Коробкова Анастасия Михайловна

Рай для закалённых

1. "Комплекс захватчика"

Чужие стены, молча и неотвратимо смыкаясь вокруг, выдавливали меня из вымученно глубокого сна. Они обдавали холодом, вытесняли воздух, давили и душили... Я проснулась.

Нет, стены на месте - там, где я видела их пару часов назад, не меньше чем в двух метрах от широкой кровати, и воздуха вполне достаточно.

Холод. Он и должен быть, ведь этот, как его... Кастор сказал, что до утра отключили отопление. Но под одеялом не холодно, да и стены на самом деле хранят тепло, накопленное за день.

Ужас от произошедшего вчера вечером - вот что заставило меня проснуться в самом жутком и безнадежном одиночестве.

Как же такое могло случиться? Это невероятно. Этого не может быть: чтобы я поссорилась с мачехой и ушла из дома...

Но это так. Унылая тьма чужой спальни - тому подтверждение.

И что теперь?

Кастор великодушно предложил свой дом на эту ночь, однако она уже на исходе. Завтра весь день - школа, а потом? Идти домой, как будто ничего не было? Будто мы с Медеей не нашвыряли друг другу в лицо самых непростительных оскорблений, или будто папа за меня заступился? О, нет. Боюсь, что и нынешним вечером у меня не хватит сил вернуться домой. Как далека я была от этого, просидев полночи на улице в окне магазина, пока рядом не остановился Кастор, так же далека буду и завтра, и послезавтра.

Гм, а ведь если бы не он, я бы уже ничего не чувствовала: ни ужаса, ни тепла.

Затормозив свой мотоцикл у края дороги, он сообщил, что отопление улиц в экстренном порядке отключено, и очень скоро температура воздуха понизится до минус тридцати пяти по Цельсию. Я вежливо поблагодарила, но с места не двинулась, хотя прекрасно знала, что такое минус тридцать пять для человека, одетого только в шерстяные брюки, тонкий свитер и туфли, - смерть. Но она лучше, чем возвращение домой.

Почему незнакомый парень это понял? Почему предложил переночевать в своем доме?

Лишь только он представился, назвав свое имя, стало ясно: он местный. В смысле, не такой, как я и почти все мои знакомые - не потомок людей, пришедших сюда с оружием под знаменем другой страны, уничтожавших всё, в чем можно было угадать угрозу, проигравших и оставшихся по странной просьбе победителей; он из тех, чьи предки поколение за поколением жили на этой чудовищно холодной земле, он из народа, от которого мало кто остался к концу войны.

Я всегда думала, что для них, местных, война продолжается, а за вежливой флегматичностью они прячут ненависть и желание увидеть всех нас мертвыми. Я считала (несмотря на уверения учителей, журналистов и Президента), что невозможно простить то, что натворили наши родители, и нам предстоит всю жизнь расплачиваться за их приход, но... Кастор предупредил о холоде и привез меня к себе домой. Показал большую пустую спальню и тихо прикрыл дверь с другой стороны. Может быть, он религиозен? Вроде бы, есть такие вероисповедания, которые учат прощать.

Почему-то от этой мысли стало спокойнее, и я вновь заснула - теперь до утра, до сигнала будильника наручных часов.

Если ночью отключали отопление города, то рабочий день отложен не меньше чем на час, ведь улицы должны успеть прогреться до бионормы в плюс восемнадцать. А вот насколько отложен? Без телефона, оставшегося дома, я смогу узнать это только с помощью телевизора. Или Кастора. Нет, остается еще возможность пообщаться со знакомыми "в тишине", но слишком много придется объяснять, а это пока рано.

Найдя примыкающую к спальне уборную, одевшись и аккуратно прибрав постель, я спустилась с мансарды.

Дом, снаружи выглядевший как новый, внутри не скрывал довоенной индивидуальности. Комнаты, коридоры и прочие помещения в нем располагались очаровательно нерационально - так уже двадцать пять лет не строят - а неотделанные стены прихожей выдавали материал постройки - не больше ни меньше, красный кирпич, покрытый мерцающим лаком. Этот дом, один из немногих, пережил и войну, и реконструкцию города. Впрочем, это можно объяснить тем, что он находится на старой окраине, вдали от порта и заводов, подвергшихся бомбежке вместе с прилегающими кварталами, хотя даже окраины перестраивались... Наверное, люди, владевшие этим домом, пользовались уважением властей. Не сам Кастор, которому вряд ли больше двадцати двух, а его старшие родственники. Только где они?

В прихожей было слышно, как работает телевизор - начинались утренние новости. Ориентируясь по звуку, я нашла кухню.

Кастор стоял возле стола и смотрел под потолок, на мелькающие в мониторе лица. Льющийся из окна свет работавших на полную мощность уличных фонарей позволил мне рассмотреть его: не такой высокий, каким показался ночью, и совсем не красавец.

Впрочем, он из тех, кому не надо быть красивым, чтобы вызывать симпатию - его бесцветное лицо делали привлекательным глаза, тоже бесцветные, но очень сильные, богатые и живые. Сюжет, который он смотрел, был повтором. Я видела его вчера, но не до конца, потому что как раз во время него между мной и Медеей началась ссора. Это была трансляция встречи нашего Президента с главой Соседней Страны - необычной встречи, о странности и истинной сути которой зрители должны были догадаться сами. Я знала, что Кастор сейчас рассматривает лицо нашего семидесятипятилетнего лидера, готовое расползтись в ехидной ухмылке: глава государства приехал, чтобы лично подписать договор о медицинской помощи... Граждане, следившие за политикой, прекрасно понимали, что подписание такого рода документов - уровень не глав государств, а чуть ниже, и, затаив дыхание, пытались угадать настоящую цель визита. Кастор, судя по его глазам, пытался. Судя по глазам, он продумал не два варианта, как я (первый - понежиться хотя бы денек в нашем тепле, второй - вытянуть секрет молодости Президента), а гораздо больше, и потуги визитера вызывали у него сложные переживания вроде смеси жалости и брезгливости.

Но он заметил меня, стоявшую у порога кухни, и выражение его глаз изменилось: в них появилась легкая озабоченность, доброжелательность, и, почему-то, боль.

- Доброе утро, - сказал он и отошел от стола. - Завтракать будешь?

- Нет, спасибо, - ответила я, входя в кухню. - Поем в школе. Ты слышал, когда начнется день?

- Через час. Тебя отвезти?

Ну и сервис в этом приюте для бездомных девчонок... Нет, конечно - как я объясню Игорю, почему вдруг утром меня привозит в школу незнакомый взрослый парень?

- Я доеду, не волнуйся.

Кастор не стал уговаривать. Он понимающе кивнул и протянул мне раскрытую ладонь, в которой лежал небольшой медный ключ.

- Что это? - спросила я.

- Ключ от этого дома. Если вечером выяснится, что тебе по-прежнему некуда идти, приходи сюда. Возможно, когда ты придешь, меня дома не будет.

Я взяла. Просто невежливо - заставлять человека стоять с протянутой рукой.

Ключ, гревший мою руку теплом Кастора, решал много проблем - но и создавал не меньше.

- Зачем тебе это?

Губы Кастора изогнулись в уважительно-насмешливой ухмылке. Он молчал. Я молчала тоже, держа ключ кончиками пальцев над столом. Телевизор сообщил об успешном подписании соглашения и переходе к неофициальной части визита высоких гостей.

- Ты живешь один?

Кастор прикрыл глаза, и ухмылка его стала горькой, словно у него заболели зубы.

- Здесь жили мои родители, но они недавно умерли. Мне... трудно привыкнуть к тому, что здесь никого нет. Я хочу, чтобы тут был хоть кто-то, кроме меня.

Вот оно что...

- Неужели... все равно, кто? Ты ведь обо мне ничего не знаешь.

Телевизор подтвердил, что рабочий день начнется через час, с отставанием на семьдесят пять минут от нормального графика. Расчехлять клумбы пока не рекомендуется.

- Почему же, - отозвался Кастор. - Ты ведь назвала свое имя - Лора. По виду я определил твой возраст, правда, ошибся на пару лет - ты выглядишь старше. В нашем трехсоттысячном "мегаполисе" имена почти не повторяются, и мне удалось узнать достаточно в общедоступной базе: Лора Клауди, шестнадцать лет, живешь в двадцать втором квартале, дом сорок, с отцом, Виктором Клауди, начальником смены Главного Энергогенератора, его женой и младшим братом, собственного транспорта не имеешь, учишься в школе "Каменное соло"... Архитектура?

Я осторожно кивнула. Мне и раньше было известно, что существует база данных обо всех, проживающих на территории Нашей Страны, и этой базой свободно пользуются все желающие, но сама такого желания никогда не испытывала и думала, что сведения в ней ограничиваются именем, датой рождения и населенным пунктом.

Однако это оказалось еще не все. Кастор продолжал:

- Ни одного порочащего поступка, даже в детстве. Психоэмоциональная характеристика самая положительная. На улицу ночью среди зимы тебя выгнал не каприз, а катастрофа.

О. А ведь приятно такое слышать. Значит, я зря искала ошибку в собственном поведении.

- ...Э, а коэффициент моей гражданской ценности?

Кастор улыбнулся: каждому хочется знать коэффициент своей гражданской ценности, просто чтобы потешить самолюбие.

- Есть, но засекречен. И сколько денег у тебя на счете, я тоже сказать не смогу. Зато без всяких баз вижу твой "комплекс захватчика", а это признак высокой моральной организации. Будь моей гостьей.

Что-то в нем чувствовалось - нечто прозрачное и простое - освободившее от сомнений и попыток разгадать скрытые мотивы, заставившее улыбнуться и положить ключ в карман.

- Я хотела бы сегодня напроситься к подруге.

Кастор чуть нахмурился, и я осознала все, что он мог возразить: у подруги нельзя поселиться, ее родители этого не позволят, зато известие о временном неблагополучии разнесется по свету и уничтожит мою репутацию "хорошей девочки"... Но он сказал не это:

- Конечно. Если не получится, приезжай сюда.

Ой, кстати...

- А какой это квартал?

Кастор повернулся к окну, за которым оживал город.

- Сто первый. Общественная трасса за углом, как выйдешь из дома - налево. Твой маршрут номер девять, возможно, придется подождать.

Значит, пора идти. Сто первый. До школы - примерно восемь километров. Опаздывать сегодня нельзя - защита проекта. Долгожданная.

- Тогда пока, - сказала я Кастору и вышла на еще прохладную улицу.

2. Нейроцивилизация

Магнитная трасса, по которой двигались общественные платформы, проходила кварталом выше моей школы. Я никогда раньше не приезжала к школе с этой стороны и чуть не пропустила нужную остановку, но система слежения, спрятанная в часах, пискнула в тот самый момент, когда платформа снизила скорость, готовясь затормозить по сигналу пассажиров.

Школа "Каменное соло" прикидывается маленьким тихим общественным учреждением - чего еще ждать от двухэтажного особнячка в пять окон с фасада? - но только для родителей. Настоящая школьная жизнь течет в окружающих ее с трех сторон оранжереях и подземных уровнях, площадь каждого из которых в четыре раза превышает площадь надземных этажей. То, что над землей - это только актовый зал, кабинет директора, бухгалтерия, медпункт и три показушных классных кабинета, в которых проводятся "открытые уроки".

В Нашей Стране очень малая часть взрослых из тех, кому за двадцать пять, знают, что в действительности представляет из себя национальная система образования. Такая вот особенность нашего времени: толстенный барьер тайны, разделяющий поколения... Но это необходимость.

Класс был еще пуст. Я устроилась в своем любимом кресле и не спеша распечатала выданный автоматом бутерброд. Рано приезжать - хорошо. И лучшее место, и самый хрустящий кусок хлеба с самым сочным мясом, и замечательная рассветная тишина.

Вошедшая в класс к концу бутерброда Рута скорчила разочарованную гримасу, увидев угловое кресло занятым, но последний кусок не встал у меня поперек горла - нечто внутреннее, чувствительное к чужим огорчениям, умерло во мне этой ночью. Красавице Руте и так хорошо, она не осталась в одночасье без семьи и без дома, так что пусть наслаждается тем, что есть.

Между Рутой и стеной протиснулась Вероника. Удивленно изогнув бровь, она обошла королеву школы и села в кресло рядом со мной.

- Ты что так рано? - спросила она. - Не слышала об отключении?

Наверное, многие горожане, завалившиеся спать в десять вечера, прохлопали предупреждение, но даже они не приехали на учебу или работу раньше времени, почувствовав холод утром. Впрочем, такое вполне могло случиться с Вероникой - иногда, замечтавшись, она напрочь теряла ощущение реальности. Она сама знала об этой своей черте, и карие глаза, блестевшие в полумраке, смеялись над собой. Вероникиной полноте очень шла новая короткая стрижка, которая всего лишь неделю назад вывела ее из незаметной тени в ряд школьных красавиц, и мне, если честно, преображенная подруга нравилась больше.

- Не поверишь, поссорилась с Медеей, - тихо сказала я, делая вид, что это смешно.

Подталкиваемая сзади Захаром и Лесем, Наташа налетела на Руту и вывела ее из ступора, указав на новое, только сегодня появившееся в классе кресло - кому еще обновить его, как не Руте! - и образовавшаяся было в дверном проеме пробка рассосалась.

- Что так? - насмешливо наблюдая за одноклассницами, спросила Вероника.

- Сама понять не могу. Ее словно подменили...

- У-у...

Я не поняла, услышала она мои слова, или нет - вошел Алан. Неотразимый в обтягивающих брюках (уже полгода в них неотразимый, они даже рваться местами начали) и облегающей белой майке под серой курткой, он уверенной походкой прошел к своему обычному месту, по пути подарив мне свою самую дружескую из дежурных улыбок. На секунду я в который раз занялась вопросом: почему он улыбается мне, а не Руте? - но быстро бросила искать ответ, потому что он лежал где-то за пределами моего понимания. Алан с Рутой были бы самой красивой парой на свете, но по непонятной причине абсолютно игнорировали друг друга. Хотя, возможно все дело в его близорукости...

- Ночуй сегодня у меня, - вдруг предложила Вероника, комично строя глазки Алану. Алан подмигнул ей и чмокнул воздух в нашу сторону.

- А завтра? - уныло спросила я. Опомнится папа за два дня или нет?

- М-м...

Класс наполнялся: рядом с Аланом сели его верные Шен и Барс, перед Наташей устроились Клара и Ольга. Каждое утро счастливый, улыбаясь всем вошел Джеппо - наш истинный рассвет - и тут же вызвал ответные улыбки, и многим ощутимо стало веселее, даже мне. Те, кто пришел вслед за ним, уже были встречены свежими и искренними "приветами".

Игорь появился последним. Он остановился на пороге, выискивая свободное кресло, и я помахала рукой. Медленно, словно вынужденно, он двинулся к занятому для него месту. Вероника чуть слышно скрипнула - она была им очарована, как большинство девчонок, но в то же время он ее жутко раздражал. Я испытывала то же самое, но в сто раз сильнее. Игорь - моя трудная любовь. Он-наедине-со-мной и Он-со-мной-на-людях - это два разных человека. Страсть, заставлявшая меня видеть небо в алмазах, и самые чудесные обещания существовали только на уютных диванах в гостиных родительских домов, но каждое утро в школе или на практике он словно впервые меня видел. И каждый раз только от меня зависело, окажемся мы вдвоем, или нет. На вопросы о причинах такой странности он отвечал, что не считает нужным демонстрировать наши отношения. Это было еще более странно - учитывая, что о "наших отношениях" и так все знали, ведь ради Игоря мне пришлось отказать Алану и Венсу, не сумевшим скрыть разочарование, но странности приходилось прощать. "Наши отношения" всегда висели на волоске от гибели.

Как только Игорь устроился рядом со мной, Ксандрия погасила свет и начала сеанс математики. Я даже не успела рассмотреть, во что она сегодня одета, и какую сделала прическу на своих роскошных пшеничных волосах. Сорокалетняя классная дама, по совместительству эталон красоты и современной элегантности, питающая заразительную страсть к цифрам и формулам, поздоровалась с нами уже в темноте и "в тишине". Ее мягкий голос проник в сознание поверх реальности, а перед нашими внутренними глазами развернулись, подкрепленные обожанием учителя, динамические образы уравнений.

Математику мы все знали отлично. Уроки Ксандрии впивались в память намертво - настолько объемными, яркими, цветными и даже ароматными были ее иллюстрации. Ей безнадежно проигрывали историк Клаус и литературовед Мэгенн, почти на том же уровне держался физик Джорджо и немного отставала биолог Ариадна, что, учитывая специализацию школы, было вполне терпимо.

Ну вот... Если бы я была знакома с этими преобразованиями еще неделю назад, то со своей частью проекта справилась бы гораздо быстрее. А вот Венс сам до них додумался - его самодовольное удовлетворение едва заметно подмешалось в поток сеанса. Ну да ладно, комиссией это не оценивается, хотя коэффициент, конечно, поднимает.

Завершая сеанс, Ксандрия, дав всего пять минут на отдых, объявила, что первой защищать проект будет группа Алекса - наша группа. За пять минут надо еще с мыслями собраться.

Мы: я, Игорь, Вероника, Алекс, Светлана и Чао, молча перебрасываясь вопросами, не изменилось ли чего со вчерашнего дня (прекрасно зная, что неожиданности неизбежны и больше для настройки связи), вслед за Ксандрией торопливо направились в кабинет директора Джаны. Ну что ж, так даже лучше - короче ожидание, меньше переживаний. Игорь, правда, такую позицию не разделял. Напряженный и чужой, закрывшийся в своих мыслях, он шел впереди всех. Технически его задача на защите была самой простой - он начинал и ни от кого не зависел. Ошибки других членов группы ему не исправлять, а сам он может ошибиться без всяких для себя последствий. Но это технически.

На самом деле за ошибку ему придется отвечать перед всеми нами - ведь если она окажется неисправимой на последующих этапах, провалится вся группа. Это значит, что коэффициент гражданской ценности не увеличится ни у кого, и никто не получит на счет дополнительный взнос в оплату проделанной работы. Амбиции Игоря ставили такой исход в разряд невозможных, и прежде всего поэтому мы выбрали его первым.

В кабинете директора Джаны, с торжественно-неласковыми лицами, нас встретила целая комиссия: сам хозяин кабинета, доктор Вильгельм, начальник проектного отдела Министерства промышленности и строительства, заместитель министра образования и... человек, очень похожий на Президента. Гм... Высокий лоб и густые седые волосы, крупный нос, чуть прищуренные светло-карие глаза, широкие плечи и характерный синий пиджак поверх белого свитера... Этот человек скромно сидел позади всех, без секретаря и охраны, и каменные лица прочих членов комиссии не выдавали его особого положения. Ну что ж, мало ли кому хочется быть похожим на Президента.

- Доброе утро, - сказал Джана, наш очаровательно рыжий, авторитетно-округлый директор, - прошу.

Ксандрия села рядом с доктором Вильгельмом и громко представила:

- Девятый класс. Старший группы - Алекс Кузнеченко. Проект "Отдаленное жилище".

Мы встали полукругом посреди просторного директорского кабинета, настроились на мысленную визуализацию, и Игорь начал рисовать фундамент. Он детально отрисовал первую сваю, увеличил до натурального размера и визуализировал все ее технические характеристики (их просчитывал он сам, а за ним проверил Алекс). Потом масштабировал, схематично набросал ландшафт и разместил на нем все запланированные сваи. Светлана мысленно пискнула - она хотела дополнить проект летней кухней, ненужной с точки зрения Игоря и Алекса деталью, для чего просила сделать еще шесть свай, и теперь испытывала разочарование. Игорь выдержал небольшую паузу, вздохнул, вызвав невольную улыбку директора, и "вкрутил" Светланины сваи.

Настал черед Алекса и энергетической системы дома. Ничего нового мы придумать не смогли (да это и не требовалось), поэтому его миссия состояла в том, чтобы оптимально расположить скважину с реактором и канал, не нарушив при этом ни одного правила и доведя систему безопасности до абсолюта.

После Алекса за дело взялась Светлана. Она создала ментальные матрицы помещений дома, и жилых, и производственных - ведь "отдаленное жилище", по нашему общему представлению, должно быть полностью автономным. Мы решили, что в доме обязательно должны быть хлев, в котором хозяева держали бы скот на свой вкус - коров или коз - с полным циклом производства всех молочных продуктов, а также полноцикловый курятник и компактная теплица. Кроме того, Светлана любила комфорт, и сколько мы не доказывали ей, что в отдалении от городов живут люди по большей части неприхотливые, она так и не смогла вообразить быт без бассейна, спортивных тренажеров и домашнего кинотеатра. В последний момент, спохватившись, она без всякого вдохновения прилепила к дому гараж.

Чао занялся водоснабжением и системой очистки. В наших краях не бывает засух, небеса щедро льют воду даже в городах с прирученным климатом, поэтому задачей Чао был выбор и оптимальное размещение резервуаров для накопления и хранения воды, а что до очистки... он просто использовал новейшие предложения Строительной государственной корпорации. Никому не хочется углубляться в такого рода проблемы.

Теперь моя работа - стены и кровля. Простите, ребята.

Каждую секунду ожидая возмущения группы, я представила всем свою разработку - слабопластичные стеновые блоки и специальный связывающий раствор, демпфирующий их подвижность. У нас сейсмически активная зона, и с этим надо считаться. Да, к "тряске" давно привыкли, и люди привычно выходят на улицы, когда все вокруг начинает дрожать, но в том-то и дело, что привыкли... Даже не просыпаются от двух-трехбалльных толчков, а стены-то крошатся и рушатся.

Строго говоря, сама идея пластичной конструкции - не моя, но ее воплощения до сих пор получались анекдотичными, напоминая заселенное желе или минимизируя разрушения за счет усиления тряски. Мои блоки должны быть не разрушаемы колебаниями, а их собственные движения "топил" клей. Алекс и Игорь считали мое предложение авантюрным и отказались даже пересчитать за мной химию и физику блоков с раствором, но я была уверена в том, что все сделала правильно. Конечно, пришлось демонстрировать комиссии все, вплоть до кристаллической решетки, но я не раз тренировалась, и мыслеобразы получились ясными и красивыми.

Опасаясь попасть под праведный гнев одноклассников в случае неодобрения комиссии, я предложила, в качестве альтернативы, возвести стены испытанным материалом.

- Не стоит, - ответил директор Джана, - продолжайте.

Я нарисовала стены, наметила крышу и передала проект на финишную прямую Веронике.

Вероника была готова к моей диверсии - все-таки мы с ней уже почти десять лет работаем вместе - и продумала отделку специально для слабопластичных стен - слабопластичную штукатурку, которую можно было красить большинством современных красок. Крышу она довела до неописуемого совершенства буквально одной мыслью, и так же быстро справилась с окнами и дверями. У нее было редкостное врожденное чувство вкуса - конструкцию любой степени кошмарности она легко и с удовольствием превращала в шедевр. Наверное, поэтому наши проекты (даже проекты песочниц в семь лет) быстро уходили на экспорт.

Когда Вероника закончила, посреди директорского кабинета остался висеть дом, от которого трудно было оторвать взгляд. Даже Алекс забыл свою обиду и смотрел на него с восхищением, а Светлана тихо ахнула.

Я обернулась на комиссию. Все улыбались, а глубоко посаженные глаза человека, очень похожего на Президента, блестели. Мне подумалось, что, если бы это был Президент, блеск объяснялся бы гордостью, ведь нейроцивилизация - его детище, а нашу систему образования он создал наперекор всему миру.

Ксандрия бережно накрыла черную тарелку белой, записав мыслеобраз проекта для тех, кто захочет ознакомиться с ним без обращения к нашей памяти.

- Всем спасибо, - сказал директор Джана и обвел взглядом членов комиссии. - Ваш проект одобрен.

О-о-о! Хотя я слышала эти слова каждый раз по окончании защиты, они вновь и вновь поднимали меня к вершине счастья.

3. Мы и они

Класс встретил нашу группу вопросительными лицами, которые быстро изменились - самый первый взгляд на нас объявлял о триумфе. Джеппо вскочил и обнял нас с Вероникой, словно победил сам, Наташа хмуро уткнулась в книгу, которую читала, Рута отвернулась, делая вид, что вообще не заметила наш приход, а остальные с разными интонациями стали поздравлять нас и расспрашивать о настроении комиссии.

Никто не сказал про члена комиссии, похожего на Президента. Не сообщить такую новость было странно, однако я почему-то почувствовала желание умолчать об этом, и остальные из нашей группы, очевидно, тоже. Во мне шевельнулось давнее подозрение в отношении Ксандрии.

Не дойдя до центра класса, Алекс резко развернулся с таким расчетом, чтобы я на него наткнулась. Хотя маневр я разгадала и тоже резко остановилась, его сжатый от злости рот оказался прямо перед моими глазами.

- Лора! - рявкнул он.

Я по-собачьи наклонила голову, изображая пристальное внимание.

- Какая была необходимость ставить проект под угрозу провала?

Игорь и Вероника, уже дошедшие до своих кресел, вернулись и встали рядом с нами. Чао замер рядом с Умидой - его нервировали вспышки Алекса.

- Не было никакой угрозы.

- Как не было?! Ты же знаешь, что это дело настроения - примет комиссия неопробованную идею, или нет!

- Это не дело настроения. Неопробованные идеи комиссия никогда не принимает, но к моим блокам это не относится.

- Не относится?!

- Нет.

- И кто же их проверял?

Пришлось набрать в грудь побольше воздуха. Алекс имел необходимые задатки лидера, такие как самоуверенность и представительную внешность, но все остальное в нем надо было еще насаждать и возделывать.

- Я заказала составляющие в Строительной корпорации. Я сделала из них блоки и раствор в школьном цехе. Из блоков и раствора я сложила угол высотой полтора метра и длиной сторон тоже в полтора метра - еще месяц назад! Венс завел под угол виброустановку, имитирующую землетрясение, Чао установил внутри альфа-сканер, мы сделали замеры до и после испытаний, испытывали пятнадцать раз. Вероника ассистировала при проверке теплоизоляции. Стенка стоит на заднем дворе школы до сих пор, и мне непонятно, что помешало тебе за все это время лично убедиться в пригодности этой идеи!

- Страх, - безжалостно подсказала Вероника. - Что комиссия доверяет только разработкам Строительной корпорации.

Алекс не взглянул на нее, но чуть заметно вздрогнул.

- Если не хочешь время терять - вся инфа об испытаниях записана на стенке, просто считай! - ободренная Вероникиной поддержкой, повысив голос, закончила я.

- Кажется, Джана сам уже считал, - с примиряющей улыбкой заметил Игорь.

И правда...

Алекс закрыл глаза, сделал глубокий вдох, потом выдох, и сказал:

- Лора, прости.

Открыл глаза.

- Я по крайней мере должен был предусмотреть, что ты так поступишь, и заняться твоим предложением.

Повисла тишина.

- Принято, - буркнула я и отвернулась.

К директору отправилась группа Алана.

Лишь мы устроились ждать, у Игоря запиликал телефон. Прочитав сообщение, он быстро поднялся.

- Это тренер. Поставили дополнительную тренировку перед соревнованиями. Пока.

Расставаться с Игорем всегда было больно. То неподконтрольное, что привязало меня к нему, напоминало короткий поводок с острым крюком, вонзившимся в сердце: лишь Игорь отдалялся, поводок натягивался, и сердце рвалось. Я прекрасно понимала, что это ненормально, что я серьезно больна, и обязательно надо придумать, как вылечиться, но... Его присутствие вызывало такое объемное, такое абсолютное удовольствие, что отказаться от него было равносильно самоубийству.

- Пока, - осипшим голосом отозвалась я.

Впрочем, это к лучшему - рассказ о неприятном повороте моей судьбы откладывается на неопределенное время, за которое всё, возможно, и выправится.

- Так что там у тебя стряслось? - спросила Вероника.

Я начала рассказывать. Странно, но в голосовом выражении ссора с Медеей для меня самой прозвучала мелко - ведь мы просто цеплялись к словам. Однако Вероника отнеслась к моей семейной драме серьезно.

- Непонятно, - сказала она. - Зачем ей было вообще об этом заикаться? Все же и без того ясно. Ладно, не переживай. Конечно, не сегодня, но, наверное, завтра, а уж послезавтра точно отец придет в школу и попросит тебя вернуться. А Медея извинится.

Вероника хорошо знала мою семью, и с ее прогнозом папиного поведения я была согласна: он просто рассердился на нас с Медеей из-за шума, как это случалось в определенные периоды, когда его одолевали приступы жесточайшего эгоцентризма. Но всегда через короткое время он начинал скучать и искал нашей компании - так будет и теперь.

А вот Медея... С ней случилось что-то непредсказуемое и страшное, словно бес вселился. Думать об этом было очень неприятно - вспоминая о потере Медеи-подруги, я словно становилась слабее и меньше.

Группа Алекса вернулась в класс. Из-под удовлетворенных улыбок проглядывала досада - что-то пошло не так, и их проект был принят, но не безоговорочно. Собравшись плотной кучкой, одноклассники тихо обсуждали недочет.

Ушла группа Наташи.

Мне показалось, что девочки пробыли у директора совсем недолго, когда в класс заглянула Ксандрия и, не отходя от двери, позвала меня. Мысленно. Очень строго.

Только успев сказать Веронике, что вызвана классной, предчувствуя что-то нехорошее, я пошла за Ксандрией. Она показала рукой на свой кабинет, пропустила меня вперед, вошла следом и плотно закрыла дверь - все с таким видом, будто происходит какое-то суперважное событие.

- Присядь, Лора, - предложила она.

Я устроилась на краешке кресла для посетителей, лихорадочно соображая, что такое эпохальное может быть связано с моей персоной.

Заняв свое место за столом, Ксандрия повернула ко мне монитор компьютера.

- Я покажу запись уличной камеры, сделанную прошлой ночью, - сообщила она и нажала ухоженным ногтем на кнопку манипулятора.

На мониторе развернулась сумеречная черно-белая картина: перекресток трасс и сидящий в огромном оконном проеме углового здания человеческий силуэт. А что? Это разве правонарушение? Возле окна опускается мотоцикл, с которого сходит второй силуэт, чтобы подойти к первому. Недолго поговорив, оба силуэта садятся на мотоцикл и уезжают.

Я перевела глаза на Ксандрию.

- Это была ты, правда? - выдерживая значительный тон, спросила она. - Служба общественной охраны пришла к выводу, что на записи - несовершеннолетняя, и разослала ее по всем школам. Я уверена, что это ты.

- Я, - растерянно подтвердила я и, не выдержав пристального, анализирующего взгляда, добавила: - А разве нельзя гулять по ночам? Раньше я гуляла. Нельзя сидеть на витринах магазинов? Нельзя сидеть именно на этой витрине?

Взгляд Ксандрии смягчился и стал обеспокоенно-заботливым.

- Ты знаешь, что была на волосок от гибели?

Ух, как патетично!

- Я знаю, - начиная злиться, ответила я, - что в тот момент было отключено отопление.

- Верно, - кивнула Ксандрия. - Почему же ты находилась на улице?

- Мне не было об этом известно.

- Почему же тебя не предупредил твой отец?

- Потому что когда я уходила из дома, об этом еще никто не знал.

- Почему он не предупредил тебя, когда узнал?

- Я оставила телефон.

- Почему? Ведь ты не забыла, ты именно оставила - часы у тебя на руке, а телефон из них ты достала.

- Я не хотела разговаривать с отцом и мачехой.

- Почему?

Это очередное "почему" прозвучало уже издевательски, и даже сочувственный взгляд не сгладил раздражение от него. Разве не понятно?

- Потому что я поссорилась с мачехой.

Ксандрия сделала паузу. Поджав губы, она уставилась на компьютерный манипулятор, подумала с минуту, а потом снова заговорила, теперь тихо и доверительно:

- Что же это за ссора, обидевшая тебя так, что ты умчалась в ночь, решив разорвать все связи с родными?

- Я ничего тогда не решила, я просто обиделась... - запротестовала я. Произнесенные Ксандрией слова прозвучали настолько тяжело, словно у меня действительно, навсегда, не было уже семьи.

- Чем она тебя обидела?

Ксандрия была строгим классным руководителем, но ни разу меня не подводила. Еще года три назад я часто обращалась к ней за советом и ценила ее мнение, и сейчас вдруг подумала, что она сможет мне помочь.

- Медея сказала, что меня не должно быть в ее семье. Что я паразитка и мешаю отцу быть счастливым с его женой и сыном.

Ксандрия замерла. Ее глаза на секунду расширились и остекленели.

- А... раньше она когда-нибудь так говорила?

- Нет. У нас всегда были очень хорошие отношения. Мы обе были более близки друг с другом, чем с отцом.

Ксандрия испустила тяжелый вздох.

- То есть, так внезапно. А ты, может быть, чем-то ее зацепила?

- Не знаю. Она заявила, что я должна была прибрать на чердаке и в подвале, я ответила, что впервые об этом слышу, и что прибрала бы, если бы она мне об этом сказала, и если бы я была меньше, чем сейчас, в зачетную неделю, занята. И тут понеслось: оказалось, что я корчу из себя Золушку, и о Медее из-за меня плохо думают знакомые, что на меня уходят все папины деньги, а ей и Давиду достаются объедки и прочее... В общем, бред.

Ксандрия насторожилась.

- Но ты, я надеюсь, ничего такого не сказала? Не дала понять, что ее умственные способности намного ниже твоих?

Тяжело это - хранить тайну от целого поколения. Ох, тяжело. А еще тяжелее - следить, чтобы и другие ее хранили.

- Нет. Я помню всё, что должна, и я на самом деле, искренне, считаю, что ум - не самое главное в человеке, и уважаю старших за их нравственные качества. Они ничем не хуже нас, а разница между нами обусловлена лишь тем, что нам посчастливилось в детстве научиться управлять мыслями.

Ксандрия смотрела внимательно, анализируя мою искренность. Пусть. Тут не подкопаться.

- Конечно, - медленно подытожила она. - И надо не забывать, что тайну от них мы храним вынужденно - только чтобы о наших возможностях не узнали, и нас не испугались в других странах. Со страха люди способны на любое зло, а мы пока недостаточно сильны. Нас пока мало. Где ты провела эту ночь?

Ой, как же мне не хочется раскрывать Ксандрии свою жизнь...

- У Кастора.

- Это тот молодой человек, который сказал тебе об отключении?

- Да.

- Он тебя не обидел?

- Нет.

- А сегодня где будешь?

- У Вероники.

- Хорошо. В случае чего, обращайся ко мне. Что-нибудь придумаем.

- Спасибо.

- Можешь идти.

Чувствуя себя так, словно пробежала дистанцию, я вернулась в класс.

Вероники не было. Увидев мое окаменевшее лицо, Светлана сказала:

- Ей буквально пять минут назад позвонила мама, и она умчалась, даже ни с кем не попрощавшись - вроде, что-то с папой случилось.

Проблема. Если что-то стряслось с ее родными, я даже звонить ей не буду - не до меня там сейчас.

И папа сегодня сюда не придет - не время еще, он пока дуется на всех и жалеет себя и свой покой.

К Ксандрии обращаться точно не буду - она не домой к себе меня приведет, а начнет процедуру устройства несовершеннолетнего, оказавшегося в трудной ситуации, нет уж.

Значит, Кастор.

4. Защита

Чувствовать себя неким животным, гуляющим "само по себе", было до отчаянья неприятно. Мне никогда не приходили в голову мысли о том, что можно взять и приблудиться к кому-нибудь, и я до позднего вечера бродила по городу, делая перед собой вид, что просто гуляю. После окончания занятий в школе я около часа сидела в сквере, надеясь на папу, но он не пришел. Не пришла и Медея. Проведенное вдали от них время обезображивало все наше общее прошлое и перечеркивало будущее, нагоняя при этом такую тоску, что хотелось плакать.

Вечером я открыла дверь дома Кастора своим ключом.

В прихожей уютно и по-дружески горел свет, словно меня действительно ждали. На кухне бурчал телевизор, и я отправилась туда. Кастор, поглядывая на экран, что-то резал на разделочной доске. Увидев меня, он улыбнулся, и эта улыбка сказала очень много - она была натянутой, без радости. Я ни для чего не была ему нужна. Он просто мне помогал. Даже его объяснение о тяжести одиночества в этом доме - лишь отговорка.

- Не помешала? - спросила я.

- Конечно, нет, - ответил он. - Не срослось с подругой?

- Да, у нее что-то случилось дома.

- Я готовлю ужин. Поможешь?

Кухня Кастора вдруг стала родной. Небольшая, белая и чистая, она не прятала ни ножи, не тарелки - все, что мне понадобилось для кромсания вымытых и ожидающих своей участи овощей, лежало именно там, где это можно было бы искать. Кастор занялся обжариванием мяса, очень ловко обращаясь со сковородой и лопаткой.

- Любишь готовить? - спросила я.

У меня дома все любили, даже семилетний Давид - правда, его бутерброды из наслоений хлеба, колбасы и варенья повергали Медею в кулинарный шок, - но я слышала о существовании людей, которые даже варку макарон считают подвигом.

- Просто готовлю, - отозвался Кастор.

Понятно. В его семье вообще никогда не варили макароны, а мясо, тушеное с овощами, считалось самым незамысловатым блюдом. Придется еще потерпеть становящийся невыносимым голод.

Когда мы, наконец, приступили к ужину в конечной его стадии - стадии поглощения - Кастор сказал:

- Если нужно сменить одежду, гардероб моей мамы к твоим услугам. Все вещи в твоей спальне, в шкафу.

Я чуть не подавилась и выронила вилку.

- Т-ты хочешь, чтобы я надела одежду твоей мамы?..

Кастор приподнял бровь.

- Это было бы плохо?

Потом опустил взгляд и усмехнулся в тарелку:

- Она умела выбирать вещи. Мне жаль их выбрасывать.

Это объяснение заставило меня устыдиться, ведь я безотчетно заподозрила в Касторе психа. Продолжив жевать, я задумалась, почему. А, да, он же носит в себе беду, и это чувствуется, несмотря на его хорошо контролируемое спокойствие. Но он не пытается бороться с болью - он с ней смирился, и не стал бы обманывать себя, подменяя ушедших близких чужими людьми.

Кастор ел, сохраняя улыбку.

Точно, он очень сильный. Способный испытывать боль и гасить ее, анализировать любые обстоятельства и не усложнять их. Редкий тип людей. Гм, вот это знакомство...

Мне не захотелось разочаровывать его, поэтому сразу после ужина я занялась платяным шкафом бывшей хозяйки спальни. Мысль одеться в вещи незнакомой умершей женщины немного нервировала, и я решила не думать о том, что она умерла. Допустим, это просто вещи.

Мама Кастора была худышкой, поэтому моей "нормальной" комплекции могло подойти далеко не все. Отобрав леггинсы, водолазку и длинный ажурный жилет, действительно очень красивый, я посчитала, что сделала для выполнения просьбы Кастора все возможное.

Встретив меня утром на кухне, он одобрительно кивнул. Хотя в глазах его промелькнуло что-то вроде удивления - очевидно, он не ожидал, что одна и та же одежда на разных людях может выглядеть по-разному - он ничего не сказал.

Так я и отправилась в школу.

Вероника не пришла. "В тишине" я отправила ей вопрос: "Что стряслось?", но она не ответила сразу.

Игорь с порога класса разговорился с Чао и добрался до кресла рядом со мной только к началу сеанса.

В перерыве я попросила его посидеть со мной и, спрашивая о вчерашней тренировке, подбирала слова, чтобы рассказать о последних событиях. В итоге получилось:

- Давай сходим куда-нибудь сегодня. Я последние две ночи провела у знакомых...

- Э? - растерялся Игорь. - Это как-то связано?

Я вздохнула, собираясь начать рассказывать самому важному в жизни человеку о важных обстоятельствах, не представляя его реакцию.

- Нет. Но последние два дня я жила не дома.

- Почему? - ровно спросил он.

И тут я поняла, что не могу сказать ему то, что легко сказала Веронике и Ксандрии. Он был абсолютно благополучным мальчиком из идеальной семьи, в которой всё и всегда было правильно. Его родители никогда не ссорились, для всего было свое, четко установленное, время, и общались они между собой всегда в однажды принятом спокойно-доброжелательном тоне, не допускавшем недосказанности. В его семье не могло произойти такого странного конфликта. Даже больше - такого рода отклонения от нормы считались отвратительным извращением.

Статус его девушки обязывал меня быть идеальной. Рассказать о ссоре с Медеей означало поставить этот статус под угрозу - во всяком случае, для родителей Игоря, которые и так проявляли ко мне снисхождение, ведь у меня не было матери, что являлось неправильным. Я не сомневалась в его благородстве, но разлад с родительской моралью причинил бы ему беспокойство.

Поэтому мне стоило огромного труда произнести:

- У нас с Медеей... произошла размолвка.

Игорь молчал. Связи между "размолвкой" и уходом из дома он по-прежнему не видел. А ведь еще надо как-то сказать, что "знакомые", у которых я ночевала, на самом деле "знакомый", и знакомству этому тоже всего два дня...

Зато он увидел, что мне плохо, а значит, я нуждаюсь в поддержке. И он сказал, участливо положив ладонь на мой локоть:

- Не переживай так. Погуляем сегодня, а потом, я думаю, все наладится.

Эти слова сделали меня счастливой. Может, и не стоит рассказывать все остальное? Конечно, стоит. Только вечером. Тем более, что перерыв закончился.

Следующий перерыв заняли Рута с Наташей и Светланой - их заинтересовала моя одежда, особенно жилет, очень замысловато связанный вручную. Строгие принципы Президента в отношении одежды хотя и поддерживались большинством населения, но ограничили ее разнообразие в Нашей Стране, поэтому вещь одновременно и красивая, и соответствующая этим самым строгим принципам, привлекала внимание и возбуждала зависть.

После третьего сеанса, наконец, отозвалась Вероника: "Авария в папиной шахте, - сказала она усталым, но спокойным голосом. - Папа в больнице, и мы с мамой тоже. Уже все нормально, я завтра приду. Потом повторишь для меня сеансы, ладно?" "Хорошо", - отозвалась я.

И тут меня вновь вызвала Ксандрия.

Ничего не объясняя, она повела меня наверх, в надземную часть школы, а там - в зал для собраний. Застыв на пороге, я увидела, что столы и стулья в нем расставлены вдоль стен, а в зале уже сидят: во главе собрания - директор Джана, доктор Вильгельм и еще двое незнакомых людей, все с пугающе серьезными лицами; у ближней стены - мой папа, ничего не понимающий, угрюмый, и бледная Медея; у дальней стены - такой же растерянно-угрюмый Кастор и какой-то мужчина. Ксандрия, указав на ближний к двери ряд стульев, прошла вперед и села между Джаной и Вильгельмом.

Ощущение было такое, словно на меня напали. Но ведь этого быть не может...

- Что здесь происходит? - громко спросила я.

Ксандрия выпрямилась на своем месте, придала лицу самое красивое выражение и мягко ответила:

- Лора, пожалуйста, займи свое место.

Я чуть не крикнула, что в этом зале нет моего места, но ее тон меня сбил - она словно с больным ребенком разговаривала - и вместо этого я просто села на ближайший к двери стул.

Отец пристально смотрел на меня. Медея отвела взгляд.

- Можно начинать? - почему-то тихо спросил директор Джана. - Все явились?

Ксандрия бодро кивнула.

- Все, кроме Александра Клауди. Был извещен сегодня утром.

Мне подумалось, что все происходящее - просто тревожный сон. Саша-то здесь для чего нужен?

- Итак, - чуть громче произнес директор Джана и прокашлялся. - Уважаемые граждане, мы собрались здесь, чтобы провести внеочередное заседание комиссии по делам несовершеннолетних. Поводом для него послужило чрезвычайно тревожное происшествие с ученицей нашей школы Лорой Глорией Клауди.

Меня оглушило.

Глория?! Это имя дала мне мать, я с самого детства его ненавидела.

Комиссия по делам несовершеннолетних?! Такая есть?!

- Лора, не волнуйся, пожалуйста, - вновь мягко заговорила Ксандрия. - Никто ни в чем тебя не обвиняет. Мы хотим тебя защитить.

Наверное, мое лицо покрылось пятнами, раз не только телепаты Джана и Вильгельм напряженно сжали ладони, но и папа еще сильней нахмурился.

- Ты даже можешь не отвечать на вопросы, если хочешь, - попытался ободрить меня школьный доктор.

- От чего защитить? - неожиданно злым голосом спросила я.

Директор Джана снова прокашлялся.

- Видишь ли... Так получилось, что ты могла погибнуть позапрошлой ночью. Ты оказалась одна на улице в момент аварийного отключения отопления. Если бы совершенно чужой человек не предложил тебе помощь, ты бы умерла. А между тем, есть люди, которые обязаны о тебе заботиться, и государство до сих пор не вмешивалось в твою судьбу только потому, что доверяло им. События позапрошлой ночи подорвали это доверие. Теперь необходимо выяснить, стоит ли вообще им доверять. Итак...

Директор Джана посмотрел на моего отца.

- Виктор Клауди, известно ли вам было о том, что ваша дочь позавчера после одиннадцати часов вечера ушла из дома?

Вопрос с подковыркой. Любой ответ на него играл против папы: не было - значит, он не интересовался дочерью вообще, было - значит...

- Да, было, - твердо ответил он.

- Когда вы узнали об отключении? - спросил доктор Вильгельм.

- Около двенадцати часов ночи.

Мог бы сказать, что только утром... Но папа весь был в этом - он считал, что никто не вправе его осуждать, и он ни перед кем не должен оправдываться.

- Вы предприняли что-нибудь, чтобы найти свою дочь?

- Нет.

Члены комиссии различными способами изобразили крайнее удивление: Ксандрия вопросительно наклонила голову, директор Джана недоверчиво улыбнулся, доктор Вильгельм вскинул брови, а двое незнакомых членов комиссии в упор уставились на папу. Он промолчал.

- Почему? - спросила Ксандрия.

Игнорировать прямой вопрос было еще глупее, чем оправдываться, поэтому, выдержав гордую паузу, папа со всем высокомерием, на которое только был способен, ответил:

- Я не выгонял свою дочь из дома. Она могла вернуться в любой момент.

Члены комиссии передернули плечами.

- И вы совсем не беспокоились? - воскликнул кто-то из чужих.

- А это имеет значение? - тут же ощетинился папа. - Это чем-то могло ей помочь?

Всё. В глазах заботливой общественности он - чудовище.

Но ведь это не так! Он никогда не различал взрослых и детей и не умел делать скидку на возраст, не переносил, когда ему навязывали решения, поступки или настроение, но со всем этим я научилась мириться за его готовность помогать в ответ на честную просьбу и за его надежность - на самом деле он никогда меня не подводил.

- М-да... - многозначительно произнес один из чужих.

- С папой все ясно, - вздохнул второй. - А что же мама?

- Нет мамы, - смущенно буркнул директор Джана. - У вас в повестке все написано.

Чужой торопливо заглянул в лежащий перед ним листок.

- Ничего себе... - через пару секунд забормотал он. - Так этот человек, являясь единственным родителем... зная, что никто кроме него не проявит участия к ребенку...

- А кто же рядом-то сидит? - зашептал другой.

Медея резко выпрямила спину.

- Медея Клауди, - обратилась к ней Ксандрия, - вы можете рассказать нам о причинах ухода из дома вашей несовершеннолетней падчерицы?

Медея вскинула голову и сжала губы. Такое решительное и злое выражение было нетипичным для ее лица - нежного, даже кукольного, в форме сердечка (она всегда подчеркивала эту особенность, укладывая волосы в высокую прическу, чтобы маленький подбородок казался еще меньше, а красивые, почти круглые, светло-зеленые глаза - еще больше), и мне на миг показалось, что ее подменили другим человеком.

- А разве я должна вам рассказывать? - в точности копируя тон папы, спросила она.

Ксандрия прикрыла глаза, что означало: "Терпение, только терпение" - и задала вопрос иначе:

- Медея, вы сказали Лоре в категоричной форме, что ее присутствие в вашем доме нежелательно?

Папа медленно повернул голову к жене.

- Да! Сказала! - заявила она.

Папа беззвучно шевельнул губами, но я расслышала: "Почему?".

- И не жалеете об этом? - недоверчиво поинтересовался член комиссии.

Медея колебалась. Так просто и понятно было бы ответить: "Жалею", - и все бы закончилось, вернулся бы прежний счастливый мир, не всегда идеальная, но крепкая и любящая семья...

- Не жалею.

Что?

- Я просто устала терпеть. Я вышла за Виктора, а не за его прежнюю семью. Целых шесть лет я мирилась с постоянным присутствием в своей жизни двух посторонних людей, и только два года назад от нас наконец съехал его старший сын - какое это было облегчение... словно тяжелый груз сбросила. Но еще два года терпеть его дочь... Не хочу! Не хочу!

Что?

- Что ж в ней такого... что трудно терпеть? - тихо спросил доктор Вильгельм.

- Да казалось бы ничего, - стервозным тоном охотно ответила Медея. - Но мне надоело считаться с ее мнением о том, что готовить на ужин, куда отправиться в выходные и какого цвета вешать шторы на кухне. И деньги. Виктор полгода не мог купить мне новый телефон, хотя такие у всех наших знакомых уже давно были, потому что Лорочке, видите ли, то такая примочка к компьютеру нужна, то сякая...

Что? Это же ложь...

Папино лицо вытянулось до неузнаваемости. Он не мог жениться на такой женщине.

- Простите, а вы где работаете? - зачем-то спросила Ксандрия.

Она знала ответ.

- Нигде. Я воспитываю сына! - высокомерно ответила Медея.

- Семилетнего? - сверившись с повесткой, уточнил чужой член комиссии. - Уже третий год посещающего образовательное учреждение по полному учебному режиму?

Медея не потеряла тон:

- А как же? У нас дом, как у любой приличной семьи. Сколько нужно времени и сил, чтобы его содержать в порядке, вам известно? А детям для правильного развития требуется идеальная чистота! Когда мне работать? Однако социальной нормы на потребности современной женщины не хватает.

Что за бред? Она что, роль выучила и теперь ее играет?

Какого-то места работы у Медеи нет - это правда, но она занята вовсе не наведением чистоты в доме и не выбором модели телефона. Она проводит праздники, лучшие семейные и дружеские торжества в городе, причем от написания сценария с текстами песен и музыкой до шитья костюмов и оформления залов. У нее всегда отбоя не было от клиентов, и я часто помогала ей в меру своих скромных способностей. Хотя деньги за свои услуги она брала небольшие, но на "потребности" хватало, и она никогда не просила их у мужа.

Зачем она лжет? Зачем выставляет себя тем, кем не является?

- Гм, ну, понятно, - промямлил директор Джана. - Остался вопрос к Виктору Клауди: вы слышали, что позавчера ваша жена говорила вашей дочери?

- Нет, не слышал, - тяжелым, мрачным голосом сказал папа.

- Разве она говорила тихо? Не так, как сейчас?

Папа был в растерянности - только этим можно объяснить его ответ:

- Она кричала. Лора тоже кричала. Я закрыл дверь, чтобы не слышать. Не выношу, когда кричат.

Ну вот, теперь в глазах комиссии он не только равнодушен к дочери, но и малодушен по жизни. Совсем никакой.

Выдержав паузу, члены комиссии стали совещаться. Поскольку двое чужих не были телепатами, вся комиссия совещалась "звуком", то есть шепотом, и я могла бы расслышать, что они говорили. Но я была оглушена происходящим и в прямом, и в переносном смыслах, поэтому вердикт комиссии обрушился на меня, как удар молнии.

- Комиссии сложившаяся в семье Клауди ситуация видится совершенно определенной, - размеренно, скорбно сообщил директор. - Связь несовершеннолетней с единственным родителем утрачена, атмосфера дома вокруг нее враждебная. Единственным возможным способом урегулирования является признание того, что уже произошло. Итак, установив обстоятельства дела, комиссия по делам несовершеннолетних постановляет: Виктора Клауди лишить родительских прав и освободить от родительских обязанностей в отношении его дочери Лоры Глории Клауди. Содержание семьи пересчитать, исходя из социальной нормы на трех человек.

Только через минуту я заметила, что стою на ногах и не дышу.

- Лора, ты в порядке? - ненатурально встревоженно спросила Ксандрия.

- Сейчас пройдет, - ласково заверил доктор Вильгельм.

- Осталось решить только вопрос о дальнейшем устройстве судьбы Лоры, - продолжил Джана. - Есть предложения?

- Ну, - подал голос чужак. - Обычно устраиваем к родственникам, но, судя по повестке заседания, у Лоры Глории родственник только один - Александр Клауди, старший брат. Совершеннолетний...

- Лора, скажи, - вдруг перебила Ксандрия, - почему ты не отправилась к Саше, когда услышала об отключении отопления?

К Саше? В казарму? Даже в голову не пришло. У нас хорошие отношения, и я навещала его примерно раза три с тех пор, как он от нас уехал, но проводила там обычно не больше чем полчаса. Остаться в казарме на ночь по моим представлениям о нормальном было невозможно - уж слишком образ жизни Саши и его друзей отличался от того, в котором мне было комфортно.

Я промолчала.

- Ясно, - подвел итог доктор Вильгельм. - И по нашему вызову Александр Клауди не явился. Эта семейная связь тоже разорвана. Что остается?

- Кто, - возмущенно поправила его Ксандрия. - Жизнь все решила за нас. Если я не ошибаюсь, Лора две ночи подряд провела дома у Кастора Линсея по его приглашению и уже вполне там освоилась. Учитывая общественную активность и положительный опыт в попечительстве, предлагаю назначить Кастора Линсея опекуном Лоры Клауди.

Мы с Кастором уставились друг на друга одинаково потрясенными глазами. Он медленно встал.

- Кастор, - покровительственно улыбнулся директор Джана, - вы согласны быть опекуном этой девушки?

Лишь секунду подумав, Кастор кивнул.

- Согласен.

- Ну вот, - с удовлетворением откидываясь на спинку кресла, подытожил доктор Вильгельм, - все и устроилось самым наилучшим образом.

В этот момент дверь распахнулась, и в зал ворвался запыхавшийся Томас, друг Саши.

- Что здесь происходит?! - крикнул он. - Александру Клауди полчаса назад прислали повестку, но он с утра на боевом дежурстве...

В наступившей тишине все взгляды пересеклись на озабоченном лице директора.

- Да это, в общем, уже и не важно, - сказал он и поднялся. - Заседание закрыто.

5. Соседи

Если бы Кастор не вывел меня наружу, я так и осталась бы стоять в зале статуей. Мы прошли мимо Томаса, чуть не сбив его с ног, и я только успела заметить странное выражение его лица в этот короткий момент. Они с Кастором точно были знакомы раньше.

Но на самом деле мне было не до них обоих. Я хотела проснуться. Я ждала, когда наваждение закончится, откроются глаза и станет окончательно ясно, что все произошедшее - просто нелепый кошмар, следствие нервного напряжения зачетной недели. Но пробуждение не наступало. Нелепый кошмар случился наяву. Тогда мне захотелось заснуть.

- Лора, держись, - слегка тряхнул за плечи Кастор.

Я вдохнула.

Мы стояли у школьного крыльца, на переднем дворе, куда из школы выходили люди. Папа и Медея уже были в своей машине, но пока не уезжали. Я заставила себя посмотреть на них: Медея застыла на переднем сиденье, закрыв глаза, а папа испытующе рассматривал нас с Кастором. Может, еще есть надежда? Не в моих силах подойти к машине и сесть на свое обычное место за Медеей, но он-то может выйти и хоть что-нибудь сказать мне... Если на самом деле не хочет потерять.

Он медлил. Вероникина мама как-то обронила, что мужчинам в действительности не нужны дети - они лишь принимают их, как условие сытой семейной жизни, поставленное женой, но подсознательно стремятся от них освободиться. Похоже, именно такое освобождение и происходило сейчас для моего отца.

- Пойдем домой, - сказал Кастор.

Больше ничего не оставалось.

Стоп! А Игорь?

Я мысленно позвала его, но он не отозвался.

- Я приду... попозже, - ответила я Кастору.

Игорь единственный мог сказать сейчас, что жизнь не кончилась, и что-то хорошее еще обязательно случится. Я повторила зов.

Кастор отвернулся, приложив к уху телефон. Я увидела, что папиной машины уже нет - они тихо уехали, так ничего и не сказав. Кажется, земля покачнулась... Землетрясение? Нет, голову повело.

Вдруг откликнулся Игорь: "Сегодня не получится, извини". И всё. Без объяснений. Тот, кто был нужен больше всего, отмахнулся от меня, как от назойливого насекомого.

- Идем, - повторил Кастор, будто не услышал мой ответ.

Через полчаса я вновь сидела на его кухне, сжимая в ладонях чашку с горячим морсом.

В голове крутился вопрос: что во всей этой истории особенно не так?

Вроде бы, виновник моего несчастья очевиден - Медея, - но почему тогда фальшивила Ксандрия? Почему директор Джана избегал на меня смотреть? Где заблудилась Сашина повестка? Какое это все имеет значение?

Никакого. Об этом бесполезно даже думать, ведь через Медею не перешагнуть.

Кастор стоял у окна и смотрел на улицу.

- Тебе не надо на работу? - очнулась я.

- Нет, сегодня больше не надо, - вздохнув, ответил он.

И меня в своем доме ему совершенно не надо... И я прекрасно понимаю, почему он все-таки согласился быть моим опекуном - по той же причине, по которой привел сюда два дня назад - он слишком ответственный. Вопроса: "Кто, если не я?" - для него даже не существует.

...Так ведь и мне не надо. Разве я одна не проживу?

- Эмансипация. У меня должно быть достаточно денег на счете, чтобы снять жилье.

Кастор холодно пожал плечами.

- Эмансипированным не приходится платить за жилье - если, конечно, их устраивает однокомнатная квартира, которую предоставляет государство. Она входит в гарантированную социальную норму взрослого человека.

О. Это же чудесно. И не нужен мне никто. Если станет скучно, в крайнем случае заведу кошку.

- А что нужно для эмансипации?

Кастор повернулся ко мне.

- Только удостоверение личности и заявление, которое подается в комиссию по делам несовершеннолетних.

Меня передернуло. Впрочем, еще один контакт с этой "душевной" компанией я бы пережила... Но Кастор положил конец зародившейся мечте:

- Уже поздно. Законодательство Нашей Страны не предусматривает возможности эмансипации подопечных. Это выход из родительской семьи, который для тебя уже состоялся.

Я непроизвольно застонала.

- Что же делать?!

Кастор сел за стол напротив меня.

- Зачем?

Он с интересом смотрел прямо в глаза.

Я нервно хмыкнула.

- У тебя на лице написано, что я здесь лишняя.

Кастор улыбнулся краем рта.

- Странно. Раньше мое лицо меня не подводило. На нем должно быть написано, что я не представляю, как быть опекуном шестнадцатилетней девушки. На нем должен быть написан вопрос: зачем вообще опекать человека, который уже повзрослел? Разве что формально.

- Мне почти два года придется прожить в твоем доме.

- Не вижу в этом проблемы.

- А тебя не злит, как с тобой обошлись? Тебе же не оставили выбора!

- Вот еще. Выбор у меня был, и до сих пор есть. А уверенность комиссии в том, что задача решена наилучшим образом... забавна своей наивностью.

Что он делает? Он точно пытается повлиять на мое отношение к ситуации, в которой мы оба оказались, но куда он меня толкает?

Впрочем, скорее не толкает, а пытается удержать - вокруг меня пропасть, и я не знаю, куда шагать, чтобы не свалиться. Паника - вот что я чувствую. А почему? Много ли я потеряла? Много ли места в моей жизни занимала семья, которая даже не знала обо мне самого главного - чем и как я занимаюсь? Почему-то много.

Давид теперь один, ему будет тяжело. Конечно, всем детям-телепатам, растущим без старших братьев и сестер, приходится учиться скрывать от близких полученные в школе навыки, но он-то пока к этому не привык. Он, по натуре очень общительный, каждый день взахлеб рассказывал мне о том новом, что узнал на сеансах. Часто он не мог удержаться и "болтал" во время ужина, а родители не понимали, почему он во время еды корчит рожицы, а я смеюсь...

Как папа с Медеей скажут своему сыну, что меня больше нет?

Кастор протянул руку к навесному шкафчику и достал из него пузатую бутылку с прозрачно-коричневой жидкостью и золотистой этикеткой. Поставил на стол стакан.

- Крепкий алкоголь? - спросила я.

- Не такой уж и крепкий, - ответил Кастор, наливая, - примерно половина максимальной крепости. Традиционный напиток здешних мест. Это тебе.

Ну и ну. До сих пор ничего крепче ягодного вина я не пробовала.

- Вот такой я опекун, - насмешливо пояснил Кастор.

Я выпила - опекуна следует слушаться.

"Традиционный напиток" прямо в горле превратился в пар и укутал мозг. Стало легче. Мысли о произошедшем уже не вызывали панику, они лишь царапали.

Я больше не приду в дом, где провела всю жизнь... Плохо. Две тяжелых слезы плюхнулись на дно стакана.

Свою замечательную комнату с собственноручно расписанными голубыми стенами я больше не увижу... Кап.

Ну, хоть в гости-то я смогу приходить?

А к кому?

Медея видеть меня не хочет. Давиду она скажет про меня что-нибудь плохое, чтобы не жалел. Папа...Кап, кап.

- Почему он не подошел ко мне? - вслух спросила я.

Кастор помолчал, откинулся на спинку стула и, наконец, ответил:

- Потому что нас всех снимали камеры телеканала "Полис". Наверное, не хотел превращать семейную трагедию в мелодраму.

Снимали... телекамеры? Это попадет в новости? Теперь, по крайней мере, ясно, зачем Ксандрия принимала красивые позы, а доктор Вильгельм следил за дикцией...

Стало душно. В глазах потемнело.

Кастор схватил меня за руку и рывком вытащил через заднюю дверь во двор.

Когда свежий воздух ветром ворвался в меня, а звон в ушах затих, я смогла осознать то, что услышала.

- Разве... разве так можно? - пересиливая дрожь, выговорила я. - Я вовсе не хочу, чтобы о том, как я живу, знали все...

- Можно, - спокойно ответил Кастор. - В Нашей Стране никто не обязан хранить чужие секреты. То, что происходит с тобой или с любым другим человеком, будет тайной только до тех пор, пока не заинтересует кого-нибудь еще.

- Как... так?..

- Вот так. Люди имеют право знать, с кем общаются.

В его голосе ясно слышалась ирония - он не был согласен с тем, о чем говорил, и сам научился обходить общепринятые правила.

- И кому какое дело до распада нашей семьи?

- Я думаю, цель была - показать общественности, как быстро и эффективно защищаются права несовершеннолетних. Возможно, попугать родителей, которые не прислушиваются к своим детям.

О, да для общества это просто бомба. Я больше чем уверена, что сочувствие старшего поколения будет на стороне отца и Медеи, да и за свое не поручусь...

- Можно, я не пойду завтра в школу?

Спокойное лицо Кастора стало твердым.

- Нельзя. И я сам утром тебя отвезу.

Вон она какая - опека.

- Кастор, ты не понимаешь... С некоторыми одноклассниками у нас давнее соперничество, и они воспользуются этой историей, чтобы забросать меня грязью...

Его глаза сузились - он прекрасно понимал.

- Соперники, с которыми едва удается поддерживать видимый мир? Переворачивать факты могут только скрытые враги. У настоящих врагов факты не превращаются в оружие - только сплетни или ошибки. Значит, вам пора снять маски и обнаружить вражду. Тогда они ничего тебе не сделают.

- Как это?

- Я научу.

Ну вот. Теперь еще и осваивать приемы самообороны... А по голове уже никто не погладит... И в щеку не поцелует.

Из глаз снова покатились слезы. Я отвернулась, чтобы вытереть их ладонью, и тут увидела, что в маленьком внутреннем дворике мы не одни - метрах в десяти от нас, у сетчатой изгороди, обозначавшей границу участка, стоял, тяжело опираясь на трость, пожилой мужчина. Очень пожилой. Он был одет в мешковатые шерстяные брюки, коричневый свитер и замшевую куртку, обут в ортопедические ботинки, гладко выбрит и почти совсем лыс. Его светло-голубые глаза рассматривали меня с такой симпатией, что мне впервые за последний час удалось вдохнуть легко и свободно.

- Это твой дедушка? - тихо спросила я Кастора.

Кастор обернулся.

- Нет. Это... тоже подопечный. Добрый день, Георгий! У вас с Ангелиной все в порядке?

Пожилой мужчина приветливо мне улыбнулся и кивнул Кастору.

- День добрый, Кастор. Сегодня был доктор, зайди к нам попозже, кое-что надо будет сделать.

Его голос был неожиданно громким и чистым. Сказав это, он ушел в дом - в той части стены была своя задняя дверь.

- "Положительный опыт в попечительстве", - вспомнила я слова Ксандрии.

- На самом деле, не такой уж большой опыт, - возразил Кастор. - Попечителями Георгия и его жены Ангелины были мои родители - это их старые знакомые, еще с довоенных времен. Когда родители погибли, я вернулся в этот дом и взял попечительство, чтобы им не пришлось переезжать.

Пожалуй, хоть что-то хорошее этот день принес: старики в Нашей Стране большая редкость. Из местных жителей их осталось очень мало, как и самих местных жителей, а старшие родственники новых граждан ехали сюда неохотно, несмотря на вызывающие зависть достижения медицины и официальные приглашения (администрация Президента не скрывала, что вместе с пожилыми ожидаются их пенсии, выплачиваемые на родинах - дополнительный приток иностранной валюты).

Значит, теперь мои соседи - настоящие бабушка и дедушка...

6. "Плохая" девочка

Кастор научил.

Утром он провел неожиданно жесткий тренинг, рефреном которого сделал идею "Если боишься войны - значит, она уже началась". Вокруг - враги. Ксандрия, директор Джана и доктор Вильгельм не пожелали оставить мне выбор - они враги, как бы елейно ни улыбались. Те из моих одноклассников, поведение которых я не могу предсказать - враги, поскольку мучают меня неизвестностью. И все остальное в этом же русле. В школу я явилась, злая как черт, и ворвалась в класс, ни с кем не здороваясь.

Вроде бы, ничего не произошло. Все, кто уже пришел, продолжили заниматься тем, чем занимались до моего прихода, но их внимание я чувствовала. На несколько секунд притихли Наташа, Рута и Клара, оценивающе проследив за мной глазами, неодобрительно ухмыльнулся Алекс, пристально посмотрели Алан и Шен...

Рядом плюхнулась Вероника.

- Автограф дашь, звезда телеэкрана? - радостно крикнула она.

- А мама тебе не запретила со мной водиться? - мрачно спросила я.

Она хихикнула.

- Нет! Папа запретит, когда узнает. Давай рассказывай: Кастор - он какой?

Я вздохнула.

- Ты же видела.

Сама я эту чертову передачу не посмотрела - оказалось слабо.

Вероника закатила глаза:

- Как он сказал: "Согласен!". М-м-м! Это мужчина!

Ей явно нравилось, что в мою жизнь затесался кто-то, способный вытеснить Игоря - это было слишком очевидно.

А вот и он...

Появился в проходе, осторожно скользнул по мне взглядом и сразу отвернулся...

Я перестала слышать Веронику и все остальные звуки. В голове шумело, а в груди ныло.

Это конец.

Быть не может. Он же любит меня! Это же он говорит, что я удивительная и особенная, это он не может со мной расстаться вечерами, и, когда мы наедине, часами не выпускает из рук!..

Игорь сказал что-то Захару, тот ответил коротко, односложно, но Игорь не пошел дальше, а задал вопрос Лесю. Всё - чтобы не идти ко мне, не садиться рядом.

Это конец.

Да нет же! Невозможно! Когда мы рядом, мир взрывается от нашего счастья, наша любовь - это чудо, которое мы оба должны беречь - он знает, он сам говорил!..

Фальшиво заинтересованный беседой с Лесем, он сел в кресло рядом с ним.

- Жестец, - тихо, разбивая мою временную глухоту зашкаливающим искренним презрением, сказала Вероника.

Мне не показалось. Она тоже именно так поняла поведение Игоря. Не может быть.

- Ты с ним поговорила? - вдруг спросила Вероника.

- Да, но без конкретики. Он отменил встречу, на которой я собиралась рассказать всё.

Неужели он так выражает обиду? Это правильно?..

Погас свет. Начался сеанс биологии, но я ничего не видела. Мои мысли крутились вокруг Игоря, и как ни заставляла я себя настроиться на учительские телепатемы, постоянно сбивалась на эту жуткую картину - он видит меня и не подходит... Вроде бы, всё очевидно - нашей истории пришел конец, - но я не могла в это поверить. Мне было слишком больно в это верить.

Во время перерыва меня позвала Ксандрия. Я проигнорировала зов.

Убитая, но злая, я не двигалась с места и ждала хотя бы его взгляда, хотя бы сухого "привета" - чего угодно, что хоть на секунду дало бы мне иллюзию спасения. Но он упорно не смотрел в мою сторону. Он заговорил с Джеппо, и тот, отвечая, удивленно перевел взгляд на меня, явно не понимая, почему Игорь пристает к нему с пустыми разговорами вместо того, чтобы находиться в соседнем с моим кресле.

Вероника вышла из класса, и на ее место уселся Алан.

- Зубы или глаз?

- Что? - не поняла я.

- Игорю выбить, - коротко объяснил он.

О. Ничего себе. Неужели мне не удалось скрыть свои мысли? Это совсем плохо - Сашка еще в детстве научил меня приемам блокировки чужого внимания, которые преподавались только в его военизированной школе, причем натренировал так, что приемы эти дошли до уровня рефлексов, и если они вдруг утрачены, то я действительно труп.

- Спасибо, не требуется.

Предложение Алана, одного из лидеров среди наших парней, подействовало, как дружеский пинок: и унизило, и поддержало. Если за меня хотят заступиться, значит, я выгляжу жалко, и это противно; если Игоря осуждают его же друзья, значит, он поступает со мной действительно неправильно.

Но от этого не легче.

Алан вернулся на свое место, пришла Вероника, и начался сеанс истории. Во время него я вновь услышала зов Ксандрии, и злость, с которой я поставила ментальную стену между нами, вернула мне малую часть достоинства.

Однако боль становилась уже нестерпимой. Я чувствовала, что нужно смириться, но дурацкая надежда усиливала ее, не давая поставить точку в этой истории. Наконец, я крикнула Игорю, вырывая из сеанса: "Объясни, что случилось!", и он отреагировал тупым молчанием. Тогда я разозлилась: "Не выйдешь отсюда, пока не объяснишься! И мне плевать, какая это будет сцена!". Помолчав всего три секунды, он нехотя ответил: "Хорошо. После занятий".

И вот теперь боль отпустила. Хотя бы еще один, последний, раз, мы побудем вместе. Хотя бы недолго, но он еще будет моим...

Больше никто не заметил мой скандальный вопль, все остались в потоке образов историка Клауса. Что ж, рефлексы в порядке. Я еще жива.

За весь учебный день я так и не встала с места. Это вполне соответствовало оборонно-агрессивной позиции, заданной утром Кастором, и сработало вместе со всем остальным по полной: никаких выпадов против меня не было. Я знала, что меня обсуждают, но чувствовала, как с каждым часом отношение отдельных одноклассников меняется от злобной радости к уважению, и мысленно поблагодарила своего опекуна.

Вероника собиралась прогуляться со мной после школы, но я попросила ее уйти.

Игорь сдержал обещание. Не шевелясь и всей своей неподвижной спиной демонстрируя недовольство, он ждал, пока класс опустеет. Меня опять накрыла боль, которая сначала переполнила сердце, а потом поднялась до головы. Дышать стало трудно. Неимоверным усилием я подняла свое тело, заставила пройти через полкласса и сесть рядом с Игорем. Он посмотрел на меня безмятежными мраморно-серыми глазами, самыми красивыми на свете.

- Что случилось? - сквозь зубы спросила я.

Он вздохнул и ответил с упреком:

- Ты же сама поняла. Зачем понадобилось это выяснение отношений?

И столько искреннего непонимания было в его голосе, что я почувствовала себя истеричкой, мешающей нормально жить нормальным людям. Если бы не Вероника с Аланом, я бы окончательно в это поверила и устыдилась, но они только что поддержали меня и осудили его. Нормальные, кстати, люди.

- Затем, что мне нужно знать, что я сделала не так.

Он удивился:

- Ничего. Просто я понял, что нам нельзя любить друг друга. Мы друг другу не подходим.

Злость на такое лицемерие задушила боль, и я смогла говорить, как обычно.

- Ты мне подходишь. А как ты понял, что я тебе не подхожу?

Игорь вдруг замер, словно этот вопрос его ошарашил, и ответ на него еще надо было найти. Он прикрыл глаза и произнес неуверенно:

- ОНИ сказали. Они... устроили такое... Они говорили о тебе такие вещи... Я боролся всю ночь, но они замучали меня... Только когда я отказался от тебя, они отстали, и мне стало спокойно.

Родители?! Родители промывали ему мозги до утра? Впрочем, я этого и ожидала. Не ожидала только, что он сдастся.

- И ты согласился ради покоя.

Игорь распахнул глаза и гневно сжал чудесные полные губы.

- Да, я трус! - вдруг сказал он. - Но я не мог такое выдержать. Ты понимаешь, что они бы и сейчас меня доставали, и всегда? Так лучше...

Теперь в его голосе звучало упрямство, которое, наконец, убило надежду. Ничего не вернется. Он больше не будет моим.

Вновь заныло в груди и стало трудно дышать.

- Значит, теперь никогда.

Он опять закрыл глаза и выдохнул:

- Да, прости. Я бы хотел, чтобы мы могли общаться, как друзья, но ты ведь не сможешь...

Что это значит? Ах, да, я действительно не смогу. Какая-то странная, слишком глубокая, эта боль - она не пройдет. Мне всегда будет невыносимо видеть его и знать, что мы уже не вместе.

- Дай мне еще один день, - безжалостно давя гордость, попросила я. - Этот.

Он задумался, но только на минуту, и ответил неожиданно легко:

- Хорошо. Давай через час встретимся в лесу, там, где обычно гуляли. Только выйдем из школы не вместе. Ты первая.

Боясь издать какой-нибудь неконтролируемый всхлип, я быстро встала и вышла из класса, а потом почти бегом - из школы.

7. Хороший "мальчик"

Пара снежинок, то ли самых замороженных, то ли самых везучих, долетели до меня из-за силового занавеса и застряли в волосах. Маленькие и тонкие, на фоне моих темных волос они выглядели беззащитными и, как ни странно, чуть согрели, на минуту приглушив ноющую боль в груди.

В десяти метрах предо мной бушевала зима. Ветер взметал снег и расшвыривал по окрестностям, словно бесился от невозможности проникнуть в город. Возле занавеса так было почти всегда - здешняя природа сопротивлялась вмешательству слабых теплолюбивых существ. Хитрых, расчетливых...

Сейчас я была с ней заодно. Вот только не достало мне такой силы биться, взметать все вокруг и выть.

В трехстах километрах севернее, в глубине полуострова, двадцать лет назад построили другой город теплолюбивых существ, но так, чтобы не задирать полярные ветра - его вырыли под землей. Точнее, под землей расположили все дороги и три четверти производственных и жилых помещений, но ради оставшейся четверти менять климат не стали. Дневное освещение города обеспечивали прозрачные купола, а энергию для жизни - такие же реакторы, как у нас. Говорят, люди ко всему привыкают, но я не смогла бы жить без неба. И без этого бесежа - тоже.

Я здесь весь день простояла.

Утром честно сказала Кастору, что в школу не пойду, и он в этот раз не настаивал. Спросил, что случилось, и только. Не услышал ответа, немного подумал и кивнул. Я моталась по городу, убегая от собственной боли и любых мыслей, которые могли ее усилить, и это удавалось. Какое-то время. Но без всяких мыслей вообще оказалось тоскливо - против этого восстал мозг, привыкший вспоминать, анализировать и искать... Тогда я пришла сюда, на границу тепла и снежной равнины - рассчитывать силу порывов ветра и траектории полета снежинок. Увлекло.

А больше меня ничто не спасет!.. Я буду с ума сходить от боли, думая об Игоре, ведь вчерашняя прогулка лишь позволила мне восстановить дыхание после удара и жить дальше, но мне не нужна такая жизнь! Жестец... Не проходит. И не пройдет. Если буду пытаться жить нормально - не пройдет. Но умирать из-за тонкошеего придурка, пусть самого прекрасного на свете - глупо. Лучше мучиться, всем врагам назло...

Черт! Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ЭТО БЫЛО СО МНОЙ!

Хотя... Чего же я ждала от жизни? Я настолько никчемная, что собственная мать меня бросила, не дорастив даже до двух лет - не захотела любить. Я только изо всех сил стараюсь выглядеть сильной и успешной, но на самом деле я полный ноль, не заслуживающий даже внимания.

Снежинки, хоть вы сделайте что-нибудь сильное - взлетите еще чуть повыше...

Вдруг в "тишине" раздался голос Кастора:

"Лора, если тебе не сложно..."

Пришлось ответить:

"Я слушаю".

"Хорошо. Мне придется задержаться на работе, но я должен был приготовить ужин для Ангелины и Георгия. Обычно Ангелина справляется сама, но она третий день плохо себя чувствует. Георгий готовить не умеет. Выручишь?"

Нет, обреку беспомощных стариков чувствовать себя забытыми и ненужными, а сама тут буду собственными слезами упиваться.

"Конечно. Уже еду".

"У Ангелины диета. Все нужные продукты на второй полке в холодильнике, а рецепты... где-то там же... были".

Неуверенность Кастора в последних словах "прозвучала" настолько комично, что мне расхотелось плакать. Это еще успеется, на это вся жизнь впереди. А сейчас надо быстро домой.

Через полтора часа я уже стучалась в добротную деревянную дверь в дальнем конце коридора, придерживая коленом поднос с четырьмя дымящимися тарелками.

- Войдите! - ответил встревоженный голос - звонкий и надтреснутый, именно такой, каким я представляла себе голос бабушки.

Приложив немыслимое усилие, чтобы сохранить равновесие и не перевернуть поднос, я открыла дверь. В лицо пахнуло свежестью.

Их комната оказалась неожиданно просторной и светлой. С желтыми, в скромный мелкий цветочек, обоями и кремовыми шторами, мебелью из светлого дерева, белой кружевной скатертью на столе, рядами книг на двух длиннющих полках она концентрировала в себе весь смысл понятия "уют" - то, чего у меня дома Медее удавалось добиться с трудом и лишь на время. Ну, то есть, там, где был мой дом...

Георгий сидел за столом в деревянном кресле, обитом пасторальным гобеленом, и читал книгу. Он был одет, как вчера, только без куртки, которая висела рядом с другой добротной деревянной дверью, той, что выводила во двор. В комнате была еще третья дверь, вернее, дверной проем, и за ним виднелась большая кровать, застеленная бардовым покрывалом.

Ангелина полулежала на кушетке - худенькая старушка с аккуратно уложенными седыми волосами и болезненным бледным лицом, в коричневом домашнем костюме и шерстяных носках ручной вязки. Разглядев меня, ее глаза вдруг залучились - так показалось из-за мгновенно собравшихся вокруг них длинных морщинок и преобразившей лицо искренней широкой улыбки.

- Добрый вечер, - поставив поднос на стол, улыбнулась я в ответ. - Меня зовут Лора. Вот ваш ужин, извините, что так поздно.

- Добрый вечер, - удивленно ответила Ангелина. - А где Кастор?

- Задерживается на работе.

Георгий отложил книгу, с удовольствием потянулся, потом помог жене встать с кушетки и заботливо усадил ее в другое кресло.

- Лора, вы поужинаете с нами? - спросил он.

Такая вот радость во взгляде и вторая добрая улыбка за целый день - то, что мне сейчас было нужнее всего на свете. Они действительно очень хотели, чтобы я побыла с ними.

- Конечно, - сказала я и сходила на кухню за пятой тарелкой, уже для себя. Заодно принесла подоспевший чайник.

Бедные старики и правда успели проголодаться. Они принялись за ужин с аппетитом, в котором я почувствовала благодарность.

- Спасибо, Лора, очень вкусно, - похвалила Ангелина и посмотрела на меня очень внимательно: - Вы ведь теперь живете здесь?

- Да, я тоже попала под опеку, - попытка сделать из катастрофы анекдот вышла неказистой.

Лицо Ангелины стало серьезным.

- Кастор - хороший мальчик, - резюмировала она.

Эта ремарка почему-то царапнула: будто он хороший в отличие от меня. Так великодушен, что подобрал на улице драную кошку. Да что я сделала-то?! Глаза стали наполняться слезами.

- Ой, я вас обидела...- растерялась Ангелина. - Простите, пожалуйста!

Пришлось сцепить зубы и кивнуть:

- Нет, ничего.

Георгий перевел взгляд с жены на меня и вдруг вздохнул.

- Лора, мне бы хотелось думать, что мы с вами... с тобой будем хорошими соседями. Когда решишь, что нам с Ангелиной можно доверять, ты расскажешь, что с тобой стряслось.

Я снова кивнула. Участие выражено несколько витиевато, но это не главное.

- У нас вот, - продолжил Георгий, теперь глядя в тарелку, - стряслось следующее. Еще до войны, когда Наша Страна была частью Другой Страны, мы были коллегами родителей Кастора, можно сказать, их старшими наставниками. Но жили мы с Ангелиной там, на большой земле - мы родом оттуда. Наша Страна обрела независимость, но мы не потеряли связь с Линсеями: встречались, перезванивались, переписывались, а когда вдруг обнаружили себя старыми и больными - они пригласили нас сюда, в свою семью. И заменили нам детей, которых никогда не было.

Ангелина грустно улыбнулась.

- Они погибли, - тихо сказала я.

- Да, - подтвердил Георгий. - Рано или поздно ты узнаешь, как это произошло, но весь вопрос в том, какую именно версию ты услышишь, а их две.

Как это? Погибнуть можно разными способами, но если уж это произошло каким-то одним...

- Официальная и неофициальная, - сказала Ангелина. Осторожно встав и держась одной рукой за стол, она достала с полки чайные чашки.

Георгий нахмурился.

- Скорее всего, ты услышишь официальную версию - она доступна, но ей нельзя верить.

До крайности заинтригованная, я затаила дыхание. Георгий не стал выдерживать эффектную паузу.

- Видишь ли, родители Кастора были агентами внешней разведки... шпионами.

Вилка выпала из пальцев. Шпионы существуют? Я ужинаю в компании шпионов?!

- Они даже нелегалами были какое-то время, - гордо сообщила Ангелина, разливая в чашки кипяток и раскупоривая бутылочку с травяным сиропом.

Кто такие "нелегалы" я не знала, но поняла по ее тону, что это некая высшая каста даже среди агентов внешней разведки. Георгий покачал головой в ответ на мое изумление.

- Так вот, свое последнее задание они выполняли в Соседней Стране, и, если коротко - там их вычислили. Остается только догадываться, что они уже завладели некоей очень важной информацией и готовились переправить ее сюда, потому что власти Соседней Страны, разоблачив их, попытались отрезать им любую возможность связаться с соотечественниками и сделали все, чтобы избежать хоть какой-то огласки. Линсеев обвинили в одном из самых страшных преступлений в Соседней Стране - контрабанде наркотиков, через три дня осудили и через неделю расстреляли. Кастору по неофициальным каналам сообщили об этом только спустя две недели, а тела родителей так и не выдали. Официально они - преступники.

О боже... Вот это потрясение. Да все мои переживания просто ничто в сравнении с тем, что пережил он.

Ангелина коснулась моего запястья своими гладкими тонкими пальцами.

- Лора, вы слышите и чувствуете. Вы можете понять. Я думаю, вы ему нужны.

Забрав посуду, я быстро ушла.

История была дикой, она не укладывалась у меня в голове ни одним пунктом.

Зачем нам шпионить за другими странами? Там нет ничего интересного. За границей мерзнут, голодают, боятся заболеть и остаться без работы, заправляют свой транспорт топливом для двигателей внутреннего сгорания. Это мы всем интересны, поскольку такие проблемы давно и успешно решили. Если только безопасность, предотвращение нападения... Сразу стало страшновато.

Контрабанда наркотиков? Тайный ввоз? Зачем наркотики ввозить тайно? Средства, вызывающие опьянение, хоть алкогольное, хоть наркотическое, в Нашей Стране продаются свободно, как продукты, только что небесплатно, почему их вообще надо запрещать? У нас считается, что каждый человек сам решает, превращаться ему в дурачка, или нет. Только тем, кто становится агрессивным под воздействием алкоголя или наркотиков, вживляют специальные устройства, контролирующие поведение - и никто не страдает. Зависимых нет.

Расстрел? Это мера наказания за совершение преступления? И кому от этого легче? Я знала, что в других странах существует еще такое странное наказание, как лишение свободы - это когда человека несколько лет держат в неудобном помещении и запрещают общаться с друзьями и близкими, но у нас и такой подход считался неразумным. Преступление - это причинение вреда, а вред надо возмещать, вот и все.

Рассказ стариков меня потряс, и, чтобы прийти в себя, я в "тишине" предложила Веронике обменяться пропущенными сеансами. Получая уроки, я смогла немного успокоиться и заставить себя принять всю полученную информацию, как данность, хотя понимала, что еще не раз буду возвращаться к ней, чтобы осознать до конца.

8. Норма

Кастор и вправду приехал домой поздно, когда я уже собиралась спать. Он постучал в дверь спальни, и, когда я ее открыла, внес большую картонную коробку.

- Твое материальное обеспечение, - сказал он, поставив коробку на пол.

- Зачем? - спросила я.

Кастор открыл верхние створки, и я опустилась рядом с коробкой, чтобы заглянуть внутрь.

- Твой отец не передал тебе твои вещи. Почему - не знаю, и никто не станет это выяснять, просто теперь считается, что у тебя ничего нет.

Опять проскребло: "Почему - не знаю..." Действительно, почему? Потому что ему не хочется тратить свое драгоценное время на сбор и доставку дочериных пожитков? А был бы повод навестить меня и поговорить...

- Все в порядке? - спросил Кастор.

Меня уже начала нервировать его забота и то, как легко он читает мое настроение.

- Конечно.

- Какие планы на завтра?

Поверх всех прочих вещей в коробке лежала важная мелочь - телефонный модуль и пластиковая карточка с моей фотографией. Телефон я сразу заправила в часы.

- Пойду в школу.

Кастор усмехнулся:

- Очень обяжешь.

- Знаю, - отбила я насмешку. - Только ради тебя и пойду.

Он метнул на меня быстрый настороженный взгляд и взял карточку.

- Знаешь, что это такое?

Неужели...

- Удостоверение личности?

- Да. По нему ты пока не сможешь тратить свои накопления, но на него теперь будет переводиться социальная норма - деньги, которые раньше получал на твое содержание отец. Их ты сможешь тратить по своему усмотрению.

Ух ты... Конечно, я и в прежние времена сама выбирала себе одежду и прочее необходимое, но визировала покупки папиным удостоверением, и никогда не боялась не уложиться в лимит, а теперь... А ведь это знак доверия ко мне со стороны государства, практически свобода. И ответственность.

- Не бойся, - сказал Кастор. - Социальная норма достаточно большая, и в принципе может уходить в кредит, который ты погасишь из накоплений, когда достигнешь совершеннолетия.

До чего же он чувствителен к эмоциям. Надо контролировать себя в его присутствии - всё, любые проявления настроения.

- Да и здесь, - он кивнул на коробку, - есть все нужные комплекты одежды, какие-то еще средства, даже постельное белье и посуда - тратиться особо не придется. А что касается еды - мой холодильник в твоем распоряжении...

- Можно, я и завтра приготовлю ужин для Ангелины и Георгия? - перебила я.

Мне хотелось сделать что-то, неожиданное от подопечной, и я этого добилась - Кастор слегка растерялся.

- Ладно, если хочешь. Даже буду признателен - смогу не торопиться с работы, там дел много.

- Вот и договорились.

В этот момент мне пришло в голову, что его, возможно, мучает черное пятно на репутации отца и матери, и я с сочувствием произнесла:

- Георгий рассказал о том, что произошло с твоими родителями.

Он опустил глаза и кивнул. Потом вдруг сел возле меня на пол и тихим, но странно глубоким голосом спросил:

- А что случилось с твоей мамой?

Я ощутила неприятное оцепенение внутри. Знала ведь, что нельзя лезть не в свое дело - так нет, дернуло проявить уважение к чужой памяти!..

- Она тоже умерла?

В голосе Кастора звучал подлинный, настоящий интерес, не имеющий ничего общего с вежливостью. Отмолчаться в ответ было невозможно.

- Нет.

В его взгляде застыло удивление. Я поняла, что он просчитывает варианты, и, чтобы воображение не занесло его слишком далеко, сказала правду:

- Она уехала из Нашей Страны к себе на родину, когда мне было полтора года. Вроде бы, там заболела ее мама, и надо было ухаживать... Но даже после выздоровления мамы она возвращаться не захотела.

Теперь удивление чувствовалось не только во взгляде Кастора - потрясенный, он застыл весь, целиком. Почему-то мои слова прозвучали для него как что-то невозможное, и это уже удивило меня. Ну, да моя мать - редкостная "кукушка", и ее поступок далек от нормального, но так тоже бывает...

- Вы общаетесь? - спросил Кастор.

Как виртуозно он нащупывает болевые точки. Нарочно, или нет?

Мысли о матери всегда чувствительно обжигали меня, били по щекам, и я научилась их избегать. Но, раз теперь настало время впервые в жизни произнести их вслух...

- Она какое-то время писала письма Саше, довольно долго, но с каждым годом все реже и реже. Не знаю, переписываются ли они сейчас. А мне - никогда.

На последнем слове горло перехватило, и я отвернулась, чтобы незаметно сглотнуть застрявший в нем сухой комок.

Кастор молчал. Посмотрев на него, готовая наткнуться на презрение и потребовать оставить меня в покое, я внезапно окунулась в такой поток понимания и жалости, что растаяла.

- Где загуляла, красавица?

Только Вероника не испугалась моей суровой мины и уселась рядом, как ни в чем не бывало. Все остальные лишь уважительно косились. Кастор оказался прав: здоровая злость да расправленные плечи - наше всё, и ни на секунду не расслабляться, когда вокруг враги.

- Тебе вообще этот образ идет, - бессовестно разоблачила нас с Кастором подруга.

Исключительное художественное восприятие - ее конек. Во всем, что видит и слышит, она ценит прежде всего эстетику, а натуральная она или наигранная, ей вообще не важно. Красиво - значит красиво, а красивым надо восхищаться. Стало быть, эстетически я от своих доспехов только выиграла.

А они становились все железнее и глуше - от вошедшего в класс Игоря я просто закрылась плотной стеной, исключив его из поля внимания. Мне было комфортно думать, что его нет.

- Вы расстались.

- Да. Проехали.

- Тряпка.

- Проехали.

- Между прочим, у него синяк на всю скулу. Маминой тоналкой замазан.

- Откуда знаешь?

- Макияж ему вчера подправляла.

- С ума сойти. Все равно проехали.

- Как скажешь. Что Кастор?

- Нетипичен.

- О-о-о. Уважаю нетипичных. Он к тебе уже подкатывал?

- Нет. Мы с ним словно с разных планет - ничего общего нет и быть не может.

- Очень странно.

- Ничего странного. Он меня подобрал, как кошку.

- Ты далеко не кошка.

- Ладно. Тогда он меня подобрал, как слон человека.

Вероника рассмеялась.

- Неудачная аналогия - слоны слабее и примитивнее людей.

- Ну, как высокоразвитый слон.

Главное, самой не рассмеяться. Улыбка - это слабость. Как же давят эти доспехи! Скорей бы домой, к Ангелине и Георгию, туда, где точно нет врагов...

В класс вошла Ксандрия. Остановившись в центре, она посмотрела прямо на меня - я закрыла глаза. Она толкнула мне яркую, но насквозь фальшивую мысль: "Я действую в твоих интересах! Это все для твоей же пользы!", и я уже не сдержалась, ответив: "В моих интересах эмансипация!". Ее словно громом поразило. Будто раньше она даже понятия не имела о такой возможности. Она попыталась ответить твердо, но нечеткие мысли выдали растерянность: "Ты еще не готова к самостоятельности... даже не представляешь себе, каково это - самой о себе заботиться...". Если честно, мне пришлось подавить смех - ведь это Ксандрия с детства внушала нам, что жизнь в Нашей Стране легка, а заботится обо всех государство, и мы не просто верили ей - мы знали, что это так. Вместо ответа я просто кинула ей образ кирпичной стены - символ отказа от общения - и отвернулась.

Немного помолчав, Ксандрия голосом обратилась ко всей аудитории:

- Рассмотрев результаты зачетной недели, руководство школы приняло решение открыть для вашего класса сезон практики. Завтра же утром вы отправляетесь в горы для разработки проекта туристического комплекса. Если проект будет одобрен - начнете строительство. Сегодня рекомендую объединиться в группы и предварительно определить задачи.

Тишина, встретившая эту новость, длилась недолго. Таких практик у нас не было уже целый год, и многие уже начали нервничать, когда же, наконец, нас куда-нибудь пошлют. ЭТУ практику ждали не только потому, что у всех руки и мозги чесались - самое главное, она должна была пройти уже без наставников, нашими знаниями и силами. Одноклассники начали перекидываться образами, пока лишь всяких смешных зверюшек, но до проектов осталось совсем чуть-чуть. Ко мне прилетели предложения от Алана, Венса и Чао, пока слишком сумбурные, чтобы можно было что-то реально планировать.

- Все отправляются? - тревожно спросил Алекс.

Ксандрия вздохнула.

- Нет. Ты полетишь за океан.

Алекс вскочил, потом сел обратно, не найдя, что сказать. Ну вот, это и случилось, и он сам предвидел такой поворот: Нашей Стране такие, как он, лидеры не нужны. Конфликт со мной на последнем зачете показал ту черту его личности, которая мешает руководству равными - чрезмерную самоуверенность, - и поэтому для него осталась одна дорога - руководить нашими предприятиями в других странах.

Не так, в общем-то и плохо. Некоторые даже находили в этом удовольствие, ведь другие страны предоставляли огромные возможности для выпендрежа, у нас невозможного: роскошные квартиры, машины, какая-то дорогая одежда, то есть всё для мгновенного обращения на себя внимания и эффекта повышенного уважения, необходимого людям с не смертельным, но болезненным расстройством психики (кажется, называемым "истероидный психоз" или что-то вроде этого). В Нашей Стране с одинаковой у всех зарплатой, общей эстетической нормой и тщательно выверенными социальными нормами таким людям было очень неуютно, хотя они, бедные, стеснялись в этом признаться.

Однако минус такой ссылки человеку умному был очевиден: мало радости выпендриваться перед теми, кто отстал в развитии, - и Алексу предстояла на самом деле ссылка, мучительное отлучение от равных, от людей, которые способны его понять. Вот так, доигрался.

"Выбирай группу сама, а я за тобой", - сказала мне Вероника. Ей почему-то свободнее работалось со мной, чем с другими, она уже это проверила.

"Конечно", - ответила я. Мне очень нравилось, что не будет Алекса.

Но очень расстроило, что от Игоря теперь никуда не деться.

9. Нашестранцы

- А в этом сезоне другие лекала, - удивленно протянула Вероника, вытащив из "материального обеспечения" черные брюки.

Протянула с завистью: она свой гардероб обновила два месяца назад, и брюки нового покроя ей не светили. Я бы с ней поделилась (мне было не до моды), но подруга носила одежду на размер больше.

Я была рада тому, что она попросилась в гости. Присутствие близкого человека помогло бы сделать все еще чужой дом своим, а сейчас, перед отъездом и будущим возвращением, это было важно - возвращаться надо домой, иначе это не возвращение, а сплошное скитание...

Вероника, изысканная тряпичница, продолжала потрошить коробку.

- Как твой папа? - спросила я.

- Завтра выпишется, - ответила она, придирчиво рассматривая голубую пижаму. - Но не меньше недели просидит дома. Его здорово зажало в шахте, плечевой сустав пришлось целиком заменить. Три кости просто в крошку.

- Хоть жив остался, - утешила я.

- Да уж... До сих пор испуганный. Во сне бурчит что-то по-своему.

Вероника нахмурилась - и вовсе не аппликация в виде овечки на пижамных шортиках послужила этому причиной. Родной язык отца она прекрасно знала, как и родной язык матери. Мне не так повезло - мои папа и мачеха были родом из стран, говоривших на одном и том же языке, и мой лингвистический запас в итоге оказался меньше. Это, кстати, редкий случай, ведь еще пять лет назад в Нашей Стране поощрялись браки между "принятыми гражданами", имеющими как можно больше национальных различий - смысл в том, чтобы никаких национальностей в чистом виде здесь не осталось. Все "принятые" должны были стать "нашестранцами", и каждый осознавал это, вступая в гражданство. По словам папы, мало кто сожалел об утрате национальных особенностей, ведь свои родины люди покинули не от хорошей жизни. Многие покинули их с обидой.

- Говорит, похоже на диверсию, - подумав, созналась Вероника.

Вот черт. Вчера шпионы, сегодня - диверсия. Плохо. Кому и зачем это все нужно?.. Я, наверное, слишком привыкла к безопасности и совсем забыла, какие события дали начало истории Нашей страны - интриги, предательство, война. Война, которая привела в ужас все человечество.

Нам сказали, это в прошлом, и мы общими усилиями устраняем причину тех бед. В первые послевоенные годы людей одной и той же национальности или разных, но прибывших из одной страны, селили как можно дальше друг от друга и в обязательном порядке очень быстро (не без помощи телепатических фокусов) обучали местному языку. Браки между выходцами из одной и той же страны у нас всегда были не под официальным запретом, а под моральным - с точки зрения общественной нравственности они приравнены к инцесту, и даже местные от него не освобождены, а вот диаспоры, разного рода объединения по национальному признаку - однозначное правонарушение со штрафными последствиями. Даже если кому-то из старшего поколения захочется просто посидеть вечерком и попеть хором песни на родном языке, требуется обязательное присутствие кого-нибудь с иными корнями. Впрочем, это условие соблюдается само собой, ведь у всех супруги-иные, и никого не напрягает. Наша Страна богата песнями на разных языках, пришедшими из множества языков именами и легендами, и мне это всегда нравилось.

- Может, чья-то ошибка? - с надеждой предположила я.

- Автоматика не ошибается, - вздохнула Вероника. - Не было еще такого, чтобы вагон сам по себе менял направление, слетал с рельса и врезался в стену.

- Но ведь с этим разбираются?

Она наконец отложила пижаму и вытащила спортивный костюм.

- Почему синий? Теперь спортивная форма синяя?.. Разбираются. Папа тоже уверен, что во всем разберутся. Туфли точно твоего размера?

Я не знала.

- Остаешься поужинать?

- Ага, - примеряя черную лодочку, с сомнением отозвалась Вероника. - Если не придется готовить. Но, зная тебя, догадываюсь, что придется.

Подумаешь. Так раньше бывало - она готовила ужин у нас дома вместе со мной, Медеей и Давидом, но не жаловалась. Похоже, Медея и Давид были лучшей частью меня, и без них я даже самой близкой подруге не нужна.

- Да и ладно. И без тебя компания найдется.

Если повезет. Нет гарантии, что у Георгия и Ангелины будет настроение со мной общаться... Черт! Я же научилась с этим справляться! Еще в детстве. Надо только вспомнить, как...

Вероника была очень хорошей подругой. Она боялась сделать мне больно и чувствовала самый нижний порог моей боли.

- Стоп, стоп, стоп, - скидывая туфлю, прижала она тормоза. - Я тебя такой давно не видела. Не жалко мне на кухне возиться. Могу я, в конце концов, сходить на свидание?

Если бы я не была на пределе, мне бы не пришло в голову прокатить ей скан на ложь - но она не лгала. Этот же скан подсказал, с кем у нее свидание...Ерунда. Имеет право.

- Все нормально. Привет не передавай.

Она пропустила мимо ушей последнюю фразу. Ежу понятно, что ничего у нее с ним не выйдет, но пусть сама в этом убедится. Я же знаю: от собственных чувств к другому человеку ей нужна отдача, а Игорь не хочет ничего давать. Я получала от него что-то, лишь когда он переставал себя контролировать, но сейчас он слишком испуган, чтобы позволить себе снова влюбиться.

Оставив в покое разоренную коробку, Вероника залезла в шкаф.

- М-м, интересно. Мужских вещей нет, только женские.

- Вещи мамы Кастора, - сказала я. - Вещи отца он, наверное, перенес в свою комнату.

- А ты там была? Его комната где? - донеслось из шкафа.

- Внизу, прямо напротив входной двери. Не была - что мне там делать?

- Что-что, - Вероника хмыкнула. - Что-то странное с этими вещичками... Ты в его власти. Сколько он продержится мягким и пушистым, интересно?

Меня непроизвольно передернуло. Если дать волю воображению, Кастора можно представить деспотом, ведь он сильный, это прорывается в некоторые моменты, но не все сильные обязательно подавляют.

- Ты же его не знаешь совсем.

- Зато других знаю. К тебе никто не остается равнодушным.

Уф... Опять она об этом. Всего лишь об этом.

- Ты знаешь только наших, из школы. Факт - их я чем-то привлекаю, но тут дело в другом.

- В чем это?

- Мы похожи. Нас всех для учебы в "Каменном соло" подбирал один и тот же человек - Ксандрия - по своему вкусу, вот и вся причина.

- Что-то не понимаю...

- Короче, чужие не видят во мне того, что привлекает наших. Так яснее?

- Дошло, - Вероника вышла из шкафа. - Эти вещи старые. Им лет двадцать - тогда отдельные модницы позволяли себе такие штучки. Но почему здесь ничего новее нет? Мадам Линсей двадцать лет не обновляла гардероб?

Что с ней делать? Парни и шмотки, шмотки и парни...

То, что новее, госпожа Линсей взяла с собой в Соседнюю Страну на последнее задание. Наверное...

- Обязательно носи это, - Вероника вручила мне черное платье и тонкий голубой свитер. - То есть, возьми с собой на практику. И те леггинсы, в которых была на заседании комиссии, и жилет тоже. Все, проводи меня, я побежала.

Мысль о том, к кому она побежала, щелкнула по лбу. Тихо, Лора, спокойно. Это жизнь.

10. Несколько хитростей

Закрыв за подругой дверь, я включила на кухне телевизор и занялась ужином, который, судя по оставленным в холодильнике рецептам, обещал быть сложным. Впрочем, после этапа чистки овощей и подготовки птичьих потрошков мне на помощь пришла Ангелина. Она передвигалась медленно и держалась за стену кончиками своих тонких пальцев, но выглядела бодрее, чем вчера.

- Ой, Лора, вы уже сделали самое трудное, - обрадовалась она, снова осветив все вокруг своей лучистой улыбкой, от которой у меня защипало глаза. Никогда мне так не радовались.

- Очень хорошо, что вы пришли, - ответила я. - Это блюдо я еще не делала, нужны указания.

Она достала из шкафа маленькую кастрюльку, наполнила ее водой и поставила на плиту.

- Тут есть пара хитростей, но на самом деле все просто. Вдвоем мы быстро управимся.

И вдруг, незаметно и неотвратимо, она разговорила меня - в ответ на какой-то безобидный вопрос я спокойно рассказала ей о событиях последних трех дней, а когда осознала это, она уже расстроенно кивала головой.

- Сколько на вас свалилось так сразу...

Ничего себе шпионские навыки. Наверное, бывших шпионов не бывает.

Однако сочувствие Ангелины было искренним, и симпатия - тоже.

- Лора, скажите, это на самом деле было так опасно - оставаться на улице в мороз? Что бы вы сделали, если бы вас не нашел Кастор?

Об этом я подумать не успела.

- Ну... почувствовала бы, что холодает. Не сразу бы поняла, почему, и сидела бы на окне дальше. Потом, когда холод стал бы невыносимым, побежала бы в сквер и забралась на какое-нибудь большое дерево - они автоматически окутываются температурным полем во время наступления мороза.

- То есть шанс был?

- Был. Теоретически можно было бы попроситься к кому-нибудь домой, но беспокоить людей из-за собственной глупости я бы не стала.

Ангелина удивилась.

- Почему же глупости?

И правда?

- Потому что мерзнуть - глупо.

Она рассмеялась, поняв все правильно. По большому счету, уходить из дома было тоже глупо, ведь Медея была неправа, но в тот вечер мой ум словно выключился.

- А что случилось бы дальше?

- Дальше я бы слезла с дерева.

Ангелина снова рассмеялась - потому что мне самой стало смешно, но ее действительно интересовало, как развивались бы события, если бы не Кастор.

- Я бы напросилась пожить к подруге и ждала бы дня три, пока папа не урегулирует нашу с Медеей проблему. Если бы не дождалась, написала бы заявление об эмансипации. До его рассмотрения меня бы устроили в какое-нибудь пустующее жилье, в котором я бы, наверное, потом и осталась. Однако эти мои планы разрушились бы на следующий же день, когда руководство школы, посмотрев запись видеонаблюдения, собрало бы комиссию по делам несовершеннолетних и устроило бы меня к кому-нибудь под опеку. Или нет. Кто это знает?

Ангелина задумалась.

- А вам с Георгием нравится в Нашей Стране? - чтобы изменить русло беседы, спросила я.

Она опять широко улыбнулась, хотя взгляд чуть-чуть затуманился.

- Да. Здесь очень удобно. Мы знаем, что без помощи не останемся. Хорошо было бы, конечно, доживать век там, где родился и вырос, но в Другой Стране государство о нас бы не позаботилось. Там... каждый сам за себя. Все вроде бы свое: улицы и переулки, деревья во дворе дома и цветочный клумбы, соседи сто лет знакомы - но все чужое. А тут все спокойны и доброжелательны, врачи переживают за нас, как за родных, и любого встречного на улице можно попросить о мелкой услуге - люди рады помочь.

- Но вас заставили учить язык... - осторожно заметила я.

Ангелина поставила две большие чаши в духовку (и когда мы успели все подготовить?) и энергично возразила:

- Нет, нет, никто не заставлял. Наш язык Линсеи отлично знали, он ведь раньше тут был государственным, однако нам недостаточно было общения только с ними, и мы сами записались на курсы. Если бы мне кто-то сказал, что я в семьдесят лет за две недели освою иностранный язык в совершенстве - не поверила бы!

Ясно.

"Кладовка", - вдруг сказал Кастор.

"Что?" - не поняла я.

"Магазин в соседнем квартале так называется".

"Зачем он мне?"

"Ты во что будешь вещи собирать? Купи сумку, хотя бы".

Ой, точно! Сборы я отложила на поздний вечер, вот было бы забавно...

"А откуда ты знаешь, что мне надо собираться?"

"Давал согласие на практику без наставников".

"Ясно".

"Всем необходимым вас обеспечат, зимнюю одежду и обувь не покупай. Лучше купи проигрыватель, я запишу тебе несколько книг, фильмов и какую-нибудь музыку".

Ему что - заботиться о ком-то, как дышать?

- Вы знаете, где магазин "Кладовка"? - спросила я Ангелину, убедившись, что ужин практически готов. - Я завтра утром уезжаю на практику, надо купить что-нибудь в дорогу.

- Правда? - она слегка огорчилась. - Как выйдете на улицу - сразу направо, один раз перейдете трассу, и останется еще три дома пройти. А надолго?

- Если повезет.

Она улыбнулась так, что мне захотелось расцеловать ее на прощание - простая вежливость не бывает настолько лучистой.

- Знаете, десять лет не перестаю удивляться, как здесь люди увлечены тем, что делают. Кажется, никто не ходит на работу с отвращением, и даже молодежь, которая всегда доказывает старшим, что они живут неправильно, постоянно чем-то занята.

Это за нас доказали.

Проверив температуру в духовке, я отправилась в магазин.

Пройти мимо него мне бы не удалось. Под большой вывеской висела прибитая на один гвоздь деревянная табличка с аккуратно нарисованным белой краской воззванием:

Наш магазин уже четыре месяца не получал знак "Самый лучший в районе".

ПОМОГИТЕ! Мы ОЧЕНЬ стараемся!

Как можно очень стараться в магазине?

Я вошла.

Небольшой салон сверкал от чистоты - это уже шаг в сторону зеленой кнопочки с губастой улыбочкой, торчащей из стены возле двери - сигналу "за".

Внутри прохладно, а оформлением занимались с любовью (интерьер в стиле "бамбукового домика" с живыми растениями в огромных горшках) - еще шаг.

Пять торговых терминалов, из которых два даже оборудованы креслами - отлично.

Мягкие скамейки для очереди, которой в данный момент нет - чудесно.

Решив обязательно нажать зеленую кнопочку, я заняла свободный терминал. Кроме меня, посетителей в магазине было всего двое: женщина лет пятидесяти, не взглянувшая в мою строну, изучала каталог в "сидячем", и молодой мужчина примерно Сашиного возраста - он оторвался от монитора, посмотрел с выражением "где-то я ее видел", на всякий случай улыбнулся, и снова уставился в каталог.

Девушка за стойкой кивнула мне и повернулась к телевизору, висящему почти под самым потолком.

Электронный каталог моего терминала оказался включен на странице "бытовые химические смеси", причем одно из предложений было активировано. Посмотрев на транспортер, я увидела выбранный образец, распакованный и по какой-то причине не купленный. Его забыли то ли оплатить, то ли вернуть на склад. Поскольку прежний покупатель еще мог вернуться, я перешла к другому терминалу.

Гостям из-за границы наши магазины напоминают телекоммуникационные сети, с той разницей, что выбранный по электронному каталогу товар можно получить сразу. По их словам, чего-то не хватает. Нам заграничные магазины непривычны абсолютно - избыточный выбор сбивает с толку и отнимает время. К тому же, каждый раз получалось, что, находясь за границей и приходя там в магазин за чем-то определенным, я и все мои знакомые уходили еще с кучей вещей, которые покупать вовсе не собирались. Папа объяснил мне, что владельцы магазинов нарочно так располагают товар, чтобы покупатели терялись, путались и брали лишнее - ради прибыли. У нас гораздо проще. Свое производство разнообразием не балует, а что касается импортных товаров, то за счет строжайшего контроля качества их тоже не очень много - государственная корпорация при оформлении поставок отбирает только самые практичные и эстетичные модели из высокосортных материалов. Даже из-за границы привезти что-либо "эдакое" почти нереально - все потусторонние приобретения изымаются на таможне и проходят экспертизу. Получить их обратно можно только в том случае, если экспертиза подтвердит соответствие качества национальным стандартам, и на практике к законным хозяевам возвращались лишь единицы...

Раздел "дорожные сумки" предусматривал первый этап выбора по критерию "объем". С ним я определилась быстро - пятидесяти литров обычно хватало. Второй этап - "форма" - тоже не отнял много времени, а вот с цветом возникли проблемы: то, что мне нужно, имелось только в коричневых или розовых тонах. Мне хотелось рыжую сумку. Поискать в других магазинах? Времени нет... Пришлось выбрать коричневую. Когда транспортер доставил ее со склада, я вновь решила, что жизнь не удалась.

Теперь проигрыватель.

"Лора, что у вас там происходит?"

Я замерла от неожиданности и не сразу узнала мысленный голос старшего брата. Даже посмотрела по сторонам, проверяя, не появились ли знакомые - но в торговом зале находились все те же. Только молодой человек поднял голову и почему-то усмехнулся, глядя сквозь стену.

"Ты ведь знаешь", - осторожно ответила я.

"Знаю то, что рассказал Томас, и догадываюсь, что ему далеко не все известно".

Сашин "голос" "звучал" устало и раздраженно. Наверное, он только что закончил вахту.

"Саша, мне известно не больше, чем ему: Медея выгнала меня из дома, папе пофиг, его лишили родительских прав, а мне назначили опекуна. Что нашло на Медею - у нее спроси".

"...Просто шиздец. Я сейчас в океане. Дома окажусь месяца через два. У тебя все в порядке? Твой опекун нормально с тобой обращается?"

А как нормально?

"Вроде да..."

"Ой, и почему мне в это не верится?"

"Может, потому что ты его совсем не знаешь?"

"В том-то и дело, что знаю".

Ну да, Томас же явно узнал Кастора на заседании комиссии, а знакомые у них с Сашей большей частью общие... Впрочем, слова брата меня не встревожили. Издержка Сашиной профессии - недоверие ко всем, кто не свой, да и к своим через одного. Почти паранойя.

"Не волнуйся, - ответила я. - Завтра я уезжаю на практику. Скорее всего, вернусь не раньше тебя".

Саша немного помолчал, удерживая связь.

"Ладно, пока не буду, - наконец, согласился он. - Вернусь, тогда и разберемся во всем".

В чем? Моего сурового старшего брата озаботили бытовые дрязги? Наверное, в океане очень скучно...

Саша "отключился".

Проигрыватель. Как я и ожидала, каталог магазина предлагал всего одну модель. Можно не сомневаться - лучшую. Вся электроника для нужд населения закупается в Соседней Стране, признанного мирового лидера в этой отрасли, и из всего, что там производится, сюда попадает только самое функциональное, экономичное, экологичное и быстродейственное. Это такой принцип - у граждан Нашей Страны должно быть все самое качественное, другим на зависть. Мы и вызывали ее у приезжих иностранцев и бывая за границей со своими обычными устройствами. Поначалу там терпеливо ждали, когда у Нашей Страны кончатся деньги, выплаченные ей в качестве контрибуций, но довольно скоро поняли, что они вовсе не проматываются, а очень даже выгодно вложены и дают с каждым годом возрастающий доход.

Цветов корпуса проигрывателя предлагалось значительно больше, чем сумок, и я пару минут выбирала между черным, бирюзовым и красным, как вдруг откуда-то сверху раздался гул.

- Ну что с ним делать?! - не отрываясь от телевизора, спросила девушка-администратор. - Ведь запретили уже проводить дома эти эксперименты!

Женщина удивленно посмотрела на нее поверх очков, а молодой человек настороженно прищурился.

Гул нарастал, но как-то странно. Он не становился громче, а словно углублялся, покорял пространство, пронизывал здание и менял воздух. Скоро все затряслось. Это было бы похоже на землетрясение, если бы вибрация шла от пола, но тряслось именно все - само по себе.

- Э-э-эй! Пре-кра-ти! - взвизгнула администраторша, глядя вверх, и схватила подпрыгивавшую в углу длинную палку.

Концом палки она хотела постучать в потолок (видимо, непослушный экспериментатор жил над магазином), но не могла выйти из-за стойки.

Женщина в очках, охнув, села на пол - скорее всего, сработала привычка спасаться от землетрясений. В этот момент я заметила, как упал ремень, закреплявший на полке телевизор, а сам телевизор бодро затанцевал к ее краю, и закричала:

- Берегись!

Девушка посмотрела на полку и оцепенела. Ее глаза округлились и наполнились ужасом, но она словно приросла к полу. Я вспомнила, что многие люди так реагируют на внезапную опасность и из-за этого гибнут, однако не могла сообразить, как ей помочь.

Молодой человек бросился к стойке, в прыжке выбил ногой опору и резким рывком обрушил стенку на себя. Девушка упала на спину, а телевизор в тот же миг сорвался вниз. Ударившись о край сломанной стойки, он подскочил, пролетел два метра по дуге и рухнул прямо на транспортер терминала, который я сначала заняла - тот, где до сих пор лежала некая бытовая химическая смесь.

Тряска прекратилась. Молодой человек поднял девушку-администратора и прислонил к стене - ноги ее не держали. Посмотрел на меня:

- Все в порядке?

Я кивнула.

Он, странное дело, казался растерянным и разочарованным... Впрочем, в этот момент телевизор разразился веером искр и взорвался.

- Тьфу ты, - сказал молодой человек, оторвал от стены девушку, которая совсем обмякла, и с силой толкнул ее к выходу.

Она рефлекторно подняла руки и буквально упала на дверь, распахнувшуюся под ее весом, а потом вывалилась из магазина наружу.

Вокруг телевизора задымилась лента транспортера. Я поняла, что сама все это время находилась в оцепенении, и оно уже проходит. Монитор погас. Наверное, произошло аварийное отключение электричества. Я подошла к женщине, все еще сидевшей на полу рядом с креслом терминала, и прикоснулась к ее плечу. Молодой человек искал что-то в углах зала.

- Что? - спросила женщина.

- Это не землетрясение, - сказала я. - Надо выходить из магазина. Начинается пожар.

- А. Да. Идем.

Схватив меня за руку, она с трудом поднялась.

Молодой человек нашел огнетушитель и попытался его активировать.

- Вот обормоты, - ничего не добившись, сообщил он. - Дамы, выходим.

И мы втроем быстро покинули магазин, наполнявшийся черным дымом.

Не прошло и двух минут, в течение которых молодой человек поднимал с тротуара девушку-администратора, а я ждала, пока женщина в очках отпустит мою руку, как в небе над кварталом появился спасательный транспорт. Все. Больше ничего интересного здесь не случится.

- Вы не подскажете, где поблизости есть другой магазин? - спросила я у женщины.

Она меня не расслышала.

Молодой человек вдруг оставил попытки удержать девушку в вертикальном положении, усадил ее на тротуар и повернулся ко мне:

- Идем, я провожу.

Я снова оцепенела. Он что, исчерпал лимит рыцарства по отношению к одной женщине, и теперь настала очередь другой? Так бывает?

Полуприкрытые глаза администраторши обиженно блеснули - ей было вовсе не так плохо, как она хотела показать, во всяком случае, ситуацию она контролировала. Почему притворялась? А, парень красивый... Можно даже сказать, эталонно красивый: высокий, атлетичный блондин с яркими зелеными глазами и исключительно гармоничными чертами лица. Даже то, что глаза были небольшими, это лицо не портило, а, скорее, акцентировало его мужественность - вместе с высоким лбом и выразительным подбородком.

- Мне тоже все еще нужно в магазин, - весело объяснил он и пошел на другую сторону улицы.

Я, конечно, отправилась следом.

Шагов через десять он обернулся и просил:

- Ты ведь Лора?

Проклятое телевидение.

- Да, ну и что?

Он улыбнулся:

- Я Микаэль.

- Сочувствуешь трудным подросткам?

Он посмотрел мне в глаза пристально и, действительно, с сочувствием.

- Насколько я понял, ты нормальный подросток. Это родители у тебя трудные.

То есть, он понимает информацию именно так, как ее преподносят. Или я ему нравлюсь?

- Что тебе нужно в магазине?

Реально красив, во всем: уверенной походкой, сдержанной мимикой, внимательным взглядом, ровным голосом; красиво носит свободные брюки и легкую куртку полуспортивного стиля.

- Рыжую дорожную сумку.

- Уезжаешь?

- Да.

- Уже завтра?

- Да.

- Пойдешь со мной сегодня на день рожденья к моему знакомому?

Я чуть не споткнулась. Никогда не заводила друзей таким образом.

- Зачем?

Казалось бы, вопрос глупый. Однако Микаэль ответил вполне серьезно:

- Чтобы хорошо провести время.

Хорошо провести время перед отъездом - это правильно собрать вещи и хорошо выспаться.

- Нет, не пойду.

Микаэль не удивился и не расстроился.

- Позволишь тебя проводить?

Зачем? Он и правда набивается ко мне в приятели?

- Ты что, меня жалеешь? Не требуется.

До самого магазина он больше ничего не сказал.

Молча мы встали к терминалам и выбрали покупки (рыжая сумка здесь нашлась!), и я собиралась уйти, не прощаясь и не благодаря за помощь, но Микаэль догнал меня на пороге и вдруг сказал:

- Если тебе не нужна жалость, я не буду жалеть. Позволишь тебя проводить?

В вопросе прозвучала симпатия. Он был задан легко, словно мы уже стали друзьями, которым приятно находиться вместе, идти рядом и просто молчать.

- Да, - почему-то ответила я.

11. Тот и этот

Я опять попала на телевизионные экраны.

Примерно полторы секунды отвели моему слегка размытому крупному плану, от всего Микаэля в сюжет попал лишь стройный стремительный силуэт, а пожилой женщине и администратору лучше было бы вообще эту запись не видеть - они вышли некрасиво. Большую часть сюжета заняло интервью с виновником локальной техногенной катастрофы, худым рыжим мужчиной лет сорока, бледным и испуганным.

- Запретили, да... Верите, нет - не понимаю, как это произошло... Я уже зачехлил эту штуку, но такой эксперимент остался незавершенным!.. Не выдержал, значит. Конечно-конечно, я все отремонтирую, и ущерб магазину возмещу...

Тут он заплакал.

Я взглянула на Кастора, который тоже смотрел телевизор. Его лицо на пару секунд застыло в насмешливо-жалостливой гримасе, потом он резко встал, и, повернувшись спиной к телевизору, начал что-то перекладывать в навесном шкафу.

Не досмотрев, как спасатели распекают администрацию магазина за неработающий огнетушитель, я пошла к себе собирать багаж. Надо было все проверить и захватить даже то, что понадобится с малой вероятностью - теперь мне некого просить что-нибудь привезти, как раньше, когда я просила об этом папу.

Наутро после почти бессонной ночи и не полезшего в рот завтрака я в последний раз попыталась спрогнозировать возможные потребности, но ничего нового не придумала. Как только я встала и взялась за лямку сумки, на пороге комнаты появился Кастор.

- Я провожу, - сказал он и забрал сумку.

Однако он лишь вынес ее за территорию домовладения, а на улице уже ждал Микаэль.

- Привет, - он протянул руку за сумкой. - Не волнуйся, опекун, дальше Лору буду провожать я.

Кастор удивленно поднял бровь.

- Это Микаэль, мой знакомый, - поспешила представить я.

- Угу... - ответил Кастор и мысленно о чем-то спросил Микаэля.

Микаэль спокойно что-то ответил. Кастор передал ему сумку.

- Будь умницей, Лора, - на прощание произнес мой опекун и вернулся во двор.

Микаэль беззвучно, только губами, усмехнулся, что заставило меня задуматься о том, к чему относилось напутствие Кастора: ко всей практике или только к знакомству с Микаэлем...

- Как прошел день рождения? - автоматически завела я светскую беседу.

- Отлично, как всегда, - весело ответил Микаэль, открыл багажник припаркованного рядом мотоцикла и кивнул на пассажирское сиденье. - Сбор у школы, правильно?

- Да.

Устроившись на сиденье, не представляя, что еще можно сказать навязавшемуся провожатому, я надела шлем: если Микаэль внимательно смотрел передачу про заседание комиссии и умеет пользоваться компьютером, он знает, куда ехать.

Не обменявшись больше ни звуком, мы тронулись, проехали полгорода и остановились только за пятнадцать метров до посадочной площадки "Каменного соло". Я стянула шлем, собираясь слезть с мотоцикла, но Микаэль остановил меня:

- Зря торопились, - заметил он. - еще не все собрались. Побудь пока в мотоцикле.

На трех скамьях площадки, действительно, сидели только пятеро: Захар, Лесь, Клара, Светлана и Джеппо. Они сонно щурились на мотоцикл, с трудом подавляя зевки.

- Обещай, что в следующий раз пойдешь со мной, - вдруг сказал Микаэль.

- Что?! - от возмущения я выронила ручку сумки. - Ничего я тебе обещать не буду.

Он тихо рассмеялся.

- Не стоит отказываться от того, о чем ничего не знаешь. Если это не имеет потенциальной опасности, конечно. Но я не опасен, и мои друзья тоже.

Про какую-нибудь опасность я даже не задумалась. От легкомысленных знакомств меня всегда удерживало лишь опасение впустую потратить время.

- Тебе понравятся мои друзья. Анри, правда (он самый близкий друг), бывает иногда грубоват, но его стоит один раз осадить, и он сразу приходит в себя. Есть еще Чимола - он сходу сочиняет отличные стихи, Кичи на досуге рисует фантастические пейзажи, Отто любит нас всех разыгрывать. Мои любимые девчонки, близнецы Марианна и Марина - красавицы, они любят петь дуэтом и смеяться...

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула: неприятное это занятие - отшивать в общем-то милого человека.

- Микаэль, еще раз: меня не надо жалеть. И не надо говорить, что не жалеешь. Тебе не могут нравиться девушки моего типа - таким, как ты, с такими, как я, скучно...

- Спорить не буду! - не переставая излучать потоки обаяния, поспешно согласился он. - Но разве ты не хочешь измениться? Тебе, как и всем твоим яйцеголовым одногодкам, не хватает сумасшедшинки, но это, поверь, дело наживное.

Я на пару секунд онемела.

Микаэль был таким же, как Саша - из "первой волны" нашестранцев по рождению, из тех, кого с пеленок растили защитниками Нашей Страны, в ком усиливали инстинкты и чувствительность. Они слишком хорошо видели, слышали, распознавали фальшь, слишком чутко реагировали на неосторожные мысли и эмоции и, когда не нужно было сдерживаться, обдавали окружающих таким жарким темпераментом, что другие, иначе воспитанные, от них просто уставали.

Я и мое окружение относились к "второй волне" - к "интеллектуалам". В нас тренировали емкость памяти и быстроту мыслительных операций, мы были холоднее.

Эти различия казались понятными и непреодолимыми, но раньше я не предполагала, что одна "волна" к другой может относиться настолько пренебрежительно, даже враждебно...

- Яйцеголовым? - уточнила я. - Вы так о нас думаете? А нам, значит, нужно считать вас тупыми?

Это было бы несправедливо. Представители "первой волны", хотя и не способные за полминуты в уме решить дифференциальное уравнение, в аналитике нам ничуть не уступали, однако обида требует компенсации.

Микаэль дурашливо изобразил испуг.

- Я что, прямо сейчас развязываю классовую ненависть?! Нет-нет, что ты, мы вас очень уважаем, ценим и без колебаний отдадим свои жизни, защищая вас, если понадобится.

Это я и без него знала - в смысле, что они за нас отдадут жизни. Их так настроили. Саша всегда неосознанно искал, от чего бы меня защитить, и, поскольку в настоящем такой необходимости не возникало, он пытался обезопасить мое будущее, обучая некоторым приемам самообороны.

Может быть, их пренебрежительное отношение - всего лишь ответная реакция на нашу подразумеваемую большую ценность? Хе-хе.

- Короче, поищи подружку среди своих.

В светлых глазах Микаэля загорелась улыбка.

- Мне нравишься ты. В тебе точно есть потенциал живого человека.

Проглатывая мое мысленное возмущение, он помолчал, а потом вдруг пустился в объяснения:

- Твоя жизнь изменилась. Лучшее средство смириться с этим - измениться самой. Тебе нужно пообщаться с моими друзьями, чтобы хоть узнать, насколько ярче может быть жизнь, и захотеть жить в полную силу. Увидишь - тебе понравится.

Кому нравится слышать, что ему надо измениться? Я, сцепив зубы, подавляла раздражение.

Микаэль вдруг бросил взгляд через плечо:

- Улыбайся. ОН смотрит.

Это усиленное "ОН" развернуло перед моими глазами отражение Игоря, стоящего на посадочной площадке, сцепив руки на груди, и прилагающего явные усилия для того, чтобы сохранить равнодушное выражение. Злая радость на миг отогрела сердце, но его тут же ужалила догадка: Микаэль все это время сидит здесь со мной и точит лясы только ради того, чтобы помучить Игоря! Зачем? Как он узнал?

Эта излишняя осведомленность меня разозлила, и я спросила ядовито, будто не заметив мысленного послания:

- Который?

Микаэль улыбнулся во весь рот, точно заставив остолбенеть всех девочек, которые за нами в этот момент наблюдали.

- Я буду к тебе приезжать.

Еще новость. Что ему сделал Игорь?

- Мы не знаем, куда нас везут.

- Это не тайна. Я найду. Кстати, открой для меня канал в своей "тишине".

- Вот уж точно ни к чему.

- А если захочется поболтать с кем-то, кто может о тебе позаботиться?

- Поговорю с братом.

- Брат очень далеко.

А Микаэль все-таки слишком осведомлен.

К школе подошел тягач с тремя жилыми модулями - нашим будущим домом. Скоро отправление. Значит, с минуты на минуту будет транспорт и для нас.

Я сошла с мотоцикла. Микаэль встал и достал из багажника сумку. Похожие на сладкую парочку, мы дошли до толпы на площадке, где он, поставив сумку на скамью, обдал меня и двадцать кубометров окружающей атмосферы зашкаливающим за все мыслимые нормы шквалом обаяния.

- Не скучай. Увидимся.

Махнув ладонью, он повернулся и пошел к мотоциклу.

- Это ведь не Кастор? - спросила Вероника.

- Это Микаэль, - ответила я.

- А, из вчерашнего происшествия в магазине? - вспомнила Светлана.

- Ну-ну, уже по рукам пошла, - шепотом, но громко резюмировала Наташа. - То один, то другой.

Микаэль сел и уехал.

Я ловила эмоции Игоря. Он спрятал их, оставив меня в пустоте одиночества - абсолютного одиночества, потому что из всех людей на планете, как никогда раньше, мне нужен был только он.

12. Архитектура яйцеголовых

Микаэль оказался не из тех, кто разбрасывается обещаниями.

Ровно неделю мы были честно предоставлены сами себе.

Неделя - срок, в который нас не надо было беспокоить вообще никому, необходимое самое тяжелое время, когда мы, не замечая, что едим и где спим, решали, чем именно будем заниматься.

Нам "на растерзание" отдали очень красивый ландшафт - заросшее хвойным лесом подножие горы с небольшим озером - и мы сразу поняли, что действительно перешли на следующий уровень. Все территории, где мы оказывались раньше, надо было украшать, то есть от нас требовалось всего лишь дать волю фантазии и ничем ее не ограничивать. Теперь задача стояла гораздо сложнее - не испортить.

Мы вытоптали все сугробы в радиусе полкилометра, несчетное количество раз проваливаясь в них с головой: нам была необходима наиболее полная картинка местности, запечатленная с разных ракурсов. Кто-то залезал на деревья - с обязательным последующим падением в снег - и давал обзор сверху, кто-то выкапывал в заснеженном склоне пещерки и показывал ландшафт оттуда. В тот период каждый из нас утратил свою собственную личность и стал всего лишь частью общего сознания, решающего одну задачу. Мы не спорили, не ссорились и даже не разговаривали, испытывали один и тот же азарт, осваивая новую позицию, и общее удовольствие, помогая друг другу залезть куда-то или откуда-то выбраться. Время единения. Редкий период счастья.

На седьмой день мы рассеялись по месту и вошли в "тишину", мысленно удерживая все детали ландшафта, построив таким образом сеть для фантазий - любых, плоских и объемных, красочных и блеклых образов, которые прилетят на эту приманку. Они долго не появлялись. Наконец кто-то, самый легкий и свободный, пропустил один крупный образ - жилую башню из искусственной скалы с крышей из крон деревьев - и в брешь, возникшую в данности, вслед за этим полились новые картинки, которые мы теперь только успевали расставлять по местам. Откуда-то появилось и предназначение нашего проекта, которое учителя уже придумали за нас, но нам не сказали (возможно, это часть экзамена на ориентацию в информационном пространстве) - биологическая научная станция, и все последующие детали уже были связаны с этим предназначением.

Занимаясь этим, мы вошли в состояние эйфории, когда все происходящее воспринимается волшебным и радостным, и с того момента наше творчество попало под контроль физиологии: как только количество эндорфинов в крови достигло предела безопасности, мы перестали воспринимать новые образы. Произошло это не одновременно у всех. Традиционно первыми "выпали" пятеро излишне эмоциональных, еще семеро продержались чуть дольше (в прошлый раз вторым этапом отключилось девять человек, значит, за год еще двое стали более сдержанными), и, наконец, один за другим из транса вышли последние шестеро - они и закрепили итоговую идею.

Итоговую, но не окончательную. Проект еще много раз будет доработан - но уже потом, на свежие головы. Не меньше пары дней он должен простоять нетронутым.

Настало время заняться бытом.

Мы разобрали, наконец, вещи, переоделись и собрались в бытовом модуле - пить чай, смотреть телевизор и ожидать каждый своей очереди к стиральной машине и в душ. Бытовой модуль был самым большим: он вмещал кухню, две душевые, две стиральные машины с сушилками и огромный двуугловой диван, на котором не очень свободно, но вполне комфортно помещался весь класс. Два жилых модуля, по три крошечные комнатки в каждом, обычно пристыковывались к его боковым стенкам и когда-то заселялись по гендерному принципу: мальчики в правом, девочки в левом. Мы с Вероникой и Светланой по привычке заняли комнату в левом модуле и только сегодня обнаружили, что в соседней уже неделю живут Алан, Шен и Барс ("Ну, понимаете, - смущенно оправдывался Шен, - все комнаты справа уже были заняты...").

После полудня в наш лагерь потянулись родители. Джеппо, сидевший у окна со стороны входа, время от времени объявлял, чья семья приехала, и тогда кто-нибудь, торопливо напялив теплый комбинезон, выходил к своим.

Я понимала, что никто меня не навестит. Знала и смирилась. Но ждала. Каждое объявление Джеппо, адресованное не мне, очень больно щелкало по сердцу, поэтому, когда он, радостно курлыкнув, выскочил из модуля к родительской машине, я испытала невероятное облегчение. Некоторое время я сидела на диване совсем одна и, чтобы не расклеиться, чертила карандашом в блокноте план жилого дома - это занятие с детства меня успокаивало.

Первой с родными попрощалась Вероника. Она вошла счастливая, и, раздеваясь, бросила мне на колени большой пакет, источающий аромат мандаринов.

- А кексы? - не выдержала я. Выпечка ее мамы поражала воображение.

- Да, персонально для тебя два разных вида.

Ой, как здорово!.. Здорово, что они обе есть.

Надо было выйти и поблагодарить, но машина Вероникиной мамы за окном уже поднялась над утоптанной площадкой и в следующий миг рванула вдаль.

- Передавай спасибо, - сказала я.

Отъезд первой машины словно послужил сигналом: через минуту все одноклассники повыходили из машин своих родителей и толпой ввалились в общий модуль.

- А что, - с порога громко спросила Наташа, - твой опекун так и не приехал? И этот... новый друг тоже?

Мой опекун научил меня, что вовсе необязательно отвечать на вопросы, на которые не хочется отвечать. Даже напрягаться не стоит.

- Зачем они тебе? - рассеянным тоном отозвалась я.

Кто-то хихикнул, а Наташа нашла только самый глупый ответ:

- Да так просто...

Уже стемнело. Все разобрали кружки, разлили кипяток и уселись кто где поедать родительские гостинцы. Лесь вспомнил про запись нового фильма в компьютере и, жуя пирог, принялся настраивать телевизор.

Выключилась сушилка с моими вещами, и я ушла в комнату, чтобы убрать их на полки и застелить постель.

Когда я вернулась, фильм уже начался. В ту же секунду Захар выключил верхний свет, но в короткое мгновение я успела увидеть то, чего никогда не должно было быть: Игоря, обнимающего Клару. Автоматически зажав боль, накатившую так стремительно, что в ушах зазвенело, и думая только о том, чтобы ее не выдать, я села на единственный свободный уголок дивана.

"Ты офигел вконец? - пронеслось в общей "тишине". - Здесь же Лора!".

Это был голос Алана.

"Мы ведь расстались", - тут же удивленно ответил Игорь.

"Не при Лоре же!" - взвилась Вероника на Клару.

"Они расстались! - возмущенно ответила та. - Или ему теперь всю жизнь по ней сохнуть?".

Сердце глухо бухнуло, и я перестала слышать, хотя перепалка еще продолжалась: от одного к другому носились быстрые колючие мысли. Господи, как же больно... Волю парализовало. Я приказала себе переключить внимание на фильм, но могла только смотреть на экран, буквально тупо пялиться, не вникая в сюжет - лишь бы не выглядеть несчастной. Перед моими глазами замерло довольное лицо Игоря и голова Клары на его груди, а в ушах все повторялись слова его удивленно-беззаботным голосом: "Мы ведь расстались..." Они ковыряли рану в сердце, и я уже начала понимать, что теряю сознание, когда вдруг плечом почувствовала мягкую, спасительную прохладу. Рядом со мной появилось что-то холодное.

Обернувшись, я увидела наклоняющуюся ко мне человеческую фигуру и узнала Микаэля. Он тихо проник в модуль, прошел, не раздеваясь, и отыскал меня в свалке на диване.

Я вскочила и, не очень веря в то, что происходит, отвела его в зону кухни.

- Привет, - усаживаясь на стул, голосом сказал Микаэль, от чего на нас тут же оглянулся весь класс.

Вместо ответа я выдавила улыбку и включила нагреватель.

- Ты на мотоцикле? Замерз...

- Да, дорога дальняя, чехол от мороза не особенно спасает.

Кто-то шикнул. Пришлось открыть для Микаэля свою "тишину".

"Чем будешь греться?"

"Чаем, если можно". Мысленной голос у него оказался несколько глубже звукового и приятнее.

В другой раз я обязательно спросила бы, какая блажь заставила его сюда переться, ведь проблема не только в морозе, но и в том, что ему пришлось потратиться на топливо - сюда не ведет дорога, которая, как в городе, сама двигает транспорт и снабжает его энергией. Однако сейчас у меня не было ни сил, ни желания нападать на Микаэля. Приехал - и хорошо, теперь я хотя бы не вызываю жалость у одноклассников.

Микаэль выглядел усталым. В его глазах не было того жара, который вынуждал меня занимать оборону в две предыдущие встречи, а испускаемое им обаяние теперь действовало иначе - им не только хотелось любоваться, к нему тянуло прикоснуться, чтобы погладить.

"Зачем так поздно? В ночь поедешь обратно?"

"Раньше не мог. Не волнуйся, я доеду".

Я поставила перед ним свою кружку с чаем.

Сделав глоток, он посмотрел на торчащий над спинкой дивана затылок Игоря и его локоть поверх плеча Клары - спокойно так посмотрел, без осуждения или злости. С легким презрением, как на недоумка.

"Почему он так поступает?" - помимо воли спросила я.

"Не понимает, что тебе больно, - моментально объяснил Микаэль. - Он считает, что для тебя все прошло так же бесследно, как для него".

Эти слова подействовали на мою рваную рану, как кипящее масло. У Игоря все прошло бесследно! В глазах потемнело.

Микаэль положил руку на мою ладонь, возвращая в реальность.

"И что теперь делать?"

Он посмотрел с иронией.

"Страдать, болеть. Чем подлее Игорь с тобой поступает, тем лучше для тебя. Обидой ты сожжешь привязанность к нему - и боль прекратится".

"Откуда ты знаешь?"

"Так на самом деле часто бывает".

Это было последнее, что Микаэль сказал за всю встречу. Он допил чай, досмотрел фильм, улыбнулся на прощанье и уехал.

13. Предназначение снега

Страдать и болеть не хотелось. Я впала в трусость и всеми способами старалась не оказываться с Игорем в одном и том же обозримом пространстве. Поскольку он всякий раз умудрялся собирать вокруг себя почти весь класс, я скоро оказалась в изоляции.

Точнее - в том, что раньше считала изоляцией. Мне всегда было комфортно ощущать на себе внимание трех-четырех человек, знать, что они, хотя бы мысленно, согласовывают свои намерения с моим мнением - я к этому привыкла.

Но настала пора привыкать к одиночеству. Я придумала в проекте отдельно стоящее строение, имитирующее скалу, и занялась им одна, чтобы до поры до времени ни с кем не пересекаться. Сначала работать так было неудобно и неуютно, но потом я вдруг обнаружила, что есть люди, для которых только это и нормально. Например, Умида сразу заявила, что сделает всю проводку, когда будет готов макет помещений, и спокойно занялась выполнением разовых задач с сайта Строительной корпорации. Как выяснилось, она сторонилась компаний с лидером. Таким же отшельником оказался Чао. Я случайно подсмотрела образ, который он мысленно строил, и не смогла скрыть удивления от того, что он ничем не напоминал наш общий проект.

- Это подводная боевая машина, - без всякого смущения объяснил Чао. - Меня, если честно, безопасность страны волнует больше архитектуры.

- Зачем же тебе тогда архитектура? - конечно, спросила я.

Он опустил голову.

- Теперь стало ясно, что не за чем. Я отбуду эту практику и попрошу перевода.

- Придется начинать учебу с нуля...

- Нет, что ты, - он улыбнулся. - Я уже давно изучаю военную технику - самоучкой. Покажу этот проект Оборонной корпорации, и зачислят меня не ниже чем на одну ступень в "Ядерный щит". Ну, на две... Переживу. Зато буду заниматься тем, ради чего готов ночами не спать.

Вот так. Кто-то ошибся, определяя способности Чао в раннем детстве. А может, просто схалтурил, стараясь укомплектовать класс в "Каменном соло" и надеясь, что врожденный талант уступит навязанному поприщу - такое тоже случалось. Впрочем, Чао требуется только доказать, как сильно его занимает военная техника - и ошибку исправят. Всегда исправляют. У нас всегда и всем дают возможность заниматься любимым делом. Поэтому я лишь почувствовала сожаление от того, что скоро Чао покинет наш класс, но ни секунды за него не беспокоилась.

По примеру Умиды я стала брать небольшие заказы у Строительной корпорации и занимать вечера их выполнением - чтобы не зацикливаться на своей "скале" и не сидеть на общем диване перед общим телевизором.

"Родительский" день я тоже собиралась посвятить работе. Но не успела. Едва я открыла портал срочных задач, в "тишине" зазвучал голос Микаэля:

"Привет! Я у крыльца модуля, выходи, прогуляемся!"

Никакой радости это сообщение мне не доставило, ведь встречи с Микаэлем, в отличие от портала Строительной корпорации, до сих по не были и не обещали быть продуктивными. Но не оставлять же человека ждать у крыльца на виду у толпы одноклассников и их родителей - я оделась и вышла, пообещав себе, что потрачу на это безделье не больше пятнадцати минут.

Микаэль действительно ждал. На этот раз уставшим он не выглядел, и, едва я ступила на утоптанный снег, обнял меня так радостно и энергично, что стало ясно: наша встреча под его контролем, а не под моим, и со всеми благими намерениями я могу распрощаться.

- Где твой мотоцикл? - спросила я.

- А я сегодня не на мотоцикле!

Он потянул меня вдоль модуля за угол, туда, где всего в пяти метрах от базы начинался глубокий склон. Подумав, что Микаэль хочет скрыться от любопытных родительских глаз, я пошла за ним, но, лишь увидев склон, уперлась ногами в снег.

Там, на самом краю обрыва, строго в ряд, как на старте, мордами к нам стояли четыре серебристых снегохода. Три из них были заняты, причем на одном сидело аж два человека. Все седоки были в темно-серых, как у Микаэля, комбинезонах, и серебристых, в тон снегоходам, шлемах. Из-под одного шлема роскошными медовыми волнами струились длинные волосы.

- Это мои друзья, - сказал Микаэль. - Пока они в шлемах, представлять бесполезно. Мы решили прокатиться тут и заехали за тобой.

Прокатиться на снегоходе? С безбашенными обормотами, которым чем быстрее и опаснее, тем лучше?! С пятью чрезмерно сильными, самоуверенными и наглыми безбашенными обормотами, присутствие даже двоих из которых в непосредственной близости вызвало бы у меня приступ остолбенения?!!

- Знаешь, - с трудом пробормотала я, - не стоит пытаться совместить приятное с полезным. Мне ваша прогулка совершенно не нужна.

Микаэль мгновенно пресек мое намерение дать задний ход: рассмеявшись, он поднял меня, подбросил вверх, легко поймал и усадил на пустующую машину.

- Не стоит отказываться от того, о чем ничего не знаешь, - наставительно мурлыкнул он мне в ухо перед тем, как нахлобучить шлем. - Сейчас ты поймешь, зачем нужен снег! Просто держись за эти штуки и ничего не бойся.

Легко говорить так человеку, который вообще не знает, что такое страх...

Он положил мои руки на пассажирские ручки, сам уселся позади меня и взялся за руль.

Все четыре снегохода взревели одновременно. Они одновременно начали скатываться назад, под уклон, но два средних быстрее, а два крайних - немного медленнее, давая возможность друг другу развернуться, набирая скорость. Я зажмурилась. Микаэль смеялся. Он сидел выше, чем я, и держался за широкий руль, обхватив меня надежным крепким кольцом. Ветровое стекло защищало от летевшего из-под гусениц других снегоходов снега. Ход был плавнее, чем я ожидала.

Убедившись, что опасность не очевидна, я открыла глаза. Друзья Микаэля виртуозно управляли снегоходами. Легкие машины утюжили сугробы, лишь немного их приминая, петляли по равнине, на которую скатились, в поисках горок-трамплинчиков, подпрыгивали на них и взлетали, закладывали крутые виражи, нарочно вздымая снег и делая снежные насыпи, укатывали их и снова прыгали, въезжали на склон, резко разворачивались и на бешенной скорости неслись обратно вниз...

Микаэль меня щадил. От его трюков захватывало дух, но ни один из них не вызвал во мне ужаса, да и страх понемногу прошел. Это действительно стоило испытать...

"Лора, у тебя все в порядке?" - прорезался откуда-то голос Саши.

"Конечно", - как можно спокойнее ответила я. Его такой ответ вполне устроил и других вопросов он задавать не стал.

Мы пересекли равнину и понеслись вдоль границы леса. Один снегоход, отыскав просвет, резко повернул и вошел в него, как в стену. За ним тут же последовали остальные. Просвет оказался просекой, достаточно широкой и насыщенной горками трассой, настоящим раздольем для любителей снега.

И вот теперь трюки Микаэля стали мне мешать. Проносясь по лесу, я заметила, насколько он разнороден: в его глубине угадывались проплешины с одинокими скалами, полянки, окаймленные кустарником, и какие-то еще диковинные местечки, в которые мне тут же захотелось воткнуть по домику... захотелось до зуда в мозге. Надо будет обязательно как-нибудь наведаться сюда вновь. А как? Попросить Микаэля в следующий раз привезти меня в этот лес?

В это время компания решила закончить променад. Один за другим снегоходы повылетали из леса и уже без всяких кульбитов, будто устав, поехали к нашей базе.

- Спасибо, - абсолютно искренне сказала я Микаэлю и его друзьям, поспешив ощутить под ногами надежный утоптанный снег. - Это действительно было захватывающе и даже... полезно.

Не снимая шлемов, друзья Микаэля кивнули, а сам Микаэль, как всегда, галантно, проводил меня до крыльца модуля, где и попрощался.

14. Добрый вечер,

Через пару дней, вечером, когда бытовой модуль вновь превратился в кинозал, а диван - в лежбище, в дверь без ввалился нежданный гость. Это был молодой человек в темно-сером комбинезоне, точно таком же, какой носил Микаэль и его приятели, светловолосый и бледный. В руках он держал лыжный комплект: длинные широкие лыжи, палки и ботинки, скрепленные друг с другом. Замерев на пороге, он с серьезным видом стал разглядывать сборище на диване. Сборище стало разглядывать его, кто-то даже остановил фильм. Сидя за кухонным столом и наблюдая эту сцену со стороны, я чувствовала, как одноклассники сочиняют что-нибудь эдакое, едкое и остроумное, что заставило бы гостя сообщить о причине вторжения. Но они не успели - он заметил меня и сразу стало ясно, к кому он явился.

Я встала из-за стола и подошла к нему.

- Привет, я Анри, - быстро сказал он, явно недовольный количеством внимательных взглядов на своей персоне. - Это - тебе!

И сунул мне свою ношу.

Я ее приняла, от неожиданности не соображая, что на это сказать. Внезапно до меня дошло: лыжи - именно то, что нужно, чтобы доехать до леса и не торопясь рассмотреть те полянки, на которых я так хочу поупражняться в ландшафтном дизайне.

- Спасибо!..

- А мне?! - тоном капризного ребенка спросила Наташа.

Она очень любила этот прием - заставлять кого-нибудь оправдываться за внимание, оказанное не ей. На человека, пришедшего с подарком, и потому чувствующего себя добрым волшебником, способным исполнить самое заветное желание маленькой девочки, это должно было подействовать, как стакан холодной воды за шиворот. Одну девочку удовлетворил, а другую обидел. Плохой дядя. Давай, объясняй всем, что хороший. Она и с нами такое пыталась проделывать, но ее всегда осаживала любимая подруга Рута, за чужака же никто заступаться не собирался.

Однако Анри явно был не из тех, кто хочет нравиться. "Грубоват" - так сказал про него Микаэль. Ожидая, что случится дальше, я рассматривала Анри и видела полную противоположность Микаэля. Дисгармоничное лицо: широкие скулы и челюсти, тонкий нос, маленькие светло-серые глаза - принадлежало мужчине, уверенному в правильности всего, что и как он делает, и ни во что не ставящему посторонних. Ощущая интерес толпы, он смерил Наташу таким высокомерным взглядом, что она немедленно почувствовала себя не просто капризным ребенком, а омерзительным в своей глупости капризным ребенком.

- Папу с мамой попроси, - сквозь зубы предложил он перед тем, как повернуться и выйти из модуля.

Едва за ним закрылась дверь, Рута хохотнула.

- Фу!.. - выдохнула Наташа, изображая возмущение, но сочувствующих не нашла. Все вокруг наслаждались ее растерянностью.

Я обнимала лыжи, прикидывая, куда их деть до завтра.

"Под кровать засунь, - посоветовала Вероника. - Не кататься же сейчас, в темноте".

И правда. Хотя очень хочется... Пока снег не завалил накатанные снегоходами дорожки. Картины леса стали навязчивой идеей, и, о чем бы я ни думала в последние дни, все время сбивалась на мечты о том, как преобразую эти сказочные места.

Я заснула и проснулась, изо всех сил желая, чтобы следующий день был бесснежным и ясным, и утро оправдало мои надежды. Но, как выяснилось, кое-кто в то же время надеялся на меня: Рута с Наташей заявили, что не могут продолжить свою часть работы над проектом, пока я не завершу мою задачу. Пришлось задержаться на полдня.

- Не уезжай далеко, - сказала Вероника, глядя, как я, спешно надев свитер, натягивала колготки. - Лыжник ты такой же, как я - балерина. С этой горы съедешь легко и быстро, а подниматься придется долго в обход. Успевай до ночи. Хотя, по уму, одной вообще не стоит гулять.

Но мой ум отказывался анализировать что-нибудь кроме лесного ландшафта. Не его был день. Я ведь даже не сообщила подруге, что не собираюсь ограничиваться съездом с горы и возвращением на базу, интуитивно понимая, что она бы просто не выпустила меня за порог. Испытываемый мной азарт был не просто иррациональным - он был почти преступным... Кстати, балерина из меня тоже не очень.

После десяти минут бестолковой возни разобраться с креплениями помог Джеппо, и смотрел он на меня при этом с сомнением. Чувствуя себя неуверенно от этого взгляда, я осторожно оттолкнулась палками и покатилась вниз.

Путь до леса оказался долгим. Я рассчитывала, что без виражей и прочих кульбитов, которые выделывали снегоходы друзей Микаэля, по накатанной ими дорожке, доберусь быстро, но на самом деле потратила больше полутора часов. До наступления сумерек мне удалось найти и осмотреть всего одно место. С неимоверным трудом заставив себя вспомнить о безопасности, я двинулась в обратную дорогу.

На выходе из леса меня встретил ветер. Он влепил затяжную пощечину, притих ненадолго и врезал вновь, всыпав в лицо пригоршню колючего снега. Началась метель. Небо заволокла туча, и сумерки резко сменились тьмой, а через короткое время пошел снег. Я подняла воротник до самых глаз, крепче затянула фиксаторы капюшона и пошла вперед, надеясь не сбиться с пути. Надо было пройти каких-то несколько километров, чтобы увидеть горящие окна базы, и там уже будет проще, даже в обход...

Каких-то несколько!.. В темноте и в метель... Только чудом я могла бы не заблудиться. Глаза можно было и закрыть - все равно дальше собственных рук я ничего не видела. Даже на ногах держалась, напрягая все мышцы тела. Это было по-настоящему страшно. События трехнедельной давности, когда я испугалась замерзнуть посреди города, вспомнились как наивнейшая глупость.

А у холода, видимо, на меня свои планы... И он настырный!

Но я пока жива. И не замерзну, пока сама себя буду греть, вырабатывая тепло движением. Поэтому, тупо - вперед... И не думать о том, что снежные бураны могут длиться сутками.

Я шла, стараясь не замечать кошмара вокруг себя, концентрируя внимание на движении. Но это было слишком тяжело и слишком страшно. Механически переставляя ноги, я вдруг подумала, что жизнь не стоит таких усилий. Моя - уж точно. Говорят, смерть от холода совсем не так мучительна, как борьба с ним...

"Ты где?!!!" - заорала Вероника.

"Не знаю, - ответила я. - Здесь темно и снег".

"А-а-а! Что делать?!!... Ты когда-нибудь пробовала ориентироваться по ментальному голосу?"

"Что?"

"Попытайся идти на мой голос!"

Как ни странно, от ее паники стало спокойнее, иллюзорное присутствие подруги дало иллюзию поддержки, и я хихикнула в воротник. Не понимала я, откуда доносится ментальный голос. Сверху откуда-то или снизу, но точно не справа или слева. Вроде, есть какая-то специальная техника такого ориентирования, но в школе "Каменное соло" ее не преподают.

"Извини, я не могу определить направление по твоему голосу. Давай я просто буду идти вперед, а?"

Пауза.

"Давай! Ты только живи: иди, думай, говори со мной - главное, переживи эту метель, а там вызовем вертушки и тебя найдут!"

Ох, как она была права... Я шла.

"Вот слушай: Игорь больше не обнимается с Кларой. Рядом с ним сидит Наташа".

Сил откуда-то прибавилось.

"А что делает Джеппо?". Если нужно настроиться на хорошее - это к Джеппо.

"Твой карандаш ломает. В нервах. Уже на четыре части разломал".

"Лора, держись! - взволнованно крикнул Джеппо. - Я хоть чем-то могу помочь?"

Ветер попытался отобрать обе палки сразу, но петли удержали их на запястьях. Тогда он врезал мне одной из них по ноге. Надо же, как больно...

"Попробуй разломать на восемь. С тебя карандаш".

"Лора, если надо, я все разломаю, только ты иди на базу, ладно?"

Не знаю, как это получается, но от его голоса хочется жить. Он какой-то искренний, что ли, полнозвучный.

"Лора, что стряслось? Ты где?" - это Алан.

Кто-то что-то ему объяснил, а ветер, сговорившийся со снегом, наконец-то сбил меня с ног. Мелкие колючие ледышки тут же насыпались под воротник, а ноги запутались в лыжах и палках.

"Держись, я иду к тебе с фонарем!"

Герой, что поделать...

"Сиди на месте, я ушла на пятнадцать километров. А то и больше. Джеппо, давай, рассказывай про своего кота!"

Как же встать? Расстегнуть крепления... Ой, нет, я потом не смогу надеть лыжи, а без них просто увязну в снегу.

"Сидеть?! - буквально взвыл Алан. - Как я буду спокойно сидеть, пока ты в метели?!"

"Неспокойно сиди!" - в бесполезных трепыханиях силы иссякли. - "Джеппо, что с твоим котом?!"

"Ну, Маська, он... - растерянно начал Джеппо - ...разбудил меня недавно лапой по морде. По лицу, то есть. Потому что не те витамины ему утром дали".

Голос Джеппо действовал. Я смогла отключиться от воя ветра, ледяных шипов на шее и снежной "перины", успевшей накрыть все тело. Зацепившись мыслями за образ мраморно-серого нахального Маськи, я сосредоточилась на руках, высвободила кисти, снова взяла палки, и опираясь на них, преодолевая сопротивление ветра, смогла встать.

"Спасибо! Продолжай, пожалуйста".

Джеппо начал другую историю, и я снова пошла.

Легко сказать - переживи метель! Она и не думала заканчиваться. В ней невозможно было жить - только бояться и бороться, а это катастрофически отнимало силы. Чтобы абстрагироваться от вскипевшего вокруг черно-белого ада, я отключила слух и зрение, и, слушая Джеппо, мысленно любовалась его котом.

Как долго это было, не знаю. Бедный Джеппо устал и делал большие паузы, но это не мешало. Я шла механически, как робот. Но вдруг идти стало не по чему - видимо, я подобралась к краю обрыва - и ветер понес меня вниз... О, пьянящее чувство полета... где оно? Сжавшееся в кулак сердце не позволило ощутить ничего, кроме ужаса. Впрочем, падение было недолгим. Его внезапно и невыносимо болезненно завершил удар спиной обо что-то очень острое. На этом мое сознание отключилось.

Включилось оно от мерзкого запаха, чуть не взорвавшего нос, и я подскочила на руках от испуга, что меня уже занесло снегом... Но снег исчез. Вокруг было тихо, тепло и светло. Глаза привыкали к свету медленно, и пришлось несколько раз моргнуть, чтобы помочь им.

Я лежала на животе в комнате из толстенных рубленных бревен, на узком кожаном диване. Комбинезон и ботинки кто-то с меня снял, но человека, находившегося в этой комнате, я увидела, лишь когда повернула голову. Он сидел возле дивана на полу и, поймав мой взгляд, произнес медленно и жестко:

- Будь добра, убери защиту.

Несмотря на безграничное удивление, я подчинилась мгновенно и за три секунды сняла все ментальные щиты, поставленные в школе под руководством Ксандрии и дома с помощью Саши, - потому что человек, сидящий передо мной на коленях, имел право это требовать.

- Добрый вечер, господин Президент, - автоматически проговорила я.

15. господин Президент

Это действительно был он: подтверждение в ответ на мой импульс узнавания было чистым и мощным, и лицо человека, сидящего на полу, сразу связалось с привычным экранным образом. Худощавый, с вытянутым лицом, в котором все: и крупный нос, и квадратный подбородок, и глубоко посаженные темные глаза - было особенным, что называется, породистым, с густой седой шевелюрой... Президент Нашей Страны. В бежевом свитере крупной ручной вязки, черных мягких брюках и шерстяных носках.

Тут я поняла, что нудная боль в спине чуть выше поясницы, показавшаяся сначала следствием спазма мышц от резкого движения, не проходит, а только усиливается. Я непроизвольно зажмурилась.

- Похоже на перелом позвонка, - сказал господин Президент. - Ты упала на крышу этого дома, ударилась спиной о конек и скатилась вниз.

Хорошо, что болит не голова - это было бы очень некстати, потому что в ней сразу возникла толпа вопросов, из которой вперед вырвались два:

- Вы меня сюда принесли? Вы здесь один?!

Он улыбнулся самым краешком рта.

- Да. Это мой дом.

"Лора, отзовись! - проорала Вероника. - Что с тобой?"

Я молчала.

- Ответь, - велел господин Президент. - Нехорошо заставлять друзей беспокоиться.

"Я в безопасности. Здесь охотничий домик. Только, кажется, что-то себе сломала. Все, не волнуйтесь больше, спокойной ночи". Я закрылась.

Охотничий домик - не самое подходящее название для места, в котором я очутилась. Да, пол здесь из досок, окна без занавесок, стены грубо обтесаны и ничем не отделаны, а потолка нет вовсе - только двускатная крыша, но простым назвать этот интерьер язык бы не повернулся. Дом строился, чтобы стоять вечно, и именно поэтому в нем не оказалось ничего лишнего. Он выглядел не как постройка, а как явление природы - настолько взаимоувязанными выглядели все его части. Даже домотканые половики, кожаный диван и прочая, тоже вполне современная мебель: журнальный столик, обеденный стол, кресло, кухонный шкаф и кровать, застеленная пушистым пледом - сочетались друг с другом и домом идеально, будто только таким и может быть человеческое жилище, а все прочее, виденное мной раньше - не что иное, как бездарная попытка создать дом. Самым важным и волшебным здесь было огромное стекло, из которого целиком была сделана фасадная стена: за ним в свете нескольких фонарей носились снежные вихри под завывание ветра.

Наверное, у живущего здесь человека напрочь пропадает потребность в общении. И не стоило падать ему на крышу...

- Кажется, я испортила вам отдых, - виновато пробормотала я.

Хозяин дома грустно усмехнулся.

- Ты испортила себе спину, - он коснулся моей ступни: - Чувствуешь?

Прикосновение я ощутила и сказала об этом.

- Пошевели ногами, - предложил Президент.

А вот это не удалось. Ноги не слушались. Это меня напугало, и я, зажмурившись, повторила попытку поднять сначала одну, потом другую ногу. Не вышло.

Открыв глаза, я увидела серьезное лицо Президента.

- Что это значит?

Он встал с пола, подвинул к дивану кресло так, чтобы мне было хорошо видно, и удобно в нем расположился.

- Это значит, что, вероятно, скоро ты перестанешь даже чувствовать ноги - вследствие перелома развивается отек, который сжимает спинной мозг. Как только появится связь, я вызову медицинский транспорт. Как только позволит погода, он прилетит за тобой и доставит в больницу. И там тебе очень обрадуются.

Он говорил спокойно, с чуть заметной грустной озабоченностью, позволяя осознать каждое свое слово, испугаться еще сильнее и смириться. Однако последние слова меня озадачили.

- Чему обрадуются?

Господин Президент улыбнулся (впрочем, светло-карие его глаза остались печальными):

- Возможности опробовать новые способы лечения травм позвоночника. Нашестранцы ломаются редко, а на гостях новинки испытывать неудобно.

Я не поняла, что он имел в виду, но нахлынувшая на спину волна боли вдруг прояснила разум: медицина - одна из основных статей доходов Нашей Страны. У нас есть целый медицинский город - Медик-Парк - в который съезжаются пациенты со всего мира. Мы уже пятнадцать лет лидеры в этой отрасли, диагностируем и лечим то, что больше никому не под силу, причем в ряде случаев бесплатно, но иностранцы не задерживаются у нас дольше одного месяца, и это затрудняет наблюдение.

Бурно развивающиеся технологии не успевают проверять на живых людях. Об этой проблеме я уже что-то слышала: примерно год назад Томас, Сашин друг, громко возмущался необходимости поменять протез правой руки, потерянной еще в детстве. Нынешний протез его абсолютно устраивал (и даже больше - Томас относился к нему, как к любимой зверюшке), но его буквально преследовали с требованиями заменить его на усовершенствованную модель. В итоге Томаса додавили через начальство, и он, сцепив зубы, подчинился приказу.

Поэтому, конечно, обрадуются...

- Ты ведь одна отправилась на эту прогулку? - спросил Президент. - Больше никого искать не придется?

Вопрос прозвучал обвиняюще и усилил боль в спине.

- С нашей базы - одна, - морщась и не понимая, в чем состоит моя вина, ответила я.

- Хорошо. Не выношу, когда умирают молодые. Каждую смерть воспринимаю, как пощечину.

В чем же дело? Где я, и где погода? Откуда я могла знать, что она так резко испортится?

...Из прогноза, откуда же еще. Я привыкла к стабильности климата в городе и совсем забыла, что такое природа, в руках которой оказалась. Очень глупая девочка. Надо было посмотреть прогноз.

Президент, увидевший все мои мысли, улыбнулся на этот раз искренне.

- С другой стороны, молодость для того и существует, чтобы совершать ошибки и на них учиться.

Многовато ошибок приходится на мою молодость. Будто за десятерых отдуваюсь. Стоп. Не нужно показывать Президенту переживания, не относящиеся к этой минуте.

Но мои мысленные метания не остались незамеченными:

- Я знаю о твоих злоключениях, Лора. Смотрю по телевизору новости, которых не видел в научно-производственных отчетах.

И даже имя запомнил. Бедна Наша Страна событиями, ох, бедна! А ведь Президент не в курсе трагедии, которую я считаю самой ужасной.

- Что еще ужаснее?

Контролировать мысли...

Боль стала злее.

- Бросил парень, - с трудом проговорила я.

Господин Президент вскинул брови и кивнул.

- Единственную ампулу анаболика из аптечки я уже израсходовал, - счел нужным сообщить он. - Тебе придется потерпеть до прилета медиков. Вспомни, учил ли тебя кто-нибудь блокировать боль?

- Да. Брат. Но я не помню...

Не было практики. Саша лишь объяснил - так, на всякий случай, однако в бытовых ситуациях было проще принять лекарство, чем давать труд мозгу искать то неуловимое состояние, в котором боль не причиняет беспокойства. Кажется, надо мысленно уходить от нее.

- А вы видели прогноз, - зацепилась я за последнюю из не самых противных мыслей. - Почему же вы здесь?

Странное дело, он ответил не сразу. Его взгляд стал рассеянным - он подбирал слова.

- Потому что я люблю снежные бури. Я люблю слышать вой ветра и видеть, как он взметает снег над землей.

Он не сказал "в одиночестве", но я поняла. В первый момент меня вновь настигло чувство вины оттого, что я нарушила уединение такой значительной персоны, а во второй, когда дошел смысл его сиюминутного положения, стало еще хуже...

Это тайное место, где Президент Нашей Страны целые дни проводит без охраны. Если бы я не наслушалась в последнее время историй о шпионах и диверсиях, то не придала бы этой милой привычке никакого значения. Но все непросто. У Нашей Страны и лично у Президента есть враги, которые много отдали бы за информацию о такой слабости, и вот - я стала ее обладателем.

Ему не стоило меня спасать. Интересы безопасности требовали моей смерти, которая наступила бы легко и незаметно, валяйся я в беспамятстве в снегу, где он должен был меня оставить, а не тащить в дом. Это же очевидно!

Почему он так не поступил? Он не из жалостливых и беспечных. Нашу Страну он сделал такой, какая она сейчас, из кусочка огромной империи, который сам же превратил в руины, не считаясь с жертвами, тонко и нагло провернув международную интригу и выставив палачами тех, кто пытался сохранить прежний мир. За ним тысячи смертей и килотонны горя!

Почему, почему... Я вдруг вспомнила императора Другой Страны, который правил несколько веков назад и до сих пор именуется Великим. На его совести смертей было не меньше, и она ничуть его не беспокоила, он был бесстрашным и твердым, но, увидев, как тонут люди вместе с потерпевшим крушение кораблем, не смог спокойно уйти. Он бросился в ледяную воду, что бы спасти хоть кого-нибудь. Простудился и умер, но не в этом суть. Суть в том, что легко швыряться чужими жизнями, не глядя. Глядя - наверное, сложно.

Сумбурный поток этих умозаключений прервала волна неподдельного президентского изумления.

- И многие думают так же, как ты? Ни в грош не ставят официальную версию о том, что война стряслась сама по себе, а я пришел и всех спас?

- Не знаю, - честно ответила я. - Никогда и ни с кем это не обсуждала.

- М-м... - он потер переносицу. - Впрочем, опрометчиво было надеяться на вашу наивность. Мы сделали вас слишком умными. Единственная проблема, которая представляется мне серьезной - моральная сторона.

Он сделал паузу. Я чувствовала вопрос, который крутился вокруг нас обоих, и сильнее всего желала, чтобы он не был задан: как я отношусь к тому, что поняла о Президенте? Этот вопрос был очень важен для него, но ответа он боялся. Боль, словно осознав исключительность минуты, отступила, став далекой и незначительной.

- Вы не должны считать, что это нормально. Я воспользовался стечением обстоятельств и своим феноменальным везением, чтобы осуществить мечту о мире без дураков и глупых смертей, но при этом я поступился собственными представлениями о добре и зле. Я оправдываю себя абсолютно - результат превзошел ожидания, и каждый из твоего поколения гораздо ценнее любого из тех, кто погиб в моей войне... Но вы оправдывать меня не должны. Я получил то, что хотел, и я счастлив, но мне нет прощения.

Его образ в моих мыслях раздвоился. Так показалось в первое мгновение. Потом я поняла, что раздвоилось всё. Мир оказался именно таким, каким я его себе представляла, сложив из видимых и осязаемых кусочков, разбитых недомолвками и заново связанных логикой, но он был неправильным. Потому что, если по справедливости, то нас не должно быть.

- Я вижу тебя, Лора, и понимаю: да, мечта сбылась! Мою страну населяют люди не только умные, но и безрассудно творческие, способные любить и ценящие друг друга - такие, каких ужасно не хватало мне в детстве и юности, однако я хочу большего. Я хочу, чтобы вы были лучше меня. Иначе всё зря.

Вот он, тот кусочек, которого не хватало в моей картине мира: если я понимаю, что происходит, то я обязана это осудить. Даже зная, что являюсь продуктом этого.

- Почему теплые города? - спросила я.

Господин Президент прикрыл глаза и улыбнулся.

- Потому что я с детства ненавижу женскую страсть к натуральным шубам.

- Только из-за нее? - не поверила я.

- Да, - спокойно отозвался он. - Это очень глупо, и я решил исключить первопричину - холод.

- Почему энергоемкие магнитные трассы?

- Они безопасны. Магнитные поля разводят даже мчащиеся друг на друга машины и делают столкновения невозможными. В моей молодости слишком много достойных людей погибло на дорогах в автомобилях с двигателями внутреннего сгорания. В разумном мире их быть не может. Энергия - не цена человеческой жизни. Кроме того, у нас она уже стала очень дешевой.

- Мы контролируем правительства прочих стран?

Я обнаглела. Конечно, господин Президент мог не отвечать, однако мои вопросы явно ему нравились.

- Только ключевых и только в вопросах безопасности, военной и экономической. Это не так просто, как кажется, даже для телепата, способного подчинять чужие решения своей воле.

- Почему?

- Видишь ли, в некоторых странах используют психопрактики, тренирующие сознание человека принимать состояния, которые нам сложно распознать и преодолеть. Очень тонкий обман. Увлекательная игра.

- Вы рассчитываете и дальше скрывать наши возможности от остальных?

Господин Президент очень глубоко вздохнул.

- Да.

- Это правда, что вы сами обучили всему наших учителей?

- Ваших - правда. Большинство моих соратников были студентами университетов, в которых я вел факультативы. Сами они потом тоже обучали молодых, и все теперь здесь. Все мечтали жить в стране телепатов...

- Без дураков.

Он посмотрел на меня с иронией и усмехнулся.

- Да, Наша Страна - уникальное государство, делающее ставку на умное большинство. Людьми с низким интеллектом и ограниченными умственными способностями управлять гораздо легче, поэтому во многих странах население намеренно оглупляется... Но ты не представляешь, как унизительно и противно жить в таком окружении. Ты не знаешь, каковы настоящие дураки. В Нашей Стране их очень мало, даже среди ваших родителей.

- А! Вы приглашали переселиться сюда тех, у кого интеллект не ниже среднего?

- Вовсе нет. Мы приглашали тех, кто хотел жить в новом государстве и был согласен с основными правилами новой жизни. Полноценных нашестранцев мы планировали получить в следующем поколении - вашем. Но, как ни странно, большинство ваших родителей к настоящему времени подтянулись до среднего уровня интеллекта. Наверное, интуитивно чувствуют необходимость сократить разрыв со своими детьми.

Эти слова меня поцарапали. Причем боль в спине от них не вернулась - на пару секунд заболело сердце. Мой далеко не глупый отец со мной порвал. Меня уже ничто не связывает с первым поколением нашестранцев.

Улыбка красиво изогнула губы господина Президента.

- Еще ничего не закончилось, Лора. Я уверен, твоя связь с папой восстановится. Только смерть прекращает любовь.

Эти слова заставили меня резко выдохнуть. Я вообще никогда не думала о том, что папа меня любит. Он просто всегда был, а теперь его нет. Любит? От любви сложно отказаться, я уже знаю это. От человека - легко.

- У тебя еще остались вопросы?

Нет, он мастерски выбил меня из равновесия. Все вопросы, накопившиеся за шестнадцать лет жизни, разбежались от нового: "Папа меня любит?".

- Были, но... Я понимаю, что перешла границу дозволенного. Спасибо, что поговорили со мной.

Он замер в своем кресле. Потом медленно, завершая наше общение, произнес:

- Видишь ли, в чем дело... Невероятным образом все мои желания исполняются. Такое стечение звезд... Так вот, когда я впервые увидел тебя в школе, я очень захотел с тобой поговорить... Прости за спину.

16. Побочные эффекты

Сквозь неплотно закрытые жалюзи относительно хорошо просматривалась часть холла с дверями, ведущими к лестнице и лифтам. Все несколько часов, пока я находилась в палате, в нем происходило что-нибудь интересное: входившие на этаж люди, кто в форменной одежде, кто в обычной, останавливались, чтобы оглядеться, переговаривались и шли дальше или возвращались туда, откуда пришли. Вроде бы, ничего особенного, но их поведение для большинства из них являлось необычным (просто так здесь не оказываются), и неуверенность, ожидание угадывались в каждом. Это было очень кстати, поскольку смотреть телевизор, висевший на стене, в моем положении было неудобно, а спать мне не давало колотившее изнутри нервное возбуждение. Не холод, которым уже два часа обрабатывался отек вокруг разбитых позвонков, вгонял меня в дрожь, а постоянно настигавшие воспоминания о ночи, проведенной с Президентом. Помимо собственной воли я снова и снова проживала каждое мгновение, проведенное рядом с ним, анализировала каждое его слово, однако при этом мне не удавалось даже заставить себя поверить в реальность произошедшего.

Понимая, что осознать, смириться и сделать выводы поможет только время, я заставляла себя смотреть сквозь жалюзи на проходивших мимо озабоченных людей. Сейчас раннее утро. Наверное, днем этот перекресток еще более оживлен.

Боль в очередной раз пробила химический барьер и приступила к новой экзекуции. Она разрушила иллюзию благополучия и напомнила, почему я нахожусь в этой огромной, величиной с гостиную в родительском доме, палате, лежа на высокой жесткой кровати в окружении медицинских приборов - в наименее уютном из всех мест, где мне приходилось ночевать. Кнопка вызова персонала, вмонтированная в столик возле изголовья, маняще блестела в полутьме палаты, но мне не хотелось никого звать. Я была рада своему внезапному одиночеству. Что ж, потренируюсь снова блокировать боль - удалось же это прошлой ночью, вспомнить бы только, как...

В больничном холле появился Микаэль. В статном мужчине, стремительно вошедшем через дверь и резко остановившемся прямо напротив окна моей палаты, я узнала его не сразу - жалюзи мешали рассмотреть привычные детали. Он несколько минут неподвижно стоял, не делая никаких попыток осмотреться, найти меня или сделать еще хоть что-нибудь, чем замечательно отвлек мое внимание от боли, и в эту пустоту, образовавшуюся в моих мыслях и ощущениях, опять полезли мысли о Президенте.

Разве можно было забыть главный вопрос, который следовало ему задать: "Господин Президент, как Вы к ЭТОМУ пришли?!"

Я вдруг испугалась тона, в который неожиданно окрасилась улетевшая вдаль мысль: он был по-особенному, не свойственно мне гладок, то есть нежен и тверд одновременно.

"Меня научила мама, - вдруг пришел ответ неизвестным голосом со знакомой надтреснутой ноткой, на секунду вернувшей меня в прошлую ночь. - У нас с ней сразу после моего рождения установилась удивительная связь: мы чувствовали и понимали мысли друг друга на любом расстоянии. Она была умницей, а я принял все ее знания и захотел больше. Захотел знать всё, что знают другие люди и общаться с ними так же".

Это ОН? Он говорит со мной?! Вот это приз...

Из левого коридора вышел Кастор и сразу наткнулся на стоявшего посреди холла, как скала, Микаэля. Микаэль не пропустил Кастора, а Кастор не попытался его обойти - они замерли вплотную друг к другу. Между ними что-то происходило в "тишине". Но это меня не взволновало.

"Почему Вы пришли в "Каменное соло" на наш зачет?"

"Тебя это удивляет? Меня очень интересуют успехи молодых нашестранцев, ведь именно вы должны стать основой того, к чему я стремился".

"Меня это удивляет, потому что архитектура немного значит для нашей экономики..."

"Архитектура значит очень много для людей. Я хочу, чтобы нашестранцы любили Нашу Страну, а человек так устроен: он любит красивое. Он благодарен тому, что о нем заботится. У меня на вас, архитекторов, большие надежды. Вы должны сделать Нашу Страну прекрасной и удобной, такой, в которую захочется вернуться даже из рая!.."

Кастор отстранил Микаэля и направился к моей палате. Как не вовремя!..

Что-то трудноуловимое произошло в моей голове, и противная ноющая боль вновь завладела спиной. Микаэль повернулся и вышел из холла.

Войдя в палату, Кастор включил слабый настенный светильник.

- Не спишь? - спросил он.

- Нет, - как можно ровнее ответила я. - Извини, что не даю спать тебе.

Он неодобрительно скривил краешки губ.

- Извиняю.

- Что хотел Микаэль?

Кастор бросил быстрый взгляд на щели между пластинами жалюзи.

- Это он сам тебе скажет.

- Разве он не ушел?

- Ушел. Но обещал вернуться...

Произнося эти слова, он не очень старательно подавлял улыбку. При этом было абсолютно очевидно, что посвятить Микаэлю больше десяти слов он не собирается.

Молчание затянулось, а я не могла понять, на что он смотрит, стоя за моими бесполезными теперь ногами. Вкупе с болью это начало злить.

- Зачем ты приехал?

- Вызвали, - не сразу отозвался Кастор, словно я оторвала его от важного дела.

- Это понятно, - перетерпев короткий сверлящий приступ, заверила я. Странно, но присутствие господина Президента ощущалось так, словно он ждал моего нового вопроса. Только задать его теперь что-то мешало.

- Прости, плохо соображаю по ночам, - вдруг поспешно информировал Кастор и переместился ближе к моему лицу. - Мне тут целый час рассказывали, что с тобой произошло, и как это лечится, причем в разных вариациях. Я запутался. Единственное, что понял - кто-то запретил им делать из тебя киборга...

Снова пауза. Он прикрыл глаза и нервно сжал губы. Скорее всего, последняя фраза должна была прозвучать иронично, но Кастор не смог произнести ее так. Однако он был не заторможен, как не выспавшиеся люди, а скован, будто одновременно был вынужден мысленно заниматься чем-то еще.

- Я сказал, что подпишу согласие на метод лечения, который ты сама выберешь. Я не отказываю тебе в поддержке. Когда нужно, буду рядом...

Он снова замолчал. Я подумала, что могла бы с большей пользой провести эти минуты невероятной связи с Президентом, но не могла подобрать вопрос, который следовало бы задать. Боль давила мысли.

- Почему ты терпишь? - вдруг спросил Кастор. Он часто заморгал, пытаясь выйти из какого-то неприятного состояния.

- Что? - не поняла я.

Он провел пальцем по экрану прибора, из которого выходила впившаяся мне в вену тонкая трубка. Экран засветился и с готовностью выдал две колонки неразличимой для меня информации.

- Боль, - внимательно изучая экран, ответил Кастор. - Всего дел - позвать дежурного врача, который сразу даст обезболивающее.

И как он понял? Даже если я стискиваю зубы, в темноте это не должно быть заметно. Пришлось подобрать правдоподобный ответ:

- Не хочу привыкать. Слышала, что после курса анаболика очень трудно излечиться от зависимости. Не такая уж я неженка, чтобы бояться боли.

- При чем здесь боязнь? - удивился Кастор. - Боль выматывает и меняет личность. Не к лучшему. Ты станешь злой и раздражительной, а друзья разбегутся от тебя в разные стороны.

- Можно ведь отстраниться от боли, - возразила я. - Немного потренироваться, и это станет получаться легко...

- Этот прием не годится, если болит постоянно, - перебил Кастор. - Сначала это незаметно, но потом все, кто пытался так делать, обнаруживали, что вместе с болью отсекли многие другие ощущения, вплоть до эмоциональной чувствительности. Они утратили способность жалеть и радоваться.

У меня в груди похолодело.

- Ты так говоришь, будто это навсегда. Разве я не выздоровею?

Он как-то нехорошо опустил глаза. Потом спохватился и сделал вид, что рассматривает пол под кроватью. Однако, когда он заговорил, его голос прозвучал непринужденно:

- Ходить ты сможешь очень скоро. Сразу после операции, которая запланирована через два дня. Это принципиально, потому что, как они говорят, мышцы, сухожилия и нервы не должны успеть потерять свои функции, чтобы реабилитация прошла быстро и легко. Но вот боль... Болеть будет еще долго. Переломы срастаются медленно, а твои, с осколками, будут заживать не меньше четырех месяцев.

Четыре месяца... Всего-то! Четыре месяца вполне терпимой боли - не цена за такую встречу.

- Не понимаю драматизма, - осторожно сказала я.

Кастор только вздохнул.

- Четыре месяца возвращений в больницу, операций, малопредсказуемых побочных эффектов. Это прекрасно, что ты не видишь драматизма в таком прогнозе.

Значит, операция будет не одна. Ну и ладно...

- Что это за дом, на который ты упала? - вдруг спросил Кастор, будто заподозрив, что причина моего смирения кроется в деталях происшествия.

На этот вопрос я не могла ответить. Вежливые молодые люди из президентской охраны, прибывшие через двадцать минут после окончания бурана вместе с двумя врачами, даже объяснять не стали, почему никто и никогда не должен узнать, с кем я свела знакомство - они сформулировали единственный допустимый ответ на такого рода расспросы и впечатали мне его шаблон в область инстинктов.

- Какой-то охотничий домик, - сказал мой рот прежде, чем я осознала вопрос.

- Угу, - с легким сомнением произнес Кастор. - И кто там был?

- Какие-то охотники, - непринужденно вылетел второй шаблонный ответ.

После этого, сказали президентские охранники, вопросы закончатся. С Вероникой два часа назад так и произошло - она, казалось, даже не дослушав, сразу переключилась на другую тему, но Кастор-то совсем не прост...

- Угу, - пожав плечом, он вновь уставился в экран.

Потом ткнул в него пальцем.

Буквально через минуту боль стала ослабевать как после инъекции анаболика, и я догадалась, что Кастор дал прибору электронную команду впрыснуть его в раствор, вливавшийся через капельницу. Одновременно с этим я ощутила, что Президента в моей "тишине" уже нет...

- Зачем ты это сделал? - подскочив на локтях, крикнула я, но осеклась, увидев лицо Кастора.

Он выглядел так, будто вынырнул из глубины: рот с резким вдохом открылся, глаза сначала вытаращились, а потом блаженно зажмурились. Ничего себе.

- Ты чувствуешь мою боль? - ошарашенно спросила я.

Он тяжело опустился на стул и кивнул, переводя дыхание.

- Да. Не так, как ты ее чувствуешь, но она мне очень мешает. Дезориентирует.

Вот это номер. Раньше мне не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Я, так же как и все мои знакомые телепаты, общаясь, воспринимала не чужие чувства, а лишь информацию о них: грустно, весело, больно, страшно, радостно - не ощущая этих чувств, а делая достоверный вывод о них по общим признакам, например, тону голоса, внешнему виду - и все. Для Кастора, очевидно, мир гораздо сложнее.

- А... как это у тебя получилось?

Опекун посмотрел на меня теперь уже нормальным, спокойным взглядом. Его лоб еще держал напряженную вертикальную складку, но в остальном он был похож на человека, только что пережившего острый приступ хронической болезни.

- Ну, как... Как у всех из "первой волны" что-нибудь да получилось. Просто особенность. Чужие боль и страх - мои враги.

- То есть? Ты чувствуешь боль и страх всех близких? Всех, с кем знаком? Всех, кто находится с тобой в одном помещении? В радиусе двадцати метров от тебя?

Кастор на секунду задумался.

- Всех, кого вижу, или о ком думаю.

- И как ты с этим живешь?

- Нормально. Для меня это нормально. И люди редко чувствуют боль, обезболивающие средства творят чудеса, а таких, как ты, терпеливых мало.

- Зато люди часто боятся...

- О, да. Очень часто. Зато страх я научился контролировать и подчинять.

Складка исчезла, лоб Кастора снова стал гладким, а взгляд - серьезным.

- Тебе нужен сон, Лора. Ты нетипично возбуждена из-за всего произошедшего, и в тебе накапливается усталость. Это плохо, потому что завтра, когда врачи будут ждать от тебя выбора, твоя голова должна быть ясной. Я сейчас уеду, но завтра вернусь, и ты сможешь со мной посоветоваться. А сейчас спи.

Он произнес эти слова так, словно был абсолютно уверен, что после них меня сморит сон. И он был прав.

17. История болезни

- Лора, проснись, - вырывая из уютного забытья, прозвучал над ухом негромкий голос. - Мне надо тебя причесать.

Я пробудилась от удивления: зачем кому-то понадобилось меня причесывать?

Рядом стояла девушка примерно моих лет, худенькая блондинка в белом больничном костюмчике - мешковатых штанах и блузе с короткими рукавами. Наверное, как я, ученица на практике.

- Зачем причесывать? Думаешь, я сама не смогу? Зачем будить? - спросонья проворчала я.

Она аккуратно стянула резинку с моего спутавшегося хвоста.

- Надо сейчас. Скоро придут твои врачи, будут рассказывать о лечении. Это снимут на камеру. Держи, - она протянула раскрытую упаковку с маленьким белым бруском, - это зубная чистящая смола. Потом выплюнь в упаковку.

Как вежливая собака, я губами взяла брусок и разжевала.

В руке у девушки появилась щетка. Возможно, сама и не смогу...

- Зачем снимут?

- Для "Новостей нашей медицины". Это видеожурнал. Для иностранцев, по большей части. Что-то вроде рекламы. Тебя часто будут снимать: сейчас, перед операцией, во время операции, сразу после операции, перед выпиской, потом снова. Всю историю болезни. И выздоровления!

Расчесав, девушка обработала мои волосы сухим шампунем. Все эти манипуляции напомнили сладкое время, когда мне делала прически Медея. Иногда, по утрам... Она любила плести косы.

Сладкое время закончилось горько, и это послевкусие еще не растворилось. Мне больше не нравится, когда меня причесывают. К счастью, девушка оказалась не из любительниц замысловатых композиций и закончила быстро. Едва она закрепила косу резинкой, в палату вошли трое: женщина и двое мужчин, один из которых смотрел на меня через видоискатель профессиональной камеры. Всем было чуть за двадцать - свои, телепаты...

- Лора, добрый день! - энергично начал бескамерный, с порога устремляясь к монитору. - Как спалось? А, вижу, что плохо. Приходилось обезболивать. Что нормально для твоей травмы. Меня зовут Леон, а это - Натэлла, мы твои лечащие врачи. Итак...

Леон сдернул простыню с моей спины и жестом подозвал человека с камерой.

"Лора, впусти меня", - раздался в моей "тишине" чей-то голос.

Натэлла украдкой помахала рукой, и я поняла, что это она просит связи.

"Входи", - ответила я и запечатлела в "тишине" ее внешний вид.

"Потерпи. Леон даже представить не может, что кому-то не доставляет удовольствия демонстрировать свои болячки".

- ... оскольчатый перелом вот этого позвонка и компрессионный вот этих наша дорогая пациентка получила, катаясь на лыжах в горах при экстремальных погодных условиях, - продолжал Леон. - Она очень неудачно упала поясничным отделом позвоночника на острый конек двускатной крыши, и даже несколько слоев одежды не защитили ее от травмы. Перелом получился нестабильный, осложненный, с повреждением спинного мозга. Чувствительность нижних конечностей утрачена. Вот, пожалуйста...

Натэлла с отвращением дернула плечом.

"Он колет твою ногу здоровенной иголкой".

Укола я не почувствовала, зато ощутила себя мертвым куском мяса.

"Прости. Это всё действительно нужно - для рекламы наших услуг".

- Соответственно, подвижность также отсутствует. Девушка, которая еще вчера могла бегать, танцевать и грациозно носить короткую юбку, сегодня прикована к кровати.

"А обязательно при этом делать вид, будто я манекен? Манипулируя моим телом, правильнее было бы со мной общаться, а не с камерой".

Губы Натэллы сложились бантиком, а в глазах появилось умоляющее выражение.

"Это же Леон. Он придумал рекламный слоган "Ломайте что хотите - мы все вылечим!" Потерпи".

"Что вы собираетесь делать? Кастор сказал, у меня будет выбор, но, судя по манерам Леона, всё уже решено, и мое мнение никого не интересует".

- Лоре не повезло, - драматическим тоном констатировал Леон. - Характер повреждения спинного мозга таков, что самостоятельно восстановиться он не сможет. На этих снимках видны детали...

Как я ни выгибала шею, разглядеть снимки мне не удалось. Никакого смысла слушать Леона больше не было.

Натэлла глубоко вздохнула.

"Мы пришли к оптимальному варианту. Завтра, когда пройдет шок, проведем операцию по восстановлению тела сломанного позвонка и вытягиванию сдавленных, залечим мозг и заключим всё это в эндокорсет. Встать сможешь уже на следующий день, а как только операционный шов зарубцуется, мы тебя отпустим".

"И всё?!"

Кастор говорил про какое-то длительное лечение и боли...

Натэлла поспешила подтвердить его слова:

"К сожалению, нет. Эндокорсет надо будет убрать недель через шесть - понадобится еще одна операция. Я не могу гарантировать, что кости срастутся без сюрпризов, возможно, придется всё переделывать - и тогда снова операция".

Краем глаза я заметила, что за стеклом, отделяющим палату от холла, замер знакомый стройный силуэт. Микаэль вернулся, как и обещал Кастору.

"Но я точно встану и пойду на следующий день поле операции?" - забеспокоилась я.

- ... вот таким образом мы поступим, - закончил что-то Леон. - Лора, ты согласна опробовать нашу новацию?

Его вопрос я решила проигнорировать, как он игнорировал меня. Я ждала ответа Натэллы.

"Ну, в общем... Не точно. Есть вероятность, что спинной мозг не восстановится с первой попытки. Имплантат не схватит окончания... В таком случае мы проанализируем неудачу и попытаемся снова".

- Это очень важно не только для тебя, - стал уговаривать Леон, принявший мое молчание за сомнения. - В мире многие люди вынуждены проводить дни в инвалидной коляске из-за повреждений спинного мозга, которые считаются необратимыми. Если у нас с тобой всё получится, у них появится надежда на возвращение к нормальной жизни. Мы сможем вылечить их способом, который опробуем на тебе.

- Конечно, - отозвалась я, обрывая его соловьиную трель. Понятно, что "надежда" больных иностранцев - это материальные поступления, и речь Леона приправлена лицемерием, но также понятно, что поступления эти будут не в его карман, а в бюджет Нашей Страны, и мой долг - помочь ей их получить.

Леон замер. На его худом скуластом лице отразилось понимание, но он заставил себя улыбнуться.

- Вот и ладно. Еще увидимся.

И сделал знак прекратить съемку. Жалобно сдвинул брови, переводя глаза на меня, Натэллу и обратно:

- Я что-то не так сделал, да?

Натэлла вздохнула, взяла его за локоть и повела из палаты.

Как только все трое вышли, в дверь заглянул Микаэль. Его лицо было таким же усталым и серьезным, как в тот вечер, когда он в первый раз навестил меня на базе. На нем была тонкая коричневая куртка поверх бежевой футболки, черные брюки и черные спортивные туфли, а одной рукой он сжимал обе лямки перекинутого через плечо рюкзака.

- Можно? Ты не устала?

- Нет, - ответила я, заинтересованная причиной его визита, - не устала, заходи.

Ах, да - лыжи, косвенная причина моего нынешнего положения - его подарок! Неужели чувствует себя виноватым?

Эту мысль я не скрыла, и Микаэль, входя, кивнул:

- Что-то такое есть. Я не мог предположить, что ты окажешься настолько безбашенно увлеченной, можно сказать, азартной, и вовсе не хотел, чтобы так получилось.

Неужели он в самом деле считал, что я могу на него сердиться? Возможно, конечно, если бы я не была так счастлива из-за ночного знакомства, то была бы очень несчастна из-за сломанного позвоночника, возможно, искала бы виноватых, чтобы не мучиться от стыда... Неужели такое возможно?

- Куда-то собираешься? - сменила я тему, показав глазами на лямки рюкзака.

Микаэль снял его с плеча и поставил в угол, а сам уселся в маленькое пластмассовое кресло.

- Да, только что оформил на работе отпуск. Собираюсь провести его с тобой.

Я ушам не поверила.

- Что? Зачем?

Микаэль посмотрел без иронии.

- Ты выглядишь довольной, словно выиграла приз. Это странно. Наверное, нетипичный побочный эффект спинального шока. Обычно люди, получившие такого рода травмы, очень угнетены и нуждаются в поддержке близких.

- Откуда ты знаешь? - мне пришло в голову, что я лишь предполагаю род деятельности Микаэля - какая-нибудь военная специализация - но и только.

- Помню из уроков первой помощи. Уточнил в источниках, когда узнал о том, что с тобой случилось.

- Кстати, как узнал?

- Почувствовал. Звал тебя в "тишине". Ты не отвечала. Позвонил твоей подруге Веронике.

Ого. Даже подругу вычислил. Что за специализация у него, интересно?

- И решил считаться моим "близким"...

Он улыбнулся и, сидя в кресле, наклонился в мою сторону:

- Да, я хочу стать твоим близким.

У меня непроизвольно включился защитный рефлекс - страх. И желание спрятаться. Уже три года я любыми способами избегала такого рода признаний, потому что вызывали они парализующе противные чувства.

Когда мне было тринадцать, одна знакомая Медеи, перманентно улыбающаяся, но неприятно поверхностная, как-то раз попросила Медею организовать день рождения маленькой дочери. Пока я надувала и развешивала шарики в гостиной, эта дама рассказывала мне о своем племяннике, парне по имени Сергей, который был старше меня на год и жил в нашем квартале. Вроде бы не урод, а просто какой-то неяркий, он никогда не обращал на себя внимания девочек - было в нем что-то отталкивающее, идущее из души, вроде скуки или сознавания собственной никчемности. Сейчас я могла сравнить его с Кастором, который, обладая схожими внешними данными, был действительно привлекательным за счет интуитивно угадываемой внутренней свободы и силы.

Тётка жалела племянника, объясняя его замкнутую мрачность переживаниями из-за распада семьи. Примерно год назад его отец развелся с матерью, несмотря на ее беременность, уехал в другой город и очень быстро женился там вновь. Хотя отец поддерживал связь с Сергеем, и тот ни разу вслух не упрекнул его, родным было очевидно, что парень изо всех сил борется с депрессией. Этим объяснением улыбчивая дама вызвала у меня жалость и некоторую симпатию, ведь меня тоже когда-то бросил один их родителей, однако, когда она вдруг сообщила, что я очень нравлюсь Сергею, и он мечтает со мной встречаться, первым моим порывом был поиск вежливого предлога для отказа. По неопытности сходу я его не придумала, и улыбчивая дама с поразительным напором принялась расхваливать доброту и порядочность Сергея, его безусловную преданность семье, в перспективе обещавшие сделать его исключительно замечательным мужем и отцом. В ее убеждениях чувствовалось что-то такое, что дало мне понять - она не отстанет и при любой встрече на улице будет петь эту песню, так же сверля меня требовательным взглядом. Поэтому я, надеясь поскорее все это закончить, согласилась на встречу с Сергеем в тот же день, во время детского праздника. К тому же, я действительно хотела разглядеть в некрасивом парне что-нибудь красивое.

Сергей подошел ко мне и заговорил без улыбки, а смотрел так, словно боялся удара. Или укуса... Точнее, он не смотрел на меня вообще. Ему как будто неимоверных усилий стоило удерживать взгляд на моем плече, а поднять его на лицо мешало непробиваемое препятствие. Говорил он сбивчиво, но так, будто я уже согласилась стать его женой, даже поставил в известность, что планирует обзавестись при моем участии двумя детьми, непременно мальчиком и девочкой. Уже через пятнадцать минут я чувствовала себя так, будто попала на другую планету без шанса когда-нибудь вернуться домой. Когда я попросила его не торопить события, он, неуверенно улыбнувшись, согласился, что с детьми можно и подождать. Мои слова о том, что я вообще не думаю с ним встречаться на постоянной основе, он просто не услышал. И не придумал, что еще сказать. Поскольку я не собиралась его развлекать на свидании, которое организовал он, мы раздражающе напряженно молчали еще минут десять. Потом я попрощалась и пошла на улицу. Он вдогонку в явном отчаянии пригласил меня завтра вечером в кино.

На следующий день, в течение которого я старалась не вспоминать о самом идиотском свидании в мире, но не могла отделаться от острой жалости к Сергею, он зашел за мной перед киносеансом. И не один, а в компании своего двоюродного брата и еще двоих друзей. Слова о том, что я не в настроении смотреть фильм, застряли у меня в горле, когда я увидела, какой панический страх Сергей скрывает застывшей серьезной миной... Хорошо, что во время фильма нельзя разговаривать. Домой, впрочем, мы тоже шли в полном молчании - видимо, все, что мог, он сказал вчера. Меня нервировало вызванное этим тупым молчанием напряжение, и я задала вопрос о каком-то эпизоде фильма, который вроде бы не поняла. Один из друзей Сергея с готовностью объяснил, что там, по его мнению, случилось, и скоро к обсуждению подключилась остальная компания. Хотя к тому моменту, когда я оказалась дома, от напряжения не осталось и следа, и все, казалось, чувствовали себя свободно, мне очень хотелось думать, что этого вечера не было.

Но Сергей, решивший, что кино - единственная возможность со мной общаться, и на другой день позвонил мне и назначил встречу возле кинозала. Я ответила, что у меня дела. Он после долгой мучительной паузы (я уже было подумала, что он прекратил разговор, но забыл отключиться) сквозь зубы спросил, какие. Потом словно опомнился и безапелляционным тоном переназначил встречу на послезавтра. Конечно, я на нее не пошла. Через полчаса после назначенного времени Сергей позвонил и спросил, что случилось. Провоцировать грозу мне отчаянно не хотелось, и я брякнула в свое оправдание первое, что пришло в голову, сейчас уже и не помню, что именно. Он отключился, а на следующее утро пришел вместе с друзьями и стоял на дороге прямо напротив моего дома. Выходя на улицу, мне ничего не оставалось, как поздороваться с ними всеми, и тут Сергей повел себя еще более странно, чем обычно - он молча повернулся ко мне спиной и пошел в другую сторону.

Сначала я остолбенела, а потом, с облегчением вздохнув, забыла о его существовании.

Правда, ненадолго.

Через несколько дней он решил, что я достаточно наказана, сменил гнев на милость и позвонил. Я со злорадством проигнорировала звонок. Он явился утром к дому - я прошла мимо. И так две недели. Потом он явился к моей знакомой девочке, когда я у нее гостила, и уговорил ее впустить его в дом. Я выпрыгнула в окно. Он попытался догнать меня, но я в достаточно резких выражениях объяснила, что о нем думаю, и он, наконец, отстал.

Но на этом история не закончилась. Скоро я заметила, что люди в квартале стали смотреть на меня странно, будто сами себе задавали вопрос и, глядя на меня, искали на него ответ. Через какое-то время та девочка, у которой я скрывалась от Сергея, сказала мне, что он распустил слухи, будто я его преследую, навязываю отношения, и у нас по моей инициативе был секс. Увидев искреннее потрясение на моем лице, она удивилась, сообщив, что Сергей очень убедителен, и даже она ему поверила, хотя это и не вязалось с тем, что она обо мне знала.

В тот же вечер у меня состоялся неприятный до тошноты разговор с папой, до которого тоже дошли слухи. Когда я поклялась, что все происходило с точностью до наоборот, он долго думал, угрюмо глядя в окно, а потом спросил, хочу ли я, чтобы Сергей передо мной извинился. Я, уже на грани истерики, ответила, что хочу никогда его больше не видеть и не слышать о нем.

На следующий день папа сухо известил, что направил в управление квартала жалобу на поведение Сергея, и разбор ситуации назначен на ближайшие выходные. От меня требовалось только одно - справка от подросткового врача. Понятно, о чем...

Этой справки оказалось достаточно. Я не была вызвана для дачи объяснений. Опросили всех, кроме меня, и без меня же огласили вывод: Сергей является асоциальным опасным патологическим вруном, и ему следует пройти курс психокоррекции.

Больше я его не видела. Соседи по кварталу смотрели на меня с уважением, сочувствием, и даже виновато. Я была невыразимо благодарна папе за то, что он смог меня защитить. Я понимала, чего ему это стоило... Нам обоим тоже пришлось пообщаться с психологом, чтобы закончить эту историю.

Но с тех пор жадный мужской взгляд вызывал у меня трудно контролируемый страх.

- Я хочу стать человеком, которому ты будешь доверять. Тем, кто спасет тебя от любой беды, а если спасти невозможно - не оставит в одиночестве. Тем, с кем тебе будет легко в любую минуту, тем, к кому тебе будет нравиться прикасаться. Я хочу, чтобы ты полюбила засыпать и просыпаться рядом со мной.

Все то же самое Игорь вместил в три слова, а Сергей не смог произнести.

И никакой жадности во взгляде. Никакого напора. Он просто говорит о своих желаниях.

Чувствуется только некоторое разочарование от того, что я сама всего этого не поняла, точнее, что не придумала этого и не захотела поверить. Страх прошел.

- Зачем тебе это нужно? - снова спросила я. Меня не оставляло впечатление, что возле него я играю чужую роль, доставшуюся потому, что более подходящей актрисы не оказалось.

Микаэль мысленно застонал и откинул голову назад.

- Затем, что ради этого стоит жить, - после паузы глухо, в потолок ответил он.

Казалось, ничего более вразумительного я от него не добьюсь. Что дальше? Не ломать голову, просто поверить и обрадоваться, что мне достался крутой красавчик на зависть всем? Но это же глупо!

Глупо... Если бы не пережитое прошлой ночью, я бы могла поступать, как наивная девочка - бездумно схватить то, что протянула судьба на открытой ладони. Но, побалансировав на краю гибели и завладев откровенностью того, кто и есть судьба, я перестала быть девочкой.

Мне, на самом деле, был нужен Микаэль, вернее, то, что он со мной делал - он возвращал самоуважение и банальную веру в собственную значимость, уничтоженные Игорем, папой и Медеей. Но он пытался их всех заменить, а это было невозможно. Поэтому я не могла его принять.

- Ты выполняешь какой-то квест? - вслух спросила я. - Задание на личностный рост?

Вроде бы и так неподвижный, он замер - напряжение сковало его тело настолько, что он перестал дышать.

Потом вдохнул очень медленно и глубоко, на пару секунд задержал дыхание и ответил:

- Давай поженимся сразу, как только ты закончишь школу.

Теперь перехватило дыхание у меня.

Он дает понять, что влюбился? С чего бы? Я ведь даже не красавица...

Наконец вернув голову в нормальное положение, Микаэль усмехнулся:

- Ты просто не в своем вкусе. Но для меня ты именно та, кого стоит любить. У тебя есть много времени, чтобы в этом убедиться.

В этот момент во мне опять включился страх, запрограммированный Сергеем, и я стала спасаться.

- Ты слышал, что говорили врачи? Я могу больше не подняться на ноги. Такая жена никому не нужна!

Микаэль издал тихий и явно счастливый смешок.

- Ошибаешься. Если ты лишишься возможности ходить, у меня будет самая необычная девушка, а потом жена, и наше супружество станет самым осмысленным. Нам будут завидовать, вот увидишь.

Вот это поворот...

А если меня вылечат?

18. Оперативное вмешательство

Микаэль не поселился в моей палате, вопреки опасениям. Ему была выделена крошечная комнатка с узкой кроватью и умывальником в конце коридора. Там было таких около десятка, специально для родственников и близких находящихся на лечении пациентов. Он дважды приходил в день перед операцией, провел со мной несколько часов, рассказывая байки школьных лет о своих друзьях, и каждый раз уходил раньше, чем успевал надоесть.

Я пыталась рассмотреть в его лице и услышать в его голосе хоть какие-нибудь признаки влюбленности - те, которые в поведении Игоря заставляли меня таять от счастья - но не могла.

- Ты сравниваешь меня с Игорем, - заметив это, сказал Микаэль. - Зря. Мужчины не похожи друг на друга. Каждый любит по-своему.

Я хотела перевести неудобную тему в шутку, спросив, откуда он знает, как любят другие мужчины, но мне помешал зов Саши.

"Что с тобой случилось?"

Вот с чего он решил, что что-то случилось? Микаэль, поняв, что мысленный разговор будет долгим, в знак прощания коснулся моей руки и вышел из палаты.

"Перелом нескольких позвонков. Лежу в больнице, жду операции"

Вроде бы, готовый к неприятным новостям, Саша на несколько секунд замолчал.

"Как это случилось?"

Я рассказала. Не все, конечно.

"Какой прогноз?"

Я объяснила, заодно сообщив, что в "Новостях нашей медицины" есть или скоро появится более подробная информация.

"Я думаю, папе стоит об этом знать," - после нового молчания сказал брат.

"Зачем?" - раньше, чем успела сообразить, спросила я. Мне совсем не хотелось думать, что папа в курсе, и ему все равно.

"Не "зачем", а "почему", - раздраженно объяснил Саша. - Потому что он твой отец. Потому что это повод помириться!"

А еще - возможность выяснить, насколько ему на меня наплевать. Хочу ли я ее использовать? Нет.

"Я не буду его извещать. А если это сделает кто-то другой - не хочу знать об этом".

Саша опять помолчал. Он понял. И не мог поручиться за папину реакцию.

"Обещаю, что не скажу - у меня сейчас просто нет такой возможности. Нет связи. А ты держись".

Незнакомая девушка не обманула: меня действительно снимали. На видеокамеру я могла наткнуться внезапно, просто обернувшись, или она плавно въезжала в палату, пока со мной проводили всякие медицинские процедуры.

Видеокамера была первым, что я увидела, внезапно выйдя из наркоза. Она торчала прямо напротив меня, пялясь в лицо, а все остальное расплывалось перед глазами. У меня резко возникло ощущение, что я в невесомости. Сквозь туман донесся звуковой голос Леона и мысленный - Натэллы:

- Лора, только не волнуйся. Операция еще не закончилась. Мы склеили нервные отростки и теперь нам очень нужно убедиться, что все работает.

В следующую секунду я поняла, что стою, только под ногами нет опоры. Не падаю, потому что крепко прижата за плечи к какой-то мягкой стенке. Всю спину охватила жгучая саднящая боль. И как тут не волноваться...

Из тумана проступило лицо Леона в медицинской маске, над которой возбужденно блестели обтянутые тонкими веками глаза, а потом и все остальное: люди в светло-зеленых мешковатых комбинезонах, приборы с цветными трубками, мониторы на прозрачных стенах. Все мониторы показывали нечто жуткое, от чего инстинктивно поспешила отвести взгляд... Моя разрезанная спина. Кажется, я знаю, какими будут мои новые ночные кошмары.

- Попробуй пошевелить ногами, - попросил Леон.

Что? Страшно.

- Просто представь, будто ты это делаешь, - настойчиво посоветовала Натэлла.

Я попыталась. Никогда еще мои ноги не были объектом такого пристального интереса.

- Ага! - крикнул кто-то.

- Да ты ж мое сокровище, - глубоким вибрирующим голосом признался Леон.

- Работает, - шепотом подтвердила Натэлла. - Давай еще!

Ноги чувствовались почти так же, как раньше. Левая ощутила движение воздуха, когда поднялась правая, и наоборот.

- Отлично! - сказала Натэлла. - Очень больно?

- Да, - ответила я. - Но это ничего.

- У нас еще много работы. Уснешь или только спину обколоть?

Хоть мне по-прежнему было страшно, засыпать не хотелось. Все, кто собрался сейчас вокруг меня, были настолько довольны, настолько искренне счастливы, что пропускать даже минуту их праздника было жаль. Тем более, что причиной этого праздника оказалась я, а в последнее время мне редко доводилось вызывать у кого-то такие эмоции.

- Обколоть спину.

- Хорошо, - с веселым удивлением согласился Леон. - Чтобы не скучала, позовем твоего друга.

Через минуту спина перестала болеть, а еще через несколько я смогла смотреть на мониторы.

Пришел Микаэль. Он был одет так же, как врачи, в светло-зеленый мешковатый комбинезон, и, несомненно, был первым в истории человеком, не выглядевшим в такой одежде нелепо. Он пристроился рядом со мной на высоком стуле.

- Как ты? Не больно?

- Нет. И даже не страшно.

- Это здорово, хотя и неожиданно. Я собирался держать тебя за руку, гладить по голове и уговаривать не волноваться.

Кто-то из врачей хихикнул. Леон сказал громко:

- Да успеешь еще, у вас все впереди.

Поскольку голос Микаэля чуть-чуть дрожал, я предложила:

- Давай наоборот? Подставляй голову.

- Не-не, в другой раз! - запротестовала Натэлла. - Лора, на всякий случай не шевелись. Тут у нас... тонкая... ювелирная... работа...

Мониторы показывали, как узкие пинцеты медленно и точно складывали паззл из осколков позвонка. Это захватывало почти гипнотически, однако Натэлла быстро устала, и ее сменил кто-то другой. Постепенно напряжение вытеснило эйфорию - шутить перестали. Я оторвала взгляд от экрана и, насколько позволяло положение, огляделась. Микаэль смотрел на монитор, как зачарованный. Его идеальный профиль четко вырисовывался на фоне темной стеклянной стены, позволяя любоваться собой, сколько влезет.

Через некоторое время я убедилась в полной недоступности для понимания, почему и зачем он находится рядом со мной. Я могла сказать про него только одно - чужой. При воспоминании о его самоуверенном "давай поженимся" у меня внутри слово вырастали шипы. Он был из другого мира, не представлявшего никакого интереса, из жизни, которая казалась наказанием. Чтобы привыкнуть к нему, нужно было измениться гораздо сильнее, чем он предлагал - надо было вообще перестать быть собой, но мне это не за чем. Пусть несколько раз брошенная, я себе вполне нравилась - я шестнадцать лет становилась такой, как сейчас, и иногда это давалось нелегко. Иногда приходилось преодолевать инертность и лень, искать никак не проявлявшиеся способности и развивать их почти с нуля, приходилось исправлять поведенческие ошибки, мешавшие другим принимать меня такой - и я не желаю отменять все это. Наконец, именно такую меня спас Президент.

Надо сказать Микаэлю, что нам не нужно встречаться, что мы не поженимся. Прямо сейчас? Чтобы он встал и ушел? Да.

Вдруг он повернул ко мне лицо и посмотрел в глаза. Он все понял. Не давая возможности переключить внимание на что-то другое, он затянул меня в свою "тишину", которая внезапно стала уже не просто личным ментальным пространством, а пространством, наполненным чувствами, воплощенными в образы - динамичными, стремительно меняющимися, словно ветер, играющий с языками пламени. Его личный мир бушевал, готовясь к катастрофе. Для него было невозможно потерять меня.

"Я изменюсь! - с энергией, способной сдержать землетрясение, произнес он. - Я буду каким тебе удобно. Я смогу!"

В эти короткие слова Микаэль облек такую абсолютную, вселенскую покорность, что сомнений не осталось - я почему-то стала центром его мира, якорем его личности. Я не имела права обречь его на гибель, покинув этот мир.

Он удерживал мой взгляд, пока не убедился, что я сдалась, и лишь после этого отпустил, но положил ладонь на мою руку, будто боялся, что я от него убегу - хотя бы мысленно.

Я закрыла глаза. Кто ловчее поработал с моим мозгом во время этой операции, еще вопрос.

19. Несгибаемость

Потом ничто в его поведении не напоминало о той буре и той покорности. Микаэль не заглядывал мне в глаза, не требовал внимания, и больше за руку не хватал. Он помогал ненавязчиво и даже приходил в палату нечасто.

Я встала уже через час после операции. С ногами теперь было все в порядке, словно они никогда мне не отказывали. Спина болела немилосердно. Лежать на ней я по-прежнему не могла.

- Хочешь вернуться на базу? - с сомнением спросил Микаэль, когда стало понятно, что любой наклон представляет собой неразрешимую проблему.

- Конечно, - ответила я.

Пропустить практику было немыслимо. Хотя я много сделала для проекта и оценка участия мне уже гарантирована, не закончить его было невозможно. Я прежде всего архитектор, а потом все остальное.

Микаэль это понимал, поскольку сам был таким же. Понимал и Кастор, который на второй день больничной жизни привез огромную упаковку кристалл-геля, моего любимого материала для моделирования. Я лепила целыми днями, всё, что приходило в голову: жилые дома, школу, корпус больницы, отвлекаясь только на еду и прогулки с Микаэлем.

Спина болела немилосердно. Впервые после операции ощутив эту даже не ноющую, а воющую и скрежещущую, боль, пока никого не было рядом, я быстро, чтобы не дать себе задуматься, вспомнила состояние сознания, при котором боль отступала, и это сработало почти мгновенно. Держаться в таком состоянии долго было не очень удобно - отказывало периферическое зрение и немели пальцы, но приспособиться к этому в перспективе вполне возможно. Да и главное - боли нет...

Боли нет - это первая мысль. Вторая: я снова смогу поговорить с Президентом? Так, чтобы он ответил на любой мой вопрос? Я уже собралась мысленно к нему обратиться, но вдруг почувствовала острый холодок внутри - сработал инстинкт опасности. Почему? Простая детская боязнь потревожить важного взрослого? Ой, нет. Саша научил меня безусловно доверять этому инстинкту, и сомнений нет: что-то было не так. Что-то неосознаваемое, но ощущаемое в этот раз отличалось от предыдущего, удачного "сеанса связи". Что? Сейчас день. Господин Президент не спит. Вот что.

Вряд ли о будет откровенничать со мной в трезвом уме и твердой памяти.

Повторить опыт ночью не удалось: мне вводили обезболивающее, не спрашивая разрешения.

Микаэль умел быть милым. Когда он приходил, я заставляла себя вежливо улыбаться, и он делал вид, что не замечает натянутость этой улыбки. Он рассказывал, с кем познакомился в больничных коридорах, и однажды привел трехлетнюю девочку, дочку только что прооперированной иностранки, с которой нянчились все по очереди. Взрослый мужчина с маленьким ребенком на руках выглядел очень трогательно... Микаэль помогал мне вставать с кровати, а первые три дня после операции вообще поднимал на руки и осторожно ставил на пол, пока шов на зажил настолько, чтобы позволить мне подниматься самостоятельно. Самостоятельные подъемы, впрочем, давались очень тяжело, отнимая уйму сил, мобилизуя всю изобретательность, и в это время Микаэль поступал единственно правильным образом - он ничего не делал. Не помогал и не советовал, позволяя справиться самой. Когда мы гуляли по внутреннему двору больницы, он всего лишь был рядом, готовый в любой момент подставить руку.

Через неделю после операции меня отпустили. Приехал Кастор, чтобы подписать какие-то документы. Натэлла попросила быть на связи и каждый день рассказывать ей о "поведении" спины. Заведующий отделением передал через нее просьбу оставить поделки из кристалл-геля в качестве украшения и, кроме того, он хотел бы показать кому-то из Строительной корпорации, каким должен быть новый корпус больницы. Этим он жутко мне польстил, и я согласилась (тем более, что вовсе не собиралась куда-то их тащить).

Микаэль и Кастор, как обычно, молча посовещались, и на базу меня повез Микаэль.

- Ты ведь не спешишь? - спросил он, пристегивая ремни нового ортопедического пассажирского сиденья к своему мотоциклу.

- Спешу, - удивилась я. А кто бы не спешил вернуться к нормальной жизни?

Но Микаэль, похоже, не ожидал такого ответа и даже застыл на мгновение.

- Почему? Там на сегодня намечено какое-то мероприятие?

Ни о чем таком ни Вероника, ни Джеппо с Аланом, пару раз в сутки сообщавшие мне новости, не говорили, но в период практики важен каждый день: кого-нибудь в любой момент может посетить гениальная идея, которая перевернет весь проект, и я хочу присутствовать при этом.

- Не намечено. Я боюсь пропустить то, что случится внезапно.

Микаэль посмотрел на меня, нахмурив лоб - старался понять. И понял.

- Ну и работа у вас.

- Это самое лучшее в нашей работе.

- Угу. Удовольствие от идеи. Но хотя бы два часа мне подаришь?

Возникшую было досаду вытеснила совесть: человеку, который заменил нормальное сиденье своего мотоцикла ортопедическим, не следует отказывать по мелочам.

- Конечно. Куда мы поедем?

Микаэль облегченно улыбнулся и, подняв, как ребенка, усадил меня в мотоцикл.

- В ресторан. Надо отпраздновать твое чудесное выздоровление.

Свидание. Ну конечно, мы же вроде как пара. Никогда раньше у меня не было свиданий в ресторанах - наверное, потому, что предполагалось взаимное удовольствие от общения. Микаэль, похоже, считает, что на свидании с ним я могу получить удовольствие только от еды. Или от музыки...

Ресторан оказался в небольшом городке в часе езды от Медик-парка. Этот час нелегко мне дался: оказалось, что дольше десяти минут одного и того же положения моя спина не выдерживает. Мышцы ныли, и, чтобы снять с них нагрузку, мне в конце концов пришлось улечься на спину Микаэля. Сидеть за столиком, где тяжесть тела перенеслась на локти, оказалось гораздо удобнее.

Столик был накрыт. Микаэль избавил меня от выбора. Едва устроившись, я занялась содержимым салатника - а чем же еще? Натянутость навязанных встреч была мне ненавистна со времен Сергея, и если у мужчины хватило такта представить моему вниманию что-то кроме собственной персоны, это нужно принять.

Где-то между горячим и десертом Микаэль вдруг коснулся моей руки: соединил кончики моих пальцев с кончиками своих встык, а не накрыл, как во время операции, ладонью.

- Посмотри на меня, - с необычными глубокими нотами, тихо произнес он. - Я твой мужчина. Делай со мной, что хочешь.

Я остановила взгляд на его ногтях, чувствуя, как он ждет, чтобы я посмотрела ему в глаза. Там, в этом блестящем зеленом тумане, жила сила бури, готовая вновь подхватить и унести с бешеной скоростью вдаль... Не хочу я туда. Спокойное ночное небо в глазах Игоря мне роднее и желаннее - там сила мечты, а не скорости, там то, чего мне остро не хватает.

- Красиво, - признала я. - Но я ничего не хочу с тобой делать.

Любой из парней, с которыми у меня были свидания, обиделся бы на такие слова, и не смог бы это скрыть. Мне было интересно, как выглядит обида Микаэля.

- Солнышко, - с бесконечной нежностью вдруг произнес он. - Какая же ты терпеливая. Я ужасно тебе надоел, но ты не позволяешь себе агрессию даже в форме ехидства, ты не доверяешь мне, но не боишься обидеть. Ты идеальна.

Непробиваем. Безупречен. Но не Игорь...

Внезапный спазм сдавил горло, а глаза изнутри обожгли слезы. Я заставила себя глубоко вдохнуть, чтобы преодолеть и то, и другое. А потом - посмотреть на Микаэля.

Он очень тепло улыбался, и в его глазах не было обиды. Он в самом деле мной гордился.

- Ты надеешься его вернуть? - так же улыбаясь, спросил он.

Меня словно током ударило. Диссонанс: разве можно гордиться девушкой, которая надеется вернуть парня?! Уж не подталкивает ли он меня к нужному ответу? Такой прием: повысить размазне самооценку, а затем предложить нечто для нее естественное, но с высокой самооценкой несовместимое?

- Психокоррекция? - стараясь не переходить в ехидство, спросила я.

Я и без Микаэля не собиралась возвращать Игоря. Он оказался слабаком, а я с детства знала, что слабаки не заслуживают ничего, кроме жалости, да и ее - совсем чуть-чуть. И папа, и Саша всегда были уверены, что слабый может стать сильным, если только захочет принять ответственность за свою силу, и я им верила, поэтому сдавшийся Игорь как мужчина перестал для меня существовать.

Осталось лишь побороть привязанность к тому, что я в нем любила...

- Кстати, ты о ней не задумывалась? - на секунду опустив глаза, продолжил Микаэль.

- Не успела.

Задумывалась, конечно. Но на психокоррекцию решаются не за один день: до того, как отказаться от мечты, нужно помучаться. Я уже намучалась по горло. Сделать психокоррекцию мешало кое-что другое.

- Самое лучшее из всего, что на сегодняшний день придумано от зависимости. Всего три-четыре сеанса...

- Знаю, - перебила я. - Плавала.

Вилка Микаэля брякнула об тарелку. Он недоверчиво посмотрел исподлобья, но разочарования, что странно, в его взгляде не было. Был интерес.

- Я думал, Игорь у тебя первый.

Как красиво он удивляется. А еще сильнее может?

- Первый. Из мальчиков.

Теперь брякнул нож.

- Мы ведь с тобой не о сексе говорим? В сексе он вообще никакой.

Вот зачем я это сказала? Светло-зеленые глаза Микаэля стали большими и круглыми.

Однако объяснять, что не было у меня ни с кем секса, я не стану.

Микаэль подобрал приборы и вернул лицу улыбку.

- Двусмысленная ремарка, - задумчиво отметил он. - А что за девочка?

Очень захотелось сладкого, и я попробовала, наконец, торт.

- Наташа.

На этот раз Микаэль сначала проглотил кусок, и только потом удивился:

- Она же злая?

Настала моя очередь удивляться.

- Откуда ты знаешь?

Он на миг замер с вилкой возле рта, будто сам не ожидал от себя такой осведомленности, а потом вспомнил:

- Это ведь она шипела у тебя за спиной, когда мы приехали на посадку?

Перед отбытием на базу?.. Точно, что-то было такое. За недолгое время нашей дружбы мы с ней успели смертельно друг другу надоесть.

- Она.

Что-то меня к ней отчаянно притягивало, и что-то ей нравилось во мне, но все же мы были разными настолько, что общение друг с другом не приносило нам почти никакого удовольствия.

- Действительно, злая. Но еще очаровательная и яркая.

К тому же, Наташа с детства обожает Руту, мудро отошедшую в сторону в тот странный для нас обеих период, и внезапно возникшая тогда связь со мной выбила ее из равновесия, которое она инстинктивно стремилась обрести вновь, отчего я чувствовала себя лишней.

- Не может находиться нигде, кроме центра всеобщего внимания, и желает быть лидершей, - насмешливо добавил Микаэль.

Точно. Это все она. Было больно с ней рвать, но необходимо.

- Потрясающая наблюдательность, - похвалила я. - Про кого еще из моих одноклассников ты можешь сказать так же много?

После двух сеансов психокоррекции, избавившей меня не только от привязанности к Наташе, но и от малейшей потребности в общении с ней, я поспешила вернуться к дружбе с Вероникой, в которой доброты было немного больше, а желания звездить гораздо меньше, и "тишина" которой оказалась гораздо богаче, чем я себе представляла.

- Ни про кого не хочу говорить. Ты мне нравишься теперь еще сильнее.

- Из-за того, что любила девочку?

- Да.

Опуская голову, он быстро взглянул на меня, и его глаза в этот момент выдали слабость. В них был страх. Маленький, случайный, легко подавляемый, и от этого милый и трогательный. Микаэль дарил мне могущество, и все его проекты, объединявшие нас, из категорий абстрактных вдруг превратились в реальность. Он стал немного ближе. Возможно, я скоро окончательно решусь расстаться с любовью к Игорю.

20. Мир против нас

На базу я попала, когда все ее обитатели уже спали. Микаэль проводил меня до самой двери комнаты и чуть не вошел следом, но я его остановила: по отношению к спящим тут же Веронике и Светлане это было бы бестактно.

"Точно сама справишься?" - мысленно спросил он.

"Конечно", - заверила я и закрыла дверь.

Еще не хватало, чтобы он помогал мне ложиться в постель...

Вот тут-то, в привычной обстановке, и стала очевидной разница между "раньше" и "сейчас": то, что делалось механически и незаметно, теперь требовало концентрации внимания и сил. Если бы кто-то видел, как я, чувствуя себя поленом, раздеваюсь и укладываюсь, я сгорела бы со стыда.

"Ну как?" - вдруг спросила Натэлла.

"Продержусь", - со скрежетом зубовным натягивая одеяло, пообещала я.

...И все же утром вернулась прежняя жизнь, которая помогала мне на время забыть о спинальных проблемах. Кто-то искренне обрадовался тому, что я снова в проекте, и лишь в последний момент смог удержаться от крепких объятий, кто-то вежливо продемонстрировал радость, кто-то напустился с требованиями срочно доделать какие-то детали интерьера. Это была Наташа, конечно. Я послала всем сделанные в больнице эскизы отдельных частей ландшафта и занялась интерьером.

С болью пришлось подружиться. Чтобы не привыкать к лекарствам, я старалась как можно экономичнее двигаться, вставать с кровати и ложиться, одеваться и раздеваться, когда никто не мог этого видеть, а сидеть только на стуле и за столом. Это не всегда удавалось, к сожалению. Надеть комбинезон и обуться незаметно было практически невозможно, но часто рядом оказывались те, кому помочь мне было приятнее, чем любоваться моей неуклюжестью, и я по двадцать раз на дню кого-нибудь благодарила. Случалось и по-другому.

Как-то раз, уйдя с головой в расчеты, я засиделась за кухонным столом в позе, при которой тяжесть тела держала только одна рука, и напряжены были мышцы спины только с одной стороны. Закончив, я заметила, что Алан и Рута из-за нехватки места за столом едят стоя, быстро выключила компьютер и слишком резко встала, что для расслабленной части мышц, очевидно, оказалось полной неожиданностью. Едва встав, я одной рукой ухватилась за край стола, чтобы не рухнуть на пол, а другой непроизвольно вцепилась в непослушный бок. Боль шарахнула почти мгновенно, я замерла, стараясь поймать баланс, зажмурилась и привычным уже приемом отстранилась от нее. Открывая глаза, я периферическим зрением заметила, что Клара повторила всю мою неловкую комбинацию, стоит теперь, подбоченившись, и гротескно морщится. От стыда захотелось исчезнуть, но стыд быстро нокаутировала злость.

- Что с тобой? - вкрадчиво спросила я.

Клара замерла в глупой позе и заморгала.

- Дура, - с искренним негодованием тихо констатировала Наташа.

- Тебя изображаю, - растерянно промямлила Клара, перестала моргать и уставилась на мой рот.

- Зачем?

- Ну... - она поискала в десятисекундном прошлом мотивы собственного поступка и нашла: - Я хочу всем показать, что твои страдания ненатуральны. Хочу, чтобы все думали, будто ты своими гримасами и стонами просто перетягиваешь на себя внимание, - тут она завелась и почувствовала себя увереннее: - А то все только и думают о том, что ты пережила, и как бы тебе помочь. В сестер милосердия всех превратила, звезда нашлась... Что тебе в больнице не лежалось? Или дома? Стала калекой, так сиди на попе ровно где-нибудь в теплом сухом месте! Там зрителей мало? Сочувствие нужно? Нашла отличный повод сорвать аплодисменты?

Для Клары тирада была непривычной - ни при каких обстоятельствах она не сказала бы никому в лицо столько гадостей за один раз. Свое внимание к каждому она очень тщательно дозировала. Неужели и на нее действует?...

Рута смачно цокнула языком, а Наташа хохотнула.

- Ну конечно! Аплодировать-то должны только тебе!

Три подруги замечательно беспощадны друг к другу, любо-дорого посмотреть.

Нужно ли мне было все это услышать? Как теперь отвечать?

- Можешь сломать ногу, - неуверенно посоветовала я. - Мы будем носить тебя на руках, все по очереди.

- Нет, - возразил Захар. - По жребию. Авось пронесет.

Кто-то с готовностью рассмеялся, и все подхватили смех, включая Клару, которая обладала редким даром красиво выходить из самого неудобного положения.

Маясь от бессонницы в ту же ночь, я думала о том, что человек не зря устроен так, что правда от него скрыта - она ломает надежды и провоцирует конфликты. Правда о Президенте дорога мне, как его тайна, и я храню ее с уважением, но при другом отношении она может показаться отвратительной. И это ведь только малая часть его тайн, то, о чем я задала вопросы. А вопросы возникают из знаний и сомнений... Как спросить ни о чем? "Как прошел день? что вас сегодня удивило?" - так, что ли?..

"Представь себе, Наша Страна вызывает опасения у заграничных религиозных деятелей!" - внезапно получила я ответ, произнесенный веселым надтреснутым президентским голосом. - "Патриарх Другой Страны заявил сегодня в проповеди на своем телеканале, что нужно бояться государства, запретившего религию. И с чего он взял, что мы ее запретили?"

Это что, я случайно с ним связалась? Или он просто именно сейчас размышляет о проповеди, а я опять же случайно подслушала его мысли, потому что мой вопрос резонировал с ними?

"Что ему вообще о нас известно?" - спросила я. Из чего можно было сделать вывод о существовании запрета на религию? О нем ведь не говорится...

"Возможно, какие-нибудь воцерковленные родственники нашестранцев приезжали погостить и, не обнаружив ни одного храма, выяснили, что в Нашей Стране не молятся, священных книг не читают, и с точки зрения религии о событиях не судят. Потом, вернувшись домой, рассказали своему "батюшке", кошмар, мол, какой - целая страна Бога не боится".

Президента явно забавляла эта новость, но я почувствовала тревогу.

"Нас боятся. Что люди могут натворить с перепугу?"

Какое значение религия имеет для населения прочих стран, я знала по истории архитектуры: самые красивые, большие и дорогие здания возводились там в качестве храмов.

"Значит, появилось еще одно направление для развития дипломатии", - беспечно отозвался Господин Президент.

"Но ведь запрета нет?" - на всякий случай уточнила я. Мне никто не запрещал говорить о религии или читать религиозные книги. Но у меня и потребности в этом не было. Ни у кого из моих близких или знакомых не было. Как получилось, что никто в Нашей Стране не испытывает потребности, нормальной для человечества?

"Я сам ни в бога, ни в черта не верю, так воспитан, - после минутного раздумья сказал Господин Президент. - И не уделял этой теме никакого внимания. Ты спросила, и я начал понимать: сам способ мыслить, который я выработал в детстве, не нуждается в категориях, которыми оперируют религии - им нет места в мирах "тишины". Мои ученики сознательно или неосознанно переняли его вместе с этой особенностью, и так же от них научились размышлять вы. Тут все ясно. Интереснее обстоит дело с вашими родителями. Договор о создании Нашей Страны, который они подписали двадцать пять лет назад, прочитав перед этим три раза, кстати, такого запрета тоже не содержит. Они не могли быть слишком религиозными по условиям их отбора, но не более того... Гм. Никто не просил о возможности провести обряды, связанные с рождением детей или браком. Может, делали это в отпуске за границей?.. - он задумался минуты на две. - Да, оказывается, некоторые делали так".

А я ведь слышала такие истории! Точно, мне рассказывал кто-то из родителей одноклассников, как они венчались - но лишь как о красивом событии, местами забавном. Ни веры, ни даже уважения в том рассказе не было. Нашестранцы не верят в бога...

"Господин Президент, нашестранцы не верят в бога".

"Да? Это было бы неудивительно. Любая религия - попытка укрыться от неприятностей вроде нищеты и болезней, а в Нашей Стране нет нищеты, да и больным быть не очень плохо".

"Это так, и это меня беспокоит. Мы не скрываем своего безбожия от прочих стран, и они могут обозлиться на нас за это. Религиозные войны - не такое далекое прошлое".

"Лора, религиозность этих войн - лишь прикрытие их истинной, корыстной, цели. Все они велись только ради грабежей. А у нас забирать нечего. Мы богаты сами собой. Есть те, кто подозревает, что мы нашли источник энергии космических пришельцев и присвоили его, но над ними смеются".

Понятно. Патриарх Другой Страны готовит почву для религиозной войны... ради чего?

От возросшей тревоги меня стало трясти. Я вспомнила, что отец Вероники пострадал из-за странности, очень не похожей на случайность. Родителей Кастора казнили. У Нашей Страны есть враги.

Господин Президент уже не был так невозмутим, как в начале разговора. Он начал просчитывать варианты.

"Лора, тебе не нужно беспокоиться, - мягко сказал он. - Опасности для населения нет. Разведка работает".

"Вам будут задавать провокационные вопросы. Что вы ответите какому-нибудь коллеге или иностранному журналисту на вопрос о вашем вероисповедании?"

Господин Президент мысленно вздохнул.

"Я подготовлюсь".

Эти слова подействовали. Он прав: беспокоится тот, кто не контролирует ситуацию, кто ничего не может сделать. Я не могу. Зато Господин Президент может. Он мудр и силен... Приятно засыпать с такими мыслями.

Следующий день был родительским, и родители с полудня начали приезжать и разбирать моих одноклассников. Я никого не ждала, потому что Микаэль еще утром сообщил, что приедет ближе к ночи, расположилась за кухонным столом и спокойно просматривала проекты на портале Строительной корпорации. Пока не осознала, что в модуле, кроме меня, остался только Игорь...

Он сидел в углу дивана и делал вид, что читает книгу. Мне, еще слишком хорошо помнившей особенные колебания "тишины" от прикосновения его мыслей, было ясно, что букв на страницах он просто не видит. И уже несколько минут ни о чем не думает. Он наслаждается ощущением моего присутствия. Да, он отгородился ледяной стеной и даже выставил шипы, чтобы я не вздумала к нему приблизиться, но при этом он сидел и боялся, что наше единение нарушится. Замерев над монитором, я жадно хватала каждый флюид запретного своего счастья...

Распахнулась дверь. В модуль вошел отец Игоря. Он сразу увидел меня, потом отыскал взглядом замеревшего на диване сына. И все понял. Волна скрытого внешне недовольства прокатилась от него к нам обоим.

- Игорь, проверь телефон, - красивым своим голосом негромко произнес он. - И выходи, мама ждет в машине.

- Здравствуй, - со смесью покорности и раздражения сказал Игорь и встал.

Вадим Аркадьевич вдруг прошел через весь модуль ко мне и протянул небольшую холщовую сумку:

- Лора, папа передал тебе это.

Красивый голос идеально до режущей остроты смодулировал сожаление. Горло сжала обида, и мне не сразу удалось вспомнить, что наши с Игорем отцы работают в близких друг другу подразделениях Главного Энергогенератора и иногда пересекаются на работе. Прежде чем взять сумку, я спросила:

- А папа знает, что вы обо мне думаете?

Игорь, входивший в свой блок, на секунду удивленно замер, а Вадим Аркадьевич вздрогнул с протянутой рукой. Что ответить, он так и не нашел. Я выдавила из себя снисходительную улыбку, взяла сумку, и, не глядя, опустила ее на пол. Затем снова уставилась в монитор. Очень невежливо. В прежние времена я такого себе, конечно, не позволяла, но тогда я была хорошей девочкой, а теперь стала плохой.

Когда папаша с сыночком покинули модуль, я долго смотрела на холщовую сумку. Нужно ли мне знать, что там? Ведь я уже привыкла думать, что отца у меня больше нет и запретила себе надеяться на то, что он когда-нибудь захочет встретиться.

Папа мне что-то передал. Почему? Он знает о том, что со мной приключилось? Знает. Ему рассказал Вадим Аркадьевич, узнавший об этом от Игоря. Почему он не приехал сам? Я хочу на пять минут стать слабой и пореветь ему в плечо! Он мне нужен!!!

Что в этой дурацкой сумке?! Мои старые вещи, мешающие в доме? Письмо с объяснениями?

- Что в сумке? - спросила Вероника, вернувшаяся со свидания с родителями.

Передо мной на стол она положила пакет с рогаликами, на котором почерком ее мамы было выведено "Для Лоры". Пакет я непроизвольно сжала обеими руками и хрипло ответила:

- Не знаю. Посмотри.

В следующий момент на столе оказался еще один пакет - с крошечными пирожками и наклейкой "Лоре" - от родителей Леся, и стеклянная банка с этикеткой "Таежный бальзам заживляющий" - от папы Джеппо.

У меня из глаз почему-то брызнули слезы, и я быстро закрыла их ладонью.

"Буду через полчаса, - телепатировал Кастор. - Прими анаболик".

- Хм, конфеты твои любимые, - заглянув в сумку, сообщила Вероника, - кофта из ангорской шерсти, широкая - такую тебе удобно будет самой надевать, и из такой же шерсти шапочка. Мило.

У меня не было ни кофты, ни шапки из ангорской шерсти. Папа купил их недавно, специально для меня.

Открыв глаза, я увидела, что внизу экрана требовательно мигает иконка почтовой программы, и автоматически ткнула в нее пальцем.

Письмо содержало всего несколько слов:

"ТЕБЕ БОЛЬНО, ДОЧКА?"

И было оно не от папы...

21. Звезды

- Так продолжаться не может.

Микаэль возник ниоткуда. Его слова словно разбудили меня, хотя спать, стоя на замороженном крыльце модуля, я, конечно, не могла. Зацепившись взглядом за его нахмуренный лоб, я разогнала избыток роившихся в голове мыслей, но так и не вспомнила, как оделась и вышла на мороз. Письмо от матери. Я что-то собиралась написать в ответ... Написала? А что?

Но тут пришло ощущение безразличия, будто нечто неприятное уже закончилось. Что собиралась, то и написала. Все в порядке, мне больше ничего не нужно делать с этим письмом.

- Что не может продолжаться?

Микаэль с досадой поморщился. Черная шапка с серой короткой опушкой изменила его лицо: от безалаберной античной красоты осталось лишь стойкое воспоминание, и он теперь был красив совсем иначе - как укротившее суровую зиму совершенство.

- Ты не произносишь мое имя. В последнее время - совсем... Твоя боль продолжаться не может.

Это правда, его имя мой язык выговаривать отказывался - такой вот эффект внутреннего сопротивления общению с ним. Но если он настроен выражать недовольство этим, мы больше общаться не будем, потому что ломать себя, чтобы угодить ему, я не собираюсь. Хотя нет, недовольства в его голосе не было.

- Мне сейчас не больно. Кастор напомнил выпить обезболивающее перед тем, как он приедет. Я выпила... Он должен приехать.

Лоб Микаэля, до этого перечеркнутый поперечной складкой, теперь сморщился в продольном направлении - от удивления.

- Кастор уже был у тебя и уехал.

О. И правда. Привез приготовленную Ангелиной рыбу под маринадом, сам же разогрел и заставил сразу съесть. Но это словно давным-давно было. Если бы не вкус рыбы и маринада во рту, я бы считала, что прошло не меньше двух недель с тех пор. Что у меня с памятью? Продукт физического напряжения? Такое потрясение от письма? Как же глупо получилось...

- Ты откуда знаешь? - спросила я, поступив еще глупее.

Но Микаэль не обратил на этот выкрутас никакого внимания.

- Согласовывал время. Нам с ним нет смысла приезжать к тебе вместе.

Предусмотрительные.

Микаэль шумно выдохнул через нос.

- Солнышко, ты устала от боли. Я держу связь с Натэллой и Леоном, так вот они, уважая твое решение вернуться к обычной жизни, считают, что тебе необходима физиотерапия.

- Да. Они говорили. Если бы я находилась в городе, то, конечно, каждый день ходила бы на какие-нибудь процедуры и верила при этом, что без них не обойтись.

Микаэль хмыкнул и помолчал секунд пять.

- Ты колючая. Раньше была пушистой.

- Прощай?

Это слово вылетело прежде, чем я успела подумать, вместе с бешеным каким-то возмущением. Испортилась я, видите ли! Ага, у меня спина сломана! Не нравлюсь больше? Так ведь и не навязываюсь!

Я развернулась, чтобы войти в модуль и хлопнуть дверью перед носом Микаэля, но он схватил меня за локоть и удержал на месте.

- Нет, не прощай. Мне не важно, колючая ты или пушистая, я тебя не наощупь люблю. Я вижу, что тебе сейчас очень некомфортно, но я кое-что придумал. Поехали.

Его голосу, немного насмешливