться как простая смертная. Кусок перерезанной веревки слабо стукнул по соседнему дому. Оставшийся кусок привязали к трубе Айронвуда. Держась за нее, Ли Минь опустилась к задней стене дома и прошла вдоль нее, непринужденно минуя окна. Теперь Николас с легкостью мог представить ее чувствующей себя как дома на пиратском корабле.

Ли Минь исчезла из их поля зрения, но Николас слышал, как она возится с окном под ними.

– Довольно ловкая, правда? – с явным удовлетворением спросила София, перегнувшись через край крыши, чтобы полюбоваться работой Ли Минь. Николас ухватился за спинку темного жакета Софии, удерживая от падения с карниза.

Рывок веревки дал понять, что можно спускаться, но София его остановила. Казалось, девушка изо всех сил заставляла себя выговорить то, что собиралась: рот перекосился, словно от чего-то горького.

– С тобой ведь все будет в порядке? – спросила она после долгого молчания.

– По крайней мере, все будет быстро, – ответил он.

– Звучит несправедливо, – заметила она, когда он двинулся к краю, сжимая грубую веревку. – Он заслуживает худшего, чем ты ему уготовил.

– Если что-нибудь случится…

София вцепилась в воротник его рубашки:

– Ничего не случится.

Николас кивнул.

– Понял, мэм.

София придержала веревку, чтобы облегчить ему спуск, и Николас попал ногами прямо в открытое окно. Ли Минь протянула руку, втягивая его через раму.

В конце концов, знание планировки дома сослужило ему хорошую службу. Взяв свечу со стены лестницы для слуг, Ли Минь осветила пролет, чтобы убедиться, что никто не идет. Хотя теперь они находились внутри дома, лестница оказалась настолько изолированной, расположенной так далеко от парадной части дома, что даже веселая музыка звучала приглушенно.

«Поразительно, – подумал он, – как быстро память может лишить человека сил». Все дело в воздухе, в том, как от него становилось кисло в легких, в знакомом поскрипывании пола, от которого крутило живот. В этом доме все рано или поздно угасало, даже надежда. Его самообладание рассыпалось, едва он вошел сюда, и на какое-то мгновение Николас так напрягся, что не в силах был сдвинуться с места, боясь увидеть поднимающийся к нему призрак матери.

Николас почувствовал, что Ли Минь пристально глядит на него, пытаясь понять, о чем он думает. Он не повернулся к ней. Желчь в горле щипала и горела, но он проглотил ее, стыдясь, что одних только стен этого дома оказалось достаточно, чтобы прошлое подорвало его решимость.

Он привык думать, что познал ненависть, но не подозревал, что она жила в этом доме слоем пыли. Все было до жути знакомо: это он изменился, а дом – нет. Даже сейчас тени, казалось, цеплялись за него, тянули за кожу, словно предупреждая: «Ты принадлежишь мне. И вечно будешь принадлежать мне».

Дом всегда будет претендовать на какую-то его часть, которую ему никогда не удастся вернуть.

«Я должен бежать отсюда». Закончить то, ради чего пришел, и бежать.

– Дай знать, если понадобится помощь, – сказала Ли Минь. – Если из-за его смерти нас всех разбросает, пробирайся обратно в Нассау этого года. Мы перегруппируемся.

Николас кивнул, засунув кинжал за пояс, пока не в силах думать о последствиях. Проход к северу от города, через который они пришли, скорее всего, рухнет… а что еще? Многие десятилетия время вращалось вокруг Айронвуда, и предсказать, что произойдет, когда эта могущественная ось рухнет, казалось невозможным.

Николас пошел по лестнице. Ступеньки казались ниже, чем он помнил, но говорили с каждым его шагом, напоминая, зачем он здесь и что должен сделать. Он впервые радовался, что вооружился кинжалом, а не кремневым пистолетом. Возможно, он наградит старика ранами по числу украденных у него лет жизни.

Этта.

Айронвуд не любил видеть слуг и рабов, если только те не выполняли определенную задачу в определенном помещении. На каждом этаже располагался узенький коридор для слуг, выходящий на потайную лестницу, а в каждой спальне на этаже имелась дверь, замаскированная под часть стены. Николас был осторожен – болезненно осторожен – и ждал наверху лестницы, не появится ли кто-нибудь из слуг. Но весь дом занимался удовлетворением прихотей гостей, собравшихся на первом этаже, и Николасу оставалось только пробраться в опочивальню старика и подождать. Если бы время выступало союзником, а не врагом, Николас мог бы подождать, пока Айронвуд заснет, но он не мог позволить себе такую трату, когда собственное тело угрожало вот-вот отказать. Даже сейчас он чувствовал, словно голова набита перьями, взгляд затуманился. Действовать следовало без промедления. Как только все будет сделано, София сбросит ему веревку с крыши, и он скроется.

Казалось бы, проще простого, но и простые планы порой неожиданно оборачиваются катастрофой.

Николас пробирался вперед, не обращая внимания на писк и жесткие шкурки мышей, пробегающих мимо лодыжек. С другой стороны стены он услышал перешептывание двоих стражей, хвастающихся, кто сколько съел, и понял, что ему нужна следующая дверь.

Выждав некоторое время и убедившись, что внутри никого, Николас положил руку на щеколду. Поднял ее. Дверь распахнулась удивительно тихо, учитывая ее вес. Николас вздохнул. Его внимание привлекло потрескивание камина в дальнем конце комнаты, скрытого большим красным бархатным креслом.

Эта комната так же отсылала к прошлому, ко времени, когда Айронвуд впервые завладел ею. Николас вспомнил узорчатый ковер, доставленный через полмира. Запретные книги в кожаных переплетах, выстроившись на небольшой полке, терзали его непроизносимыми словами. Даже кровать – с простыми белыми простынями и тюлевым балдахином – казалась высеченной в его памяти.

Он тихо притворил дверь и, по-прежнему сжимая кинжал в руке, пересек комнату. Ритмичный стук ног и хлопки танцоров внизу нарушали тишину, их голоса сливались в низкий гул, проникая через щели в полу.

Николас посчитал, что лучшее и единственно возможное место, чтобы спрятаться, – за ширмой в углу. Даже кровать оказалась слишком низкой, чтобы залезть под нее. Парень пересек комнату, стараясь ступать как можно тише, но внезапно оказался захваченным врасплох сладковатым запахом табака.

Он двинулся дальше.

Сперва Николас не обратил внимания на дым, предположив, что он идет от камина, но, проходя мимо кресла, понял, как глубоко ошибался.

Превосходный фрак Айронвуда лежал на его коленях, словно покрывало, хотя старик сидел прямо перед огнем. На глазах Николаса его дед уронил напудренный парик, который крутил в руках, на ковер, подняв небольшое белое облачко.

Старик не отрывал глаз от небольшой книжечки на коленях, тяжелые нависающие веки не давали оценить его настроение. Огонь окрасил круглое лицо незаслуженным теплом, почти замаскировав висящие мешками брыли. Один из пальцев подпирал острый подбородок.

– Но дерево одно среди долин, / Но возле ног моих цветок один / Мне с грустью прежний задают вопрос: / Где тот нездешний сон? / Куда сокрылся он? / Какой отсюда вихрь его унес?[16] – читал старик.

Николас замер, словно окаменев, будто это его сердце пронзил кинжал. Все до единой мысли улетучились из головы.

– Вордсворт, – пояснил Сайрус, откладывая маленький томик в сторону. – В эти дни я нахожу утешение не в веселье, но в чтении.

Поднявшись на ноги, он положил фрак на кресло. Николас инстинктивно отшатнулся и от внезапного движения, и от усталого тона Айронвуда. Старик прошествовал мимо Николаса, словно тот не держал в руке кинжал, направившись в угол комнаты, где стоял виски.

«Шевелись! – приказа себе Николас, пока мужчина наливал два стакана. – Двигайся, черт тебя дери!»

Не сказав ни слова, Айронвуд предложил один стакан внуку и, когда тот его не принял, осушил его одним быстрым глотком.

– Интересно, о чем этот дом говорит с тобой?

Это вырвало Николаса из безмолвного оцепенения. Старик не мог читать его мысли – он это понимал, – но другое объяснение было еще хуже: они мыслили одинаково. Их сердца говорили на одном языке.

– Со мной – о раскаянии, – признался Айронвуд, прижимая край стакана к виску. И именно в этот момент Николас почувствовал, как вздыбились волосы на загривке: Сайрус Айронвуд отличался многими чертами, но не слезливостью или сентиментальностью.

«Пьян?» – подумал Николас, сжимая рукоятку кинжала. Он видывал, как старик, выпив три бутылки вина, оставался трезвым и проводил деловые встречи. Честно говоря, Николас всегда считал, что эта нечувствительность к алкоголю была тщательно отточенным навыком: Айронвуд пытался разоружить соперников и потенциальных деловых партнеров, неспособных за ним угнаться.

Каждая цель, каждое слово, каждый поступок этого человека служили задаче обезоружить противника. Эта ложная сентиментальность, разумеется, была оружием, которым он воспользовался, чтобы напугать Николаса, и он неожиданно рассердился на себя, что клюнул на это.

– Я не знал, – услышал он свой собственный голос, – что вам знакомо сожаление.

– Ах, – проговорил Айронвуд, салютуя стаканом. – И все-таки у меня достало сожалений, чтобы заклеить стены этого дома обоями.

Он наконец посмотрел на Николаса, внимательно изучая его в полутьме комнаты.

– Как только ты вошел, я задумался, зачем… я всегда знал, что настанет когда, но зачем оставалось для меня загадкой. Из-за положения, в котором ты жил в этом доме? Из-за того, что твоя мать привлекла внимание Огастеса и была продана куда подальше? Потому что чувствовал себя ущемленным в семье? Потому что нарушил наш договор, зная, что это единственный выход? Или, Сэмюэль, просто чтобы получить удовлетворение?

Николас понял по блеску в глазах старика, по использованному детскому имени, что он выложил перед ним все эти ходы, как шеф-повар разложил бы свои ножи, прикидывая, каким лучше разделать кусок мяса.

– Или… ты пришел отомстить за нее?

Николас водил кинжалом, следя за передвижениями врага. Вместо того чтобы подойти к комоду или прикроватной тумбочке, тот направился к сундуку у изножья кровати.

– Нет! – вскрикнул Николас, прекрасно понимая, что он мог прятать там пистолет или винтовку. – Шаг назад!

– Конечно, – с насмешливой учтивостью кивнул мужчина. – Если тебя не затруднит достать оттуда сверток. В конце концов, я хранил его для тебя.

Николас понимал, что это наживка, но поведение старика его обезоружило. Айронвуд никогда не был более правдивым, чем когда пытался смертельно ранить другого в самое сердце.

Не спуская глаз с Айронвуда, держа кинжал наготове, Николас наклонился, доставая плоский сверток, завернутый в пергамент и перевязанный шпагатом. Он выглядел так, словно проделал длинный путь, преодолев мили или годы.

– Открывай, – сказал Айронвуд, заложив руки за спину.

И с божьей помощью Николас решился, надорвав сверток одной рукой. Прежде чем увидеть ткань – прозрачный гомлек и изумрудную чирку, – он почувствовал запах жасмина и сладкий аромат ее кожи.

А еще запах крови.

Руки онемели. Пульс бешено забился в висках. От такого количества крови ткань стала жесткой. Она отшелушивалась, когда он провел пальцем по нежной вышивке, двигаясь вдоль швов блузки, пока не угодил в рваную дыру на плече, куда пришелся выстрел.

– Страж прислал несколько недель назад, – пояснил Айронвуд. – В качестве доказательства смерти Этты Спенсер. Тело забрал ее отец, но я подумал, тебе захочется оставить на память что-нибудь из ее вещей.

Вот и все, что осталось…

Память сотрется, следы смоются: вот и все, что у него останется от Этты Спенсер.

– Вы сделали это… – выдохнул он, его взгляд ожесточился. – Вы…

– Да, – ответил Айронвуд, его лицо осунулось, словно… словно ему было жаль. Ярость захлестнула Николаса, и он хлестанул кинжалом, схватив мужчину поперек груди. Айронвуд отшатнулся как раз вовремя, – а то Николас бы его выпотрошил, – но из пореза от плеча до бедра засочилась кровь.

Николас почувствовал такие ярость и беспомощность, что готов был расцарапать себе лицо, выпуская кипящие гнев и горе. Но ему не хотелось падать на колени. Не хотелось кричать до хрипоты.

– А все потому, что вам захотелось чего-то еще, когда вы и так имели все! Вам мало разрушений, которые вы учинили: вам нужен инструмент, который уничтожит все на свете, – Николас кипел, прекрасно понимая, что с минуты на минуту придут охранники и убьют его на месте. А еще… Айронвуд не двигался, не язвил и не защищался.

«Убей его – просто прикончи!» – ревел внутренний голос, но Николас не мог сдвинуться с места.

– То, что ты сейчас чувствуешь, – проговорил Айронвуд, – я чувствовал каждый день на протяжении сорока лет.

– Замолчите, – прошипел Николас. – Вам никогда не понять моих чувств. Никогда.

– Не понять? – старательно выговорил Айронвуд, глядя на портрет у его постели. Минерва. Его первая жена. – Я вижу, как сильно тебе хочется пронзить мое сердце кинжалом, и не виню тебя в этом.

– У вас нет сердца, – прорычал Николас. – Если бы было, вы никогда бы не впутали в это Этту. И она бы не…

Он не смог заставить себя закончить.

– Если бы Роуз Линден не предала нас и не спрятала астролябию, если бы ее родители не боролись так сильно, как и все остальные, за контроль над временной шкалой, если бы наши предки не начали использовать астролябию… сколь тщетны эти «если», Николас. Мы можем жить в прошлом, но не прошлым, – проговорил Айронвуд. – Пойми наконец: астролябия создана не для разрушения, но для исцеления. Для исправления ошибок. Для спасения жизней.

Для ее спасения.

Он даже не рассматривал этот вариант. Как получилось, что он не задумался о том, что, подождав год, он может вернуться в ту точку, когда она умерла, и спасти ее, прежде чем люди Айронвуда до нее доберутся? Что он мог найти способ сделать так, чтобы Этту не взяли в плен?

– Вы готовы рискнуть, – начал Николас, – осиротить бесчисленных путешественников, сдвигая временную шкалу ради собственного эгоизма.

– Ради любви, – поправил Айронвуд. – Ради нее.

В его тоне не слышалось ни иронии, ни снисходительности. Николас в недоумении покачал головой, его грудь сотряс темный, хмурый смех. Разве этот человек мог понять смысл этого слова, его масштаб?

Но какая-то его кроткая часть, которую он сам же ненавидел, снова и снова шептала: «Сорок лет. Сорок лет. Сорок лет».

Чувствовать это сорок лет. Эту невыносимую тяжесть, эту клетку из беспомощной ярости и горя.

Потому что какая-то часть Николаса слушала. Какая-то его часть слышала правду в словах старика и тянулась к выходу, который тот предлагал. Он чувствовал, словно снова оказался на смертном одре и лихорадка сковала его разум. В старике было нечто туманное, какая-то необыкновенная сила.

– Ты, верно, считаешь, что я слеп и не вижу собственных ошибок, – проговорил Айронвуд. – Но я сделал мир лучше. После многих лет войны между семьями, я сделал все, что мог, чтобы исправить положение. Я принес стабильность и порядок, усмирил худших путешественников. Однако, пока астролябия в игре, нам никогда не добиться мира.

– Так вот почему вы позволили вашим сыновьям умереть? – язвительно поинтересовался Николас.

Ссутулившись, мужчина поскреб рукой подбородок.

– Мне пришлось принести эту жертву, и я зашел очень далеко, но все же… все же мы вымираем, словно низший вид. Время от времени я задумываюсь, как бы сложилась моя жизнь, не выпади мне эта роль. Думаю, я мог бы стать купцом, моряком. Ты ведь тоже это чувствовал? Как огромен мир, когда не видишь ничего, кроме воды на горизонте?

– Прекратите, – сказал Николас. – Я знаю, куда вы клоните…

– Как только я понял, что у тебя есть такая склонность, что ты прирожденный… Я узнал в тебе себя, – заметил Айронвуд. – Своего отца. Его отца. Все мы выкованы одним огнем. А когда ты так упорно боролся, чтобы не служить нашей семье, я убедился в этом окончательно: истинный Айронвуд не признает ни застоя, ни принуждения. В сравнении с тобой твой брат казался младенцем. Ему никогда не хватало мужества, чтобы управлять семьей: мужества, которое заставляло меня все эти годы искать астролябию. Мужества, которое привело тебя сюда этим вечером.

Николас вздрогнул от слова «брат». За все время, что он знал этого человека, он никогда не использовал этого слова без оговорок.

– Я на вас не похож, – отрезал Николас. Старик поднялся в полный рост, глядя ему в глаза.

– Ты еще не пожил полной жизнью, – возразил Айронвуд. – Не накопил побед и поражений. Вот доживешь до моих седин, оглянешься назад и увидишь незнакомца, и тогда единственным, что у тебя останется, кроме имени, будут убеждения.

«Он считает, что творил для нас всех благо», – понял Николас. В словах старика не было ни лжи, ни попытки им манипулировать.

Ребенком Николас долгие годы съеживался в коридоре для слуг, отшатываясь при виде Айронвуда, когда тот шагал через дом. Словно верные солдаты, его раскачивающиеся кулаки, казалось, первыми появлялись в комнате.

В отрочестве, путешествуя с Джулианом, он видел расчетливого императора, требовавшего дань от последователей и страданий – от врагов. А теперь он увидел… обратную сторону самого себя. Предупреждение о том, что может произойти, если начать рационализировать собственные грехи, идти на сделки с совестью, обещая: «Последний раз, и больше никогда».

– Ты – мой единственный наследник, – продолжил Айронвуд. – Ты один. Я сглупил, не разглядев твой потенциал за столько лет. Мы можем начать все сначала. Я не так молод, как когда-то, и теперь столько людей хочет меня предать. Мне нужна твоя помощь в качестве защитника, в качестве глаз в тех местах, куда мне нет хода.

Я не могу убить его. София и Ли Минь были правы, вот только причина оказалась другой. Отдайся он примитивному чувству мести – это стало бы победой старика, а его бы полностью разрушило, дробя на части год за годом. Он не станет обрекать себя на такое проклятие. Не было и не могло быть ничего важнее, чем свобода от этого человека, от его ядовитых слов и его кровавого наследства. И если она подразумевала его смерть – что ж: так он, по крайней мере, избежит длинных рук старика и оставит его без наследника.

Он еще крепче сжал рукоять кинжала, пока дракон на эфесе не отпечатался на коже, делясь своей свирепостью.

– Вы так говорите, словно бы знаете, где искать астролябию.

– Знаю. Она каким-то образом попала в лапы Пражской Ведьмы, – ответил старик. – Я только вчера получил приглашение на аукцион, устраиваемый Белладонной. Нам нужно лишь подать заявку, и астролябия наша – у меня куда больше секретов, которыми можно ее соблазнить, чем у любого другого.

Слова опалили кожу Николаса, словно пожар, прожигая до мяса и костей. Пражская Ведьма, конечно. Каким же он был дураком! Знай он с самого начала, что она – прирожденная мошенница, он бы внимательнее анализировал ее слова. «Согласно последнему отчету, который я получила, один из Тернов, да, по-прежнему владеет астролябией…».

Как аккуратно сказано! Не ослепи его собственное отчаяние, он бы, возможно, и услышал, что она не договаривала. «Согласно последнему отчету». Не «сейчас».

Женщина была страшной тварью, подбиравшей и взвешивавшей слова с тщанием, с каким ювелир покупал бы особенно дорогие камни. Отвратительной, да, но и без сомнения хитрющей. Не отрави она его, он бы, пожалуй, испытывал к ней уважение – самую малость. Неудивительно, что она пережила даже правление Айронвуда. Она была тем редким черным телом, что живет тем, что заманивает свет пролететь мимо, а само питается тенями и коварством.

– Тебе нужно время все обдумать, я понимаю, – добавил Айронвуд. – Но у нас его нет. Ты… Мне нужно сказать тебе кое-что, но мои слова не должны покинуть эту комнату. Я не потерплю паники в наших рядах, а у тебя, я знаю, как и у меня, преобладает логика.

Наши. В наших рядах. Разумеется, Айронвуд считал, что Николас уже дал ему свое согласие.

– Все эти годы у меня был сильный соперник в борьбе за астролябию…

– Терны, – перебил его Николас.

– О, нет. Тот, у кого нет имени, но кто жил многие поколения. Думаю, он один из первых путешественников во времени, ибо о нем нет ни единого упоминания в летописях, кроме легенд. Он разыскал другие копии астролябии и выпил их силу. Но еще и эту он получить не должен.

Николасу снова пришлось выслушать легенду об алхимике и его детях, сохраняя каменное лицо. Кольцо на пальце полыхнуло жаром.

– Но почему этот Древний так ее ищет? – наконец спросил Николас. – И почему, помимо ваших собственных целей, так важно не дать ему ею завладеть?

Айронвуд опустился на кровать, глядя в огонь.

– Существует, я уверен, магическая формула – заклинание, позволяющее высосать силу из астролябии и напитать его ею, отчего его жизнь продлевается далеко за естественные пределы. Но сама астролябия от этого разрушается: остается лишь пустая скорлупа. А этого допустить нельзя.

– Почему?

Рассказ Сайруса не противоречил объяснениям Римуса Жакаранды, но в нем был и оттенок беспокойства, заставлявший задуматься: не было ли тут замешано нечто большее? Нечто худшее.

– А потому, что если легенды, хранимые нашей семьей, верны, уничтожение астролябии не просто вернет временную шкалу к исходному варианту… оно также вернет каждого путешественника в его истинное время и навсегда запечатает все проходы.

Кинжал выпал из рук Николаса. Разум швыряло, как щепку, в буре открывающихся возможностей.

Он лжет. Он лжет, словно дышит. Ему просто нужна твоя помощь, ради нее он готов на все.

Но страх – скользкая, липкая оболочка вокруг слов Айронвуда – рисовал портрет правды, ибо каким бы Николас ни видел старика раньше, испуганным он никогда не был. И уязвимым.

Поздно ночью на море Холл частенько будил их с Чейзом и поднимал на палубу, учил определять звезды и ориентироваться по ним. Однажды, растянувшись на спине, покачиваемый волнами, Николас увидел падающую звезду, осветившую небо своей скоростью и ярким сиянием.

Новая мысль промелькнула у него в голове столь же эффектно. Он не хочет уничтожать астролябию, потому что это уничтожит образ жизни путешественников. Уничтожит его. Его власть.

Мало отнять жизнь этого злодея. Корень бед таился во всех семьях путешественников, в их истории. Придет другой жестокий человек, повысив градус дикости, чтобы заполнить оставшуюся после него пустоту, и все опять окажутся ввергнуты в новый хаос. Лучше покончить со всем этим раз и навсегда – уберечь их семьи и весь мир от того горя, которое разрывало его сейчас.

И тогда я обрету покой. Зная, что наконец-то разорвал цепь, приковывающую его к этому человеку, можно и умереть. Но Этта…

Любовь. Жертвенность. Освобождение.

Он не мог спасти ее и при этом уничтожить Айронвуда. Даже будь у него время выкрасть астролябию и сбежать – неровное биение его сердца, усилие, с которым он удерживался на ногах, сходились к одному: если он не убьет Сайруса, долго он не протянет.

А убивать он не станет.

Это все, что он может сделать, чтобы по-прежнему жить по своему выбору. Это будет хорошая, достойная смерть. На таких условиях он готов сдаться.

Он снова увидит их. Маму. Друзей, погибших в море. Этту.

Дождись меня. Дождись меня. Дождись. Он шагнет, как шагал и раньше, в неизведанное, навстречу новому приключению, ждущему за горизонтом.

Старик начал расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину. Его речи вздымались и опадали волнами, растворяясь в бессмысленном бормотании, пока он проговаривал свой план. Даже сорви он с себя одежду, Сайрус не предстал бы перед Николасом более обнаженным. Стальной панцирь рассыпался, и он с беспокойством наблюдал, как безумная лихорадка Айронвуда поднимается к высшей точке безумия.

– Скажи «да», Николас, – бормотал Айронвуд. – Она не потеряна для тебя. Это твое наследие. То, чего ты заслуживаешь.

Сердце тронула уверенность, чуть разжав стискивающую его хватку так, что он смог вдохнуть полной грудью впервые за много дней. В каждом толчке крови он чувствовал, как яд растекается по телу. Николас подошел к окну, выглянув в сад, куда просачивался отблеск свечей бального зала, высвечивая кусты, в которых пряталась София. Она вглядывалась в темноту, задрав голову, словно наблюдая за звездами, – ждала его.

Когда их взгляды встретились, он еле заметно покачал головой и наглухо задернул шторы, отгораживаясь от ее растерянности. Прости.

– Я принимаю ваше предложение, – объявил он, поворачиваясь к старику. – Но мне нужны чернила и бумага, чтобы написать письмо капитану Холлу – заверить его, что я в порядке.

Сайрус Айронвуд поднял сияющие глаза и поспешил к своему старинному бюро, вытаскивая все необходимое.

– Разумеется, – ворковал он. – Разумеется. Не сомневайся, мой дорогой внук: теперь у тебя будет вдоволь бумаги и чернил – сколько душа пожелает. Мой человек разыщет Холла и передаст письмо. А еще я распоряжусь найти лекаря, который вылечит что там случилось с твоей рукой. Даже лучше: мы отправимся вместе в двадцатый век. К тому времени медицина достигает значительных высот.

– Не нужно, – сказал Николас голосом, громким даже для его ушей. – Я и так уже иду на поправку.

– Хорошо. Очень хорошо. Там в зале есть кровать – отдохни. А завтра утром обсудим планы, как нам достать деньги, чтобы участвовать в аукционе.

– Боже мой, – услышал он причитания старика, уже подходя к двери. – Боже мой, мой мальчик, еще немного – и все закончится!

Именно.

Николас прошел через зал, мимо пораженной охраны. Прошел по ковру, не прячась за стеной, как нежеланный секрет, которым был долгие годы. Но, дойдя до лестницы и услышав шум бала, беззаботную мелодию нежно соударявшихся хрусталя и стекла, повернулся к входу на черную лестницу и пошел по узким ступеням вниз.

Николаса не удивило, что ладони Ли Минь сомкнулись на его шее, едва он закрыл за собой дверь. Вот и славно. В темноте было легче глядеть ей в глаза.

– Что все это значит? – прошипела она. – Ты теперь у него в услужении?

– Так ты все слышала? – она кивнула. – Прекрасно. У меня нет времени на объяснения. Я буду играть роль его наследника лишь до тех пор, пока он не найдет астролябию, а я не отниму ее и не уничтожу.

Ли Минь объяснить свою задумку было легче – она всегда умела просчитывать их действия на несколько ходов вперед. София бы развернулась и побежала убивать старика собственноручно.

– Не думала, что ты способен на такую уловку, – призналась Ли Минь. – А не наделаешь дел?

Он покачал головой. Что еще ему оставалось?

– Теперь ты меня презираешь? Кстати, это будет означать конец твоего образа жизни. Если у тебя есть сокровища в других эпохах за пределами естественного времени, сейчас самое время их забрать.

И готовиться к худшему из времен.

– Если это моя последняя – и единственная – возможность сказать это, то я рад, что могу назвать тебя своим другом. Нет, пожалуйста, послушай, – поспешно сказал Николас, видя, что она собирается его перебить. – Я обычно считаю всех, кто спас мне жизнь, друзьями, и надеюсь, это не оскорбит твою ранимую душу наемницы. Я благодарен тебе за все, что ты сделала, и за то, что узнал тебя, даже если связь между нами вскоре оборвется.

– Я верю, что ни годы, ни расстояние – ничто не может оборвать связь между людьми, – ответила Ли Минь. – Но ты, кажется, поверил его словам? А что, если он врал насчет уничтожения астролябии? Я слышала… – она оборвала себя на полуслове, обдумывая, что сказать. – Уже давно ходит слух, что ее уничтожение вернет временную шкалу к исходному состоянию. Но все остальное выглядит попыткой запугать.

Николас слишком устал, чтобы спорить. Он и без того еле стоял на ногах – приходилось прислоняться к стене.

Слишком быстро. Все происходит слишком быстро… Мне нужно больше времени, Господи, пожалуйста, дай мне еще немного времени…

– Человек, которого я видел в той комнате, был перепуган, – наконец проговорил он. – Я не знаю, чему теперь верить. Мир встал с ног на голову, а это – единственный способ вернуть его в нормальное положение, который я вижу.

– Хорошо, друг мой, – сказала она. – Мы будем следовать за тобой и поможем, когда понадобится. Надо будет встретиться – развяжи перевязь.

Николас, если честно, не ожидал такого и был глубоко тронут тем, что она приняла решение столь легко.

– А если вам понадобится встретиться со мной?

– Найдем способ.

– Я в тебя верю, – слабо улыбнулся он. – Тогда до встречи.

Она подняла руку, на мгновение коснувшись его плеча, и снова отдернула ее. Его глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы разглядеть бледный, как луна, круг ее лица – Ли Минь не отрывала взгляда от куртки, которую украла для него всего несколько часов назад.

– А что бы ты делал… если бы она осталась жива? Если бы нашел ее?

Он не мог произнести имя Этты вслух, оно кололо язык в той же степени, в какой цвело в сердце.

– Думаю… теперь это не имеет особого значения. Если мне не представится случая, передай Софии: я сожалею, что все так получилось. И я надеюсь, что, она поймет.

– Поймет, конечно. Еще и восхитится хитростью, с какой ты уничтожишь старика, – заверила Ли Минь, смещаясь в сторону окна, через которое влезла. – Но она раскрошит врата ада и вытащит тебя оттуда за горло, если ты вздумаешь умереть.

Это уже не обсуждается. Но ему было приятно знать, что София ни за что не даст заковать себя в клетку в своем родном двадцатом веке. Она проложит себе дорогу к той независимости, что так долго не давалась ему. Как же он ошибался, считая, что их непростой союз будет держаться только на взаимной ненависти и отвращении.

Он ошибался не только в этом.

Решив не идти вниз мимо роскошных особ, готовых протанцевать до утра, и мимо остывающей кухни, он начал подниматься. Ступеньки недовольно ворчали под его весом, а он медленно карабкался на чердак, служивший ему домом в далеком детстве.

Потолочная балка едва не снесла ему голову. Николас втянул воздух от удивления и досады и зашел в каморку, сгибаясь как старик, чтобы не ободрать спину об изнанку кровли.

Айронвуд, должно быть, перестроил дом: не могли же стропила быть такими низкими, сжимая чердак до того, что в него приходилось вползать. Николас пытался вспомнить, приходилось ли его матери или другим пятерым рабам, спавшим в этой комнате, ужиматься, заходя в нее, чтобы поместиться в отведенной им клетушке.

Сейчас на полу не было никаких подстилок, только кровать, примостившаяся у стены под окном. Солома торчала из дыры в матрасе, проделанной какой-то трудолюбивой крысой. Пол покрывала годами не метеная пыль.

Комната обвивалась вокруг него, почти неузнаваемая с его нынешнего роста, поэтому Николас встал на колени, пытаясь вызвать хоть подобие воспоминаний, понять, как могла эта конурка когда-то казаться целым королевством. Как часто он сидел у низкого мансардного окна, глядя в широкое бледное небо над крышами, казавшееся сквозь стекло мучительно бескрайним. «Не потому ли, – подумал Николас, – Айронвуд выделил им именно чердак, а не погреб, чтобы показать: все в их жизни так и останется недосягаемой мечтой».

Паучьи сети тянулись из угла в угол, ловя хрупкий лунный свет. Время вокруг него заскользило, сдирая годы, затягивая трещины в полу, стирая потертости на стенах, вновь наполняя комнату мягким светом свечей и шепотом жизни. Постель по-прежнему пахла запомнившейся на всю жизнь смесью крахмала, кожи и мастики. Даже в этом крошечном убежище им было не убежать от своей работы. Они в ней жили.

Николас сел на кровать и, наконец, приготовился писать послание Холлу левой рукой. Но после приветствия замер, на зная, что еще сказать, кроме «У меня все хорошо. Найду вас, как смогу». И то, и другое было ложью, причем невыносимой. Но, даже если сам Айронвуд не взломает печать, чтобы прочесть письмо, это сделает кто-нибудь из его подручных, передав все наверх. Поэтому он просто скажет Холлу все, что ему остается: слова благодарности.

Благодарю за все, что вы сделали для меня. Меня предупреждали, что, став слишком сентиментальным перед лицом непредсказуемой развязки, потом можно сильно пожалеть, но с моей стороны было бы свинством не воспользоваться случаем выразить вам по меньшей мере это. Я прожил жизнь, полную счастливых возможностей, благодаря щедрости вашего сердца. И никогда не перестану бороться за то, чтобы быть человеком, что ценит качества, примером которых вы столь любезно служили. Если существует путь назад, я найду азимут и прибуду не мешкая. Н.

Николас сложил бумагу и засунул за пазуху.

Как странно, будучи у самого конца пути, обнаружить себя в том месте, где он начинался, увидев его словно бы в первый раз. Вспомнить вялый бунт, каждый раз зарождавшийся в нем при мысли о непознанном мире, лежавшем за этими стенами.

Фамилия Картер пошла от первого хозяина его матери, и он сохранил ее, даже когда по предложению миссис Холл выбрал себе новое имя. Чудесная идея дамы – способ дать ему почувствовать, что он хозяин своей жизни. Но он сохранил фамилию, чтобы почтить все, что пришлось вынести маме, и все, чем она рисковала, спасая его. Если бы Айронвуд продал его в Джорджию вместе с матерью и остальными, он, скорее всего, просто бы не выжил.

Это была кровать, на которой он спал вместе с мамой. Здесь она нянчила его на руках, приглаживала ему волосы израненными руками, успокаивала его буйный нрав. Здесь пела ту песню из далекой-далекой родины – за тысячи миль от тесного и мрачного дома – что заполнила его уши, словно пылкая молитва, единственное оружие матери, отгонявшее от него тьму. Что вдохнула жизнь в его непокорную душу.

Он прожил столько разных жизней, и все же итог его существования казался чем-то большим, чем просто любая часть его истории в отдельности. Даже теперь, перед лицом яда, распространявшегося по венам, в нем разгорался тот же бунт. И все тот же призыв далеких горизонтов звал его в бой.

Николас – так назвал он сам себя на палубе корабля, под светом целого моря звезд.

Бастард – шипели Айронвуды.

Напарник – клялась Этта.

Дитя времени – манил к себе незнакомец.

Наследник – торжественно провозглашал старик.

Но здесь – в тайном убежище – он был лишь Сэмюэлем, сыном Африки, наследием Руфи.

Гора Рейнисфьядль

1100 н. э

26

Настоящим запрашивается ваше присутствие на аукционе по продаже редкого сокровища нашей истории: астролябии неизвестного происхождения. 22 октября 1891 года, на пороге полуночи. Храм Курама-дера к северу от Киото. Вступительный взнос остается в размере ста фунтов золота или драгоценных камней.

Этта снова перечитала записку, не обращая внимания на постукивание ледяного дождя по лицу и волосам. Они добрались до хижины в пригороде, поставленной невесть как посреди леса, и ждали целый день, наблюдая, не появится ли в дверях кто-нибудь из Айронвудов. Голодная и раздраженная, она бросила Джулиана и пошла туда, где, по его словам, полагалось лежать ключу: под корнями ближайшего дерева.

Пока она возилась с дверью, он осмелел настолько, что помог ей перебрать бесчисленные стопки писем и записок, просунутые в щель для почты. Некоторые оказались порваны, сильно потрепаны в пути, другие явно указывали на эпоху написания качеством бумаги и чернил. Большинство писем запечатывала одна и та же сургучная печать с железным древом, кроме одного, скрепленного печатью почти без рисунка, лишь с буквой «Б» внутри полумесяца. Джулиан осторожно взял его двумя пальцами и потряс, словно опасаясь, как бы оно не показало полную зубов пасть.

Он стал рыться в дневнике, но Этта нашла маленький справочник по проходам, оставленный на столе хижины для всех, кто зайдет и будет нуждаться в помощи. На гору Курама вел прямой проход из Бразилии. Оставалось лишь одно – весьма весомое – затруднение.

«Сто фунтов золота или драгоценных камней» – не просто достать, да и дотащить до аукциона.

– Не хочу тебя пугать, – начал Джулиан, отступая от края массивного скального выступа, за которым они прятались, наблюдая за черным пляжем внизу. – Но, кажется, к нашему берегу плывет внушительная ватага викингов.

Известие вырвало ее из задумчивости. Этта оттащила Джулиана за край скалы и заняла его место, вглядываясь в туман, раскинувший бледные щупальца над морем. Сперва проявилась вырезанная из дерева фигура, затем остальной корабль, бесшумно взрезавший тяжелый покров мрака.

Носовой фигурой был змей – темное чудище с изогнутой шеей. Этта даже села, вздрогнув при виде его зубастой пасти, рассекавшей темные воды, словно нож – полотно. Грохот прибоя и гам птиц, круживших над головой, заглушали плеск весел.

– Мне послышалось, или ты говорил, что он выбрал это место для хранения золота, потому что оно было пустынным, «нетронутым временем и людьми» – твои слова, напомню, – кинула Этта, оборачиваясь через плечо.

– Ладно, ладно, я известный любитель сдобрить свои россказни щепоткой драматизма, но неужели ты и вправду думаешь, что я не проявил особого внимания к тому месту, где могу найти свое блескучее наследство? – заявил Джулиан, перегибаясь через нее. – Это было самым безопасным убежищем для награбленного, поскольку оно почти не вовлечено в историю. Никто и подумать не мог, что кто-то по доброй воле захочет здесь побывать.

Несколько других тайников, которые они проверили, оказались либо уже опустошенными, либо временная шкала сместилась настолько, что они просто исчезли.

– Кроме викингов, – заметила Этта.

– Хорошо, кроме викингов.

– И кельтов, – добавила Этта. – И других народов севера Европы. Почему он не отправился еще дальше – в доисторические времена? Кстати, а как далеко ведут проходы? Скажем, можно ли посмотреть на динозавров? Пещерных людей?

Джулиан прислонился к скале, прижимая руку к груди с видом полнейшего изумления.

– Бог ты мой, Линден-Хемлок-Спенсер. Чувствую, ты только что придала моей жизни новый смысл.

Этта нахмурилась.

– Искать новые проходы?

– Нет, охотиться на динозавров, – объявил он. – И как же это я раньше об этом не подумал? Ах, ну да, сожрать ведь могут. Большие зубы и все такое. Ладно, оставим эту идею.

– Как быстро умерла мечта, – усмехнулась Этта, снова поворачиваясь к пляжу.

Они уже час следили за пещерой, прячась за выступом скалы. Все, что они могли видеть сквозь туман, был край входа: возвышающиеся каменные столбики, иные круглые, словно трубы, иные прямые и узкие, как кости. Все они, очевидно, отщепились от шершавого утеса. Глядя издалека, Этта подумала, что их сложили в кучу, будто древние подношения королю, который когда-то царствовал над горой и берегом у ее подножия.

Драккар прошел в узкий проход между черными скалами, торчащими из воды, затем направился прямо к берегу. Высадка прошла быстро и слаженно: весла втянули внутрь, паруса скатали, чтобы те не поймали свистящий ветер.

Полдюжины человек выскочили из чрева судна и затопали по черному песку, быстро поймав пять пустых кожаных мешков, брошенных оставшимися на палубе. Следы на песке сразу заполнились водой, блестя издалека, словно чешуя.

Наконец с палубы второго корабля, поддерживая равновесие одной рукой, – вторая висела на перевязи у груди – выпрыгнул высокий человек в кожаной и полотняной одежде, но не в мехах, как остальные. Вокруг него медленно, словно бы через силу, собрались люди и закивали головами, слушая его указания. Затем он широким шагом направился к той самой пещере, обчистить которую собрались Этта с Джулианом. Плечи он держал прямо, задирая подбородок как…

Этта вскочила на ноги прежде, чем успела подумать, и поперхнулась вскриком пополам со смехом.

– Николас!

Джулиан схватил ее за подол рубашки, пытаясь усадить обратно на землю, но Этта вывернулась, сама не своя. Он был слишком далеко, слишком далеко – все ее тело дрожало, протестуя, что его заставляют оставаться на месте.

Она подобралась к самому краю утеса, насколько только осмелилась, жадно вглядываясь в юношу, пытаясь разглядеть получше. Сердце билось так сильно, что она даже немного беспокоилась, выдержит ли оно.

Какие у него отросли длинные волосы, какой он худой и изможденный. Их разделяли не просто воздух, песок и горы, расстояние между ними подчеркивало все эти дни в разлуке, прорезая глубокое ущелье неуверенности. Рука на перевязи – что случилось? Кто эти люди и почему…

Последний человек сошел с первого корабля, поддерживаемый двумя другими, сгорбившись под кожаными доспехами и серыми мехами. Этта узнала его, но не потому, что ее разум сложил куски невозможной картины воедино, а потому что его узнал Джулиан, отпрянувший, побелев, как мертвец.

Без пышных одеяний, придававших ему налет благовоспитанности, Сайрус Айронвуд имел совсем звериный облик.

«О боже, – подумала она, зажимая рот рукой, чтобы не закричать снова. – Он схватил Николаса».

Она так сосредоточилась на поисках астролябии, не сомневаясь: Николас по-прежнему в Дамаске, что даже не рассматривала возможность, что он попал в сети Сайруса. Но, с другой стороны… люди тащили мешки именно туда, куда им указывал Николас: к тайнику в пещере на краю пляжа.

Когда Айронвуд поравнялся с ним и положил руку ему на плечо, Николас не убежал. Даже не вздрогнул. Лишь кивнул, показывая на пещеру.

Улыбаясь.

– Что происходит, во имя Господа! – не выдержал Джулиан. Оправившись от удивления, он оттащил Этту подальше, заставив ее присесть на корточки рядом с собой. – Он… это же Ник, правда? Но тогда… это дед, и они… они вместе.

Идут бок о бок за сокровищами Айронвудов.

Один короткий, но ужасный миг Этта перестала чувствовать что-либо ниже шеи. Ледяной воздух, казалось, заморозил легкие; стало больно дышать.

– Он, наверное… Наверное, старик заставил его, – выдавила она. Николас, которого она знала, с трудом мог находиться рядом с этим чудовищем, не то что терпеть его прикосновение.

Николас, которого ты знала всего месяц?

Нет. Нет. НЕТ! Этта затолкала эту мысль обратно. Он доверчиво вручил ей свое сердце, и она помнила, какую тяжесть ненависти к этой семье, какую надрывную боль оно в себе несло. Это не было предательством – единственное предательство могла совершить она, поверив, будто он делал что-либо, кроме как искал способ выжить.

Она резко выдохнула, подбирая свою неказистую сумку с пожитками. Исландия была красива холодной, сдержанной красотой, но земля здесь оказалась непредсказуемой, грубо обтесанной, словно бы вытертой ногами великанов. Они сошли вниз по сбитой тропке, спускавшейся дальше к пляжу, и, если бы Этта прошла еще немного вперед, она могла бы подобраться достаточно близко, чтобы привлечь внимание Николаса, оставаясь незамеченной Айронвудами.

– Он обращается с ним, как… – начал Джулиан, не сдвинувшись с места.

– Пошли, – скомандовала Этта. – Давай.

Он повернулся к ней, и впервые она не смогла прочитать выражение его лица.

– Он обращается с ним, как обращался в свое время с моим отцом.

– Николас?

Джулиан покачал головой:

– Дед. Там, на пляже, ты видела не пленника. А наследника.

Слово полетело в нее, как стрела. Она кинулась вверх по тропе, словно пытаясь увернуться от него. Поплотнее закутавшись в тяжелый шерстяной плащ, заляпанный грязью, она обнаружила, что дождь сменился снегом, налипавшим на плечи и волосы.

Она на бегу срезала петлю тропинки, цепляясь руками и ногами, чтобы не съехать вниз по снегу и мокрому мху. Волны бились под нею, набрасываясь на землю, их гром все больше сливался с гулом крови в ушах. Этта не спускала глаз с Николаса, пытаясь не отставать от него и остальных, прежде чем те скроются в пещере.

Две руки схватили ее за плечи, дернув назад с такой силой, что из-под нее выскользнули ноги. Этта грохнулась на неровную землю, воздух белым облачком выбило из легких. Она зашипела от боли, пытаясь наполнить легкие, снова встать, но оказалась пригвожденной холодным поцелуем стали, прижатой к горлу.

Внезапно клинок отскочил назад, а вес, давивший на грудь, отступил с удивленным вскриком. Когда вспышка в глазах померкла и она смогла поднять руку, чтобы стряхнуть снег с ресниц, на нее в ужасе глядело знакомое лицо, частично скрытое впечатляющего вида кожаной повязкой на одном глазу.

Умом понимая, что – и кого – она видит, Этта не могла понять, как такое возможно: коротко остриженные волосы, рубашка и брюки, сапоги. Этта поползла назад, стараясь отодвинуться от Софии как можно дальше, пока не наткнулась рукой на обломок скалы и не швырнула его между ними, чтобы отпугнуть противницу.

– Соф… ия? – раздался слабый голос над ними.

Джулиан стоял на тропе чуть выше. Когда София повернулась к нему, готовая вскочить на ноги, его лицо, казалось, вот-вот рассыплется на куски. Он не просто смотрел полным раскаяния взглядом – он выглядел так, словно ничего на свете не жаждал так, как молнии, которая бы смела его с лица земли.

– Полагаю, первый вопрос: что ты делаешь на этом свете, черт возьми? – голос Софии звучал так, словно его долго скребли рашпилем.

Джулиан осмелился приблизиться к ней на шаг, протягивая руку, как будто ожидая, что она примет ее. София поглядела на нее, словно волк, оценивающий, стоит ли погнаться за зайцем.

– А, это… ну, милая… Софи, свет жизни моей… – Джулиан, казалось, не мог оторвать взгляда от ее повязки. От всеобщего внимания, наконец, переключившегося на него, лицо юноши покрыл нездоровый, почти лихорадочный глянец.

– Про тебя, – оборвала его София, – я все знаю. Я тебя спрашиваю, Линден.

– Меня? – удивилась Этта. – Признаюсь, я попадала пару раз в щекотливое положение, но… подожди, что-о-о?

– Ты была мертва. М-Е-Р-Т-В-А. В смысле: дала дуба, отошла к праотцам и далее по списку. Твой отец послал деду вызов на поединок, потребовав удовлетворения за кровь дочери, убитой подручными Айронвуда.

– Убитой? – повторила Этта, вскакивая. София тут же потянула их с Джулианом обратно на колени.

– О, – сказал Джулиан, поворачиваясь к Этте. – Не ты ли говорила мне, что твой отец обмолвился, будто у него есть способ сбить Айронвуда с твоего следа? Что же может быть лучше, чем заставить старика думать, будто ты уже мертва?

– Вот это номер, – пробормотала Этта; в животе что-то неприятно дернулось.

– Он тебе не сказал? – поинтересовалась София, ничуть не удивившись. – Но все верно: единственное, почему Айронвуд мог бы оставить тебя в покое, это уверенность, что ты уже мертва, и он прошляпил удовольствие прирезать тебя самолично.

Этта прищурилась.

– Айронвуд, вот как? Не «дедушка»?

София отпрянула, ее единственный глаз тоже сузился. София, какой ее знала Этта, всегда защищалась, нападая, отвлекая противника. На этот раз Этта была к этому готова.

– А-а-а я как раз хотел встать вон там, – объявил Джулиан, бочком отодвигаясь в сторону. Этта бросила на него раздраженный взгляд, а он в ответ выгнул бровь. – С драконом дружить – в ожогах ходить, детка.

– А что ты здесь делаешь? – спросила Этта. – К чему этот маскарад?

София рассмеялась неприятным, вымученным смехом и стащила повязку с глаза, открывая шрам на месте пустой глазницы. Джулиан то ли кашлянул в кулак, то ли попытался скрыть непроизвольный звук отвращения. Но в любом случае не преуспел.

– Мило, – проговорила София ледяным тоном. – Полагаю, теперь я нужна тебе еще меньше, если уж ты дошел до того, чтобы симулировать свою смерть, лишь бы убраться от меня подальше.

Джулиан вздрогнул.

– Что? О нет, Софи, поверь мне, это никак не связано с тобой…

– Мне не нужны твои извинения, – отрезала она. – Мне нужно лишь узнать, почему ты здесь и что ты делаешь с нею.

– Я присоединился к Тернам, – бросился объяснять он. – Что было дурацкой идеей, как ни посмотри. Они ни во что меня не ставили, и я каждую ночь спал вполглаза – о боже, – я слышал, как слова срываются с моих губ, но не мог остановить их. Софи…

Краем глаза Этта увидела что-то темное, появившееся за плечом Софии. Все вокруг было резким: от ледяного неба и рваных облаков до буреющего мха, шелушащейся кожей покрывавшего черные скалы.

Но с ними был и еще кто-то. В темном плаще, с темными волосами, она казалась частичкой этой земли. Не пошевелись она, Этта бы, возможно, ее и не заметила.

Память нашла знакомый образ.

– Ты!

Теперь она была одета не так, как в Сан-Франциско. Мягкое шелковое облачение сменили льняная туника и мешковатые штаны, удерживаемые туго затянутым кожаным ремнем, с которого свисали ножны и сумки.

Этта многое заставила себя забыть о своей двоюродной бабушке Уинифред. Но не ее пристрастие к едким словечкам.

«Это существо, на работе с которым вы настаиваете, явилось и готово что-то сообщить».

София повернулась, глядя мимо Этты и Ли Минь.

– Что ты делаешь? Иди сюда, пока они не увидели тебя с берега.

Девушка не пошевелилась.

– Ты ошиблась, как выясняется, – объявила София. – Вот Этта Линден, на вид не очень-то мертвая.

Ли Минь глядела на Этту, покорно склонив голову. Чувство вины – Этта знала по себе – было само себе господином. Оно поселялось под кожей и заставляло тебя делать то, что раньше тебе бы и в голову не пришло, лишь бы сгладить неудобство, которое оно доставляет. Теперь Этта поняла, как они все оказались в одном месте, и гнев взлетел в ней, словно смычок, отдернутый от струн.

Теперь все сложилось.

– Забавно, что ты сказала ей, будто я мертва, учитывая, что мы виделись менее недели назад в Сан-Франциско, – холодно заметила Этта. – Ты уже бросила служить моему отцу или же работала все это время на Софию, подкапываясь под него? – В голове мелькнула новая мысль, еще ужаснее. – Это он велел тебе держать нас всех порознь?

– Работала на меня? Ты как всегда несешь какую-то чушь, Линден, – воскликнула София. Но Ли Минь хранила каменную неподвижность. Казалось, она даже не дышала.

– Вот те раз! – Джулиан сложил два и два мгновением позже, взметнув брови чуть ли не до макушки. – Ну ты и поганка, Ли Минь! А я еще удивлялся, как это вы двое сошлись.

– В чем дело? – резко спросила София.

– Так в чем именно состоит твоя работа? – продолжила Этта. – Ты доносила ей все о Тернах? Или же отец послал тебя следить за нею, на тот маловероятный случай, что она доберется до астролябии первой?

К чести китаянки, она не стала трусливо отмалчиваться.

– Меня нанял Хемлок, – призналась она, – забрать астролябию, если она или Николас Картер найдут ее первыми. И передавать ему любые значимые сведения. – Ли Минь встретилась с Эттой взглядом. – Явных указаний держать вас порознь он не давал, но оставил на мое усмотрение вопросы твоей безопасности. Что, в конечном счете, означало развести ваши пути.

– Что? – голос Софии был так слаб, что не дотягивал даже до шепота.

– Ты должна понять, – Ли Минь умоляюще посмотрела на нее. – Хемлоки нашли меня, когда я сбежала от Теней и закончила обучение у Чжэн Ши. Ее отец – глава и моей ветви семьи, но, кроме того, он верил в меня. Он устраивал поручения, создавшие мне репутацию, давал мне все, чтобы я жила своей жизнью на своих условиях, и никогда не просил ничего взамен. Я не могла стать одной из них в том смысле, в каком ему бы хотелось… ему я не могла рассказать то, что рассказала тебе. Я… боялась. Держалась особняком. Но я задолжала ему и хотела вернуть этот долг. Я предложила ему выполнить эту работу и не стала бы в нее ввязываться ради чего-то меньшего, прошу, поверь мне.

– Ты… – София вскочила, и ноги сами понесли ее в сторону подруги. Она достала из ножен на поясе длинный меч. – Поверить тебе? После того, как все, что ты говорила и делала, оказалось ложью?

Этта поняла, что Ли Минь пролезла в жизнь Софии, притворившись не тем, кем была. Однако… София была не просто в ярости. Ее ярость Этта уже видела, и не раз. Но сейчас девушку просто колотило.

– Не все, – клятвенно заверила китаянка. – Не все было ложью.

– Терны – те, что избили меня и бросили умирать посреди пустыни? – напирала София, остановившись перед самым лицом подруги. – Да ты, я смотрю, насмехалась надо мной, рассказывая весь этот бред про отмщение. А сама все это время намеревалась остановить меня.

– Не остановить, присоединиться к тебе, – невозмутимость Ли Минь, наконец, дала трещину. – Просто все это… это… все… очень запуталось, понимаешь…

– Нет тут ничего запутанного, – процедила София, втягивая ледяной воздух, отчего ее слова тоже превращались в лед. – Ты показала свое истинное лицо с первой минуты, как мы встретились: лицо воровки и прохиндейки. Ты была права: ты мне не подруга. Ты – никто. Убирайся с глаз моих. Уходи! Иначе на сей раз я действительно тебя убью.

Долгое время все молчали, даже Джулиан, хотя у него, казалось, и были свои соображения. Ли Минь развернулась, поправляя сумку на плече, когда проходила мимо них троих. Она что-то шепнула Софии, от чего та взбесилась еще сильнее: тяжело задышала, бледное лицо расцвело ядовито-красным. Единственный глаз перекосило от ярости.

– Что ж, это был день, э-э… захватывающих разоблачений, – объявил Джулиан, осмеливаясь приблизиться к свой бывшей невесте и нежно положить ей на плечо руку, которую она немедленно сбросила.

– Она шпионила и за тобой, и за Николасом по отдельности? – уточнила Этта. Вопрос казался таким глупым, что она едва решилась задать его вслух. – Или вы работали… работаете вместе?

София скрестила руки на груди, отворачиваясь от моря. Ее лицо стало похоже на грубые иззубренные линии гор, делая ее неузнаваемой.

– Стоит ли нам приготовиться ее ловить? – пробормотал Джулиан уголком рта. – Хватай за рубашку, а я попробую схватить за руку.

Этта стукнула его в грудь. Как следует.

Ей казалось, София всегда горела, всегда тянулась к чему-то. Теперь же она стояла, подставив лицо холодному ветру, приветствуя его. По-айронвудовски вздернув подбородок, она ухмылялась.

– Какая ты забавная, Линден, – горько усмехнулась она. – Работать с ним? Да я бы не дала Картеру почистить ботинки.

– Софи! – резко воскликнул Джулиан.

– Ты всерьез вознамерился спорить, после всего, что говорил о нем раньше? Сукин сын, альфонс, подонок…

– Хватит, – Джулиан шагнул к ней, побледнев под шапкой снега, налипшего на волосы. – Довольно! Я знаю, что говорил раньше. Я был неправ. Это не дает тебе права говорить такое сейчас.

– Ой, – омерзительно засюсюкала она. – Я тебя расстроила? Или тебе тяжело принять, что твой незаконнорожденный братец теперь наслаждается всеми положенными наследнику соблазнами, которых тебя лишили?

Этта хорошо знала этот прием: София славилась умением находить щель в броне противника и вонзать клинок точно в больное место. Будь у Этты с собой что-нибудь мало-мальски острое, София бы уже вогнала его ей в горло.

– Лжешь, – просто сказала Этта.

– Да неужели? Я путешествовала с ним несколько недель, знаешь ли. И видела, как он радостно приполз обратно в руки старика. Добровольно. Он сейчас следит за всеми делами Айронвуда, устраняя изменения, вызванные смещением временной шкалы, давая ему советы. Просто прелесть, как они сработались. Старик буквально счастлив. Он оставляет Картера за старшего, пока сам будет на аукционе.

Джулиан проглотил комок в горле, кинув взгляд на Этту, словно прося подтвердить, насколько такое возможно. Девушка покачала головой.

– Но ведь искать-то он тебя не стал? – продолжала София.

Этта почувствовала, словно ей между ребрами продергивают тонкую горячую нитку.

– Он считает ее мертвой, – вмешался Джулиан. – Как считала и ты.

– И при этом работает на виновника ее гибели. Наглядная демонстрация того, что он за человек, разве нет? Это у тебя в голове он такой хороший, такой герой, а на деле он не лучше любого из нас. Все эти ваши «отношения», любовь – влечение, если точнее, – основывались на сделках и обмене. Привести тебя к Айронвуду – за плату. Не дать тебе завладеть астролябией – за плату. Продолжать?

У Этты так сильно скрутило живот, что она ощутила вкус желчи. Неправда. Неправда! София ничего не понимает. Ее не было там, она не видела его раскаяния. Она совсем не знает Николаса!

– Хочешь знать, почему я здесь? Потому же, почему и ты: я хочу то же золото, чтобы попасть на тот же аукциончик, где выставлена украденная у меня вещь.

Разумеется. Она всегда думала лишь о себе. Внезапно у Этты закончились остатки терпения, за которые она цеплялась. Девушка бросилась вперед, вырывая нож из руки Софии, и от души приложила ее спиной о скалу, прижимая клинок под подбородком.

– Боже правый! – воскликнул Джулиан наполовину восхищенно, наполовину в ужасе. – Да вы обе будите друг в друге самое худшее!

На него не обратили внимания.

– Слишком высоко, – заметила София, обвивая Этту словами, словно колечками дыма. – Пониже. Забыла уже, чему я тебя учила?

Этта не ослабила хватки.

– Ты все еще не понимаешь, да? Астролябию надо уничтожить!

София засмеялась – буквально расхохоталась.

– Интересно, как бы ты заговорила, если бы знала, к чему это приведет?

– Я приняла то, что мое будущее не вернешь, – ответила Этта. – Ты – единственная, кто еще думает, будто может получить от жизни все и сразу.

– Уничтожив астролябию, ты не получишь от жизни ничего. Ну, конечно, ты не знаешь – ты же всего лишь маленькая кудрявая овечка, которая дает водить себя за нос, блея что-то про добро и зло. Проснись, Линден! Нет добра и зла, есть только выбор. И ты приняла решение, не зная всей картины.

– О чем это ты? – спросил Джулиан, безуспешно пытаясь расцепить двух девушек. – София, да ладно тебе. Пойдем вместе – между нами говоря, неужто мы не знаем, где Айронвуд хранит свои сокровища, чтобы не наскрести на входную плату? Есть очень плохой выбор – это позволить дедуле заграбастать ту штуку. Ты не видела будущее, каким его видели мы, не видела, что поставлено на кон. Понятия не имею, что задумал Ник, но явно не помогать старику. Ник до жути благородный.

«Николас не может помогать Айронвуду», – подумала Этта, сжимая кулаки. Но ведь… он заключил с ним то соглашение за ее спиной, не так ли? Николас согласился сопровождать ее и проследить, чтобы она вернулась с астролябией. В обмен на все владения Айронвуда в восемнадцатом столетии.

Она выпрямилась. Нет. Он расторг то соглашение. Он признался ей во всем, сказал, что любит ее. Он любит ее.

В голове послышалось мрачное дуновение внутреннего голоса: «Влечение».

– От тебя, чертов эгоистичный трус, я не хочу больше слышать ни слова, – рявкнула София. – Ты утратил право даже думать обо мне. Честно говоря, почему бы тебе не спрыгнуть с того утеса прямо сейчас, закончив начатое? Дедуле, по крайней мере, будет что хоронить.

– Ты же так на самом деле не думаешь, – Этта поразилась, как спокойно Джулиан отвечал, не тушуясь под злобным взглядом и шипением Софии. – Скажи мне, в чем дело, что тебя так задевает? Мы же были друзьями всю свою жизнь – ты что, всерьез веришь, будто я не способен понять, когда ты впустую кипятишься?

– Не важно, – София, вырвавшись, наконец, из рук Этты, принялась собирать оброненные сумки. – Все это не важно. Прыгай с обрыва или уничтожай астролябию – твоя жизнь в любом случае кончена. Поскольку вы, судя по всему, не способны что-либо сделать сами, позвольте мне обрисовать вам полную картину: шкала времени Айронвуда не просто исчезнет. Нас всех выбросит в наше истинное забытое богом время, и проходы захлопнутся у нас за спиной навсегда.

– Боже, ну ты и лгунья! – выдохнула Этта.

София повернулась и пошла по тропе, отмахнувшись от Джулиана, протянувшего к ней руку. Но на Эттины слова обернулась:

– Я? Увидишь…

– Подожди, – крикнул Джулиан, догоняя Софию. – Софи, пожалуйста…

Они оба исчезли за поворотом каменистой тропы, и с ними исчезла последняя необходимость держать себя в руках. Этта тяжело выдохнула, словно ее толкнули в грудь, и прижала кулаки к глазам, пытаясь остудить холодными пальцами скачущие в голове мысли.

Влечение.

Выбросит.

Захлопнутся.

Навсегда.

Если то, что сказала София верно, – а у Этты были все резоны ей не верить, – то Генри, очевидно, не знал всей картины. Он бы никогда не рискнул разлучить членов семей Тернов. Подумать только: что, если ребенок рожден в совершенно другом столетии, чем его родители? Что, если кто-то из таких детей, играя дома в Сан-Франциско, окажется запертым во враждебном времени, в месте, где у него нет друзей, а все вокруг говорят на незнакомом языке, так что даже помощи не попросишь?

Этта вспомнила теплые руки Николаса на своем лице, пальцы, пробегающие по коже, словно рисуя на ней чувства. Вспомнила, как он дрожал, совсем чуть-чуть, когда она легла рядом с ним в темноте. Тепло его губ на своих щеках, веках, на каждом сантиметре кожи. Как он делился с нею своими секретами. Она вспомнила, как ее страх рассыпался на кусочки и растворился рядом с ним, как бережно он поддерживал ее всякий раз, когда она была готова сломаться.

Как быстро работал его ум, как ревностно верило сердце, как отчаянно он боролся за каждый шаг в своей жизни, включая убеждение, что они смогут быть вместе. В ее сердце Николас был песней в мажорном ключе, дерзкой и прекрасной.

Но Этта помнила и то, что она чувствовала, когда ее взяли к себе Терны, приняли ее, встретили тысячью улыбок и вопросов, пытаясь одолеть время, проведенное в разлуке. Вспомнила, как игра отца сплеталась с ее игрой. Вспомнила свой город, превращенный вместе со всеми жителями и деревьями в клубящееся облако пепла.

Ей нужно поговорить с Николасом, прикоснуться к нему, поцеловать, узнать, как он поранился, как ему помочь. Но сейчас их разделяли сотня людей на берегу и, что еще страшнее, сотни вопросов, на которые Этта не могла начать отвечать.

«В этой истории столько всего темного, что порой я чувствую, как она душит меня», – признавался Генри. И все это возвращалось и возвращалось, кружило вокруг астролябии. Снова, и снова, и снова.

Сценарий.

«Нет!» – Этта тряхнула головой, отбрасывая эту мысль подальше.

Джулиан, тяжело дыша и теребя волосы, прибежал обратно.

– И слушать не хочет! Происходит что-то еще, но она не говорит нам, я уверен.

Этта кивнула, огибая скалу по стеночке и выглядывая из-за утеса на берег под ними. Николаса она нашла сразу – трудно было бы не заметить его рядом со стариком недалеко от входа в пещеру. Он подошел чуть ближе, чтобы лучше расслышать Айронвуда, затем, кивнув, шагнул вперед и, приложив здоровую руку ко рту, передал приказ остальным.

«Что ты делаешь? – удивлялась Этта. – Что же ты такое задумал?»

В их совместных странствиях ей много раз казалось, что она понимает его лучше, чем саму себя. Но понять, почему он согласился на эту роль в игре, в которую никогда не хотел играть, она не могла, хоть убей. Разве что нечто направляло его руку.

– Что нам делать? – начал Джулиан. – Если она права, то мы вернем исходную временную шкалу, но потом… это конец для всех нас, правда? Без астролябии, способной заново создать проходы, мы пропали.

Внезапно Николас поднял голову и посмотрел прямо в их направлении, словно заметив что-то сквозь туман и снег. Этта присела прежде, чем осознала, что делает. Сердце стучало в груди, когда она опустилась на жесткую неровную землю. Она плотно зажмурилась.

В одном она никогда не сомневалась – в постоянстве своих чувств к Николасу – эта часть ее сердца всегда билась ровно и размеренно, отбивая мелодию, слышимую только ей. Возможно ли, что, оставив Николаса в погоне за астролябией, она обрекла его на такой выбор, на выживание единственным доступным способом: через извращенную верность?

Снег, крупинка за крупинкой, покрывал черные скалы и искореженные пласты горных пород белым покрывалом, сглаживая складки и трещины. Пришедшая вдруг мысль была не новой, просто приспособленной к новой цели.

– Сколько займет путь отсюда до Сан-Франциско?

Джулиан нащупал в кармане куртки свой дневник.

– Если поспешим, дня три-четыре. А что? Хочешь попробовать снова соединиться с Тернами?

– А отсюда до аукциона? – нажимала Этта.

– Если использовать прямой проход в Рио-де-Жанейро… еще три дня, наверное, – он снова пролистнул страницы, проверяя свои расчеты.

– Значит, не успеваем, – вздохнула она, садясь на корточки и вытирая измазанные в грязи руки о шершавую шерсть плаща. – Особенно если собираемся искать сотню фунтов золота. Тебе часом не случалось приметить тайники Тернов?

– Все, что поступало, они тратили на еду и воду, – ответил Джулиан. – У твоего отца, наверное, где-то есть парочка запасов, но я не представляю, как их найти и успеть к аукциону.

Этта кивнула, снова считая дни.

– А других тайников у Айронвудов нет?

– Все другие он уже обчистил…

Снизу, с драккара, донесся резкий свист – люди карабкались на борт с переполненными мешками. Николас, замыкая шествие, приложил ладонь ко рту, выкрикивая приказы, сносимые ветром. Айронвуд, судя по всему, уже взошел на корабль.

– Посмотри-ка, – выдохнула Этта, ее сердце взволнованно ухнуло. – Это тянет не сильно больше, чем на сотню фунтов?

– Нет, – подтвердил Джулиан. – Сто, может быть, с небольшим. А в пещере точно запас повесомее. Значит, они не переносят весь этот тайник и не выгребают его дочиста – берут ровно столько, сколько нужно.

– Что означает, что мы можем взять оставшееся, – закончила Этта.

Если София нас не опередит.

– А что потом? – поинтересовался Джулиан. – Этта… Я знаю, ты не хочешь ей верить, но Софи никогда не бывает честнее, чем когда метит в сердце.

– Знаю, – кивнула она, не в силах оторвать взгляд от Николаса, шедшего за Айронвудом к кораблям. Одну руку он заложил за спину, и это напомнило ей, как он расхаживал по палубе «Решительного», находясь полностью в своей стихии.

Генри и другие знали только, что, уничтожив астролябию, вернут исходную временную шкалу и не смогут создавать новые проходы взамен устаревших или обрушившихся. Они и понятия не имели, что это закроет все проходы, и все навеки застрянут в своем естественном времени. Она должна была верить, что Генри не хотел этого, что он прошел бы каким-то другим, срединным путем.

Пока она не выяснит, что же все-таки произойдет, ей нужно сохранять астролябию целой. Если подтвердится, что София сказала правду, тогда они с Тернами вновь сосредоточатся на том, чтобы с помощью астролябии попасть во время многочисленных поворотных событий истории и сдвинуть временную шкалу в исходное положение, повлияв на них. Айронвуды замечутся в панике, власть старика окажется подорвана, а осознание, что астролябия навсегда уплыла из его рук, окончательно его добьет.

Это будет кропотливая и опасная работа, которая может растянуться на годы, но они смогут ее сделать. Она сможет, даже если не получится у Генри. Да, изначальный план менялся круто, аж голова шла кругом, но Этта находила утешение в мыслях, что это, вот это поможет ей загладить вину за все страдания, причиненные бедному миру ее семьей.

Они могли начать заново. Стать лучше.

– Знаю, – повторила Этта. – Мы добудем астролябию и попытаемся воссоединиться с Тернами, чтобы решить, что с нею делать. Однако мы не можем уничтожать ее, пока не узнаем наверняка, к чему это приведет.

Они не должны приносить свои семьи в жертву истории и будущему. Одно не обязательно исключало другое. Существовал способ спасти всех, и она найдет его.

– А что с Ником? – спросил Джулиан. – Мне претит оставлять его с дедулей – не потому, что наговорила Софи. Быть наследником – это проклятие, а не удача. Чувствуешь себя – даже притом, что он неплохо держится, – словно в раскрытой пасти крокодила.

Этта отползла от своего наблюдательного пункта на краю скалы, неожиданно почувствовав легкость, как будто оставила позади что-то важное.

– Пока он в безопасности. Найдем астролябию и тогда вернемся к нему.

Если сквозь все сущее есть путь к нему, она его найдет. Если нет, проложит сквозь не-сущее и встретит на полпути, как, кажется, всегда и происходит. На свете было место для них, для всех них, где они могли жить со своими семьями, в любви и заботе друг о друге, но только не в том мире, в котором они жили сейчас.

Едва драккары скрылись в тумане и пурге, они спустились на берег. Этта старалась не думать о Николасе, который только что был здесь, о том, что она идет по его следам. На песке осталось слишком много отпечатков ног, чтобы найти именно его, но ей не хотелось затаптывать их, уничтожать доказательство, что он жив и был так близко.

Пещера оказалась воплощением мрака, пастью тысячезубого чудовища. Обледеневшие сталагмиты торчали из земли, пронизывающий ветер свистел между ними. Казалось, кто-то намеренно вырезал грубые ступени, ведущие внутрь, и Этта стала спускаться по ним, не обращая внимания на брызги ледяной воды, летящие сверху.

– Порядок, – объявил Джулиан, обгоняя ее на шаг. Они дошли до края участка, освещаемого через вход, но в скале над головой оказалась трещина – Этта с удивлением смотрела на снежинки, лениво спускающиеся к ней. Она вообразила, что каждая крупинка – это нота, падающая ей на руку, и в ней вновь заиграла музыка, сплетаясь в нерешительную, но сладкую песнь надежды. Николас приходил сюда не за этим. Но однажды она приведет его сюда снова.

– Похоже, на нашу долю хватит, хотя и впритык, – сообщил Джулиан, кидая Этте один из захваченных с собой мешков. – Давай, Линден-Хемлок-Спенсер. Глаза таращить – это моя работа. Насладишься красотами мира позже, договорились?

Этта стряхнула грезы, подходя ближе к нему. Было нетрудно догадаться, где Айронвуды прятали свои бочки – под покровом «обвалившихся» камней. В спешке они побросали пустые бочки догнивать. Джулиан сорвал крышку с бочки, присыпанной камнями, и заворковал над открывшимся ярким золотом.

– Утерянные сокровища Лимы, – объявил он, словно это все объясняло. – Он жаден, как смертный грех, но, ей богу, во вкусе старику не откажешь.

– Поспешим, – поторопила его Этта, зарываясь пальцами в холодный металл. Впереди оставалось еще несколько дней до аукциона и слишком много возможностей потерпеть неудачу. Но здесь, в темноте, пока они молча наполняли мешки, безопасно думалось о Николасе на пляже, мечталось о том, чтобы оказаться рядом и согреть его руки, замерзшие на ледяном ветру. Она почти смогла вспомнить, как звучал его голос, когда он шептал свои тайны ее волосам.

Этта благодарила случай, даже несмотря на непрерывно нарастающее крещендо тоски. Одного случая было достаточно – получив мимолетное свидетельство, что он жив, она могла продолжать бороться. И что бы ни случилось в храме на горе во мраке ночи, она надеялась, что он, по крайней мере, уцелеет.

Рио-де-Жанейро

1830

27

Моряки – народ суеверный, так что его нисколько не удивляло, что теперь, когда смерть отметила его своей дланью, в тесноте кубрика живо плодились самые невероятные истории, преследуя его, словно акулы.

Корабельный колокол, как объяснял им старый штурман Холла Грамз, – душа судна. Потому-то морякам предписывалось всеми силами спасать его при крушении; он заменял колокола церкви: отмерял время вахт, а его бодрый звон предупреждал о врагах и штормах. Но, когда он звучал сам по себе, или когда такой же нежный отзвук поднимался из темных глубин моря, это был знак – для кого-то пришел час вечной расплаты.

Николас лежал в снятой комнате, слушая, как буря, начавшаяся за ужином, терзает город. Бешеный ветер играл со ставнями, вывесками и крышами; Николаса не должно было бы удивлять, что силы шторма хватило даже чтобы заставить заговорить колокол в церкви, но все же удивило. Он чувствовал, как звук течет сквозь него, сотрясая каждую косточку.

Дождь стегал в окно. Николас попытался сесть; все суставы горели огнем, не гнулись. Он попытался перевернуться, чтобы поставить ноги на ковер, но обнаружил, что теперь и левая рука не выдерживает его веса. Медленно, с огромным трудом он добрался до края койки и с еще большим трудом подавил ощущение, что голова заполнена хлюпающей пеной. Николас пожалел, что лег прошлым вечером. Вставать после отдыха было все тяжелее.

– Тебе хуже, да?

Николас дернулся, в который раз забыв, что не может быстро достать кремневый пистолет, лежавший под подушкой.

Но это была всего лишь София – сидела в дальнем углу комнаты, в тени. Капли, непрерывно стучавшие уже несколько минут, падали не из дырки в крыше, а с ее насквозь промокшего плаща. У ног девушки уже собралась лужа грязной воды.

– Чувствую себя, будто меня протащили под килем, но это поправимо, – Николас кашлянул, пытаясь прочистить горло со сна. – Как ты вошла?

– Стража внизу пьяна, а те, что стоят перед дверью старика, спят, – объяснила она, скрещивая руки на груди. – Не корчи рожи. За окном есть дерево, по которому я могу спуститься, если ты такой грубиян.

Что ж, хотя бы один из них чувствовал себя хозяином положения. Последние несколько дней непрерывного перепрятывания сокровищ из бесчисленных тайников старика в более безопасные подтвердили его убеждение, что он никогда не получит в свои руки все состояние Айронвуда. Он лишь укрепился во мнении, что кто-то другой перехватит его в случае смерти старика, и бесконечный круг начнется снова.

– Где Ли Минь? – спросил он, подождав, пока глаза привыкнут к темноте. Буря плотно закрыла небо облаками, и он не мог рассчитывать на лунный свет.

София взглянула на ручейки, текущие по стеклу снаружи.

– Выбралась… поискать еды.

Подозрение зашевелилось в нем, загудев, словно ветер за окном. В какой-то миг их совместного путешествия он начал различать малейшие оттенки ее голоса. Этот он распознавал прекрасно: София использовала его, когда лгала.

– Он добыл золота, сколько хотел? – едва слышно спросила она. – Вступительный взнос?

– Да, и даже чуть больше, чтобы заплатить людям за молчание о тайнике, – подтвердил Николас. – Старик считает, что астролябия уже у него в кармане, и заставил нас перевезти запасы в другие места. Хочет иметь к ним доступ, когда снова изменит временную шкалу.

София кивнула, поглаживая пальцем верхнюю губу.

– Логично… Так, значит, все закрутилось? Ты в итоге смог убедить его взять тебя с собой на торги?

Изначально старик хотел идти один с маленькой группой охраны. А Николасу поручалось приглядывать за домом, отбивая любые возможные нападения Тернов. Николас полагал, что на самой деле какая-то часть Сайруса просто не решалась полностью доверять ему после того, что случилось с Эттой, и не хотела подпускать Николаса близко к астролябии.

Однако играть на его страхе перед грабителями или подосланными убийцами оказалось намного легче, чем они думали.

– При его подозрительности мне не составило большого труда привить ему мысль, что, возможно, ему нужен я, чтобы следить за охраной, следящей за ним. Учитывая разницу во времени в 12 часов, Айронвуд хочет выступить отсюда не позднее десяти утра. Я бы задержался, по крайней мере, на десять минут, на случай, если Айронвуд затаится около прохода, чтобы посмотреть, какие его ждут соперники. Но я найду способ заставить его двигаться дальше.

– А какое у старика настроение? Как он с тобой обращается?

В самой отвратительной манере: как с блудным сыном.

– Как будто последних нескольких лет просто не было. Говорит только о своем торговом флоте. Врет и мечтает на одном дыхании – сколько я наслушался про несметные богатства и власть, которые мне предстоит унаследовать, да как манипулировать окружающими, чтобы их сохранить. Но я-то точно знаю, что он хочет спасти свою первую жену, а я лишь кресло грею.

По правде говоря, если капиталы старика поражали воображение, то от его коллекции редких книг, кораблей и шедевров искусства в разных эпохах просто перехватывало дыхание. И Николас не мог отрицать, что было весьма волнительно обнаружить себя рассевшимся при свечах за заваленным яствами пиршественным столом вместе с ближайшими советниками и доверенным людьми старика после того, как раньше ему едва ли доверяли мыть за ними тарелки.

София напевала что-то, не отрывая задумчивого взгляда от окна, по которому скребли раскачивающиеся на ветру ветки деревьев. С проворством и силой человека в три раза старше, Николас встал с кровати, превозмогая пронзающую спину боль и покалывание в венах. Он и так чувствовал себя на пороге лихорадки, беспамятства, а когда долго держался на ногах и не спал, все еще обострялось. Используя кровать как опору, он подошел и встал прямо перед нею.

– Теней вокруг не видела?

– Нет, – ответила София. – Теперь, когда все знают, где астролябия, думаю, они наконец-то потеряли к нам интерес. Но если уж Айронвуд так и не смог найти ни одного укрытия ведьмы, то сомневаюсь, что смогут они.

София по-прежнему не глядела на него, но теперь он сам мог видеть ее. Темный круг вокруг здорового глаза, кожа нездорового цвета. Она либо провела слишком много времени под холодным дождем, либо что-то причиняло ей сильную внутреннюю боль, настолько глубокою, что страдало тело.

– Это все? – спросил он. – Я рад, что у тебя все в порядке, но… я думал, мы договорились, что без крайней необходимости встречаться слишком рискованно.

София не ответила, лишь, встав, стала отжимать полы своего огромного плаща, словно готовясь уйти.

– Ты прав. Было… глупо приходить сюда. Думаю, – точнее, думала, – нам следует обсудить, что случится в Японии. Я постараюсь подобраться к группе Айронвуда, которая пойдет на торги, как можно ближе. Если найдешь кого-то с меня ростом, сделай все возможное, чтобы переместить его или ее в самый хвост. А я попробую отделить жертву от остальных и стащить мантию, которую, по слухам, Белладонна заставляет всех надевать, чтобы торги шли анонимно.

Попробую. В единственном числе.

– Звучит довольно просто, – медленно проговорил он, ожидая продолжения.

София уткнулась взглядом на тыльные стороны ладоней, прикусив нижнюю губу. Сделав шаг вправо – она любила прохаживаться взад-вперед, – девушка резко дернулась, услышав скрип половицы, и замерла на месте.

– София, – спокойно начал Николас. – Ли Минь не ищет никакую еду, признайся.

Девушка сглотнула, спустя мгновение покачав головой. Воздух застыл у него в легких.

– Она жива?

Опустошение на ее лице пронзило даже самые онемевшие части его души. София успела приобрести болезненную бледность, какую он привык видеть у людей, близких к тому, чтобы завершить свои земные дела. Она покачнулась, и Николас на негнущихся ногах шагнул вперед, усаживая ее обратно на стул. Его тело заговорило на десятке языков агонии сразу, но он все же опустился перед нею на колени, хрустя суставами от напряжения. На секунду перед глазами поплыли черные круги, и ему пришлось крепко зажмуриться, чтобы прогнать их.

Открыв глаза, он увидел слезинку, срывающуюся со щеки девушки, словно дождевая капля.

– Что случилось? – с мукой в голосе спросил он. – София, пожалуйста, скажи, что случилось.

– Она жива, – выдавила София. – Но я бы… удушила ее своими руками. Эта дрянь врала нам все это чертово время. Она работала на Тернов.

Ли Минь была наемницей, и Николас совершенно не удивился, что она была на службе, когда их пути впервые пересеклись.

– И что с того?

София наградила его одной из своих мрачных улыбок, переплетенных с отвращением к самой себе.

– Мы и были ее работой. Ей поручили следовать за нами и не дать завладеть астролябией раньше них.

– Что? – Николас взял ее за плечо, поворачивая к себе лицом. – Она тебе так и сказала?

Плотно сжав губы, София с шумом втягивала и выпускала воздух.

– Да, пока ты гулял на пляже в Исландии. Там же я нашла Джулиана. И Этту.

– Какое все… – Николас услышал ее, но лишь несколько мгновений спустя смысл сказанного просочился в голову. Слова Софии взорвались в нем, подобно мине, и эффект был примерно таким же. Он не мог пошевелиться, едва вспомнил, что нужно продолжать дышать.

– Они оба были с Тернами все это время, – прошептала София. – Джулиана, возможно, взяли в плен, а, может, он и сам прилепился, рассчитывая найти у них убежище. А Этту подобрали сами; как я понимаю, отец разослал лживое оповещение о смерти дочери, чтобы защитить ее. И именно Этта узнала Ли Минь, потому что они уже виделись раньше, неделю назад. А та продолжала врать нам в лицо, морочить голову, будто Этта погибла, даже видя, каким ударом это было для тебя. Раздобудь мы астролябию, она бы выхватила ее у нас из рук, прежде чем мы бы успели даже начать думать, что с нею делать.

Этта узнала ее.

Этта… Этта жива.

Но как… каким образом с нею оказался Джулиан?

– Эй, ты слушаешь? – до него долетел голос Софии. – Ты вообще здесь?

Она вся кипела, захваченная в плен своим возмущением. Перед глазами Николаса все плыло, лицо девушки подернулось пеленой, но не от слез – для этого он должен был бы хоть что-то чувствовать. Безостановочное бурление ожиданий и действительности бросало его на острые грани ужаса и страха. Но он так и не дождался удара, продолжая лететь в пропасть. Николас повалился назад, осев на пол, выжидая, пока мир перестанет расплываться во мрак и дождь.

Жива. Непостижимо, прекрасно жива. Казалось, он мог сейчас соткать Этту прямо из воздуха: он чувствовал себя таким окрыленным, таким дерзновенным, узнав о ней, что мог бы достать ее сквозь толщу веков.

– Что они делали в Исландии? – вдруг забеспокоился Николас. Так близко, проклятье! Они были так близко. – С ними все в порядке?

– То же, что и вы, – ровным голосом ответила София. – Разве что Айронвуды добежали до пещеры первыми.

И почему туман не задержал их драккар хотя бы на час?! Нет.

Николас покачал головой. Это была слишком опасная, слишком соблазнительная мысль. Да, он бы увидел их своими глазами, но их бы увидел и Айронвуд. Их воссоединение пошло бы по наихудшему сценарию из возможных, а план уничтожения Айронвуда раскрылся бы в ту же секунду.

Им нужен вступительный взнос для аукциона? Они в союзе с Тернами, надо думать. Нет, что-то тут не вязалось. Тогда бы София встретила их с большей группой, а не просто двоих. И с учетом рассказов Сайруса о личном капитале Генри Хемлока, им не было нужды побираться по тайникам Айронвудов.

Капитал отца Этты.

Этот человек ясно понимал то, что понял Николас в тот день, когда они с Эттой договорились, что астролябию нужно уничтожить: Айронвуд не оставит ее в покое, если она отнимет у него желанный трофей. Он не остановится, пока Этта не погибнет от его руки или чьей-то еще руки.

Но поверил ли старик, что Этта погибла, имея в качестве подтверждения лишь окровавленные одежды? Опасение, что в семье есть двойные агенты, не без причины пустило в нем глубокие корни. Возможно, кое-кто из его людей действительно ел с руки Хемлока и приписал ее «смерть» себе, подкрепляя ложь Терна.

Или же старик с самого начала не сомневался, что она жива, но решил использовать боль Николаса, чтобы перетянуть его на свою сторону, раздавая пустые обещания богатства и почета в качестве дополнительных приманок. Он же считал, что прекрасно знает, что на сердце его внука, не так ли?

– В третий раз, – пробормотал он себе под нос, качая головой. Увидев непонимание на ее лице, Николас пояснил: – В третий раз я даю себя околпачить. Удивительно, что мы вообще чего-то добились при том, каким дураком я был.

– Если ты и виноват в своей глупости, то лишь потому, что ожидаешь от остальных, что они будут такими же благородными, как ты сам.

– Я всерьез просил бы мир быть со мною чуточку помилосерднее, – признал Николас. – Последнюю неделю я позволял отчаянию заглушить голос здравого смысла. Все это время оно держало меня на поводке.

Николас посмотрел на кольцо на пальце, избегая встречаться с нею взглядом. Он, несомненно, заплатил за него сполна.

– А Этта с Джулианом по-прежнему намерены участвовать в аукционе? – осторожно поинтересовался он.

– Думаю, я могла их отпугнуть, – призналась София, опускаясь на пол рядом с ним. – Я кое-что сделала, за что ты меня сейчас возненавидишь.

Николас поймал себя на том, что его разум вновь успокаивается, сосредотачиваясь на ее словах. Он медленно прищурился.

– Что ты сделала?

София сжала губы, словно утопающий, пытающийся сберечь последний глоток драгоценного воздуха.

– Что ты сделала? – повторил он.

– Ты не поймешь – я была так зла, так чертовски взбешена, и слышала себя будто со стороны, как говорила все это, городила всю эту ложь. Мне хотелось убить их за то, что они все разрушили, они оба, я ненавидела их за то, что они разоблачили ложь Ли Минь, а еще я боялась, ужасно боялась.

– Чего боялась? София, что ты им сказала?

Она закрыла лицо руками. Ужас в ее голосе захватил его и не отпускал, держа во власти следующих слов девушки.

– Что ты… что ты теперь наследник и счастлив работать на Айронвуда. Сказала им, что ты даже не пытался искать Этту, что старик легко переманил тебя на свою сторону, и поэтому все, что было между нею и тобой, не заслуживает даже разговора.

И все? Николас покачал головой, растерянно улыбаясь.

– Так она тебе и поверила!

Девушка отняла руки от лица, удивленно поглядев на него.

– Мы понимаем друг друга без слов, – объяснил он. – Она знает мое сердце до самых глубин. Но зачем тебе было так говорить? Зачем пытаться их отослать?

– Потому что, – она безуспешно пыталась говорить спокойно, – да по тысяче разных «потому»! Потому что ты бы передумал уничтожать астролябию, зная, что есть шанс снова быть с нею. Потому что она бы прервала твой путь, отвлекла бы тебя, отняла драгоценное время, когда это проклятое кольцо может забрать тебя в любое мгновение и оставить меня заканчивать это все в одиночку. И потому что будь я проклята, если позволю тебе сдаться и умереть, хотя бы не попытавшись выиграть время, чтобы разорвать власть кольца над тобой.

Николас откинулся на пол, опершись на руку, оглушенный силой ее слов.

– Можешь сколько хочешь меня ненавидеть, но я не жалею и не собираюсь, – добавила она, брезгливо вытирая лицо. – А теперь я пускаю слезу, как ребенок! Если бы ты мне так не нравился, я бы избила тебя за это до полусмерти.

– Я не собираюсь сдаваться отраве, София. Я сражаюсь с нею каждый божий день. Таков был наш план…

– Это был твой план. Твой и Ли Минь. Ты все говорил, что не позволишь мне умереть, – напомнила София. – Помнишь хоть? В пустыне, в лечебнице, снова и снова. Каждый раз, когда я хотела уйти на покой, ты был рядом и зудел: «Ты мне задолжала, твоя жизнь еще не окончена, это не конец» и прочую чепуху. От этого мне хотелось умереть просто тебе назло, но я осталась жить. Так почему теперь я должна сидеть и смотреть, как ты сам медленно прощаешься с этим миром?

Левая рука Николаса задрожала, не выдерживая его веса. Он наклонился вперед, поморщившись от боли.

– Зачем же согласилась сопровождать меня на аукционе?

София поглядела на него, как будто он спросил, зачем курицы несут яйца.

– Потому что собираюсь найти ведьму и воткнуть в нее прорву ножей, пока не найду то мягкое место, что заставит ее снять с тебя это чертово кольцо!

Ему не хотелось говорить ей, что она изо всех сил выдает желаемое за действительное, если всерьез верит, будто способна к чему-либо принудить ведьму. От рассказов Айронвуда про эту женщину кожа покрывалась мурашками, и Николас почти не сомневался, что, убив или ранив ее, он лишь ускорит действие яда. Она не знала жалости, как сам дьявол, и единственным способом по-настоящему отомстить ей было забрать астролябию и лишить ее возможности пополнить коллекцию еще одной тайной или невинной душой.

Он не сдавал корабль, а тонул вместе с ним, но на своих условиях.

– Так ты говоришь, они… Джулиан с… Эттой, – начал Николас, пытаясь затушить в себе вновь разгоревшийся опасный уголек, – что они хотели принять участие в аукционе? Или по крайней мере подать на него заявку?

– Хотели, но, судя по выражению лица Линден, думаю, я ее отговорила, – вздохнула София, делая последнее признание. – Я рассказала им, что случится, если уничтожить астролябию. Ни одной, ни другому это не понравилось.

Потрясающе, как при всей их схожести, ни Этта, ни София не умели «прочитывать» друг друга, понимать ход мыслей соперницы. Николас «перевел»:

– Это значит лишь, что она будет там и постарается выкрасть астролябию.

– Но в тайнике в любом случае не оставалось достаточно золота для вступительного взноса, – объяснила София. – Я вернулась и проверила через час после того, как вы уплыли. А Айронвуд выгреб все остальные, о которых мог знать Джулиан.

Что ж, это действительно могло стать препятствием, но Николас почти не сомневался, что Этта что-нибудь придумает.

– Возможно, ты права, и они туда не попадут. Считай, уберегла их от возможных бедствий, которые мы можем вызвать.

– Хватит поднимать мне настроение, – приказала София. – Не получится. Я решительно настроена яриться и мучиться чувством вины еще по меньшей мере два дня, а потом снова, когда буду пинать твой труп.

Николас попытался выдавить улыбку.

– Хоть я и сильно сомневаюсь, что они тебе поверили, ты пыталась подкрепить мою легенду, чтобы поддержать наш план, даже несмотря на сильное потрясение. Мэм, с прискорбием сообщаю вам, что теперь у вас чести выше крыши.

Она изобразила отвращение.

– А, так вот от чего мне так погано?! Заберите эту вашу честь обратно, тошнит.

Николас сочувственно покачал головой.

– Неужели ты еще не поняла? Как твои поступки похожи на…

– Не хочу даже слышать…

– … как они похожи на то, что делала Ли Минь? – не отступал он. – Она врала и притворялась, но тем самым только защищала Этту и спасала ей жизнь. Конечно, все могло пойти и по-другому, но ничто не изменило бы природу сделки, которую я заключил с Белладонной. Ничто, кроме смерти Айронвуда или ее милости не снимет с меня кольцо, и ничего из этого никогда не случится. По крайней мере, сейчас… По крайней мере, сейчас из этого может выйти и что-нибудь хорошее.

София поскребла лоб.

– Знаешь, Картер, сейчас меня не тянет рассуждать логически. В основном тянет убить.

– А конец всего этого тебя не устроит? – спросил он. – Это все, что я сейчас могу предложить.

– Почему для тебя ничего не изменилось от того, что я рассказала? – в ее голос снова прокралась просительная нотка. – Почему ты не можешь быть таким эгоистом, как все мы?

Этта жива.

Джулиан в безопасности.

Ли Минь ушла.

Этого хватило бы, чтобы стронуть с места земную ось, перевернуть его с ног на голову. Но… ничего не изменилось.

Хорошо, что Этта не знает про кольцо, про сделку и про его выбор. Она бы пилила его на каждом шагу, а он не мог позволить себе риск сойти с дороги – не тогда, когда был так близок к тому, чтобы закончить дело.

Но груз осознания, что он снова намеренно держит ее в неведении, казалось, вот-вот раздавит его грудную клетку. За каждый вдох приходилось бороться.

– Я… – он попытался дать название бесшумной буре, свирепствующей в душе, но едва нащупал понимание, что это, как оно вновь ускользнуло, оставив после себя только смертельную усталость.

Обреченность.

Он чувствовал, что набирает воду, медленно приближается к неизбежному концу. Образ Этты – дышащей, борющейся – наполнил темный небосвод его мыслей россыпью звезд. Откинувшись на спину и закрыв глаза, он мог бы вообразить себя на палубе того корабля, снова увидеть те звезды, скатывающиеся с небосклона в блеске последней вспышки чистейшего света. Те звезды были выжжены в его памяти, как и сама Этта.

Что бы ни случилось следующей ночью, Этта по-прежнему свободно распоряжалась своей жизнью. Он испытывал невыразимую благодарность, хотя и хорошо знал страх, поселяющийся в сердце, беззащитно открытом всему миру. Она продолжит идти без него, рассеивая тьму на своем пути. Если он не может вернуть ей ее будущее, то хотя бы сделает ее жизнь безопасной, лишенной кровной мести и вражды их семей. Он разорвет этот бесконечный круг, смоет кровь.

Но, Боже, какой же он трус – Николас поймал себя на том, что цепляется за призрачную надежду, что София права и Этта отказалась от своих намерений. Умирать оказалось тяжелее, чем он думал, и безумно унизительно. Он не хотел, чтобы она видела его таким, как не хотел, чтобы она оказалась между двух огней, если дойдет до драки.

Он не думал, что сможет вынести окончательное расставание.

Единственным, на чем держалась власть, которой обладали над ними путешествия во времени, было сожаление. Если бы он мог просто вернуться на несколько недель назад, заново перебрать дни и снова оказаться в лавке Белладонны, он, конечно же, убежал бы оттуда. Однако суждение «задним умом» дало ему нечто неоспоримо драгоценное: способность видеть насквозь. Софию, самого себя и их горький и прекрасный мир. Все, чего он когда-либо хотел, – это путешествовать, дойти до самого горизонта, и он дошел, разве нет? За последние недели он ушел дальше, чем мог себе представить.

– Если придется действовать быстро, и завтра времени не останется, – сказал он Софии, – хотел бы признаться: я горжусь тем, что сражался бок о бок с тобой. Больше никогда я не позволю себе указывать тебе, как жить, но как друг скажу: нет боли острее, чем невысказанные слова и не оконченное дело…

Она метнулась вперед, зажимая ему рот рукой. Николас начал было возмущенно вырываться, но в следующее мгновение услышал и сам. Шаги. Короткий стук в дверь.

– Эй, ты там нормально, Картер?

Люди Айронвуда нисколько с ним не церемонились, только охраняли, наблюдали и оценивали. Он видел, какие взгляды летали над столом, когда Сайрус провозгласил его своим наследником на недавнем – и дай бог, последнем – семейном совете.

– В порядке! – крикнул Николас в ответ. – Читаю… молитвы.

– Дело твое, – проворчал стражник – Оуэн. – Только потише, ладно? Если разбудишь его, нам всем крышка.

Что верно, то верно.

Николас подождал, пока шаги затихнут, затем обернулся к Софии, но та уже стояла у окна, отпирая его. В висок ударили ветер и ливень.

Ах да, чертово дерево.

– Ты ж себе шею свернешь, – буркнул он, пытаясь встать. – Подожди хотя бы, пока дождь утихнет. Предпочел бы не объяснять поутру, откуда под окном взялось твое переломанное тело.

Губы Софии еле заметно изогнулись.

– Насмешил.

Она села на подоконник, перекинув сперва одну ногу, затем вторую, обежала взглядом трясущиеся ветви дерева и реки ливня, омывающие улицу под ним.

– Она еще может вернуться, – сказал он ей, подходя и становясь рядом.

Лицо Софии, в последний раз обернувшейся к нему, скрывал туман бури.

– Нет, не может.

Храм Пресвятой девы Канделарии был величественной папистской – католической – церковью со всеми украшениями, положенными барочной архитектуре. Две башни горделиво несли караул по бокам недостроенного купола, темный гранит тонко оттенял беленый купол. Внутреннее убранство, однако, оказалось неоклассическим: колонны, статуи ангелов и святых, Дева Мария, идеально вписывающаяся в размер и оформление храма.

По крайней мере, она была благословенно далеко от, увы, процветающего невольничьего рынка на улице Валонгу и ее «нагульных домов», где ослабевший и отощавший «товар» откармливали, чтобы продать подороже; и от самого порта, выстроенного руками предыдущей партии рабов, чтобы сгружать последующие. Разумеется, это не помешало Айронвуду, тактичному и чувствительному, как дьявол, пройти со своей свитой из двенадцати человек прямо через рынок.

– Что с тобой? – полюбопытствовал Сайрус.

Вот так чудо: старик все-таки отказался от своей идеи фикс. Последние пять дней если он не говорил об астролябии, значит, думал о ней, а если не думал, то лишь потому, что спал и видел ее во сне. «Астролябия» была его первым словом утром и последним «аминь» вечерней молитвы. Разговоры с Айронвудом всегда были мукой, но в последнее время они стали настолько утомительно однообразными, что Николас поймал себя на том, что тоскует по мерзким угрозам и проклятиям старика.

Николас оторвал взгляд от церкви.

– Ничего. Что, уже и красотой нельзя полюбоваться?

Айронвуд фыркнул.

– Врать не умел никогда. Потому-то я и знаю, что могу тебе доверять. Как рука? Снова в боевой форме, как я посмотрю. Хорошо, хорошо.

Опасаясь показаться обузой, неспособным защитить старика от возможных врагов, Николас снял перевязь и засунул бессильно свисавшую руку в карман сюртука.

– Это…

– Чудесно, согласен, – почти пропел ликующим голосом Айронвуд. Николаса передернуло, когда тяжелая рука опустилась ему на плечо. Ее вес показался ему целой горой, так быстро затряслись под ним колени.

Оуэн – невысокий, коренастый охранник – вышел из церкви, подавая знак, что путь к проходу в Японию чист.

– Последний шаг, – объявил старик, увлекая их обоих вперед. – Последний вечер. Представь ее лицо; будущее, которое ты хочешь создать, уже почти у тебя в руках.

Оуэн придержал им дверь, дав Николасу возможность просочиться внутрь, не подключая обездвиженную руку. И, хотел ли Николас того или нет, он действительно увидел Этту. В мерцании свечей, в гладких, светлых линиях сводов, в том, как необычно луч света выхватывал витраж за алтарем, наполняя мир красками.

Гимн в ее честь. Реквием по будущему, на которое он больше не имел права.

– Да, – наконец выговорил он. – Конец уже близко.

Гора Курама

1891

28

Столетия и континенты пролетали мимо нее темными волнами; привычный рев прохода сейчас звучал скорее протяжным нескончаемым свистом. Разница, хотя и приятная уху, сбивала с толку. Но не успела Этта пространно порассуждать об этом, как ноги столкнулись с землей, а мешок с золотом за спиной всем весом повалил ее на колени.

Джулиана выбросило из прохода прямо за Эттой, протащило вперед и швырнуло на нее, и по земле покатилась куча-мала из рук, ног и сумок. В спину девушке впились золотые блюда и кубки.

– Ой, – вырвалось у Этты.

– Ай, – слабо отозвался Джулиан. – Не лучшее приземление.

– Лучше шести предыдущих, – парировала Этта, выкатываясь из-под него.

Джулиан, кряхтя, встал на ноги, качаясь под весом мешка.

– Время?

Этта скосила глаза на заводные часы, затесавшиеся среди сокровищ Айронвуда, все еще тяжело дыша после пробежки.

– Пол-одиннадцатого?

Джулиан ликующе вскинул руку.

– Говорил я тебе: успеем!

Хотя в пещере осталось достаточно золота и драгоценных камней, Джулиан все-таки ошибся с одним из проходов в журнале, обрекая их на жуткое путешествие через Иерусалим времен Крестовых походов в одежде двадцатого века и с ничем не извиняемым количеством золота.

Свист прохода ослабел, но барабанная дробь, наполнявшая ночь, осталась. От мощи, источаемой барабанами и кимвалами, перехватывало дыхание. Встав на ноги – на мягком склоне это оказалось нелегко, – Этта с удивлением обнаружила, что древняя музыка не была сердцебиением самой горы.

Проход выбросил их неподалеку от линии огней, опоясывающих тропу, вившуюся по склону. Этта, не обращая внимания на мокрую и холодную грязь, подползла ближе, чтобы получше разглядеть, что происходит.

– Сай-рэй, сай-рей! – один и тот же возглас снова и снова разносился над погруженным во тьму миром. Этта повернулась к Джулиану за переводом.

– Думаю… «Хорошего праздника»? Или что-то вроде того? – Джулиан поскреб затылок.

Запах сосен и дыма просачивался сквозь ряд деревьев, принося с собой голоса равно юных и старых. Одетые лишь в набедренные повязки, мужчины тащили на плечах факелы. Поначалу маленькие – их несли преисполненные гордости мальчики. Но по мере того, как факелы росли, увеличивались в размерах и факелоносцы; наконец, немногие избранные, пошатываясь, пронесли факелы размером с… мотоцикл каждый и весом, видимо, с него же. Тяжело ступая под их тяжестью, силачи петляли по единственной улице деревни у подножия горы, медленно поднимаясь наверх по грязной тропе. Жители деревни подбадривали их криками; лица, выхваченные факелами, сияли теплом наперекор близящейся полночи.

Этта нахмурилась:

– Что это? Зачем было этой твоей Белладонне выбирать место, где мы скорее всего столкнемся с обычными людьми?

– Отвечая на твой первый вопрос: это, несомненно, какой-то праздник, – объяснил Джулиан, обращаясь к вычищаемой из-под ногтей грязи. – В честь духа или бога, которому поклоняются в местном храме. Отвечая на твой второй вопрос: лучше не залезать слишком глубоко в темный, населенный пауками лабиринт Белладонниного сознания, но, полагаю, праздник скоро кончится.

Этта удивленно заморгала.

– Это оказалось… неожиданно полезным.

– Как я часто говорю: всегда старайся разочаровывать, – с серьезной миной заметил Джулиан. – Тогда ты всегда сможешь преподнести приятный сюрприз, просто не сделав этого.

Этта фыркнула.

– Ладно, пошли.

Они начали восхождение среди деревьев, по скалам и мимо скал, и вскоре заметили, что спускающихся с горы жителей деревни стало больше, чем поднимающихся на нее. Наконец, число последних сократилось до нескольких человек, а затем и до нуля.

Они вышли на расчищенную тропу, не говоря друг другу ни слова, шаркая по черному пеплу, оставшемуся после факелов. Этта мельком посмотрела на Джулиана, попавшего в луч лунного света: по щеке размазалась грязь, на руках и ногах красуются пятна, волосы на голове торчат в разные стороны. Она и сама знала, что выглядит, будто ее едва не втоптали лошадьми в мостовую, покрытую навозом и глиной… потому что именно так все и было.

– Боюсь, твоего отвлекающего маневра не хватит, – пробормотала Этта, – чтобы я смогла подобраться к Белладонне сзади и выкрасть астролябию. Я, может, и выберусь отсюда, а вот ты – нет.

– Я очень быстро бегаю, – заметил Джулиан, – если достаточно мотивирован.

– Я тут подумала… может, стоит предложить свою цену. Выиграть ее законно, – Этта бросила на него взгляд в темноте.

– Она принимает только услуги и секреты, – напомнил Джулиан, останавливаясь поправить тяжелый мешок на спине. – Думаешь, у тебя есть то, чего нет у дедули?

Этта обладала тем, чего не было ни у кого другого: она выросла в далеком будущем, в то время как среди ныне живущих путешественников не было ни одного, кто бы родился после 1945 года. Но то будущее исчезло, и любые сведения о нем стали бесполезны. Оставался единственный секрет, и Этта не была уверена, что Белладонна его уже знает.

– Нам известна истинная причина, почему Айронвуд так жаждет получить астролябию. Если Белладонна будет знать ее, она сможет использовать это против него. Полагаю, это ценно, но все равно план, конечно, шаткий.

– Я тебе уже говорил: не нужно даже пытаться планировать что-то такое: ни кражу, ни убийство, ни сделку в обход приобретения выставленного ведьмой товара. Ты будешь в том же мраке, что и дедуля, если это повод для оптимизма.

Белладонна, раздразнив Сайруса Айронвуда тем, что заставила его путешествовать, была достаточно умна, чтобы выбрать время и место, где могли быть свидетели, чтобы сдерживать неподобающее поведение путешественников.

Шагая по тропинке, Этта принялась считать каменные столбики, фонари, открытые часовенки с косыми крышами, выкрашенными густо-багряной краской. Минуты – их самая дорогая валюта – утекали и утекали, но Этта с облегчением глядела, как огни в деревне под горой постепенно угасают, словно очаг, пылко съевший все дрова и оставшийся с безмолвными тихо мерцающими углями. Со временем единственными звуками, которые она могла расслышать, осталось шуршание ночных созданий в лесу.

Она вдыхала запах влажной зелени, находя успокоение в знакомых ласковых нотках древесного дыма. Тело болело, но то была хорошая боль, честно заработанная. Этта преодолела последние недели и необыкновенно гордилась тем, что выжила.

– Мы же все делаем правильно, так? – прошептала она. – Я так долго хотела, чтобы астролябия исчезла, что мысль оставить ее целой и невредимой кажется противоестественной. Возможно, она проклята – инфицирует жизнь каждого, кто соприкасается с нею, все тем же мраком.

Джулиан вздохнул.

– Да я-то откуда знаю? Это ты у нас нравственный компас, ты и должна мне сказать, что правильно.

Этта толкнула его локтем; в мешке, словно ливень, загрохотали золотые монеты.

– Я вот что думаю, Линден-Хемлок-Спенсер: сама по себе астролябия ни дня не была злом. На беду или на счастье она лишь отвечает душе того, кто ею пользуется. Однако в целом свете нет никого, кто был бы настолько лишен себялюбия, чтобы так или иначе не использовать ее в своих интересах. Если ее уничтожение означает уничтожение нас, то надо – я не знаю – снова спрятать ее после того, как мы выпрямим временную шкалу.

Что и сделала мама много лет назад.

Этта поспешила списать свое путешествие на помешательство Роуз, на ее травму, но теперь не могла думать об этом без боли в сердце. Возможно, Роуз знала, что уничтожение астролябии уничтожит весь образ жизни путешественников, и именно потому решила ее спрятать.

Но это не отменяло того, что она скрывала правду от дочери, не прощало убийства Элис и не объясняло, почему она так настаивала на том, чтобы Этта уничтожила прибор.

На полпути к вершине, когда ноги уже горели, а спина стонала под тяжелым грузом, Этта заметила слабый проблеск света. Его кольцо все росло, пока она не разглядела отдельные фонарики, мерцающие на деревьях над тропинкой, и мальчика с золотистыми волосами, сидевшего на табуретке рядом с большими медными весами и несколькими корзинами. За ним висело большое белое полотнище, закрывавшее то, что находилось дальше.

Джулиан остановился рядом с нею.

На мальчике была не по размеру большая белая мантия; скрещивая ноги, он подтыкал ее повыше, открывая тонкие гетры и бархатные бриджи. При их приближении он просто перевернул страницу книги, лежащей у него на коленях.

Джулиан прочистил горло, но малец лишь поднял палец, продолжая пожирать книгу глазами.

– Здравствуй? – сделала попытку Этта.

Наконец, златовласый ребенок оторвался от книги, и она чуть не рассмеялась при виде его недовольной физиономии. Она хорошо знала, каково это, когда тебя прерывают на середине особенно хорошей страницы.

– Мы идем на торги, нас только двое, – представился ему Джулиан, со стоном наслаждения сваливая рюкзак с плеч.

Это только усилило недовольство мальчика, который слез с табуретки и мотнул головой в сторону весов. Он встал на одну чашу, предоставив им наполнять другую содержимым своих мешков. Этте с Джулианом оставалось только надеяться, что они не ошиблись с весом.

– Откуда нам знать, что ты взвесил сто фунтов? – спросила Этта.

Мальчик кинул на нее сердитый взгляд, качаясь на весах, словно корабль на волне. Этта осознала, что перестала дышать, но вот их чаша опустилась ниже чаши с маленьким нахаленком, и девушка торжествующе выпрямилась. Более чем достаточно.

– О, слава Богу, – Джулиан бросился вперед, отгребая часть золота обратно. – Было бы досадно пустить все это…

– Здравствуйте! Добро пожаловать, мои юные зверушки.

Из-за бледного занавеса проскользнула женщина, мгновенно вновь запахивая его, прежде чем Этта успела разглядеть, что там за ним. Длинные ноги сократили расстояние между ними в два жадных шага: старуха остановилась раздражающе близко к Этте. Ей пришлось подавить желание отступить на шаг назад.

Вместо этого Этта посмотрела женщине в лицо, встречая взгляд темных глаз за серебристой вуалью, закрывающей нижнюю часть лица. Ее пышную фигуру сплошь покрывала шнуровка, сплетаясь в изысканный растительный узор, казалось, вырезанный из самих теней. И, видимо, сочтя случай подходящим, она добавила серебряную с бриллиантами диадему, сидевшую на ее голове рядом волчьих зубов.

Она обменялась взглядом со златовласым мальчишкой, который кивнул в знак подтверждения.

Джулиан слегка качнулся на пятках – как решила Этта, хотел отвесить поклон, но передумал на полпути.

– Доброе утро, мадам. Мы принесли требуемую входную плату.

– Но не больше, – ее кошачьи глаза метнулись от него к Этте.

– Это не имеет значения, – парировала Этта, от всей души надеясь, что ее голос звенит чем-то, хотя бы отдаленно напоминающим убежденность, – при том, какой секрет мы принесли.

– И то правда, – вуаль затрепетала, как будто женщина издала легкий беззвучный смешок. – Вас только двое, а другие старались привести с собой дюжину.

– Я знаю ваши правила, – вступил Джулиан. – Не более восьми человек в одной группе.

Белладонна пропустила его слова мимо ушей, по-прежнему не отрываясь от Этты.

– Как интересно, зверушка. Твое лицо я уже видела раньше.

Девушка отмахнулась:

– Да. Последнее время я только о том и слышу.

– О, и такой приятный норов в придачу. Ладно, будьте так любезны облачиться в мантии и маски из корзины и не забудьте накинуть капюшоны. Безопасность в безликости, как я всегда говорю.

– Самая чертовски верная политика из всех, о каких я слышал, – отвесил комплимент Джулиан, надевая маску и быстро завязывая ее тесемки на затылке. Маска закрыла все его лицо, только глаза светились в щелочках.

Женщина наклонила голову.

– А вы не…

– Долгое время считавшийся мертвым Джулиан Айронвуд? – радостно уточнил Джулиан с пылом того, кто уже давно ждал, когда же его узнают.

– … собираетесь застегнуть мантию? – закончила Белладонна и без какого-либо предупреждения сама занялась рядом завязок, шедших по краям одеяния. Этта быстро завязала свою, стараясь не засмеяться, когда паучьи пальцы женщины добежали вдоль мантии Джулиана до самого низа.

– Полагаю, вы наша последняя группа. За мной, прошу… Вы и так задержали нас на несколько драгоценных мгновений. Я больше не могу откладывать начало аукциона.

Женщина резко развернулась прямо перед лицом Этты и отдернула занавес.

Если бы Этте предложили угадать, что же откроется за ним, ей бы и в голову не пришло, что там будут стоять две дюжины других путешественников и стражей в белых мантиях и золотых масках. Все они глядели строго перед собой, сбившись в кучу, будто скот в стойле. Белладонна сняла один из серебряных фонарей с ближайшего дерева и, держа его перед собой, протиснулась сквозь ряды жаждущих.

Джулиан поспешил за нею, но Этта схватила его за руку, покачав головой. Лучше не привлекать к себе внимания, а, выходя вперед, они давали остальным предостаточно времени и возможности задуматься, кто же скрывается под мантиями. И так-то никто не осмелился выдавить ни слова, «стадо», молча последовало за Белладонной и ее фонарем вверх по тропе, к храму в нескольких сотнях ярдах выше.

Лишь одна фигура, замыкавшая первую группу, осмелилась обернуться и посмотреть на них. И лишь он или она позволил себе оторваться от быстро идущей толпы, шагая медленно, почти с усилием. Возможно, ранен или стар. Этта прищурилась, мысленно проклиная темень. Потому что это походило на… это выглядело, как будто…

Тот человек замедляется. Намеренно отстает ото всех. Этта нащупала небольшой кинжал, снятый с рыцаря в Иерусалиме, чувствуя, как страх запускает холодные липкие пальцы ей в волосы, спускается к шее. Она так сосредоточилась на этом человеке, что не замечала движения в лесу слева от Джулиана, пока кто-то не набросился на него, впиваясь в шею одетой в черное рукой. Тревожный вскрик тут же заглушила ладонь в перчатке.

Этта бросилась за ними в лес, сжимая кинжал в руке. Все было, как тогда в России. Нападающий в черном, к горлу Джулиана прижат клинок, хотя тот продолжал пытаться выкрутиться из могучего захвата. Этта, в шаге от напавшего, занесла кинжал…

Удар тяжелого тела отбросил Этту и повалил на землю, прежде чем она успела дотянуться до врага, но дальше уже сама гора, ее крутой склон заставили ее катиться все дальше и дальше по мягкой земле и ломким папоротникам, пока, наконец, она не ударилась спиной о толстое дерево. От удара в голове прояснилось, и она, не обращая внимания на ушибы, поднялась на колени, ища во тьме над собой Джулиана. Неподалеку, путаясь в папоротниках, частично скрытые каменным столбиком, виднелись одетые в белое перекрещенные ноги того, кто ее толкнул.

Этта полезла вверх на четвереньках, держа кинжал в зубах, пока склон не стал пологим настолько, что она смогла встать. Она обогнула столбик, держась за край, маска изнутри покрылась каплями от ее судорожного дыхания. В самую последнюю секунду, вместо того, чтобы ударить кинжалом в правой, она выбросила вперед левую руку, ударив врага кулаком в маску, повалив его обратно на спину, и, обрушившись коленями ему на грудь, сорвала с него маску и прижала клинок к шее.

Она знала это лицо.

Она любила его.

– О боже, – выдохнула Этта, вскакивая, срывая свою собственную маску. – О господи…

Его глаза округлились, так же ошеломленно глядя на нее.

Она зарылась руками в грязь, дрожа, нагребла полные ладони листьев и корней, пытаясь заякориться в этом мгновении, прочувствовать, что все это не сон. Ущелье между ними, мучившее ее невозможностью его увидеть, в которое она не позволяла себе упасть, снова разверзлось.

До нее долетело одно-единственное тихое слово:

– Прив!

Сердце Этты распахнулось, а облегчение принесло ту самую боль, в которой она нуждалась. Он смотрел на нее, словно на жемчужину во мраке, его рука потянулась к ней, к ее руке, и она бросилась на него, едва он сел, прижалась губами, умыкая его дыхание и удивленный смех. Умыкая его всего обратно в себя.

– Прив, – удалось выговорить ей, обнимая его лицо, целуя, целуя…

– Где… ты была? – выдохнул он, как только смог.

– Где ты был? – переспросила она, чувствуя, как его рука тонет в ее косе, вплетая в нее нежность.

– Я был занят… искал тебя. У меня было… чертовски много времени. Мог бы догадаться, что ты найдешь меня первой.

– Я видела тебя… на берегу… – она чувствовала вкус крови на его разбитой губе, но это было не важно, все было не важно…

– Знаю, знаю… я думал, ты…

– Да, я знаю, прости… Но почему ты набросился на меня сейчас? Почему ты здесь? – Этта заставила себя остановиться, оторваться от лица Николаса и просто обхватить его руками, чтобы дать ему возможность ответить. Он обнял ее рукой за талию и, тяжело дыша, уткнулся лбом ей в плечо.

– Почему у нас получается встречаться при одних и тех же обстоятельствах? – услышала Этта его удивленный вопрос. Жидкая грязь просачивалась сквозь ее плащ прямо к коже, но она едва чувствовала это. Жилка Николаса билась у ее щеки, но совсем не так ровно и уверенно, как, ей помнилось, билась даже в самые отчаянные времена.

Это просто из-за темноты – она не сомневалась, – просто от голода, усталости и из-за теней он выглядел таким ослабевшим. Но, пробежавшись пальцами по его спине, она почувствовала каждый позвонок, все грани ребер. Чуть отстранившись, Этта коснулась полуоткрытыми губами его губ, сплетая вздох с его тяжелым, через силу, дыханием.

– Я не могу даже удержать тебя, – прошептал он. – Слишком много, слишком быстро… я не боялся раньше, но теперь ловлю себя… ловлю себя на том, что мне немного страшно.

– О чем ты? – спросила она, пытаясь осмотреть его, разглядеть его лицо. Он лишь крепче прижал ее к себе трясущейся от напряжения рукой. Она запустила руку в его лохмы, почувствовав тепло кожи на голове. Николас потянулся снова поцеловать ее, прихватывая мягкий уголок ее рта.

– … я просто выбрала того, кто выглядел с меня… – послышался голос Софии.

– Я не с тебя ростом! – огрызнулся Джулиан.

– Ладно, если ты предпочитаешь «того, кто выглядел легкой добычей»…

Этта слышала, как подошли София с Джулианом, почувствовала, когда они их увидели. Тишина, упавшая на них, казалось, продлилась целый век.

– Что ты тут делаешь до сих пор? – София выстрелила словами в Николаса. – Он же заметит, что ты отстал, если ты не поспешишь.

– Я подумал, она – Этта – могла… ранить тебя…

Сложить вместе тихие обрывки его слов было нелегко, но Этта догадалась: София набросилась на Джулиана, не зная, кто он, чтобы отобрать его мантию и пробраться на аукцион, а Николас, увидев, как фигура в маске – Этта – бросилась за ними, испугался, что София может не справиться с двумя противника сразу.

– Почему вы..? – начала Этта. – Скажите мне, что происходит… Николас!

Холодный ушат страха при виде того, как он обвисает на ней, не шел ни в какое сравнение с ураганом проклятий, исторгнутым Софией. Перемахнув через поваленное дерево, она схватила Николаса за плечи и с силой – даже челюсти стукнули – встряхнула его.

– Проклятье, Картер, – выругалась она. – Не сейчас, черт тебя возьми…

– Николас? – Этта все повторяла его имя, словно его одного было достаточно, чтобы привести его в чувство. – Скажите же мне, что происходит!

– У нас нет времени, вот что, черт возьми, происходит, – огрызнулась София и, без долгих разговоров залепила ему отменную пощечину.

29

Даже когда он пришел в себя, тьма в глазах не рассеялась окончательно, мрачным гало окружая ее лицо, словно пытаясь прогнать сон о ней. Но она была здесь.

Этта все еще была здесь.

Она опустилась рядом с ним на колени, источая запах костра, жар свежего хлеба, тепло дома. Грязь, налипшая ей на лицо, поймала прядку волос, приклеив ее к щеке. Он, хоть тресни, не смог бы объяснить, почему эта прилипшая прядка показалась ему бесконечно дорогой.

– Ты нездоров, да? – прошептала она.

Он знал, что это София поднимает его со спины, чтобы он мог видеть их – их, потому что брат нависал над ним, стоя всего в нескольких футах, и выглядел таким растерянным, что Николас едва узнал его.

– Джулиан, – выговорил он с облегчением. Он не осознавал до этой самой минуты, как благодарен судьбе, что они двое нашли друг друга. Этта защитит Джулиана, а Джулиан проследит, чтобы Этта не осталась одна.

Услышав свое имя, его единокровный брат приблизился к их тесному кружку.

– И вот настает то самое время, когда я называю себя дураком и неблагодарной свиньей, а ты даешь мне в рыло.

Встретившись с ним взглядом, увидев лицо брата, Николас вспомнил ярость, которая, как он всегда воображал себе, должна была вскипеть в нем, созрев за столько лет обид, дурных мыслей и злых слов. Но сейчас он чувствовал только покой. Он принял решение, был благодарен и, самое главное, рад: вот его брат, и даже смерти не отменить его любви к нему.

– Может, как-нибудь в другой раз?

Он выразительно посмотрел на Софию, указав глазами на Этту.

– Хорошо, – вздохнула София. Потом повернулась к Этте: – Я сожалею о том, как относилась к тебе. И я также сожалею, что твоя мать – демон, сбежавший из преисподней.

– А я сожалею о том, что случилось с тобой, и обо всем, что я тебе говорила, за исключением тех случаев, когда ты этого заслуживала, – сказала Этта дрожащим, несмотря на ее старания, голосом. – Но почему никто не хочет мне ответить? Что происходит?

Его ужасающая гордость не позволила ему просить о помощи, чтобы встать, но остальные предложили ее и без слов. Этта тянула Николаса за руки, поддерживая равновесие за него. Видеть ее перепуганное лицо было мучительно. Николас повернулся к Софии и Джулиану.

– Мне нужна минутка.

– У нас ее нет, – отрезала София. – Я им все объясню. Пошли!

Он покачала головой. Бог отпустил мне немного времени для этого.

– Всего минуту. Пожалуйста.

Николас не сомневался, она будет драться до их последнего вздоха, но София, коротко фыркнув, кивнула и потащила Джулиана обратно на тропу.

Этта развернула Николаса лицом к себе.

– Скажи мне. Пожалуйста, скажи мне, что происходит. Почему ты был с Айронвудом? Ты в порядке? Что у тебя с рукой?

Конечно, она заметила.

– Я сейчас – не совсем я, – признался Николас. – Нет времени объяснять все, только самое важное. Если бы я мог выдернуть мгновение из времени и остаться вдвоем навсегда, я бы так и сделал. Но мы не можем остановить время, мы можем только поправить его.

– Именно это я и пытаюсь сделать, – сказала Этта. Лицо девушки светилось мягким, словно свеча, светом, исходящим из ее сердца, и, когда она приблизилась к нему, казалось, она пытается передать ему свой свет. Николаса обожгло сожалением, что он не доверяет своему телу настолько, чтобы обнять ее так, как хочется, в очередной раз не потеряв сознание.

– Но наш план, – продолжила она, шепча ему в самое ухо, – нужно изменить. Мы не можем уничтожать ее.

Опустошение. Чистая, неразбавленная боль – Этта видела, как ее вспышка озарила его лицо, и поняла по тому, как отрицание затопило его глаза: в этом они не сойдутся. Он снова припал к ее губам, пытаясь смягчить удар, найти нужные слова. Ночная прохлада покусывала кожу, но ее губы были горячими, настойчивыми, они впивались в него, словно утверждая свою правоту.

Николас оторвался от Этты, стараясь удержать ее на месте как можно дольше, чтобы воззвать к рассудительности.

– Ее нужно уничтожить, ты же сама говорила. Я знаю последствия, знаю, что может случиться, но, Этта, разве ты не видишь? Разве не чувствуешь, сколь многое не в наших силах? Если это когда-то должно закончиться, пусть закончится сейчас. Твоя мама – она пришла ко мне в пустыне, сразу после того, как тебя осиротило. Она говорила о надвигающейся войне.

– Да я все про это знаю, – прервала его Этта.

– Она не ошибалась: это и есть война, которая никогда не заканчивается. Война между нашими семьями, – гнул свое Николас. – Она идет по определенной схеме, это вечный цикл, бесконечный сценарий.

При этих словах Этта вздрогнула, уже вскидывая голову, пытаясь снова поймать его губы, не дать ему закончить.

– Нет, нет, нет… Не говори так, не произноси этого слова…

Он заслужил чертову медаль за мужество и волю не окунуться в ее поцелуй.

– Меня все время преследует мысль, что между нашими семьями потому нет прочного мира, что в нас самих, в наших способностях кроется что-то глубоко противоестественное, – продолжил Николас. – Должно быть, так время мстит нам, заставляя все время грызться друг с другом. Мне кажется, вся эта вражда пытается затолкать нас в наше естественное время, где нам и место.

Она подняла светлые глаза, теперь затвердевшие, как осколки льда.

– Нет ничего более естественного, чем семьи. Ты не видел того, что видела я. Есть люди, которые любят друг друга, нуждаются друг в друге. Мы еще можем поправить временную шкалу. Да, это займет больше времени, но восстановить ее кусочек за кусочком возможно.

– А что потом? – вскинулся он. – Снова прятать астролябию? Мы допустим, чтобы кто-нибудь снова нашел ее и отменил все, что мы сделаем? Это единственный способ держать Айронвуда в узде, заставить его понести ответственность за то, что он сотворил со всеми нами. Если этого мало, подумай о миллионах и миллионах жизней, с которыми он играет, о безразличии, равнодушии, которые проявляет к ним. Он – не исключение, Этта, он – правило. В том, на что мы способны, слишком много силы.

Николас понимал, что играл не совсем честно: ему-то легко принимать такое решение при всей бездушности, которой оно требовало, ведь оно станет одним из его последних решений. А ведь всего несколько дней назад он рвался к отмщению, словно охваченный пламенем, выжигая последние ошметки своей души. Однако по крайней мере часть ее, кажется, признала правоту его последнего довода. Все ее тело натянулось от разочарования.

Он играл в гляделки с очередной утратой и, хотя был насквозь логичным, хотя знал, что и Этта всегда следует логике, видел, как страдальчески исказилось ее лицо от его предательства – и все эти логические доводы грозили в любую минуту вылететь из его головы. Но чем была история, как не ложью немногих победителей? За что ее было защищать, если она забывала о голодающем ребенке во время героической осады, о рабыне на смертном ложе, о моряке, не вернувшемся из моря? Несовершенная запись, сделанная пристрастной рукой, написанная чернилами, разбавленными компромиссами соперничающих группировок. Его подмывало принять Эттину точку зрения, зажмуриться и представить, как она соберет заново прошлое, настоящее и будущее во что-то прекрасное. Видит Бог, если кто-то и был способен на такое, то только она.

Но их история, выкованная руками путешественников, была историей насилия, войны и мести. Они не просто создали ее, они сами были созданы ею.

– А как же мы? – спросила она, взбегая маленькими нежными руками на его плечи, шею, лицо. Николас склонил голову к намозоленным кончикам ее пальцев. – Что, если я люблю тебя, и ты нужен мне? Зачем тогда было все это? Зачем мы так яростно сражались, если ты с самого начала решил сдаться?

– Картер! – донесся сверху мужской голос. Оуэн.

Этта дернулась, будто порываясь заслонить его собой, а он захотел поцеловать ее больше, чем сделать следующий вдох. Секунды раскручивались вокруг него, терзая оголенное сердце.

– Останься со мной, – взмолилась она. – Останься со мной. Еще ничто не кончено.

– Это свобода – именно это: свобода от страха – вот что означает переписывание правил, – настаивал он. – Мир, в котором существует астролябия, – это мир, в котором каждый из нас может исчезнуть в любую секунду. По крайней мере, я буду знать, что ты в безопасности.

– Одна, – резко поправила она.

– Не одна, – возразил он. – Разве все эти дни, проведенные в разлуке, ты не чувствовала, что я рядом?

А разве ты не чувствуешь, как мое сердце бьется только ради тебя?

– Это не то, – ее глаза снова вспыхнули. – И ты это знаешь.

– Я знаю только вот что: наши пути разделяло несколько веков, но мы соединились. Не важно, чем все кончится, моя судьба всегда была соединена с твоей.

– Картер! Где ты, черт тебя подери!

Этта наклонилась к нему, утыкаясь лицом в изгиб его шеи.

– Не делай этого – пожалуйста, не делай.

– Ты веришь в тот мир, о котором говорила: тот, что создан для нас?

Она сглотнула, кивнув. Ее мягкие губы почти касались его обнаженной кожи, и он – мужчина, пропади оно все пропадом, – сгорал рядом с нею. Слова, слетевшие с его губ, были хриплыми от чувства.

– Если нам не суждено достичь его в этой жизни, то в следующей. Если не сейчас, то в вечности.

Она отстранилась, но лишь для того, чтобы встать на цыпочки и резко вцепиться в его мантию. Поцелуй пробежал по его позвоночнику, словно молния, ударившая в мачту, рассекая Николаса напополам.

Это не было отступлением, и далеко не поражением. Внезапно она заполнила каждое его чувство, подобно утреннему солнцу, прорезавшему горизонт. Ее вкус, запах, тихие звуки, вырывающиеся из горла, – все это было тайнами, доверенными ему, наградой, за право вернуть которую он так отчаянно сражался. Этта сразу захватила каждый его уголок, и он отодвинул смертельный ужас и позволил безрассудному счастью быть с нею промчаться по венам, заполняя все пустоты, выворачивая его наизнанку.

Там, где кожи касались ее губы, она казалась натянутой, как на барабане, и Николас задумался – в перерывах меж ударами бешено бьющегося сердца, – как могло быть так, что она такая мягкая, если все дни, что привели их сюда, были такими жестокими. Она не плакала, его храбрая девочка, но он чувствовал яростную страсть под ее кожей, толкавшую ее к нему, заставлявшую вжиматься в его тело, растворяться в нем.

– Николас! – негромко позвала София. – Он идет!

Меч, висевший над их головами, наконец, упал.

Николас высвободился, отступая на полшага, успев подумать, не так ли ощущается смерть: как болезненное освобождение. Он столько раз представлял ее себе как погружение в темную холодную воду: по пояс, по плечи, выше головы. Сейчас же она предстала разрывом, громовым ударом агонии. Коротка жизнь человеческая, а сколько раз за эту короткую жизнь ему приходится умирать!

– Я люблю тебя, – тихо сказал он. – Времени никогда не отнять этого.

Не успела Этта заговорить, Николас уже почувствовал, что она сейчас скажет: прочитал в непреклонном лице.

– Я не сдамся, – слова сдули непокорную прядку со щеки. Что за буря эта девушка! – Я не уничтожу ее. Это не конец.

Николас перевернул ее руку, последний раз обжигая ладонь поцелуем.

– Что ж: пусть победит лучший из пиратов.

– Скорее там, эй! – Оуэна никак нельзя было назвать крупным мужчиной, но его голос, если надо, перекрывал и гром. Приподняв маску, он всматривался в темную стену леса, выискивая Николаса. Значит, София права: старик заметил, что он отстал, и намного быстрее, чем они ожидали.

– Я умудрился скатиться, – объяснил Николас, прихрамывая, выходя из кустов.

Оуэн понимающе оглядел его перепачканную мантию.

– Каким же дураком надо быть, чтобы упасть, отливая в кустах?

– Таким как ты, – София так быстро зашла по широкой дуге за спину Оуэну, что ни один, ни другой не заметили ее, пока она не обрушила камень мужчине на голову.

Мелькнули белки глаз, и он сложился на тропе. Николас с восхищением глядел, как София сдирает с него мантию и маску и скатывает несчастного с тропы в лес, предоставляя крутому склону доделать за нее всю работу.

– Ты закончил свои дела? – невинно поинтересовалась она.

– А ты? – огрызнулся Николас. Джулиан с Эттой ушли вперед, и хотя он много чего хотел бы сказать своему брату, возможно, бывшим суженым требовалось сказать друг другу еще больше.

С вершины, из изящного храма, прозвучал гонг. Николас поправил маску и принял подставленное плечо Софии, чтобы проковылять последние ярды до цели. Пройдя через воздушное ажурное здание с крутой крышей, они увидели огромный белый шатер, разбитый в центре каменного дворика. Значит, они не будут топтать святое место. Хорошо. Возможно, у Белладонны осталось еще несколько лоскутков благопристойности, зацепившихся за ее изорванную в клочья душу.

Новый порыв осеннего ветерка донес ароматы вина и чего-то покрепче, а потом – сладкий шепот фруктов. Невдалеке от шатра стоял стол, со вкусом заваленный едой, хотя и, очевидно, уже изрядно обчищенный их предшественниками. Рядом стояла Белладонна, поджидая опаздывающих.

– Угощайтесь на здоровье, – поприветствовала Белладонна человека – судя по его церемониальному облачению, непохожему на мантии путешественников, священника или монаха. Он мучился, стоя перед шатром, но не решаясь зайти. Женщина отослала его воздушным поцелуем.

– Это страж? – спросил Николас

– Нет. Верни парочку национальных реликвий, и ты удивишься, какие почести тебе воздадут, – отмахнулась Белладонна. – И о сколь многом поспешат забыть.

София фыркнула, чем привлекла к себе внимание женщины. Белладонна задумчиво замурлыкала какой-то мотивчик, но ничего не сказала.

– Если вы готовы, прошу за мной. Остальные из вашей группы уже расселись.

Шатер внутри оказался больше, чем выглядел снаружи, – настолько, что Николас всерьез задумался, не было ли это одной из иллюзий. Центральный проход вел к позолоченному столу, на который был водружен ларец из темного дерева. Два человека в масках стояли по бокам от него с мечами в руках, готовые разрубить на куски любого, кто протянет к ним хоть палец. Не чувствуй он еще раньше холодные мурашки, бегающие по коже, и дрожание воздуха, Николас мог бы и не поверить, что астролябия действительно находится внутри.

– Ты… – прошептала София, судя по голосу, чуть не падая в обморок. Но закончить: «… чувствуешь ее?» не успела – Белладонна покачала головой.

– Тихо! Вот. Вот ваше место.

Вдоль всего прохода стояли кабинки, разделенные тяжелыми белыми полотнищами, полагаясь на свой опыт моряка, Николас назвал бы их парусиновыми. В каждой сидел по меньшей мере один темный силуэт мужчины или женщины, неразличимый на фоне света фонаря или свечей. Теперь понятно, как ей удалось сохранить анонимность каждого покупателя и, вероятно, победителя, которому предстоит уйти с добытым товаром.

Где же Этта?

– Ты, – она погладила его плечо длинными перекрученными ногтями, – называешься покупателем. Представишь свое предложение, когда я вызову четвертого покупателя, если доживешь до этого. – Стоило ей наклониться ближе, и он вдохнул тот же запах сырой земли, словно она была темным лесом, одевшимся в женскую кожу. – Но время у тебя еще есть, несомненно.

Николас, не обращая внимания на дрожь в сердце, тихо сказал:

– Добрый вечер, мэм.

Белладонна шагнула в сторону, поднимая завесу входа в их кабинку. Внутри Айронвуды, подняв маски, воздавали должное предложенным яствам и винам, но в мгновение ока воровато поставили все на место. София вошла сразу за ним, двигаясь по стеночке, чтобы не привлекать слишком много внимания к тому, что она, строго говоря, не Оуэн.

– Вот он где! – воскликнул Айронвуд, к счастью, все еще пребывающий в благодушном настроении, когда за ними хлопнуло полотнище. – Сейчас начнется.

Он тихо вышагивал по мягким коврам и подушкам; за исключением нескольких свечей и маленького деревянного столика, в шатре больше ничего и не было. Синяки и порезы, полученные в лесу, дергало болью, но она не шла ни в какое сравнение с огнем, обжигавшим вены. Не позволяя себе замечать дрожь левой руки, Николас сосредоточился на гадком запахе трубки, которую курил кто-то в соседней кабинке. Белладонна назначила им место прямо в центре, но сверх того дуновения дурно пахнущего дыма и бормотания людей Айронвуда, Николас не слышал и не видел никаких свидетельств, что вокруг ждали другие покупатели. Он даже ветра снаружи не слышал.

Снова прогудел гонг. С зашедшимся сердцем Николас повернулся к завешенному парусиной входу и размытым фигурам Белладонны и ее стражников.

– Леди и джентльмены, приветствую вас на сегодняшнем аукционе. Как всегда, молчание является обязательным условием. Я воспользовалась своими… скажем так, привилегиями… чтобы проследить за этим. Я смогу вас слышать, но для защиты анонимности победителя, вы друг друга слышать не сможете.

Айронвуд барабанил пальцами по коленям, охотно кивая каждому слову, словно ребенок. Весь мир старика был лишь шелухой вокруг этих мгновений, когда ему оставался всего шаг до единственной вещи, еще не покоренной им.

– Победитель аукциона несет ответственность за перевозку и защиту товара за пределами этой площадки. Все сделки, независимо от удовлетворенности сторон, окончательны и обязательны. По окончании торгов победителю будет позволено покинуть площадку первым, остальные последуют за ним в избранном мною порядке. Прошу вас не прибегать к многократному предъявлению ставок, а сразу называть ваше самое ценное предложение. Я вызову каждого означенного покупателя для вручения платы.

Пальцы Николаса впились в мышцы на бедрах. Он опустил глаза к полу. Пожалуйста, господи, сохрани ее целой и невредимой, пусть это кончится…

– Хочу поблагодарить грузоотправителя, уполномочившего меня провести эти торги. Без долгих разговоров представляю вам лот 427, заявленный как астролябия…

«Заявленный!»

Николас в голос фыркнул.

– … неизвестного древнего происхождения. Первый покупатель, пожалуйста.

Николас наклонился вперед, вглядываясь в мельчайшие щелочки между полотнищами. Его дыхание стало таким неровным, что в глазах заплясали черные круги. Этта – где Этта?

– Второй, пожалуйста.

«Ад и проклятие, – подумал он, вытирая пот со лба и глаз. Во рту появился привкус ржавчины. – Не сейчас, еще не сейчас, черт бы тебя…»

Темные брызги – достаточно темные, чтобы быть видимыми сквозь плотную ткань, – ударили в завесу кабинки напротив. Николас и София вскочили на ноги – безжизненное тело «означенного покупателя», хлещущее кровью, выбросило из-за ширмы, разливая за ним темноту чернее окружающей ночи.

30

Подходя к Белладонне, Этта расправила плечи, сжимая во влажной руке мятую бумажку с написанным предложением: «Тайна устремлений Айронвуда». Язычки свечей дрожали над подсвечниками, тусклый мерцающий свет подчеркивал каждый отсек, мимо которого она проходила. Царившее вокруг молчание переполнило чашу ее терпения, развязало узел ярости, которой она себя обернула. Руки снова сжались в кулаки, словно пытаясь удержать ощущение загрубелой кожи Николаса еще на мгновение.

«Пусть победит лучший из пиратов».

Дело было не в том, что они расходились во мнениях: Этта прекрасно понимала его аргументы, пусть ей и хотелось придушить его за них. Но он же явно что-то утаивал: причину, по которой в его сердце больше не горел огонь. Почему, когда она поцеловала его последний раз, он вздрогнул, словно потрясенный? «Что-то не так, что-то совсем не так», – кричал внутренний голос, пока руки пробегали по его телу, ища рану, повязку, которые могли бы объяснить истощение и слабость.

Сценарий. Как ненавидела она теперь это слово, бессилие, которое в нем заключалось. То, как оно вплелось в слова, сказанные Генри в России, как прорастало сквозь нее, опутывая, будто колючая лиана. «Ты тоже увидишь этот сценарий».

Они оба ошибались. Этта не собиралась соглашаться с предначертанностью какого-либо события. Ее осиротило в Дамаске, забросило на многие столетия от Николаса, но все это не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы оказаться запертой почти на три века позже него, оторванной от семьи, от Тернов, от этой тайной жизни. Это – не сценарий, пока она не согласится признать его таковым.

«Мы не можем обладать чужими вещами и людьми, не можем контролировать все последствия, не можем обыграть смерть». Этта ожесточилась, заставляя себя вслушиваться в звук собственных шагов, чтобы не слышать слова Генри, вновь и вновь всплывающие в голове, не видеть его окровавленного лица.

Девушка подошла к столу, чувствуя ледяное давление взгляда Белладонны. Убедившись, что выпустила достаточно пара, чтобы сохранять нейтральное выражение лица, Этта встретилась со старухой взглядом и протянула свое предложение. Ведьма сорвала бумажку с ее ладони, словно лепесток с цветка.

Встав около стола, Этта услышала перешептывание покупателей, споры, которые те вели между собой, словно бы все их слова фокусировались именно в этой точке. Но и эти разговоры тонули в пульсации крови, звеневшей в ушах.

Протяни она руку, ей бы удалось прикоснуться к гладкому темному дереву ларца, в котором лежала астролябия. Пламя свечей выхватывало все замысловатые детали, черненый рисунок и отметины на приборе, покоившемся на бархатной подкладке ящичка. Этта владела астролябией всего мгновение, но узнала ее сразу же.

Язычки пламени задрожали от ее приближения, и у нее перехватило дыхание – вместе с язычками задрожали и дюжие стражники.

Проекция? Впечатляющая. Но как..?

«Не надо, не надо» – но она не могла удержаться. Ее пальцы погладили край ларца.

Крышка резко захлопнулась. Длинные пальцы Белладонны с узловатыми суставами крепко держали его на месте.

– Я вижу твое сердце, – сказала женщина. – Это не можешь быть ты.

Вскрик, от которого пульс Этты начал спотыкаться, донесся до нее намного раньше, чем брызги крови оросили занавес. Пронзительный хохот впился в барабанные перепонки, и внезапно подкосились ноги.

Они.

Белладонна всего лишь отступила на шаг назад, скрестила руки на груди и наблюдала, как тело незадачливого покупателя, со сдвинутой набекрень маской, вылетело из-за перегородки, шлепнувшись посреди прохода бесформенной окровавленной массой. Свечи на столе задуло, и стражники растаяли, как тени, посмевшие выползти на солнце.

Этта едва сдержала потрясенное «ах!», повернувшись к Белладонне. Но женщина с все тем же бесстрастным лицом глядела на новую фигуру, возникшую у входа в шатер. Должно быть, мужскую, судя по широким плечам и почти нечеловеческому росту. Закутанный в переливающийся золотом и серебром плащ, он напоминал мерцающее пламя. Подняв руку, вошедший медленно снял капюшон, не отрывая немигающего взгляда от Белладонны.

Выбеленные временем волосы на гладком черепе были аккуратно зачесаны назад, а черты лица, хотя в нем еще угадывалось что-то человеческое, казались преувеличенными из-за натянувшейся, прилипшей к острому подбородку и выступающим скулам кожи. Сведенные брови придавали лицу суровый вид, несколько вен синели на высушенном лбу. Он казался вырезанным из воска – отдельные участки кожи блестели подобно золотому плащу, другие были серыми, в коросте.

Но, даже распадаясь, он выглядел…

… сияющим.

Мальчик – слуга Белладонны – сидевший на краю стола с книгой на коленях, теперь встал, тихонько захлопнул ее и вышел через заднюю часть шатра.

– Целая жизнь прошла, – приветствовала Белладонна пришельца. – И вот мы с тобой снова здесь.

– Мне следовало бы догадаться, что это ты. Однако какая занимательная перемена. А еще удивительнее, что ты не собираешься выпить эту.

Человек приближался в леденящем кровь молчании, единственным звуком был шелест его золотой мантии по каменному полу.

– Знаешь, мне вполне достаточно двух жизней, и второй еще хватит на много приятных лет, – Белладонна смерила пришельца взглядом, задерживаясь на признаках старения. – А вот о тебе такого, кажется, не скажешь. Интересно, как долго бы ты без нее протянул? Мне бы не вытащить тебя сюда, не будь ты в таком отчаянии. Если, конечно, ты просто не хотел взглянуть на паству. Признаю, они забавные. Временами.

– Я неуязвим для твоих слов, как и для твоих клинков, – его голос звенел, словно песня.

– Посмотрим.

Этта чуть не выпрыгнула из кожи – казалось, Белладонна стояла прямо рядом с нею, нарочито громко, чтобы услышал сияющий человек, шепча ей на ухо:

– О… ты выглядишь, словно можешь вспыхнуть от одной искры.

По лицу пришельца пробежала тень. По крайней мере, этот удар достиг цели.

– Я почувствовал твою метку на том юнце и пощадил его лишь для того, чтобы позабавиться, убив на твоих глазах. Эта игра подходит к концу, сестра.

Белладонна посмотрела на него, невозмутимая и спокойная, как луна.

– Воистину.

Глаза сияющего человека походили на солнечный свет, проходящий сквозь стекло, их взгляд становился интенсивнее, сосредотачиваясь на чем-либо. Этта чувствовала, как он проникает под кожу, к сердцу, когда его глаза метнулись к ней. Они сузились, словно от узнавания, и ужас пригвоздил ее к месту.

Этта резко вдохнула; в это мгновение темнота вырвалась из ближайшей кабинки и затопила шатер ночью. Кровь ударила в белое полотнище, через разорвавшуюся с треском ткань выпало тело, подкатилось к ним, размахивая руками, с хлюпаньем открывая раны, пока жертва – Этта ее не узнала – не уставилась на нее невидящими глазами.

Прикованная к мгновению, она не могла совладать со своими ногами. Пронзительные крики других путешественников разрывали уши, а она не могла издать ни звука, едва дыша.

– Этта!

Николас, София и Джулиан вырвались из своих кабинок, а она тем временем метнулась к столу, к ларцу с астролябией. Пальцы сомкнулись на гладком дереве, ощущая знакомое биение древнего прибора. До девушки докатилось дуновение воздуха – единственное предупреждение за мгновение до того, как в нее кто-то врезался, сбивая с ног. Земля понеслась навстречу, горячо приветствуя обоих.

Нет, нет, нет! При падении ларец выпал из рук, глаза ослепило вспышкой от удара головой о камень. Этта слышала треск дерева, нож – единственное ее оружие – звякая, отскочил в сторону, но не успела она потянуться к одному или другому, как ее накрыло лавиной черноты. В глаза влетел горячий плевок, нападающий наваливался всем весом, словно пытаясь вмять ее в каменный пол. Этта поперхнулась следующим вдохом – человек наклонился над нею, испуская зловоние разложения своими гниющими зубами. Когтеподобный кинжал вонзился Этте в плечо и провернулся там.

Вскрикнув, Этта умудрилась высвободить одну руку настолько, чтобы врезать ему по челюсти, одновременно отчаянно шаря другой в поисках потерянного ножа, напрягая мышцы, цепляясь пальцами…

Мелькнул меч, обушком врезаясь Тени в висок. Силы удара хватило, чтобы парализовать его, но не сбросить с нее. Но Этта уже преодолела тот последний дюйм до своего ножа и, думая лишь о том, как бы выползти из-под давящего веса, выкинула руку вверх, метя в единственное место, не защищенное броней, какое нашла: в шею. От тугой струи темной крови, с бульканьем хлынувшей из горла мужчины, взбунтовался желудок. Наконец, Тень с нее скатилась, и она втянула дымный воздух в уже обожженные легкие.

Этта неуклюже встала, не без помощи руки, подхватившей ее. Она резко обернулась…

– Ты ранена?

Белая мантия Генри была заляпана кровью, синяк на лице тянулся от виска почти до подбородка, и, казалось, он не мог выпрямиться во весь свой могучий рост. Но это был он. Жив.

У Этты защипало в глазах и перехватило горло. Он посмотрел на нее с таким мягким выражением лица, что она невольно задумалась, не принял ли он ее потрясение за страх. Девушка неуклюже шагнула вперед, и, к удивлению обоих, обвила отца руками, зарывшись лицом в его плечо.

Жив.

– Ты… Ты в порядке? – спросил он, робкой рукой придерживая ее за голову.

За ним и вокруг него в шатер врывались мужчины и женщины в одеждах от двадцатого до первого веков, сжимая в руках оружие. Вела нападающих Ли Минь, закутанная в черные шелка. Она рвалась вперед, скользя через схватку, явно кого-то высматривая. Николас и София оказались заперты за кровавым валом трупов, непрерывно растущим, отсекая их от остальных: и нападавших, и их жертв, от мужчин и женщин, сжимавших своих мертвых, кричавших, пока и им самим не выпадал черед замолчать. В дыму, заполнявшем помещение, было не отличить тень от Тени.

Николас споткнулся, удар в спину бросил его на колени. Ли Минь выгнулась назад, словно тетива лука, и вот она уже летела вперед, прямо к нему. Вытянув маленький кинжал из сапога, она вогнала его в шею Тени, прижавшей Николаса и Софию к столу. Размах эмоций, взорвавшихся на лице девушки при виде своей спасительницы, было не описать никаким словами.

– Я все равно тебя не прощаю! – прокричала она.

Ли Минь ударом ноги подкинула вверх серебряное блюдо, лежавшее на куче парусины и дерева. Человек – один из Айронвудов – выхватил пистолет и прицелился, но тяжелое блюдо отвело пулю от Николаса и Софии, а затем сшибло стрелка с ног. Следующим движением Ли Минь достала меч из воздуха и вогнала его в спину Тени, оправившейся настолько, чтобы нацелить свой коготь и меч в лицо Софии. Николас, с окаменевшим от сосредоточения лицом, вырвал меч, засевший между лопаток, и начал рубить им Тень с холодным бесстрастием человека, прошедшего – и победно – намного больше битв, чем противник мог себе вообразить.

София схватила Ли Минь за плащ, притянула к себе и крепко обняла под треск огня, перекинувшегося со свечей на полотнище и охватившего весь шатер.

– Терны! – выкрикнул кто-то, перекрывая общий шум, модуляции речей Темного, стоны умирающих и визг путешественников, в панике пытающихся убежать.

Другой голос:

– Хемлок!

Генри отшвырнул Этту в сторону. Она скорее услышала, чем увидела выстрел, прорвавшийся сквозь лязг металла. Генри дернулся, но не упал – Этта кинулась поддержать его, одновременно пытаясь сдвинуть, чтобы увидеть, куда его ранило, но увидела лишь, что одетый с иголочки человек за его спиной осел на пол с дыркой в черепе.

Дым от горящего шатра начал вытеснять воздух, но рассеялся, когда вперед вышла ее мать – без маски, с винтовкой в руке, теперь нацеленной прямо на Генри, который спокойно поднял меч и так же спокойно приставил его к месту, где тонкая бледная шея Роуз переходила в плечо. На ней тоже была белая аукционная мантия, правда, теперь живописно украшенная красным и черным: кровью и сажей.

Этта отскочила от отца, тревожно вскрикнув.

При виде них холодная маска на лице Роуз чуть треснула, приоткрывая облегчение.

– Сможешь вывести ее отсюда? – спросил Генри.

Роуз ничего не сказала, только кивнула.

– Нет! – Этта вырвалась из его рук. – Вы не понимаете… Астролябия – ее нельзя уничтожать…

Знакомый крик заставил Этту резко обернуться. Николас с Софией и Ли Минь укрылись за перевернутым столом. Навалившись разом, они подняли его и направили, как таран, на двоих Теней, по очереди вонзавших свои когти в поверженное тело одного из Тернов, пытаясь доползти до раненого юноши.

Взглянув на мать, Этта едва признала ее в побледневшей от ужаса женщине.

Этта медленно повернулась.

Наибольший ужас внушала тишина вокруг него, засасывавшая все звуки, словно вакуумом. Стены, казалось, кланяются ему, сгибаясь, как будто с каждым шагом он отъедал от мира очередной кусочек. Человек в золотом облачении скользил через погром в шатре, битва облетала его, закутанные в тени нападающие загоняли добычу в кабинки, будто хищники, жаждущие вонзить клыки в плоть добычи. Подол его мантии был до колена пропитан кровью.

Генри протянул было к ней руку, но первой Этту схватила Роуз. Девушка обнаружила, что ее затолкали за мамину спину, прижав к стенке шатра. Сияющий человек шел мимо них. Вблизи его лицо напоминало рисовую бумагу. На одно ужасное мгновение Этта вообразила, что видит, как черная кровь течет по его ветвящимся словно корни жилам.

Но она не дрогнула – это тряслась ее мать. Роуз Линден – охотница на тигров, беглянка из плена Айронвудов, покорительница неизвестного будущего – дрожала мелкой дрожью. И, как будто этот животный страх распространялся по воздуху, сияющий человек внезапно остановился и повернулся к ним, ища их глазами. Во взгляде зажглось узнавание, когда он, наконец, увидел Роуз. Мертвенные губы изогнулись в пугающей пародии на улыбку.

– Приветствую тебя, дитя мое.

Шепот.

Проклятие.

Понимание залило Этту, заполняя пробелы в картине жизни ее матери, которую она недавно начала собирать. Генри заслонил собой их обеих, но старик не проявил к нему ни малейшего интереса. Когда он проходил мимо, отец отшатнулся, словно сияющий человек задел его душу. Что-то было в том, как сам воздух завивался и дрожал вокруг человека, кланяясь ему, от чего у Этты вновь засосало под ложечкой.

– Боже мой, Рози… – пробормотал Генри, поворачиваясь к ней.

– Теперь… веришь? – ранимость, сквозившая в маминых словах, пугала.

– Прости, – сказал Генри. Так тихо, что Этта сомневалась, услышала ли его мама среди грохота сражения. Девушка чувствовала себя стоящей между двух ураганов, готовых столкнуться в вихрях звонких мечей и потоках крови, бьющих вокруг.

– Этта!

Услышав крик Софии, Этта вырвалась из объятий матери. София теперь стояла спина к спине с Ли Минь, отбиваясь от двух Тернов с мечами.

– Айронвуд схватил ее!

Вглядевшись сквозь пылающее пламя в темноту, Этта, наконец, нашла дырку, прогрызенную огнем в стене шатра. В нее она увидела старика, все еще в маске, устремившегося во двор, лавируя между синтоистских священников, поливавших шатер из ведер, чтобы огонь не перекинулся на храм.

Однако между нею и той дырой был Николас с Тенью, не отпускавшей его. Рука с когтем уже подбиралась к горлу, несмотря на все старания Николаса отбросить нападающего. Он закрылся от очередного выпада ладонью, и там, где коготь глубоко вонзился в плоть, хлынула кровь. Этта кинулась к нему, но тут откуда-то из воздуха возник Джулиан, выстрелив в Тень из кремневого пистолета, очевидно, принадлежащего Софии. Пуля не остановила Тень надолго, но этой задержки хватило, чтобы Николас подобрал меч с земли.

Тень бросился вперед, но Николас отпрыгнул, а из-за мантии выскочил кожаный шнурок со стеклянным оберегом, который он носил на шее. Этте, должно быть, привиделось: уж больно густой дым собирался вокруг, погружая весь мир в серебро, но когда Тень ударил Николасу прямо в сердце, острие меча принял на себя оберег. Тень казался завороженным необыкновенным зрелищем, а Николас, не упуская своего шанса, отвел клинок назад со всей силой, какая в нем еще оставалась, и обрушил его на врага.

«Астролябия! Айронвуд!» – напомнила она себе.

Последнее, что видела Этта перед тем, как устремиться во двор, была Белладонна, стоявшая там же, где простояла весь вечер, наблюдая, как кровь течет по камням, впитывая пепел под ногами Джулиана и Николаса, созерцая битву многострадальным взглядом матери. Потом повернулась и ушла через стену огня и дыма, погружаясь в инкрустированное звездами чрево ночи.

Луна горела высоко и ярко; Этта бежала, выискивая глазами фигуру Айронвуда – на тропе, среди деревьев, в любой щели, куда мог заползти старый змей. Проход у подножия горы должен был схлопнуться со смертью первого путешественника, но у него же астролябия, он может сотворить собственный путь к спасению, а потом запечатать вход, не дав никому пройти за собой.

Легкие наполнились чистым и свежим воздухом, но Этта не могла перестать кашлять, на бегу выхаркивая дым, слюну и желчь из глубины тела, спотыкаясь на мягкой земле.

«Проклятие», – подумала она. Чтобы он забрал астролябию! После всего…

– Этта! Этта, ты где? – донесся голос Николаса с вершины, но она не остановилась – ветер принес и другой голос.

– … посмотри мне в глаза! Посмотри мне в глаза раз и навсегда! Покончим с этим!

Этта заспотыкалась по разбитой тропе, останавливаясь лишь для того, чтобы удержать равновесие и вновь поспешить вперед. Крики Айронвуда разбудили птиц, разлетавшихся теперь из безопасных ветвей.

Старик сорвал с себя маску и мантию, открыв изящный костюм под нею. Он вышагивал по тропе взад-вперед, неровно дыша и нервно теребя пальцами остатки волос. По лицу катились ручьи пота, смешиваясь с запахом крови.

– Я знаю: ты тут! – кричал старик деревьям и мраку. – Она моя, слышишь? Приди за ней снова, и я порву тебя на части!

Этта лишь раз имела несчастье по-настоящему говорить с ним, но сейчас безумная манера речи, лихорадочное вышагивание, вопли, словно каждое слово вырывали из него с мясом, заставляли думать, будто она видит его впервые. Его власть над собой, своей семьей, бесконечными интригами, которые он плел, была всегда такой крепкой и безупречной – сейчас же она не узнавала Сайруса Айронвуда в этой сложной смеси страстного желания и отчаяния. Это точно тот самый человек, чьей воле подчинялось даже время? Покоривший целые семьи своей бесконечной жестокостью?

– Ты слышишь меня, эй, дьявол? – выкрикнул он.

Она подошла почти вплотную, на считанные футы, но Сайрус, кажется, не замечал ее. Пустой ларец лежал рядом вверх дном, а он размахивал астролябией, подняв ее над головой под холодным взором луны, словно приглашая некие силы спуститься с небес и схватить ее. Факел в другой руке заковывал его в мелкую лужицу света.

– Айронвуд, – позвала Этта, медленно приближаясь к нему, прижимая нож, стиснутый в руке, к бедру.

Старик резко обернулся, сверкая глазами. Он выглядел как ребенок, которого уже били однажды и собираются бить снова. Ярость душила его, отравляя холодный горный воздух.

У нее был нож. У него – только факел.

И астролябия.

– Отдайте ее мне, – велела она, протягивая руку. – Все кончено.

Айронвуд полностью повернулся к ней, его взгляд затуманился.

– Кончено? Древний мертв?

Древний?

Этта сглотнула. Кивнула. Снова протянула свободную руку.

– Отдайте мне астролябию…

– Она моя, – ответил он, грубые черты лица несли боевую раскраску из крови и сажи. Рот искривился злорадным ликованием. – Годы… сколько лет… она моя, наконец-то, моя, только моя…

Пальцы Этты еще крепче сжали нож.

Она подошла так близко, что чувствовала запах его пота.

Не давая ему ни секунды на подготовку, Этта бросилась вперед, пытаясь выхватить астролябию. Со скоростью, которую она не ожидала, рука старика вылетела вперед, наотмашь ударяя ее по лицу. Теперь у его ярости была цель, точка приложения. Этта отшатнулась, выставив нож между ними, пытаясь удержать старика на расстоянии. Факел выпал у Сайруса из рук на тропу, но продолжал гореть.

Айронвуд замахнулся астролябией, целясь ей в висок, тяжело и неотвратимо, едва не раскроив ей череп. Уклоняясь, она потеряла равновесие, и старик перехватил инициативу: нагнув голову, ринулся на нее с резким криком, опрокидывая на спину. У Этты сбилось дыхание, она перекатилась, уклоняясь от следующего удара, но не достаточно быстро. Айронвуд поймал ее за волосы и дернул к себе, вырвав клок. Нож из ее руки перекочевал в его, хищно сверкая в лунном свете.

– Ты это хочешь? – крикнул он, держа астролябию у нее перед лицом. Этта потянулась к ней, но Айронвуд отдернул ее назад, да так резко, так внезапно, что она вылетела из его скользких от пота пальцев. С отчаянным воплем он кинулся за ней, но Этта дернула его за ногу и подтянулась вперед, успев схватить прибор и изо всей силы откинуть в темный лес, за пределы досягаемости.

За бешеным пульсом Этта не слышала слов, которые старик изрыгал на нее. Она лишь почувствовала, как он повалил ее на землю, снова переворачивая на спину, как заплясала на его лице слюна. Она пыталась пинаться, царапаться, но в его руке снова оказался нож, и вот он уже у ее щеки, скользит по коже. Другая рука сомкнулась на ее горле.

– Это ты сделала… Вы все, вы сделали это…

Этта отпихивалась руками, пытаясь попасть пальцами в глаза, сломанные ногти царапали старику лицо.

– Роуз! – завопил он на нее, глядя невидящим взором. – Роуз Линден! Теперь ты удовлетворена? Ты удовлетворена?

Хруст клинка, вонзающегося в него сзади, тошнотворный сырой удар и поток крови, заливающий ей лицо, остались в памяти Этты до конца дней. Затем сталь выдернули из тела, и ей пришлось смотреть, как Сайрус захлебывается собственной горячей кровью, зажимая рану на груди. Голова старика запрокинулась, он осел на землю, а пальцы, наконец, расслабились, и Этта смогла выкарабкаться из-под его веса.

– Нет, – сказала Роуз, вытирая клинок о подол некогда белой мантии. – А вот теперь я удовлетворена.

Этта глядела на нее с земли, силой воли возвращая чувствительность рукам и ногам. Мать смотрела на нее в ответ, тонкая кожа натягивалась на изящных скулах.

– Роуз!

Голос Генри эхом отразился от склона горы. Роуз повернулась, но не в сторону звука, а за себя, как раз когда человек в золотой мантии хлестанул своим когтеподобным клинком ей по горлу.

31

Николас слышал только крик Этты.

Он доносился до него через грохот дикого побоища, стоны и мольбы раненых.

– О боже, – воскликнула София, оборачиваясь в поисках его источника. Ли Минь схватила ее за руку и на полной скорости выволокла из шатра. Николас попытался было броситься за ними, но споткнулся, потеряв чувствительность во всей правой половине тела. Он проклинал себя, свою слабость, грозившую растворить его, Белладонну…

Но потом вокруг него обвилась рука, его собственную руку перебросили через чье-то плечо, и рядом возник пропитанный потом Джулиан, преисполненный страшной решимости. Он глянул на брата, и, дождавшись одобрительного кивка, потащил их обоих вперед.

Последние путешественники проталкивались сквозь пылающий зев шатра, преследуемые Тенями, бросившими резню внутри, чтобы отобрать больше жизней снаружи. Николас оглянулся, оценивая потери: на полу лежали десятки тел, и путешественников, и Теней. Почти все способные к путешествиям силы Айронвуда и примерно равное число Тернов. Мертвых было больше, чем он думал, их существовало на свете.

Сколько же наших переживут эту ночь?

У входа женщина с трудом ползла сквозь кровь и огонь к пожилому мужчине, всхлипывая: «Отец! Отец?». За нею другой мужчина укачивал неподвижное тело молодого парня, не сдерживая слез.

Джулиан поспешил вперед, следуя за серебристым дымком по горной тропе. Но не успели они сделать и сотни шагов, как кошмар настиг и их.

Потому что там, на земле, выхаркивая остатки жизни, лежал их дед, скребя ногтями землю.

А рядом в объятиях Генри Хемлока стояла Роуз Линден, зажимая рукой кровавую полосу на горле.

А человек в золотом одеянии искал что-то, направляясь в сторону темной стены леса.

Этта, освещавшая всю сцену единственным факелом, вдруг швырнула его со всей силой, какую собрала в себе. Огонь кувыркнулся в воздухе и ударил в спину изысканной мантии, прямо в великолепное вышитое солнце.

Пламя занялось, словно искра на сухой бумаге. Шелест, гудение очищающего, всеуничтожающего огня, охватившего волосы человека, словно фитиль, не отпустят Николаса до конца жизни, какой бы долгой она ни была. Как и выражение безмолвного неверия на лице сына алхимика, обернувшегося через плечо посмотреть на всхлипывающую Этту за мгновение до того, как пламя полностью поглотило его.

Ли Минь и София стояли в нескольких футах от тропы, онемев от увиденного. Джулиана стошнило, очевидно, от вони паленой плоти. Из леса донеслись пронзительные вопли, рваные и почти нечеловеческие. Ли Минь пошатнулась, прижимая руки к груди, словно чувствуя, как внутри что-то внезапно разжалось. София подхватила ее, пока та не упала, а Ли Минь все не могла оторвать глаз от горящего тела старика.

Они медленно приблизились.

– Это должна была сделать она, – каждое слово давалось Роуз с трудом, рука сжимала локоть Генри, глаза не отрывались от его израненного лица. – Моя девочка… Тени…

– Ш-ш, – шептал Генри, пытаясь остановить поток крови полоской ткани, оторванной от своей мантии. – Все будет хорошо, только не говори пока ничего и не двигайся, милая.

Ли Минь подбежала к нему, к его отчаянному взгляду. Он отодвинулся в сторону, позволяя ей обследовать рану внимательными руками. Девушка потянулась к маленькой кожаной сумке, висевшей на поясе, и к одному из своих ножей.

– Теперь я понимаю… Ты отвела их от нас, правда? – говорил Генри, отвлекая Роуз от того, что делала Ли Минь. – Моя милая умная девочка. Но теперь ты не уйдешь, когда только что пришла, правда? Останешься хотя бы на один танец?

Этта, тяжело дыша, пыталась подползти к родителям на коленях. Джулиан дернулся к ней, но она отмахнулась от него, пытаясь совладать с рыданиями, чтобы выговорить хоть слово. Николас поймал себя на мысли, что за всю свою пиратскую жизнь не встречал никого столь же мужественного.

– Астролябия… – Этта показала в сторону леса, выдавливая слова сквозь слезы. – Я не могу, не могу сделать это, это…

В лесу грохотали шаги, кричали голоса – там искали астролябию. Тени, не остановленные гибелью вожака, заканчивали то, что начал их хозяин.

Николас оттащил Джулиана от Этты. Их время уже почти истекло, и он любил ее, любил, любил настолько, чтобы не заканчивать начатое, не отрываться от нее. Что означало, что он должен идти, и идти прямо сейчас.

Чтобы разделиться для поисков, им с Джулианом хватило одного горячего взгляда друг на друга. Николас, пошатываясь, опирался то на одно дерево, то на другое, прокладывая путь во тьме. Вдалеке он видел две погруженные в тень фигуры, шнырявшие между деревьями. Ветви и камни били и царапали его со всех сторон, но Николас не отрывал глаз от земли, ища в самых темных местах, в топкой грязи, в мозаике папоротников и кустарников. Легкие обжигало каждым вдохом и выдохом, бок горел так, что он бы сложился вдвое от боли, если бы не страх за жизни всех, кого он оставил на тропе, если бы не ужас перед прочесывавшими лес Тенями, которых собиралось все больше.

Но вот он почувствовал ее. Почувствовал вибрации, благоговейный страх, просачивавшийся сквозь кожу. Он медленно повернулся и прошел по своим следам обратно: туда, где из какой-то норы мелькнуло древнее золото. Его левая рука была скользкой от его же крови – надо же так сглупить, дать себя так глубоко порезать! – и возмущенно стонала каждый раз, когда он пробовал согнуть хоть палец. Он едва ли что-то чувствовал сейчас – не ощущал холода, не замечал, как изо рта вырываются клубы пара, еле слышал Софию и Джулиана, звавших его.

Казалось, время изгибается вокруг него, заковывая тело в янтарь. Даже двигаться приходилось с усилием, словно против сильного ветра.

Тогда он опустился на колени.

Пополз.

Немалый вес астролябии лег ему в руку, другая достала кинжал из-за голенища.

Прикосновение к прибору обострило все чувства, разогнало кровь по телу головокружительно теплым потоком. Он ощущал пульсацию астролябии, словно у нее было свое сердце, бившееся все быстрее, догоняя его собственное. Теперь, когда она оказалась у него в руках, цель, с которой он так хотел ее добыть, выскользнула из его головы. Он не мог вспомнить ее, не теперь, когда перед глазами возникло столько видений, налетевших, словно сны, рожденные ветром.

Он стоит на носу своего только что снаряженного корабля, ветер попутный, океан спокоен, и он командует сменить курс.

Он бежит по большому дому, шутливо догоняя малыша по мягким восточным коврам, под портретами предков и потомков, которым еще предстоит появиться, солнечный свет брызжет через высокие окна, открывающие вид на зелень под ними.

Его мать принимает его руку, и он уводит ее с плантаций, от болезни, в итоге убившей ее.

И Этта…

Этта в шелковом платье, – в котором она вышла к ужину на «Решительном», что так шло ей, – ведет его к проходу, ослепительно улыбаясь…

Все это. Он слышал сладкий шепот так ясно, словно бы кто-то сидел у него за спиной. Я могу подарить тебе все это.

Николас не хотел отрываться от грез. Ему хотелось прожить каждый миг до конца, до дна, увидеть, какие еще сладостные чудеса ему предложат. Но тут свет и туман, застлавшие его разум, рассеялись.

Снова оставив его в темноте наедине со своим выбором.

Человек сам создает свое будущее. Высекает его из лишений, выпавших на его долю; вырезает из счастья, радости, выражая благодарность за все светлые мгновения. Оно порождается простым волшебством обычной жизни. Выживанием. Поисками.

Не то. Не так.

Раненой рукой он положил астролябию на землю и занес кинжал, с силой обрушивая его на металлическую поверхность. Только бы надколоть ее, только бы в нем нашлось достаточно сил, чтобы хотя бы вогнать кинжал и расширить им щель…

Астролябия раскалилась, обжигая руки. Николас вскрикнул, но удержал ее, моргая от ослепительного сияния. Он снова обрушил кинжал, метя в центр. Чем горячее становилась астролябии, тем мягче делался металл, пока, наконец, тяжелый клинок не пробил наружную сферу, и изнутри не потекла черная кровь, брызгая ему на руки, обжигая болью, пробравшей до мозга костей.

Он упал навзничь, рот пытался вылепить крик, а свечение, окружившее его, заливало все чувства, смывая Этту, бегущую к нему, раскрыв рот. Она что-то ему кричала, пыталась что-то сказать. Но свет смыл ее, она исчезла, растворившись прямо у него на глазах.

«Нет, – подумал он, пытаясь встать. – Нет!»

Удар грома, яростный рык обрушились на него, заглушая ее имя. Рывок в спину сдернул с него тяжесть, обволакивавшую душу, и он почувствовал себя невесомым; его тянуло и швыряло, сдавливало и обдувало. Весь мир накренился, и время засосало его в свою воронку.

А потом, в одно мгновение, Николас почувствовал, что исчезает.

Нью-Йорк

Наши дни

32

Каким-то образом Этта точно знала, где находится, даже до того, как набралась смелости открыть глаза и убедиться в этом.

Этого не происходит… Этого не может быть…

Каменные ступени, холодившие кожу, пахли только старым музейным кондиционером и чистящим средством с лимонной отдушкой, которым смотрители мыли лестницу.

«Вставай, – скомандовала она себе. – Тебе нужно встать».

В самом деле?

Этта с усилием открыла глаза. С усилием вдохнула, потом выдохнула. Приподнялась на руках, мягких, как глина, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть от боли в многочисленных ссадинах и ушибах. Свет ртутных ламп после долгой жизни при свечах казался почти ослепительным. Она неуклюже заслонила глаза, подняв руку, и толкнулась ногами, пододвигаясь к стене, чтобы привалиться к ней спиной.

На ней по-прежнему болталась белая мантия. Не будь она так густо перемазана кровью, грязью и сажей, Этта подумала бы, что все случившееся приснилось ей в безумном сне. Что она упала с лестницы в день концерта и потеряла сознание. Но свидетельства борьбы проступали на каждом дюйме кожи: синяки и подсохшая кровь украшали ее, словно боевая раскраска.

«Одна, – подумала она. – В западне».

Кажется, один раз за всю свою ничтожную жизнь Сайрус Айронвуд все-таки сказал правду.

Впрочем, это еще вопрос… Этта медленно развязала мантию и вытерла относительно чистой подкладкой лицо и руки. На ней была одежда прошлого века, но это же Нью-Йорк – тут на каждом шагу найдется что-то или кто-то, на кого попялиться.

Она попробовала сглотнуть вкус дыма и крови во рту и заставила себя открыть глаза и оглядеть знакомую пустую лестницу.

Вот он – проход, отобравший у нее все. Тот самый, что раскрыл связь с прошлым и провел ее по всему миру, через океаны и века. И вернул в то же место, откуда она отправилась, в ее родное время. Это мой дом.

То, что от него осталось.

Пошатываясь, Этта медленно поднялась на ноги. В голове хороводом искр закружились воспоминания – не о жизни, которой она жила, но об опустошении Нью-Йорка в измененной шкале времени.

Она едва успела подняться на одну ступеньку, как ее буквально ослепило гневом. Настолько, что пришлось тяжело навалиться на перила, чтобы не упасть.

Николас сделал то, что хотел. Он сделал это ради нее, ради них обоих, ради всех. Ее мать истекала кровью где-то далеко отсюда – в этом девушка не сомневалась. Отец остался один в своем времени, гадая, что стало с ними обеими. Джулиан предоставлен самому себе, без помощи. София и Ли Минь разлучены. Выжившие Терны рассеяны по свету. На мгновение – всего на одно – Этта подумала, что в самом деле его ненавидит.

Неужели оно того стоило? Почему он должен был так поступить с ними со всеми?

Она вдохнула раз, другой, пытаясь унять дрожь, грозившую сломать ей кости. Пригладила волосы, вытерла подсыхающие слезы с лица. Поднявшись наверх, стала различать голоса за дверью. Приглушенные капризы ребенка. Нескончаемый поток ног, шаркающих по скрипучему полу. Но здесь, на лестнице, не было никого. Только опустошающая тишина.

У нее перехватило дыхание, когда она обернулась и снова оглядела ступени. Не было никакой завесы дрожащего воздуха, которая могла бы позвать ее обратно. Никакого громового рева, который бы возвестил ее прибытие. Никакого прохода.

Только Этта, совсем одна.

Внутри Метрополитен оказался почти таким же, но мелких отличий хватало, чтобы Этта чувствовала себя идущей по копии своего города в царстве теней. Экспонаты передвинули, одежда выглядела резче, короче, ярче, даже сотовые, которыми люди снимали произведения искусства, оказались незнакомыми: тонкие, как бритвы, и с откидывающейся крышечкой, словно карманное зеркальце, которое Элис носила с собой поправлять помаду. Опустив взгляд, Этта решительно шла среди групп школьников и парочек, бродивших по залам, через, к счастью, хорошо знакомый Египетский флигель, по большой лестнице и за дверь, что бы там ни ждало на улице.

То, как изменилась кожа города, даже если кости остались теми же, сбивало с толку. Этта узнавала ранние постройки: ставшие музеями старинные здания по Пятой авеню, но когда она, обогнув музей, добралась до Центрального парка, ее глазам предстал почти неузнаваемый частокол небоскребов, загородивших все небо. Памятники истории, вроде «Дакоты», исчезли, на их месте стояли соревнующиеся в высоте башни, в буквальном смысле слова заслонявшие небо, отбрасывая невообразимо длинные тени на парк. Деревья поменяли цвет и сияли начищенным осенним золотом. По дорожкам парка петляли гуляющие.

Мужчин в деловых костюмах обгоняли бегуны, спешащие воспользоваться прохладной свежестью. Женщины на лавочках, объединенные кофе или сплетнями, поглядывали на тех, что торопливо шли мимо, ведя деловые переговоры по мобильным. Все это было вариацией на тему, которую Этта знала и любила, но теперь ей предстояло проработать ее, понять, какие ноты изменились.

«Интересно, – задумалась она, – всегда ли город был таким шумным, чистым, заводным».

Генри говорил, временная шкала старалась сглаживать противоречия и сохранять как можно больше событий в жизни путешественников, насколько это было возможно. Может статься, и здесь ее жизнь была такой же, как раньше, по крайней мере, в основе, даже если внешние атрибуты изменились? Она потеряла все и всех… но, может быть, у нее остались хотя бы ошметки прежней жизни?

Почувствовав на себе взгляд, она обернулась и обнаружила девочку, уставившуюся на нее, посасывая палец свободной руки. Другой она держала мамину руку, ожидая светофора. Этта попыталась улыбнуться, но заметила, как другие обходят ее по широкой дуге, и могла только воображать, как от нее пахнет и как неуместно она тут выглядит, хоть и прожила всю свою жизнь на этих улицах, двигаясь по венам этого города.

Когда девочка с мамой перешли Пятую авеню, направляясь домой или за покупками, к какой-то настоящей, конкретной цели, тоска, растерянность и отчаяние, наконец, накрыли ее с головой, и Этта разрыдалась.

«Ты просто испытала потрясение, но все будет хорошо, – уговаривала она саму себя. – Все будет хорошо. Просто дай себе минутку. Дай себе время».

Но ей некуда было идти.

Не к кому.

Разве что…

Этта повернула, перебегая улицу уже на мигающий зеленый свет. Перейдя с трусцы на самый настоящий спринт, она помчалась через эту новую версию Верхнего Ист-Сайда, лавируя между лоснящимися такси привычно желтого цвета, между курьерами на велосипедах, среди вечернего парада собачников.

Когда она свернула на улицу Элис, за спиной садилось солнце, сердце Этты чуть не выпрыгнуло из груди при виде ее роскошного дома, выглядевшего точно таким же, каким она его запомнила: на крыльце даже по-прежнему стояли цветы в горшках. В окнах не горел свет, но она все равно постучала. Отступила на шаг, постучала снова, едва не прыгая от предвкушения.

Когда ответа так и не последовало и она уверилась, что ее сердце сейчас пробьет дыру в грудной клетке, Этта стала копаться в горшке с анютиными глазками, скидывая землю прямо на крыльцо, прекрасно зная, что Марта – любопытная соседка Элис – давно уже наблюдает за нею в окно. Не успела ее рука схватить запасной ключ на дне горшка, как дверь Мартиной квартиры распахнулась.

– Этта, это ты?

Девушка медленно выпрямилась, надеясь, что ей удалось стереть большую часть крови с кожи.

– Да, я.

Старушка в привычном цветастом шелковом халате прижала руки к груди.

– Слава богу! Мы так беспокоились за тебя и твою маму, когда не увидели вас на службе. Прошло несколько месяцев, куколка, где же ты была? Элис так радовалась, что ты вернулась в город навестить ее. И бог мой, ты выглядишь, будто из-под земли вылезла…

Служба.

Несколько месяцев.

Этте пришлось подавить накатившую тошноту, выдавливая улыбку, больше походившую на страдальческую гримасу.

– Я… путешествовала.

Марту этот ответ, кажется, устроил.

– Дом пустует уже тысячу лет! Если хотите, могу порекомендовать агента по продаже…

Руки Этты тряслись так сильно, что она едва всунула ключ в замок. Дверь, судя по всему, оставалась непростой в любой шкале времени. Пришлось толкнуть ее плечом.

– Эй, полегче!

Она ввалилась внутрь, тяжело дыша, и с грохотом захлопнула дверь прямо перед лицом соседки. Хватая ртом воздух, Этта упала на колени и стояла так, опираясь о них руками, пока не набралась смелости поднять взгляд. Квартира пахла все так же: смесью яблока и корицы, которую любила Элис, и трубкой Оскара, запах которой надолго пережил ее хозяина. Этта упала вперед, вжимаясь лицом в старый голубой с цветочками коврик, покрывающий дубовый паркет, и позволила ему заглушить крик разочарования.

Она мертва.

Она и здесь мертва.

Дом Элис был погребен, как и она сама: каждый предмет мебели, каждую картину или статуэтку, все плоские поверхности покрывали белые полотнища. Этта глубоко вдохнула через нос, встала и, оставляя следы на нетронутом слое пыли в гостиной, подошла по скрипучему полу к кровати. Опершись на нее коленом, стянула покрывало, загораживающее картину на стене. За окном город играл свое попурри из гудков, рева моторов и лязга мусорных баков, а Этта все смотрела на импрессионистское поле красных маков, иногда касаясь рукой краски или смахивая пыль с рамы.

Она переходила из комнаты в комнату, открывая фрагменты жизни Элис. Свои фотографии – наивная улыбка, ни одного шрама ни на коже, ни на душе, рядом мама; аккуратные стопки счетов, недочитанный роман на прикроватном столике. Скрипка – та, что Элис подарила Этте много лет назад в старой шкале времени, – покоилась в футляре на скамеечке у изножья кровати. Этта присела рядом, раскрыла футляр и долго просто смотрела на инструмент, вдыхая запах дерева и канифоли, гладя блестящую поверхность перепачканными пальцами.

«Я буду видеть вас… – потрепанные слова прерывисто всплывали в памяти, – во всех старых знакомых местах».

Но была тут одна картина, которой она никогда не видела, – стояла прямо на полу у чулана, словно Элис собиралась ее повесить, да забыла. Выросшая в залах Метрополитена, Этта сразу узнала стиль Ренессанс: от позы, в которой сидела молодая женщина, до теплых, полных жизни красок.

Картина настолько отличалась от других, что Этта подошла как следует ее рассмотреть. Платье цвета слоновой кости с прямым разрезом декорировано золотым шитьем, но в остальном простое по стилю. Золотистые волосы заплетены в косу, украшенные венцом из пышных пунцовых роз. В одной руке – карта, в другой – ключ.

Глаза, глядевшие прямо на нее, были мамиными.

Пальцы пробежали по изящным мазкам, и розы расплылись от слез, превратились в открытую рану. Вот оно – естественное время Роуз Линден. Элис открыла его ей единственным доступным способом, сохранив эту древнюю реликвию. Чувствуя – или зная, – что Роуз никогда не скажет дочери сама.

Этта не могла прогнать холодок, пробравшийся под кожу, как и не могла унять дрожь, охватившую ее, когда пришло полное осознание. Она не думала, что когда-либо полностью простит матери убийство Элис, какими бы ни были его причины. Но она глубоко сочувствовала Роуз, против своей воли пытаясь представить, как на это решение повлияла травма, причиненная ей в прошлом, и обещание новых смертей, сдавливавшее ей шею, словно арканом. Теперь она понимала, что Роуз была в равной степени и героиней, и жертвой своей истории, густо вымазанной кровью.

Этте захотелось поговорить с нею, понять, наконец-то очистить воздух между ними, пусть даже это стало бы их последним разговором.

Но теперь разговор не состоится никогда. Между ними, по меньшей мере, пять веков и одна смертельная рана. Даже если мама выжила – каким-то чудом, – ее не найти.

Этта не один час просидела на ковре, вспоминая мать, жизнь, которая у них была. Солнце ползло по спальне Элис, словно часовая стрелка. Одна.

Наконец, жажда победила тоску. Этта встала, отнесла портрет через всю квартиру на новое место в гостиной и направилась прямо к холодильнику в кухне. Она осознала, что воду не отключили, лишь закончив мыть руки и лицо. Не отключили и электричество, но, что удивительно, еду из холодильника убрали, оставив только несколько бутылок с водой.

Кто это сделал? Кто прибрал в квартире и накрыл все тряпками?

Ответ нашелся в письме, лежавшем на кухонном столе между двумя тяжелыми почтовыми конвертами. Один был адресован ей, другой – Роуз.

Уважаемая семья Спенсер,

Меня зовут Фредерик Рассел, и я уполномочен нашей компанией управлять имуществом миссис Хански, которая в недалеком прошлом просила меня выступить исполнителем ее воли. Как вы, вероятно, уже знаете, большая часть ее состояния завещана вам в форме доверительной собственности, однако я не сумел связаться с вами посредством телефона или Нетграма, чтобы подтвердить это.

Нетграм? Очевидно, что-то, заменявшее в этой шкале времени электронную почту.

Я оставляю эти конверты здесь по просьбе миссис Хански, вопреки моим собственным убеждениям и опасениям, что они могут содержать личные данные, равно конфиденциальные и ценные. Средства в счет оплаты услуг и работ по поддержанию дома, как и налоги, будут выплачиваться из доверительного фонда, пока вы не отдадите иное распоряжение. Пожалуйста, поставьте меня в известность, когда приедете, чтобы я разъяснил вам ваши дальнейшие шаги.

– По-прежнему заботится о нас, – пробормотала Этта, складывая письмо с контактами адвоката. Взяв конверт со своим именем, она высыпала его содержимое на стол и, наконец, села сама.

Внутри, как и предполагал адвокат, оказались личные документы: свидетельство о рождении, паспорт, карточка соцобеспечения и справки о прививках. Настоящие, копии или подделки – Этта не знала. Она взялась за само письмо, рассчитывая найти в нем подсказки. Оно было датировано 3 июля.

Моя драгоценная Этта!

Не знаю, с чего начать. Прошло всего несколько минут с нашей последней встречи. Вы обе, твоя мама в чуть меньшей степени, многие годы появлялись и исчезали безо всякой системы. Порой бывало, мы сидим за одним столом, и я поднимаюсь налить воды, а вернувшись, обнаруживаю, что вы обе исчезли. Я не могу сказать, что случилось с временной шкалой, знаю только то, что ничего хорошего. Твой прадедушка однажды пытался объяснить мне понятие «запечатления»: как временная шкала подлаживается к действиям путешественников, а если это невозможно, оставляет их оттиски, чтобы сохранить свою целостность. Жаль, что я тогда слушала невнимательно. Смещаются самые большие шестерни времени, а я могу быть лишь бессильным зрителем.

Я помню твое появление в Лондоне, словно это случилось вчера. Помню выражение твоего лица, когда ты меня увидела, когда рассказывала, какой будет наша совместная жизнь. И верю: я прожила ее частично. Не целиком, наверное, но я благодарна судьбе за возможность быть твоей наставницей и подругой. Я рада, что увидела, как ты на моих глазах вырастаешь молодой леди. Но теперь я боюсь за тебя. Я видела и продолжаю видеть, как мир вокруг смещается ужасными волнами: разрушается одно мгновение, возрождается другое. Уверена: это как-то связано с вашими поисками, и знаю, что мой конец – тот, что я так явно увидела на твоем лице, – уже близок. Поэтому я предприняла ряд мер предосторожности на случай, если ты вернешься в незнакомый город. Документов должно хватить, чтобы заново начать жизнь здесь, если ты выберешь такой вариант.

«Если ты выберешь…». Поразительные слова – кажется, вашими с Роуз путешествиями всегда управляла какая-то неизбежность. Те из нас, кто остается, возможно, способны видеть это четче: как все в конечном итоге сплетается и соединяется. Во всем есть свой сценарий, разомкнутые петли которого в итоге должны сомкнуться. Выбор состоит в том, открывать ли новые или нет, как я подозреваю.

Утеночек, ты – гордость всей моей жизни. Я бы очень хотела еще раз послушать твою игру и надеюсь, что ты скоро вновь вернешься ко мне, если не здесь, то в прошлом. Я купила билеты на сентябрьский концерт в Метрополитене, на Баховский вечер; единственный вопрос: успеет ли эта чертова временная шкала снова выпрямиться и снова переплести твои дни с моими, чтобы мы могли пойти вместе.

О господи! Конечно, временная шкала будет восстанавливать тот момент всеми силами – очевидно, не ради ее участия в концерте, но какова вероятность, что и в этой версии они с Элис пошли туда, и она услышала звук прохода, наткнулась на Софию и пошла за нею…? Очень большая, надо полагать.

Но если до этого что-то случится, или если ты читаешь это письмо годы и годы спустя, и я просто отбросила коньки от старости или от того, чем там жизнь решила в меня зашвырнуть, хочу сказать тебе только: я люблю тебя и твою маму за пределами времени и пространства.

Этта читала и перечитывала письмо, прежде чем вернуть его в конверт и поместить в центре веера документов, разложенных по столу, чтобы обдумать свои возможности.

Проход закрылся. Был ли в этом году – или в последующих – другой, оставалось выяснить.

Если они вообще еще существуют.

Мамы, насколько она понимала, здесь не было. И Николаса. Единственный, к кому она могла бы обратиться за помощью, – этот Фредерик Рассел. Но то, что он расскажет про их доверительный фонд и квартиру, могло ее и не обрадовать. Элис с Оскаром не бедствовали, но и никогда не были баснословно богаты. Фонда надолго не хватит.

Но, возможно, его хватит на то, чтобы она закончила школу и нашла работу.

«Не бойся, – приказала она самой себе. – Все будет хорошо».

Она поступит как любой путешественник в незнакомом месте и времени. Сольется с жизнью вокруг, как только сможет. Растворится в ней, наблюдая, учась, живя.

Она будет ждать.

Вот только… чего?

Нью-Йорк

1776

33

Николас очнулся с полным ртом земли под звуки флейт и барабанов, выбивавших марш почти над ухом. Против воли вырванный из сна, он все же открыл один глаз, впуская серый, смягченный густым туманом свет. Вода из сырой земли под ним пропитала мантию и рубашку и теперь неприятно холодила кожу.

«Холодно», – подумал он.

«Больно», – откликнулось тело.

Одного этого слова оказалось достаточно, чтобы пробудить в нем нестерпимую муку. Левая рука вспыхнула огнем, едва он согнул ее, чтобы вытереть грязь с лица. Как выяснилось, от разглядывания раны ее задергало только еще горячее и быстрее. Николас перевернул левую руку ладонью вверх, в ужасе глядя на лоскуты плоти, тянувшиеся один за другим от оснований пальцев до запястья, и на изувеченную ожогами кожу, покрывавшую оставшиеся части кисти.

Николас поднес руку ближе – да, вот оно. Припухлость еще не спала, и нежно-розовые ожоги, казалось, доходят до костей, но в них виднелся рисунок. Он узнал петляющие линии, ничего не говорящие ему символы, скрывающие мистические тайны. На его ладони было выжжено почти безупречное клеймо астролябии, собирающееся, судя по истории его прежних шрамов, остаться с ним на всю жизнь.

Белый свет…

Внезапно пронзенный воспоминанием, он вскочил с грязи, отчаянно вскрикнув. Сорвав с себя белую мантию – то, что от нее осталось, – он отшвырнул ее как можно дальше, насколько позволила рука, по ощущению, будто бы отлитая из гипса. Взмахивая крыльями, словно большая белая птица, мантия пролетела через весь пляж и упала в устье реки.

Он мог свободно размахивать правой рукой, с силой, которой не чувствовал уже несколько недель.

– Нет, – выдохнул Николас, – не может быть…

Кольцо с пальца исчезло.

Он все оглядывался и оглядывался, поворачиваясь то к деревьям, то к оживленным звукам войны, доносящимся от лагеря Королевской артиллерии. Со своего места он мог различить шеренги марширующих солдат, чьи мундиры в сером штормовом свете делались еще краснее. Николас искал проход, напрягая слух в попытке уловить его обычный грохот.

Но не слышал ничего.

Боже правый!

Исчез, словно и не существовал вовсе.

Он несколько раз обошел рощицу кругами, словно ожидая, что проход выскочит, как потревоженная змея из укрытия.

Он сделал это. Давление в груди обострилось, став невыносимым.

Все кончено.

Николас был один, но живой! И здоровый – схлопывание всех проходов словно бы выжгло яд из его тела, стерло пятно последних недель с его жизни. Он поймал себя на том, что невольно перебирает воспоминания, подтягивает их поближе, опасаясь, как бы и их не украли. Как бы их не унес осенний ветер, гнавший мимо пунцовые и золотые листья.

Николас стоял неподвижно, просто дыша, впитывая жизнь вокруг себя. Все его решения… они основывались на предположениях, домыслах. Пока смерть ходила за ним по пятам, отставая на пару шагов, размышления, что будет потом, казались совершенно несущественными.

Он не мог коснуться Этты, или обратиться к Ли Минь с Софией, или проверить, цел ли Джулиан. Он не мог ничего, кроме как стоять на одном месте, пока мысли плыли, будто облака, в разрастающейся пустоте внутри.

Это нужно было сделать. Это нужно было закончить.

Возможно, София была права, называя его трусом за то, что он был готов сдаться, даже пусть и во имя такого финала. Он, несомненно, был трусом, выбрав бесповоротный конец, веря, что ему не доведется жить и видеть, что он с ним сделает.

– Эй, ты!

Николас поднял глаза, встретившись взглядом с солдатом, патрулирующим лагерь артиллерии по периметру. Солдатик оказался совсем юный, моложе него, и в его взгляде уживались одновременно и подозрение, и неподдельная тревога.

– Что вы здесь делаете, сэр?

Николас выпрямился, прочистил горло.

– Я… вышел полюбоваться видом. Приношу свои извинения.

– Вижу, – ответил солдат, но новые нотки в его тоне оставили Николаса в недоумении, что он, собственно, видел.

Считает, поди, что я сбежал от хозяина. Состояние его одежды, раны – все говорило в пользу этого. От таких мыслей по спине пробежал холодок тревоги. Он не просто вернулся в эту эпоху, он погрузился в нее, обреченный тонуть во всем ее лицемерии и жестокости. Носить… намордник, положенный ему. Чем он мог бы подтвердить свой статус этому солдату, если бы тот стал настаивать?

Вольная, добытая Холлом, которую он носил с собой, не расставаясь ни на миг, пропала. Если исходная временная шкала не сильно отличалась от известной ему, копии могли храниться только у капитана, находящегося, скорее всего, в море, если не в тюрьме, либо же в конторе его бывшего нанимателя в Нью-Лондоне, в Коннектикуте.

Слишком хорошо знакомая горечь подкатила к горлу, словно желчь, и Николасу с трудом удалось сохранить нейтральное выражение лица. Он прошел через такую тьму, сместил шкалу времени, дошел до края мира – и все равно те, кто привык верить, что его место в цепях, ни за что не поверят его слову.

Однако Николас не съежился, не побежал. Он свободный человек – здесь и сейчас, всегда и везде. И любой, кто посмеет в этом усомниться, столкнется с яростью, равной предубеждениям.

– Тогда двигай, – добавил солдат, кивая в ответ на кивок Николаса.

Что он и сделал. Запас золота, который он носил при себе по настоянию Айронвуда – Айронвуда! – как наследник, позволил ему купить чистую рубаху, плащ, бурдюк для воды и бутылку виски; последнюю – для храбрости и, чуть погодя, для промывания ран на руке. То, что он выдержал, не провалившись в беспамятство, перевязку куском чистой ткани и не обделался перед всей «Горлицей», было само по себе чудом. Владелец «Горлицы» был не очень-то счастлив вновь его видеть, и очень радовался возможности отослать Николаса с небольшой сумкой пожитков, которые тот забыл, впопыхах помчавшись догонять Этту.

– Вот она, – сказал трактирщик, швыряя ему сумку. – Тут все, что вы и ваша команда оставили. Сердить того человека мне не с руки.

Николас вскинул бровь. Казалось, вещи были в полном порядке, но он не сомневался, что кое-какие ценности внимательно изучили и, вероятно, присвоили. Тем не менее, он решил щедро отблагодарить хозяина, перекидывая сумку в левую руку, чтобы порыться в кармане в поисках последнего золотого.

Вспышка видения и звуков, едва он коснулся сумки, чуть не сбила его с ног. Череп словно раскололо ударом грома. Он увидел кожевника в Чарльстоне, у которого купил эту сумку много лет назад так ясно, будто старик стоял прямо перед ним. Его лавка стала обретать форму, словно бы просачиваясь по капле через обшарпанные стены таверны, замещая их. В груди что-то настойчиво подергивало, давило…

Боже правый!

Он выронил сумку, чувствуя, словно кости вот-вот рассыплются в песок. Трактирщик отскочил назад одновременно с Николасом, подозрительно прищурившись.

– Мне показалось, я слышал… крысу, – голос Николаса звучал будто издалека. – В сумке. Только что.

Хозяин мотнул головой в сторону двери.

– Пожалуй, вам лучше выйти.

Николас смиренно нагнулся, после секундного колебания подобрал сумку, на этот раз правой рукой. Убедившись, что мир не собирается разлетаться на куски, он быстрым шагом подошел к двери и вышел навстречу холодному октябрьскому воздуху. Кожу жгло, словно он сидел вплотную к огню, и, вместо того, чтобы до конца следовать исходному плану: ждать и смотреть, не удастся ли наняться на работу в проезжающую повозку, которая бы подбросила его до Коннектикута, Николас побрел по дороге, в сторону от «Горлицы» и от лагеря артиллеристов, пока единственными звуками не остались гомон птиц на старом дубе над головой и стук собственного сердца в груди. Прислонившись к стволу, он осел на землю, упираясь ладонями в колени.

Это был проход.

Невозможно.

Он бережно размотал обожженную руку и приложил к правой, разглядывая отметины астролябии на коже: розовые, покрытые волдырями и струпьями.

Я видел прошлое.

Более того, никак иначе было не описать его ощущения, кроме как то, что он мог бы отправиться туда. Мир вокруг расплылся, и стоило ему только немного дольше подержать эту связь, темнота раскрылась бы и поглотила его.

– Не будь глупцом, – сказал он себе сам, коль скоро Софии, обычно выполнявшей эту работу, рядом не оказалось.

Но… как бы это проверить? Как доказать, что он ошибался? В памяти, заставив его задрожать от страха, всплыли слова Римуса Жакаранды: «По легенде, для создания прохода требуется астролябия, но нужно и что-то из того года, в который вы хотите попасть».

Николас порылся в сумке, ища что-нибудь, что он мог приобрести в Нассау в последний год. Оружие пропало, пряжку на ботинке он продал, все…

Все, кроме кожаного шнурка на шее, на котором висели сережка Этты и треснутый стеклянный кулончик. Протянув израненную руку, он сжал кулак вокруг шнурка и закрыл глаза.

Первой каплей цвета стала бирюза чистейшей морской воды, следующей – матово-желтый песок пляжа, третьей – незамутненная насыщенная зелень пальм, прикрывавших их с Софией в их лагере на побережье. Воздух пришел в движение, пощипывая все мышцы, пока в отдалении не показалась темная точка, извиваясь, полетевшая ему навстречу. Николас заставил себя, стоя на месте, дождаться этой точки, когда она поравняется с ним, схватит его за ворот и потянет вперед.

Ничего не оставалось, кроме как отдаться ощущению, что тебя хоронят заживо. Темнота угнетала, как и давление, толкавшее его со всех сторон, и высокий свист, не прекращавший звенеть, даже когда его вышвырнуло на песок под яркое солнце, к соленому запаху океанской волны, радостно поднявшейся поприветствовать моряка.

– Чертов ад! – выругался он, неуклюже поднимаясь на ноги. Волна за спиной обрушилась, окатив Николаса пеной, сразу вернувшей его в чувство.

– Эй, – раздался знакомый голос. – А вот это по-нашему, как я погляжу.

Николас, охваченный отчаянной надеждой, резко обернулся. Менее чем в трех ярдах от него, оглядывая их с Софией бывший лагерь, стоял капитан Холл.

Его усы снова разрослись буйной порослью, контрастируя с аккуратно заплетенной косичкой. Полуденное солнце вытопило из нее почти все серебро, оставив пылающее красное гало вокруг черепа. Николас подавился удивленным смехом. Рыжий Дьявол, живой и здоровый, шагал к нему!

– Что вы тут делаете? – прохрипел Николас. Ноги еще не вполне ему принадлежали, чтобы пробежать вприпрыжку разделяющее их расстояние, как хотелось. Пришлось отдать Холлу право подойти, критически осматривая его с головы до ног.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но мы ждали тебя в Нью-Лондоне «через неделю». Или память подводит старика? – в его голосе, хотя и не жестком, даже веселом, слышались резковатые нотки, которые Николас знал лучше кого-либо другого.

– Вы не получили ни одного моего письма? – хрипло спросил он. Сердце, казалось, было готово взорваться в груди, как граната. – Все… Чейз… все живы? Целы?

Холл пораженно отступил на шаг назад, возможно, впервые в жизни.

– Шкала множество раз менялась – я чувствовал, как, словно штормы, прокатываются смещения. Но, Ник, с нами ничего не случилось. По крайней мере, в этой временной шкале.

Николас закрыл лицо руками и смеялся, смеялся, пока едва не задохнулся от слез.

– Ник, господи мой боже, иди сюда, ну же, ну… неужели все так плохо? – приговаривал Холл. – Мы беспокоились за тебя. Расскажи, что случилось!

Когда ему удалось взять себя в руки, Николас пробормотал:

– Я столкнулся… с непредвиденными обстоятельствами.

– С непредвиденными, говоришь? – Холл, заложив руки за пояс, увешанный пистолетами и флягами, начал расхаживать туда-сюда. – Все это время мне рассказывали истории – жуткие истории, от которых стражу делается не по себе. Ветры перемен, дующие над следующими столетиями, настолько дурно пахли, что слухи о них доносились даже до меня в открытом море. Вообрази, сынок, как же я удивился, когда прибыл сюда порасспрашивать стражей Айронвуда, не схватили ли они тебя, и обнаружил их всех в недоумении, куда же подевался тот проход. И тут появляешься ты – прямо из воздуха.

Николас отодвинулся на полшага, мотая головой, уставившись на обожженную руку.

– Сохрани и помилуй! – воскликнул Холл, хватая его руку и поворачивая ладонью кверху. – Сынок, что это? Что с тобой случилось?

Николас проморгался, пытаясь утихомирить поток сомнений. Холл приобнял его за плечи.

– Все… Все кончено. Он мертв. Все проходы закрылись.

Приемный отец понял его с полуслова, застыв от потрясения.

– Пожалуй, расскажешь по дороге, – сказал он, взяв себя в руки. – Сегодня ты обедаешь с Чейзом и командой. Они будут вне себя, увидевшись с тобой. Николас, и я просто вне себя от радости, что вижу тебя целым и невредимым.

От эмоций, заливших его сердце при этих словах, стало до невозможности тесно в груди. Он мечтал об этой минуте. Но и о многих других тоже.

– В том-то и дело, – пробормотал он, оглядывая пляж. – Не уверен, что могу сказать о себе то же самое.

Случившееся всплывало урывками в течение многих недель, пока «Челленджер» бороздил Атлантику в поисках новой добычи. Николасу казалось, что какая-то его часть рассчитывала, будто, если он не станет признавать того, что случилось, прошедшие недели постепенно станут простым воспоминанием и перестанут преследовать его наяву.

Разумеется, такой удачи ему не выпало.

Война за независимость продолжалась как и прежде; матросы распевали песни, знакомые, словно небо; рутина службы стала гипсом, который еще удерживал его целым. Все подчинялось своему ритму, понял он, как приливы и отливы. Любовь, разлука. Работа, отдых. Боль, ром.

Холл не трогал его, проявляя терпение, от которого Николасу порой делалось стыдно, что он ведет себя, как малый ребенок. Но и терпение Холла имело свои границы. Его вопросы становились все конкретнее. Николас поймал себя на мысли, что рад постоянному присутствию команды. Она давала ему прикрытие, основание ни о чем не рассказывать. Будучи стражем, Холл единственный на корабле владел ключиком от их тайного мира. А теперь оставался единственным, кто помнил девушку, вышедшую в дыму и хаосе на палубу «Решительного», очаровав на корабле всех мужчин, которые теперь не могли ее вспомнить.

Так что Николас улыбался с Чейзом, позволял мягкому волнению на море убаюкивать себя, смаковал тепло солнца, растекавшееся от сердца к пальцам, когда он вышагивал по палубе на вахте. Море, он знал, было ему лекарством. И время, переставшее быть врагом, теперь существовало просто, чтобы идти вместе с ним, а не терзать его. Лишь изредка где-то глубоко внутри что-то тянуло или дергало зажившие шрамы на руке.

Но иногда, когда он уставал после работы, или тесно обнимал кружку, или ослаблял тиски, в которые заковал свое сердце, у него начинал заплетаться язык.

– Похоже, в гавани пакетбот, – объявил Чейз, протягивая ему подзорную трубу. – Возможно, у них найдутся для нас новости с войны.

Команду ночь на берегу в Порт-Ройяле беспокоила, но Чейзу не терпелось узнать, как продвигается война, и как вырос – если вырос – континентальный флот. Они с трудом ушли от преследования семидесятичетырехпушечного линейного корабля всего несколько дней назад, и Чейз все кипятился от разочарования, что сражения так и не случилось. Теперь он барабанил пальцами по лееру, выбивая сигнал атаки, не в силах терпеть то, что пока не мог выразить словами.

– Когда ты успел заделаться вигом? – поинтересовался Николас, встречаясь с другом взглядом. – Держу пари, ты не жаждешь услышать новость об очередном поражении Вашингтона.

На самом деле, Николасу было ужасно любопытно, изменилось ли что-то в ходе военных действий, когда временная шкала вернулась к исходному состоянию. И одновременно ужасно страшно.

– Он не потерпел поражения на Лонг-Айленде, – Чейз выпятил нижнюю челюсть, теперь отяжелевшую от светлой щетины, недовольно щуря светло-голубые глаза на Николаса. – Это была стратегическая передислокация.

Впервые за долгое время Николас расхохотался настоящим смехом.

– Ты прямо как Этта: вступил в навоз и называешь его почвой.

Он даже не понял, отчего вдруг брови Чейза полезли вверх, почему в его ухмылку пробрался вопрос.

– Этта?

Морская вода, плеснувшая Николасу в лицо, не охладила жара крови под кожей, не разжала сдавленное сердце.

– Это…

– Э-э-э-тта. Этта, Этта, эта Этта, – Чейз играл с именем, на все лады перекатывая его во рту. – И кто же эта очаровательная Этта? Да полно тебе дуться: разумеется, она очаровательна, если привлекла твое внимание. И где она? В Чарльстоне? Так вот кто тебя так задержал?

Николас прижал ладонь к горлу, ослабляя шейный платок, чтобы пустить больше воздуха в грудь. Холл-то был стражем, но Чейз и другие члены команды – нет. И теперь на лице Чейза не отразилось и следа узнавания – Этта была для него совершеннейшей незнакомкой.

– Говорил я ребятам: простая болезнь не помешала бы Нику сразиться! Ну, рассказывай: она оказывала нежную… помощь?

Николас закрыл глаза, явственно ощущая прикосновение ее мягкой щеки к коже. Шлюз распахнулся, и поток чувств и воспоминаний захлестнул его, подобно урагану. Он не позволял себе мечтать о ней, видеть ее во сне, разве что в кошмарах: как ее мать медленно истекает кровью, как она всхлипывает от боли, как возвращается в будущее совершенно одна. Теперь же мысли о ней захватили его, пронзили сердце, будто гарпуном, и укрыться от их сокрушительного натиска он мог не больше, чем от озабоченного взгляда Чейза.

– Ник, – позвал его Холл. – На пару слов, пожалуйста.

Чейз хотел хлопнуть друга по плечу, но Николас ловко увернулся, не отрывая взгляда от черной ленты, стягивавшей седеющие рыжие волосы капитана, и последовал за ним в каюту. Холл запер дверь, Николас, не нуждаясь в приглашении, сел на один из стульев перед внушительным столом, на котором то подавали ужин, то расстилали карты.

Капитан плеснул в стакан янтарной жидкости и облокотился о столешницу. Николас принюхался, но его слишком занимал туго затянувшийся узел под ложечкой, чтобы пить прямо сейчас.

– Ты выглядишь хуже, чем когда я тебя нашел, – наконец промолвил капитан. – Видеть тебя таким мне невыносимо. Если сам не расскажешь, в чем дело, я велю килевать тебя, пока ты не начнешь выковыривать морских уточек изо рта.

– Я поправился, – сказал Николас, не отрывая глаз от карты колоний, от узкой гавани Манхэттена. – Даже рука прошла.

– Однако раны глубоки, – заметил Холл. – Ты рассказал о своих путешествиях, об аукционе, о гибели Айронвуда. Но ничего не сказал о том, что собираешься делать с твоим… новоприобретенным даром.

– И не скажу, – заявил Николас.

– Мой дорогой мальчик, – начал Холл, скрещивая руки на широкой груди, – ошибусь ли я, предположив, что случилось нечто непредвиденное? Что, разобрав подробнее ночь аукциона, мы откроем, что ты покинул его с…

– Не надо, – взмолился Николас дрогнувшим голосом. – Не произноси этих слов. Я понимаю в этом не больше, чем в звездах. Я не могу… Этого не может быть.

Он не мог позволить себе надеяться. Если его решимость даст хоть одну трещину, он перероет всю землю в поисках способа открыть проход к Этте, в ее будущее. А подобное лишит смысла само уничтожение астролябии.

Я не могу быть эгоистом. Никто не имеет право владеть всем и сразу.

Его жизнь тесно сплелась с той вещью, за которой охотилась его семья, ради которой убивала. И эта древняя вещь – астролябия – снова воскресла. Похоже, столь же упорно не желая умирать, как и Николас.

Жива ли Этта? В безопасности ли, в своем будущем? София, Джулиан, Николас, Ли Минь… всех их раскидало по столетиям, навсегда лишив возможности найти друг друга.

Но не меня.

Николас подавил эту мысль, сжимая спинку стула так, что дерево скрипнуло.

– Однако за других ты переживаешь, правда? – Холл «читал» его безошибочно. – Тебя гнетет невозможность узнать, как они, притом, что найти их в твоей власти.

В моей власти. Когда он оценивал всю тяжесть этой власти, его сердце грохотало, подобно проходу.

– Это не так-то просто, – выдавил он. – Проходы были источником раздора, сердцем войны. Мне придется снова открыть их, потратить годы на поиски остальных, и из-за этого с другими путешественниками может случиться все, что угодно.

Кожа на его ладони оставалась твердой, толще, чем была раньше. Он снова сжал кулак, пытаясь скрыть отметины, выжженные на ней.

– Я едва ли понимаю, что случилось. Просто не знаю таких слов. Игравшие с нами Древние продлевали свои годы, поглощая другие астролябии. Неужели такое произошло и со мной?

– А у них были отметины, как у тебя? – спросил Холл. – Или они поглощали силу астролябий иным способом?

Николас не мог вспомнить подобных отметин на Древнем, хотя что-то похожее, кажется, видел на Белладонне, которая – он не сомневался – затащила их всех в тот храм явно не ради аукциона. Точный рисунок стерся из памяти, но вполне вероятно, что дочь алхимика выживала тем же способом, что и сын.

Ему было все равно. Его ни на йоту не волновала их судьба. Критически оценив себя, Николас в итоге пришел к выводу, что он все-таки был эгоистом. Он хотел, чтобы Этта оказалась рядом. На корабле, в доме, в большом городе, в джунглях – не важно, покуда ее нежная рука сжимает его руку, а он может наклониться и поцеловать ее, когда, черт возьми, ему захочется. А хотеться ему будет часто и вечно.

Он поспешил отнестись с презрением к слабакам-поэтам и драматургам, то и дело «умиравшим» от любви, но теперь видел, что потеря каждый день высасывает из него маленькую порцию радости, пока то, что останется от его сердца, не станет холодным и твердым, как кремень.

Как сердце Айронвуда.

Жить без сердца можно, но такая жизнь была чахлой, словно недораспустившийся цветок, так и не получивший достаточно солнца, чтобы раскрыться.

И дело не только в Этте. Был еще и Джулиан, и София, и даже Ли Минь, которая теперь задолжала ему уже два прощания. Они стали своего рода семьей, разве нет? Может, и не самый изящный образчик, но все необходимые компоненты были на месте: забота, помощь, дружба, совет да любовь.

– Я привык мечтать о путешествиях, о том, что они могли бы значить для меня. О том, как выучусь настолько, что смогу найти себе место в мире за пределами того, что готово дать мне это время, – Николас оборвал себя, проверяя реакцию Холла, боясь увидеть в его глазах разочарование или боль.

Но капитан просто кивнул.

– В этом есть добро, Ник, – сказал он. – Есть чудо. Ты можешь сидеть и разглагольствовать о природе морали и греха, словно старые пропахшие плесенью философы. Но сами по себе проходы никогда не были злом. Злом было то, как их использовали.

– Так я об этом и говорю! То, что они существуют – существовали – и что некоторые из нас обладали соответствующими способностями… не значит, что нам следовало путешествовать, – горячо проговорил Николас. – Мы не можем позволить себе вызвать новые потрясения.

– Ты мыслишь вслух, – заметил Холл, – но продолжаешь танцевать вокруг главного. Ты осознаешь, что в самом их существовании заложена угроза, что их использование открывает дорогу изменениям временной шкалы. И все же..?

– Там же семьи! – простонал Николас. Слова Этты, сказанные той ночью на горе, не отпускали его, кристаллизуясь в голове. – Вы не видели той резни. Не знаю, сколько наших выжило, но мне представляется еще более жестоким разделять выживших. Я никогда не считал Айронвудов родней, но теперь у меня появились люди одной крови со мной. И если других выбросило на мель в их естественном времени, заперло там… Как им жить дальше, зная, что они никогда не увидят тех, кого любят?

– Полагаю, мисс Спенсер входит в число людей, о которых ты думаешь, – почти невинно предположил Холл. – Вероятно, ты можешь позволить себе сделать еще один проход – в ее время? Он позволит с легкостью вернуться, когда ты почувствуешь зов моря или захочешь повидать старика.

Не успела эта теплая мысль просочиться в сознание, как чувство вины уже приготовилось разнести ее в клочья.

– Я не могу. Это… Разве это не своекорыстие? Да и, честно говоря, не уверен, что смогу до нее добраться. Чтобы создать проход, нужно что-то из ее времени. Но она не просто родом из будущего – она из далекого будущего.

У него ничего не осталось из созданного тогда – Эттины сережки были старинными. Линдены, судя по всему, были перворазрядными коллекционерами, судя по дому в Дамаске. Может быть, там найдется что-то, что он сможет использовать. Значит, потребуется, по меньшей мере, два прохода. Как быстро их число выйдет из-под его контроля?

Холл, высоко подняв брови, почесывал бороду, обдумывая сказанное.

– Если путешественников осталось так мало, как ты говоришь, то не окажется ли довольно легко установить правила и заставить остальных их исполнять? По моим ощущениям, большая часть путешествий совершалась с невинными целями: из простого любопытства или же чтобы навестить стражей, оставшихся в естественном времени.

– Вы говорите об утверждении нового порядка, – ответил Николас. – Даже думать о нем невыносимо. Решение о том, куда и в какое время открыть проход, будет лежать на мне, и только на мне.

– И я очень этому рад, – заметил Холл. – Ибо среди путешественников не сыщется второго такого, кто бы так изводил себя, принимая каждое решение, как ты. Чем-то пожертвовать в любом случае придется, что бы ты ни решил. Ты можешь провести свои дни, прогрызая годы, чтобы соединить путешественников и их семьи, и так и не вкусить жизнь капитана корабля. Или выбрать мечту юности и однажды обнаружить, что твой выбор повлиял не только на твою жизнь.

Николас резко втянул воздух.

– Я не просил об этом. И никогда этого не хотел – я просто хотел прожить свою жизнь, как все.

Слишком много власти для одного человека. Не в том ли была истинная причина, почему он так боролся, чтобы чертова вещица не попала Айронвуду в руки? Принять решение действовать только ради себя, спасти только Этту – чем это отличалось от эгоистичных целей, ради которых искал астролябию Сайрус Айронвуд?

Он не сумеет так просто остановиться, найдя других путешественников. Николас слишком хорошо знал свое сердце и, благодаря разысканиям Холла, знал, куда услали его мать, когда его самого выкупили из услужения Айронвуду. Знал, где она похоронена. Он отправился путешествовать с Джулианом как раз в тот год, когда она отмучилась и получила вечное блаженство.

Я могу спасти ее.

Нет! Нет – нельзя рисковать устойчивостью временной шкалы. Черт возьми, ему нужно выбраться отсюда. Холл отгрызал от его уверенности по кусочку, и скоро у него не останется ничего, что бы он мог противопоставить своей алкающей душе. Он уже начал подниматься, но его прервал стук в дверь.

В ответ на «Войдите!» в каюту проскользнул один из корабельных юнг со стопкой писем в ручонке.

– Это с пакетбота, капитан, – объяснил он и выскочил, прежде чем Холл успел буркнуть «Спасибо».

– Я действительно такой страшный? – пробормотал он, перерезая бечевку, связывавшую письма, и быстро пролистывая.

– Свирепей некуда, – криво усмехнувшись, ответил Николас, впервые замечая, что капитан снова пролил чернила на рубаху. – Это тот, что напал на вас с ложкой на «Решительном»?

– Не, тот гадкий чертенок оставил службу… – челюсти Холла внезапно сжались, слова повисли в воздухе.

– Что там? – спросил Николас, наклоняясь вперед.

– Тут тебе послание, – Холл поднял желтоватый конверт, потом перевернул его, показывая черную сургучную печать. Вензель «Б» в окружении сплетающихся лоз и цветов. Николас почувствовал, что дрожит.

– Да, правильная реакция, – мрачно сказал Холл. – Это печать Пражской Ведьмы.

Николас взял письмо, поколебавшись лишь мгновение перед тем, как взломать печать. От страниц тянуло землей и зеленью; судя по дате, письмо написали более трехсот лет назад. Ломкий, иссохший пергамент, казалось, подтверждал это. Как оно нашло его в Порт-Ройяле, оставалось только гадать.

Моя дорогая зверушка,

Я уже говорила тебе, что у каждого есть свой хозяин. Как ты мог почувствовать в ночь аукциона, есть он и у меня. Нет, это не мужчина и не женщина, но мрачная история, грозящая повторяться снова и снова, бесконечным циклом, поколение за поколением, пока жив хоть один из нас. Хитрая деловая женщина – это та, что тянет за ниточки жадности в сердцах других, а мудрая женщина – та, что признает ее в себе самой. Я искала ответ много лет и нашла тебя. Простого паренька. С каким же наслаждением я все эти годы следила из своего далека за твоими успехами!

Безусловно, тебе доверен неслыханный дар. Чем отчаиваться, лучше подумай над тем, что это придумала я, что ты был испытан, сердце твое измерено и найдено пригодным закончить эту древнюю историю. Копии старшей астролябии, если поглотить их силу, продлевают жизнь на сотни лет. Однако мой брат искал Старшую ради ее первобытной силы, ради способности, которой ты теперь обладаешь. Получи он ее, все уже покрылось бы пеплом, и лишь несколько избранных дожили бы до воплощения его мечты о новом рождении мира. С ним, разумеется, в качестве бога. Эго, зверушка, ничего больше, чесслово.

– Чесслово, – повторил Николас, чувствуя, как бьется пульс в его жилах. Холл не сводил с него глаз, пока он читал, но он не мог собраться с духом произнести все это вслух.

Лишь тот достоин такой способности, кто отвергает все, чего жаждет, перед лицом смерти и опустошения, чтобы защитить жизни многих от бесконечной распри. Я рукоплещу твоему благородству, столь редкому и внушительному, столь ценному в мире, что так долго и натужно старался обездолить тебя. Как бы ты ни выбрал использовать свой дар, можешь утешаться тем, что он умрет вместе с тобой. Ты будешь жить долго, но не станешь неуязвимым к ранениям или другим причинам неестественной смерти. Несомненно, чудесное ограничение, если вдруг решишь бороздить столетия. Или, может, разыскивать одну девушку? На этот случай у меня в коллекции есть кое-что полезное. И, возможно, я буду в настроении поторговаться.

Короткое письмо заканчивалось: «Как и всегда благодарю, что пришел. С нетерпением жду новой встречи».

Не говоря ни слова, Николас протянул письмо Холлу, который проглотил его содержание с лицом человека, намеренно пьющего кислое молоко. С каждой строчкой его брови ползли все выше.

В сознании Николаса кружил водоворот из тех, что грозили утянуть его на дно и утопить навсегда. Все это оказалось игрой между мужчиной и женщиной – между членами одной семьи. Никто, кроме Белладонны и Древнего, не имели на руках всех карт, правда была рассеяна среди поколений, ожидая кого-то, кто соберет ее воедино. Он видел тысячи лучей света, соединявших жизнь одного путешественника и другого, они словно бы протягивались от него во все стороны.

Теперь, когда все тайны и противоречия раскрылись, он понял и истоки грандиозного плана Роуз: она знала – наверняка знала, – что тот, кто уничтожит астролябию, обречен приобрести ее силу. Вот почему она дала утащить Этту в прошлое, почему не уничтожила астролябию, а лишь спрятала, чтобы Этта ее нашла. Сердце Роуз знало лишь одного человека, достойного такой власти: ее ангельскую дочь.

Холл откинулся в кресле, присвистнув. Долгое время они просто глядели друг на друга, не обращая внимания на корабельный колокол, объявлявший следующую вахту.

– С того самого мгновения, когда пересеклись наши жизни, Николас, – негромко начал Холл, – я знал, что твоя в итоге выведет на дорогу, по которой я не смогу за тобой последовать. Ты шел ею многие годы, даже не подозревая об этом. Скажи мне, помимо спасения остальных, если бы ты знал, что это не изменит шкалу времени до неузнаваемости, если бы выпустил себя из тюрьмы добра и зла, что бы ты сделал? Нет, не спорь сам с собой. Просто скажи мне.

– Я бы спас свою мать, купил ей свободу, обеспечил ей безбедную жизнь, – без колебаний ответил Николас. – Но это невозможно. Я не могу рисковать, вдруг это изменит время.

– Невозможно, – согласился Холл, протягивая ему руку. Глаза его светились, слова лились с силой и могуществом реки, которую слишком долго пытались сдержать плотиной. – Но завтра ты покинешь этот корабль. Отправишься на пять лет в прошлое, где нашел – найдешь – меня в Норфолке, возьмешь с меня страшную клятву хранить эту адову тайну, а потом, мой мальчик, мы именно так и поступим!

Нью-Йорк

Год спустя

34

Дебют Этты как солистки состоялся спустя многие месяцы после того, как она развеяла мечту о нем по ветру, предоставив другим ловить ее в небе.

– Ты будешь великолепна. Не волнуйся!

Этта кинула быстрый взгляд на Габриэлу. Они стояли за кулисами, слушая, как выступающий перед ними оркестр – средняя группа – легко скользит по вариациям Четвертой симфонии Мендельсона – «Итальянской», как ее часто называют. Они играли только две первых части, даруя Этте около четырнадцати минут на то, чтобы унять нервы и решить: в самом ли деле ей нужно, чтобы ее вырвало, или все, как обычно, пройдет само, едва она окажется на сцене.

Она заставила себя улыбнуться подруге, подняв обессиленный от переживаний большой палец, и снова вернулась к симфонии. Этта глубоко дышала, как учила Элис, но внутренне была все той же маленькой девочкой, готовой разреветься от страха, едва выйдя из-за занавеса. Сомнения, не забыла ли она почти получасовое произведение, были тут не при чем, а вот то, что его же она должна была играть шестью месяцами ранее с Нью-Йоркским филармоническим оркестром в Эвери-Фишер-Холле в Линкольн-центре перед Элис, – очень даже.

– Я больше переживаю за собеседование насчет репетиторства во вторник, – прошептала она, чтобы подбодрить саму себя. Поверила ли ей Габи – другой вопрос.

Ее вниманием снова завладели струны, их дрожь и восторг, заворожившие посетителей Карнеги-Холла. Она чувствовала, как, тронутые музыкой, они откликаются на ликующий призыв первого же такта. И в это мгновение она разрешила и себе войти в резонанс с этими звуками, позволила музыке поднять и унести ее из тихой и незначительной жизни, которую вела.

Престранно же оказалось настигать собственную прежнюю жизнь. Год назад Этта дождалась четвертого ноября – своего восемнадцатилетия – чтобы записать саму себя на осенний семестр в Школу Элеоноры Рузвельт, пользуясь скрупулезными, хотя и не вполне правдивыми, записями о «домашнем обучении», которые Элис вела от ее имени. Первые две недели она проходила мимо музыкального кабинета, настраивая себя зайти, узнать, не найдется ли для нее место в школьном оркестре.

Место нашлось. Ей очень нравилось играть в коллективе, без остатка растворяясь в целом, но в этом не было вызова, и Этта обнаружила, что начинает обживаться в благодушном довольстве, что изрядно ее напугало. Учитель – мистер Мэнгрейв – порекомендовал ее дирижеру Нью-Йоркского Юношеского симфонического оркестра, который позволил ей с радостью занять место, освобожденное каким-то бедолагой, который умудрился сломать обе руки, катаясь на велике. Закончив школу и проведя лето за преподаванием скрипки и работой в кафе, Этта снова пошла на прослушивание, записавшись на второй год по программе, заполнившей все время, остававшееся от поступления в колледж.

Лишь изредка она позволяла себе приходить в Метрополитен: в дождливые дни или когда была в мрачном настроении, или когда вдруг начинало казаться, что прошло уже достаточно времени, чтобы проверить снова. На входе Этта всегда платила полную рекомендуемую сумму пожертвования, проскакивала мимо экспонатов, которые не узнавала, и садилась наверху лестницы ждать.

Но теперь перестала.

«Средние» безупречно перешли ко второй части. Габи начала переминаться с ноги на ногу, поправляя воротничок черного платья. Этта достала свое простое платье до пят из чулана Элис, в очередной раз задумавшись, что ее старая наставница собиралась делать со всем этим добром. Вздохнув, она заправила выбившиеся волосы обратно в низкий пучок и бросила взгляд в сторону подруги.

Габи была единственным кроме нее членом оркестра из их школы. Казалось, она поставила целью подружиться со всеми, даже с контуженой блондинкой, проучившейся в школе всего семь месяцев, и чуть ли не насильно перезнакомила Этту со всеми в группе. Вечером после их первой репетиции она проводила ее домой, неумолчно рассказывая, кто есть кто в сложной школьной иерархии. А потом умудрилась затащить ее в свою семью, где Этту приняли как еще одного ребенка, ни разу даже не намекнув, как странно, что ее мать все время пропадает в путешествиях, никогда не отвечая на звонки.

Это было самым странным, поскольку, чем больше времени Этта проводила с Габи, тем лучше понимала свою маму. Она поймала себя на том, что выдерживает такую же осторожную дистанцию, какую держала Роуз не только между собой и дочерью, но и со всеми, с кем сталкивалась, исключая Элис. Этта пыталась сосредотачиваться на воспоминаниях, в которых они с Роуз были вместе, но всякий раз за ними неизбежно проступала картина, как та лежит на земле, истекая кровью. Умирая.

От осознания бесповоротности того, что ее отец, Николас и все остальные не просто потеряны для нее, но уже давно мертвы, Этта не находила в себе сил покидать квартиру Элис больше, чем на несколько дней. Было легче думать о времени, об их жизнях, как о петле, про которую писала Элис, убеждать себя, что, хотя они не были с нею сейчас, они по-прежнему живы в прошлом.

Хотя она прекрасно понимала, почему Николас так поступил, понимание не могло разогнать пронизывающее одиночество, убийственное в своей необратимости.

Бывали минуты, когда Этта чувствовала, что задыхается от секретов и шрамов, временами ей приходилось глубоко вгонять ногти в ладони, чтобы не рассказать Габи правду: ее частые ночные кошмары вызваны не страхом сцены и не даже страхом завалить школу, но картинами древних городов, давно стертых с лица земли, пустынь и теней в темном лесу.

Бывали ночи, когда Этте снилось, что она тонет, погружаясь все глубже и глубже в черное сердце моря. Никто не приходил спасать ее.

Она должна была спасать себя сама.

Вот только… то и дело в голове всплывали обрывки воспоминаний, каждый из которых казался маленькой пыткой. Николас улыбается ей – только ей – сквозь дождь. Генри смотрит, как она играет царю. Мать тянет бледную руку за секунду до восстановления шкалы времени.

Внезапный шквал аплодисментов вырвал Этту из задумчивости. Она выпрямилась, достала скрипку, которую держала под мышкой, чувствуя, как теплое гудение пробегает по коже. Оркестр ушел за кулисы с другой стороны, позволяя старшему составу вытечь на сцену, занимая свои места.

Габи послала Этте широкую улыбку, выходя впереди остальных под вспыхнувшие с новой силой аплодисменты, принимая у Этты место первой скрипки. Остальные студенты, проходя мимо, шептали Этте пожелания удачи и слова ободрения.

– Что ж, наш выход, – объявил мистер Дэвис, подходя к ней. – Я безмерно благодарен, что все так сложилось – у меня просто нет слов, чтобы выразить тебе признательность, что ты заняла место солистки.

Исполнять концерт Мендельсона должна была Саша Чон, прославленная скрипачка-виртуоз в этой временной шкале. Организаторы, как предположила Этта, брали в расчет, что Саша дополнительно привлечет внимание публики и тем поможет поднять престиж заведения. Однако по дороге в аэропорт в Париже она попала в аварию и надолго застряла в больнице, оставив их без солиста.

– Спасибо за эту возможность, – искренне ответила Этта.

Ей нравился мистер Дэвис; было легко улыбнуться ему в ответ и хихикнуть, когда он слегка подтолкнул ее локтем и заговорщицки шепнул:

– По мне, так ты в любом случае играешь лучше.

Оркестр затих, тишину нарушали лишь редкие покашливания в зале.

– Наш выход, – объявил мистер Дэвис, настоятельно пропуская ее первой. Этта вышла из-за кулис, наполовину ослепленная софитами по краю сцены, и прошла на свое место рядом с режиссерским пультом. Зная, что это заставит подругу рассмеяться, Этта торжественно пожала Габи руку, как пожала бы любой другой первой скрипке, и та порозовела, с трудом сдерживая хихиканье. Мистер Дэвис занял место перед оркестром и покосился на Этту.

Она в последний раз глянула в зал, на линии светильников под каждым рядом кресел, смотревшиеся ожерельями из звезд.

Обычно в начале концертов солисты немного «отдыхали». Но Мендельсон порвал с общепринятой традицией: у него скрипка вступала с самого начала, выводя мелодию в ми миноре, которая, как он рассказывал другу, «не давала ему покоя», пока он не вставил ее в концерт. Этте всегда безумно нравилась эта история. Было что-то прекрасно-человеческое в попытке поймать чувство, музыкальный отрывок и перевести его на универсальный язык нот, пока тот не пропал.

Концерт для скрипки с оркестром ми минор Мендельсона плавно перетекал из одной части в другую: allegro molto appassionato ми минор, andante до мажор и, наконец, allegretto non troppo – allegro molto vivace ми мажор.

«Что же, – думала Этта, прижимая скрипку к плечу, – я надеюсь, ты слушаешь, Элис». Потому что она собиралась выложиться как никогда: выжать из концерта все эмоции до последней капли.

Мистер Дэвис вскинул руки.

Этта глубоко вдохнула.

Почувствовала, как по ее обнаженным рукам пробегает воодушевление.

И они начали.

Трудно точно описать, что она чувствовала, пока играла. Лучшее описание, приходившее ей в голову – это ощущение целостности, когда до этого не осознаешь, что в тебе чего-то не хватает. Она стала каплей в огромном потоке, ровно, без колебаний текущем вперед. Музыка пела голосом прекрасного, когда ее собственный смолкал.

Этта знала этот концерт так хорошо, что ей почти не приходилось раздумывать над исполнением бравурного восходящего пассажа, после которого оркестр заново отдавал вариации на главную тему солисту. Когда она достигла каденции, прошла через ее колебания ритма от одной восьмой до трех восьмых и шестнадцатых, ее мышцы разогрелись от прыжков смычка, а кровь застучала в висках. Этта, закрыв глаза, двигалась вместе с музыкой, сгибаясь, скручиваясь. Ее затопило облегчение – от того, что, играя, она по-прежнему чувствовала рядом с собой Элис, от того, что она все так же ощущала восторг от исполнения, даже когда Элис уже не было рядом, чтобы разделить его с нею. И снова задумывалась: зачем же сдерживаться, когда так невероятно хорошо лететь.

Краем глаза она видела, как мистер Дэвис расслабился и полностью отдался музыке. Добравшись до своего первого короткого перерыва, Этта рискнула глянуть в сторону зала. Что-то светлое привлекло ее внимание и заставило посмотреть в правый конец первого ряда.

Роуз.

Имя пронеслось в голове бешеным разрядом молнии. Но ее уже нельзя было приручить, поймать, остановить.

На маме было темно-синее платье, повязку на горле наполовину скрывал шарф, и она смотрела на Этту с бледной улыбкой на лице. Этта осторожно втянула воздух, чтобы не ахнуть. Когда она увидела Роуз, ее словно бы пробило током, оглушив так, что она чуть не пропустила свою следующую партию. Но, единожды увидев маму, Этта уже не могла от нее оторваться, не могла не поворачиваться к торжествующей гордости на мамином лице. Когда Роуз бросила взгляд в другой конец ряда, Этта чуть не выронила скрипку.

Генри сидел на самом краешке кресла, водрузив локти на колени, закрывая рот руками, словно пытался сдержать что-то: слово или чувство, рвущееся наружу. У Этты зашлось сердце, ей казалось, она взлетает над сценой, вылепляя музыку своей скрипкой. Она хотела было заткнуть, погасить распирающую грудь волну эмоций, но, когда луч света выхватил слезы на его глазах, Этте пришлось отвернуться, чтобы не заплакать самой.

Как?

Снова быстрый темп – они перешли ко второй части, и вопрос растворился в шквальном порыве нот. Но затем у нее снова был перерыв, и она опять поглядела в зал, ища их лица, чтобы убедиться: они по-прежнему здесь.

Заиграли анданте, и тональность сменилась с начальной ми минор на более медленную до мажор, потом на ля минор, становясь мрачнее. Партия солиста стала дрожащей, неровной, требуя полного сосредоточения до тех пор, пока они не переключились обратно к теме в до мажор и не соскользнули плавно к спокойному заключению.

Они здесь.

Как они здесь оказались?

После второй части настал черед четырнадцатитактового перехода обратно к ми минорной теме для нее и ее верных струн, и Этта собралась с духом перед быстрой сонатой рондо. Оторвав глаза от струн, она снова не удержалась от того, чтобы взглянуть в зал, туда, где одинокая фигура, полускрытая в тени, стояла, прислонившись к стене. Этта скосила глаза, пытаясь разглядеть лицо. Эти плечи… то, как он держал голову…

Словно почувствовав ее взгляд, он отклонился к тусклому светильнику на стене за спиной.

И внезапно Этту охватило восторженное счастье, промчавшись по ней тысячей трепещущих перьев.

Она чувствовала, как оно взрывается внутри, пока весь оркестр как один играл искрометный финал, и музыка снова потребовала от нее полной концентрации. Ее сознание едва поспевало за пальцами, и ей приходилось уговаривать себя: «Помедленнее, не торопись»…

Николас!

Этта парила сквозь восходящие и нисходящие арпеджио, пытаясь не улететь со сцены, за пределы музыки. К тому моменту, как она достигла исступленной коды, Этта улыбалась, едва не взрываясь от скорости, с какой мир снова обретал краски. Теперь она играла всему миру – пусть слышит, и не важно, что ей может больше не выпасть такая возможность, не важно, что спокойная жизнь, которую она выстраивала последние несколько месяцев, грозила вот-вот рухнуть. Этта извлекла финальную ноту и почувствовала, как крыша над головой раскололась и, наконец, вновь впустила свет звезд в ее мир.

За стуком сердца она даже не слышала аплодисментов. Только смутно вспоминала потом рукопожатие мистера Дэвиса, его слова, потерявшиеся, когда она повернулась благодарить оркестр. Габи пришлось показать ей глазами на передний край сцены, чтобы напомнить о выходе на поклоны.

Этта первая сбежала со сцены, сунув скрипку в футляр за кулисами, и устремилась в артистическую, а оттуда в западную галерею, опоясывавшую зал. Буфетчик вздрогнул, увидев безумный блеск в ее глазах, когда она пролетела мимо него к выходу и чуть ли не с грохотом ворвалась в фойе.

Николас не ушел далеко – стоял, прислонившись к неработающим кассам. Любому другому он показался бы воплощением беззаботности, но Этта с легкостью прочитала неуверенность в его позе, в том, как он старался впитывать свет и звуки раскинувшегося вокруг мира. Одну руку он держал в кармане современных слаксов свободного кроя, а другой приглаживал накрахмаленную рубашку с пристегнутым воротничком.

– Прив! – выдавила она.

– Прив! – он, казалось, тоже слегка запыхался. – Это было… поразительно. Ты поразительна.

Она подошла еще на шаг ближе. И еще. И еще. Медленно, пока он, не в силах больше терпеть, не перехватил ее на середине пути. Этта чувствовала себя непереносимо открытой, словно в ее груди зияла огромная дыра, выставляя раздувшееся от волнения сердце на всеобщее обозрение.

– И ты… здесь.

Улыбка, расползшаяся по его лицу, тотчас же отразилась и на ее губах.

– Ага.

– И… мои родители?

Как?

Николас тихо рассмеялся.

– Мы думали попасть сюда раньше, поприветствовать тебя перед концертом, но заспорили, как лучше добираться, а потом практически все места разобрали.

У Этты почти что кружилась голова – увидеть его после стольких месяцев!

– Но я не понимаю: ведь проходы закрылись…

Он вынул левую руку из-за спины и протянул ей ладонь. Она увидела шрам от ожога – целую сеть шрамов, пересекавшихся и сплетавшихся друг с другом, образуя узор, напоминавший…

– Астролябия! – выдохнула она, хватая его руку, чтобы рассмотреть получше. Он же держал прибор, пока его ломал.

– Пришлось немного повозиться, пиратка, – тихо сказал он, подходя настолько близко, что она видела, как бьется пульс на шее, – чтобы найти твоего отца в Москве, маму – в Вероне, да еще дождаться, пока она достаточно окрепнет для путешествия. Ли Минь удалось что-то сделать, чтобы она не задохнулась, незадолго до того, как нас всех раскидало по разным годам. Не буду даже притворяться, что что-то в этом понимаю, но, хотя и ценой потери голоса, она жива и здорова. Потом осталась сущая безделица: найти что-нибудь из твоего времени, чтобы создать проход сюда. Целое отдельное путешествие.

Теперь Этта стояла так близко, что ей пришлось откинуть голову назад, чтобы заглянуть за линию его подбородка в прекрасные темные глаза.

– И что же ты нашел?

Он порылся в кармане и извлек дешевую пластиковую цепочку для ключей с логотипом «Я © Нью-Йорк», покачав ею перед ее носом. Этта со смехом выхватила безделушку.

– Ладно, хочу от начала до конца.

Николас улыбнулся так непосредственно, так легко, что она чуть не заплакала.

– Нашлась в обширнейшей коллекции Белладонны. Пыталась выторговать за нее огромный куш – или очередное услужение. Разразившаяся дуэль твоих родителей за право выполнить ту услугу чуть не разнесла ей всю лавку, в итоге она просто швырнула ею в меня и выставила нас взашей.

– Шутишь.

– София назвала это самой захватывающей демонстрацией глупости, какую ей доводилось видеть. Кстати, она передает привет.

– Так ты нашел и Софию? – поразилась Этта. – А Ли Минь?

– Мы разделились только для того, чтобы она могла разыскать ее сама, – рука Николаса на мгновение зависла над ее лицом, вылепляя его черты из воздуха. Кадык дернулся – он тяжело сглотнул, кончиками пальцев отводя от ее лица непослушные волосы.

Этте хотелось навсегда запомнить выражение его лица, когда она целовала его улыбающийся рот, его подбородок, щеки – все, до чего могла дотянуться, пока не почувствовала, что скоро рассеется в ослепительной вспышке света.

– Была моя очередь, – наконец произнесла она, – искать тебя.

– Считаю наш счет в высшей степени равным, – тихо рассмеялся он. – Но я подумал: может быть, ты захочешь составить мне компанию, разыскивая остальных, которым, возможно, нужно, чтобы их нашли?

Этта отступила на полшага, чувствуя, как надежда дрожит вокруг нее, словно вибрирующая нота.

– Ты открываешь проходы! – выдохнула она.

Он кивнул:

– По крайней мере, пытаюсь заполнить разрывы между тем, что было, что есть и что должно быть. Думаю, надо попробовать снова. С семьями. Полагаю, мы должны попытаться посвятить этому жизнь, и, если есть путь лучше, вероятно, мне следует просить вас помочь мне, мисс Спенсер.

Она снова погладила его обожженную кожу, позволив пальцам соскользнуть и переплестись с его пальцами. В венок радости вплелся чертополох сомнения. Николас наклонил голову, встречаясь с Эттой взглядом, и она увидела в его глазах вопрос.

– Мисс Спенсер, – тихо проговорила она. – Значит, вот кто я?

В последний год она пыталась сложить свою жизнь воедино, но обнаружила только, что многих ее кусков больше не существует, а те, что остались, казалось, готовы задушить ее, стоит лишь к ним прикоснуться.

– Ты можешь быть Хемлок, как я могу быть Айронвудом; либо ты можешь подписываться фамилией Линден, как я – фамилией Холл. А может быть, ты – мисс Спенсер, и всегда будешь ею, – сказал он, поглаживая ее щеку большим пальцем. – А возможно, однажды ты решить стать миссис Картер. А можем остаться только ты и я, и к черту все эти фамилии – они все равно никогда никак не влияли на то, кто мы и кем хотим быть.

С этими словами напряжение покинуло ее, и комок недоумения, образовавшийся в сердце, окончательно растворился.

– Тогда да, вероятно, мне следует ответить вам согласием, – в тон ему ответила Этта. – Но сперва… есть кое-кто, кого нам нужно увидеть.

Он кивнул, заинтригованный.

– Выбирай любой год – и он наш!

К тому времени, как двери зала распахнулись, их уже и след простыл.

Лондон

1932

ЭПИЛОГ

В саду, за кустом маминых роз, прятался человек. Она заметила его лишь потому, что закатное солнце выхватило золото на его длинном плаще, вспыхнувшем сквозь листву ярким пламенем. А еще потому, что она и сама пряталась в саду; только была умнее и выбрала в качестве укрытия место под живой изгородью.

Путешественники всегда прибывали к ним без предупреждения и никогда не одевались как положено. Последнее время – все реже, а вскоре и вовсе перестанут: Дедушка собирается проследить за этим.

«Вы в двадцатом веке», – хотелось ей прошептать ему. Но, когда он повернулся, она не узнала лица незнакомца – ни по памяти, ни по альбомам фотографий, которые ее родители напичкали Айронвудами, Жакарандами и Хемлоками, заставляя ее заучивать всех.

Прячутся только тогда, когда боятся, что их найдут. А боятся, что найдут, только тогда, когда являются с дурными намерениями.

Роуз поглубже зарылась в изгородь, но человек услышал слабый шорох листьев. Он медленно повернул голову в ее сторону, открывая себя за цветами. Мама так часто называла ее смелой, но сейчас Роуз обнаружила, что не может пошевелиться, когда ей в лицо смотрят эти глаза, поблескивая, словно золотые монеты.

Смотреть куда-то еще было просто больно. Она могла видеть его лишь частями: длинный тонкий нос, кожу на лбу, натянутую и жесткую, как будто змеиную. Не красавец и не урод. Что-то совершенно другое.

– Здравствуй, дитя, – мягко проговорил он. – Ты испугалась? Я пришел лишь для того, чтобы помочь тебе.

Роуз знала, что в ответ на такое можно только бежать в дом и звать дедушку на помощь. Но у нее не получалось оторвать от него взгляда, от его кожи, переливавшейся на солнце, когда он шел к ней. Его шаги не издавали ни звука – ни на камнях, ни на траве.

Роуз скрестила руки на груди, пятясь назад к высокой каменной стене, отделявшей их от соседей.

– Н-не подходите! – пискнула она, наклоняясь и подбирая с земли камень, готовая бросить его.

Скользящий человек остановился, нависая над нею. Он был выше любого другого человека, но не отбрасывал на нее тени. Стоя там, глядя ему в глаза, Роуз чувствовала только… тепло. Мучимые голодом части ее внезапно насытились, успокоились. Одно мгновение она вообще не могла вспомнить, зачем вышла в сад.

– Я не причиню тебе вреда, – его голос втекал ей в уши, унимая боль, словно мазь на царапине. – В твоем сердце столько горя. Скажи мне, ты кого-то потеряла?

Она поколебалась, но потом почувствовала, что кивает.

– Маму и папу.

– Смерть – враг, одолеть которого могут лишь немногие, – печально сказал он, подходя ближе. – Но есть способ спасти их, дитя. Им не было нужды умирать.

Роуз почувствовала, как в глазах защипало от правды, слышащейся в его словах. Ее голос дрожал, когда она спросила:

– Какой способ?

– Твоя семья владеет особым предметом. Он – ключ к спасению не только твоих дорогих мамы и папы, но и всех остальных.

Роуз затрясла головой, пытаясь заткнуть уши. Но руки не слушались ее, пока слова загадочного человека обвивались вокруг, сплетаясь все теснее и теснее – так, что стало невозможно вдохнуть.

Как бы сильно она ни зажмуривалась, Роуз не могла прогнать видения, рождаемые его словами. Каждое слово рисовало волшебные картины перед глазами. Запах мокрой травы сменился удушливым дымом, заполнившим легкие. Что-то горячее с привкусом металла набилось в рот, так что она чуть не поперхнулась.

Холодная рука мягко сомкнулась на запястье и повела куда-то. Только услышав далекий гудок клаксона, Роуз поняла, что стоит в раскрытой калитке на краю темнеющей улицы. Она пыталась вырвать руку, освободиться, но ее охватила лихорадка, болезненная, затуманивающая разум. Лицо гостя расплылось в мазки слоновой кости и золота.

Дедушка!

– Все, что мне нужно, – это лишь то необыкновенное сокровище, дарованное твоей семье. Только оно – и ты сможешь спасти всех. Именно ты.

Теперь видения понеслись с бешеной скоростью, мелькая, как цветное кино. Мама, папа, кровь, огромный город, охваченный огнем, взрыв, обугленные до костей тела, сложенные кучами высотой с горы, горячий вар хлещет ей на руки, река, запруженная утонувшими животными и детьми, мелькание клинков, рассекающих кожу и кости, – все они прожигали путь в ее сознании, оплавляя его. Боль вонзилась в нее, дергая, царапая, утягивая на дно, пока чернота не залила все перед ее взором, и она не почувствовала, как чьи-то руки ощупывают ей спину, ноги…

Астролябия. Золотой диск. Дедушка показывал ей зарисовки, но она ни разу не касалась ее и никогда не видела в доме.

Она осознала, что говорит все это вслух, только когда незнакомец, стоящий в дальнем конце длинного туннеля, кивнул.

– Роуз!

Этот голос…

– Роуз!

Это… Роуз пыталась подумать, кому же мог принадлежать этот голос, но все, кроме лица того человека, его длинных, изящных пальцев, погладивших ее щеку, исчезло.

– Роуз! Где ты?

Боится.

«Есть место, где тебе никогда не будет плохо. Где ты станешь сильной».

Неостановимые, слова ползли через нее. Когда она вновь открыла глаза, мимо плыла улица, тронутая ночной тьмой.

– Рози! Рози! Выходи, это уже не смешно!

Элис. Но почему ее голос доносится так издалека? Почему она так напугана? Кто обидел Элис?

Перед глазами снова проступило лицо незнакомца, пылая на фоне темнеющего неба. От этого делалось хорошо. Так легко. Так безопасно. Он защитит ее. Он сделает ее такой же сильной, как мама.

Но кто защитит Элис?

Роуз попыталась выкрутиться из его рук. Однако он не пустил ее. Напротив: его хватка стала жестче, и вдруг мягкое одеяло спокойствия, которым он обернул ее, сорвало ледяным ветром. Роуз начала отбиваться. Пинаться, царапаться, пихаться, кричать. Картины смерти и разрушения снова хлынули ей в голову, но она не останавливалась. Роуз кричала, пока не распухло горло, а она сама не упала на землю. Тьма поглотила ее с головой, обрушиваясь, как волны огня на тот незнакомый город.

– Рози!

– Роуз!

Элис. Дедушка. Кто-нибудь, пожалуйста…

Помогите мне.

Роуз очнулась среди солнечного света и жасмина, на кровати, застеленной подушками и шелком, за много столетий и материков от дома. Она помнила, как дедушка успокаивал ее, ведя в проход, но тогда ее разум еще толком не проснулся.

У нее зашлось сердце, когда она увидела, что ни няни, ни дедушки рядом нет. Да и комнаты такой она никогда не видела.

Он забрал меня. Мысль ободрала сознание, словно когтями. Роуз кинулась в угол комнаты, скорчившись, прикрывая голову руками. Он вернулся за мной.

Дыхание со свистом вырывалось сквозь стучащие зубы. Минуту Роуз не могла пошевелиться, даже сглотнуть.

Но потом вспомнила.

Посеревшее лицо дедушки, все повторявшего: «Тише, моя милая, ничего не случилось, ты просто перепугалась».

– Мне это привиделось, – сказала она самой себе, тем же тоном, каким на нее прикрикнул дед, когда она попыталась описать человека. – ПРИ-ВИ-ДЕ-ЛОСЬ!

Но тогда почему она до сих пор чувствует крепкую хватку незнакомца на запястье? Почему каждый раз закрывая глаза, видит все тот же мир, объятый пламенем?

– Хватит! Прекрати! – приказала она себе, ненавидя, как дрожит голос. Она потерла глаза кулаками. Зря только дедушку расстроила; он ужасно рассердился на нее за то, что она разгуливала так далеко от дома. Думал, она убежала специально, потому что… да, они уезжали из Лондона. Он купил им новый дом, далеко от маминого сада. Больше она не огорчит дедушку, не станет плакать и прятаться, как маленькая.

Он – все, что у нее осталось.

Роуз встала, дыша через нос, и рискнула выбраться из комнаты, обследовать дом. Она звала дедушку, няню, но в закрытом дворе, отделанном радужными изразцами, слышалось только эхо.

В безопасности.

Но одна.

Роуз вернулась в ту комнату, где проснулась, и стала рыться в сундуках в ее дальнем конце, ища книги. Но вместо них нашла свой маленький мольберт и новую упаковку холстов и красок – няня не забыла.

Она поставила мольберт и натянула холст, но не успела даже подумать, что бы нарисовать, как с улицы послышались голоса. Раздвинув жалюзи, она выглянула наружу. В пыльном переулке дети играли в мяч, женщины в радужных хиджабах склонялись над ними, клохча, как курицы. Роуз хмыкнула.

Она свесила с подоконника ноги и замотала ими, бледными и длинными, над миром под окном. Улица опустела и затихла.

Когда слезы обожгли ей щеки, Роуз знала: это от ветра и приносимой им тяжелой пыли, и совсем никак не связано с тем человеком и привидевшимися пламенем и кровью. Вот и все. Дедушка велел ей быть мужественной, и она такой и будет. Роуз Линден ничего не боится, никогда!

– Привиделось, – снова прошептала она, крепко зажмуриваясь.

Ее внимание привлек «крак», раздавшийся сзади, и Роуз повернулась, ища дедушкино лицо или няню, которая позовет ее к ужину. Она бы обрадовалась даже глупому тупице Генри, если бы тот в кои-то веки вел себя по-человечески и не дергал ее за косичку. Но нет… теперь ей нельзя играть с Хемлоками. Роуз следовало бы это уже запомнить. И с Жакарандами тоже. И уж ни в коем случае не с Айронвудами.

Но в дверях, глядя на нее, стояла молодая женщина.

– Ма…

Слово так и застряло у нее в горле. На девушке – юной леди – была простая василькового цвета туника или нечто подобное и короткая блузка поверх нее. Она даже не подумала сделать прическу или хотя бы надеть шляпку – возмутительно неприлично!

Но она не походила на того человека в золоте, не имела с ним ничего общего.

Теперь, когда молодая женщина подошла поближе, Роуз втянула ноги обратно в комнату. В глазах и губах девушки виделись отголоски маминых черт. Схватив нож для писем, оставленный дедушкой на книжном столике, Роуз выставила его перед собой.

– Кто вы?

Девушка остановилась и вымученно засмеялась, подняв руки вверх.

– Я… такая же, как и ты.

Говорила она с американским акцентом. Этого Роуз тоже не ожидала.

– Таких, как я, больше нет.

Девушка снова рассмеялась:

– Это точно! Я хотела сказать: я…

– Не говорите ничего! – зашипела Роуз, потрясенная ее беспечностью. Их же могли услышать! – Я знаю, что вы такое. Но вы все испортите. Посмотрите: вы даже не удосужились обзавестись подходящей обувью!

Девушка взглянула вниз, затем снова подняла глаза, покраснев.

– Что ж, тут ты меня подловила.

Роуз медленно опустила нож.

– Что вам угодно? Дедушки нет дома.

Девушка подошла на шаг ближе. Роуз не возражала. Она сделала еще шаг. Роуз снова не воспротивилась.

– Честно говоря, я пришла именно к тебе, – призналась молодая леди. – Хотела посмотреть, как ты, и поговорить с тобой о том, что случилось.

Роуз замотала головой, зажав руками уши.

– Нет! Нет, нет! Мы не должны рассказывать, мы не…

– Да знаю, знаю, – заторопилась девушка, опускаясь на корточки перед Роуз. – Но… мне и самой не мешало бы поговорить хоть с кем-нибудь. И я не знаю никого другого, кому могла бы доверить свою тайну, кого попросить о помощи.

Роуз не могла выдать ей, что сказал тот человек. Это было бы все равно, что вытягивать занозы из-под кожи, уже почти зажившей поверх них. Даже думать о таком было больно.

Но незнакомка – не дедушка, не кто-либо другой из путешественников – верила, что с ней можно говорить на равных, а не сверху вниз. Говорить, а не выговаривать за что-то. Роуз нравилось думать, что она сильная, несмотря ни на что. «Быть путешественником, – говорил ей папа, – грустно и очень трудно, ибо в мире так мало людей, которые знают, на что они способны, и еще меньше тех, с кем можно об этом поговорить».

– Я выслушаю, – разрешила Роуз чуть дрожащим голосом.

Девушка помрачнела, ее светлые брови съехались вместе; она опустилась на колени на одну из подушек, наблюдая, как Роуз подходит к ней, глядя почти благоговейно.

– Мне очень жаль твоих родителей. Должно быть, нет ничего ужаснее, чем то, что ты пережила, и ты была необыкновенно храброй. Я тоже потеряла того, кого очень любила, и мне до сих пор больно, хотя я и понимаю, отчего это случилось.

Роуз встала, держа спину прямо, крепко сжав руки перед собой, и посмотрела гостье прямо в глаза.

– Я не боюсь.

– Знаю, что не боишься, – почти шепотом сказала юная леди, – но я слышала, что недавно к тебе приходил еще один человек, и что некоторые вещи, которые он сказал, могли тебя расстроить. Однако обещаю: в итоге все будет… хорошо.

Роуз тяжело сглотнула. Стоило ей закрыть глаза, как перед ними появлялся тот незнакомец, приходивший незадолго до отъезда из Лондона и рассказавший об ужасных, чудовищных вещах. Теперь его рассказы снились ей во сне: пожары, страдания… кровь.

– Правда? – прошептала она, хоть и знала, что выспрашивать о будущем нельзя.

Юная леди кивнула:

– Обещаю, – она повернулась к маленькому мольберту в углу комнаты. – Ты любишь рисовать?

Роуз на мгновение заколебалась, а потом кивнула. Она не рисовала с тех пор, как мама и папа…

Девочка закрыла глаза, потерла кулачками щеки. Гостья встала с пола и мягко коснулась ее волос, поглаживая их.

– Нарисуешь что-нибудь для меня? Может быть… может, что-то из твоих воспоминаний?

– Что-то… счастливое? – спросила Роуз, поднимая на нее взгляд.

– Да, – тихо ответила девушка, беря ее за руку. – Что-то счастливое.

БЛАГОДАРНОСТИ

Некоторые книги рождаются, словно по волшебству: сразу во всей красе с первого черновика. Но эта рождалась в настоящих муках. Я безмерно рада дружбе, которая зародилась у меня со многими людьми в этом году, как с коллегами-писателями, так и с потрясающими читателями. Я благодарна им за поддержку в долгом путешествии от черновиков к законченной книге, которую вы держите в руках.

Прежде всего, я бы хотела поблагодарить своего агента Меррили Хейфец, которая бьется за своих клиентов каждый день и всегда тут как тут, когда нужно подхватить, смахнуть пылинки и наставить на путь истинный. Я ужасно признательна тебе за твои неизменно верные советы, доброту и терпение. Спасибо Алли Левик за надежность и клевость – понятия не имею, как тебе удается быть чемпионом во всем! Мне бы также хотелось послать лучи любви Сесилии де ла Кампе, Ангхараду Ковалю, Джеймсу Манро и многим другим агентам по авторскому праву, которые постарались, чтобы люди по всему свету могли прочитать мои истории. Вы все – звезды!

Эмили Михан, Ханна Алламан, Лора Шрайбер… спасибо вам, что были в этом совершенно безумном мире путешествий во времени вместе со мной. Я очень благодарна вам за то, что помогли мне создать эту историю и найти в ней самое главное. Спасибо вам, Эндрю Сугерман, за то, что вы такой классный! (Поделитесь секретом?) Мэри Энн Нэплз, Сил Болленджер, Дина Шерман, Ла Тойя Мэйтлэнд, Холли Нэйджел, Элке Вилла, Эндрю Сенсуан, Сара Либлинг, Гай Каннингем, Дэн Кауфман, Мередит Джонс, Марси Сендерс и вся команда «Гипериона»: вы такие крутые! Я могла бы заполнить целую книгу благодарностями в ваш адрес.

Я бы совсем пропала в этот год без Эрин Боумэн и Сьюзан Деннард. Спасибо вам обеим за ваши бесценные соображения, поддержку и за то, что не дали мне бросить эту историю. Я бы сказала и больше, но мы, вероятно, и так уже зависаем на Джи-чате… и, короче, думаю, вы поняли (#cattleprod). Спешу признаться в безграничной любви Виктории Авеярд, засиживавшейся со мной до утра, помогая сочинять альтернативные варианты истории. Анна Ярзаб, я люблю тебя, дружище! Спасибо за то, что собирала меня после всех неврозов и была моим добрым другом, которым я тоже постараюсь научиться быть.

Я бы также хотела поблагодарить Сабу Тахир и Ли Бардуго за то, что помогали мне устраиваться в гостиницах и за какую-то сверхъестественную способность мгновенно узнавать, когда мне нужна моральная поддержка. Эми Кауфман, твоя помощь в преодолении бурных вод всегда приходила именно тогда, когда надо. Я горжусь, что могу называть тебя своей подругой.

Отдельное спасибо двум моим самым любимым Кевинам: Кевину Шо за помощь в оттачивании образа Ли Минь и проверке китайских выражений и Кевину Дуа за то, что весь последний год делился своими мыслями о Николасе и его пути. Также вечная благодарность Вале Линд за помощь в подборе правильных русских фраз[17] и Ивлин Скай за помощь в проверке фактов.

Большущее спасибо моей семье. Я люблю вас и, хотя вы это знаете, хочу, чтобы это напечатали в книжке. (И, мам, клянусь: Роуз срисована не с тебя.)

Наконец, вы, дорогие читатели, проделавшие все это путешествие с Николасом и Эттой: спасибо, спасибо, спасибо вам! Вы – главная причина, почему я занимаюсь тем, что люблю, и я никогда этого не забуду. А теперь… пойдемте творить историю человечества дальше!

Примечания

1

女神 (кит. nüˇ shén) – богиня.

2

狗 (кит. gŏu) – пес.

3

笨蛋 (кит. bèn da`n) – тупица (букв. «глупое яйцо»).

4

Лотарио – соблазнитель из вставной новеллы «Дон-Кихота».

5

Имеется в виду Энн Бронте, младшая из трех сестер.

6

Айронвуд (англ. Ironwood) – досл. железное дерево.

7

Жакаранда (лат. Jacaránda) – род вечнозеленых тропических деревьев.

8

Линден (анг. Linden) – липа.

9

Хемлок (англ. Hemlock) – тсуга, вечнозеленое хвойное дерево.

10

Hemlock значит не только «тсуга», но и «болиголов» и – water hemlock – «цикута».

11

Маленькая Италия – итальянский квартал на Манхэттене.

12

Большое яблоко – прозвище Нью-Йорка.

13

Данте, «Божественная комедия», III-1. Перевод Д. Е. Мина.

14

Центральные державы – Союз Германии, Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии в Первую мировую войну.

15

Скорее всего, имеется в виду Little Queen street, ныне Cedar street.

16

У. Вордсворт «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства. Ода» (пер. Г. Кружкова)

17

Присоединяюсь. – прим. перев.

Content

Александра Бракен
Странник

Лондон 1932 Пролог

Техас 1905 1

Нассау 1776 2

Сан-Франциско 1906 3

4

Нассау 1776 5

6

Сан-Франциско 1906 7

8

Прага 1430 9

Неизвестно Неизвестно 10

Россия 1919 11

Неизвестно Неизвестно 12

13

Петроград 1919 14

Карфаген 148 до н. э 15

Петроград 1919 16

Карфаген 148 г. до н. э 17

Петроград 1919 18

19

Ватикан 1499 20

21

22

Нью-Йорк 1939 23

Ватикан 1499 24

Нью-Йорк 1776 г 25

Гора Рейнисфьядль 1100 н. э 26

Рио-де-Жанейро 1830 27

28

29

30

31

Нью-Йорк Наши дни 32

Нью-Йорк 1776 33

Нью-Йорк Год спустя 34

Лондон 1932 ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания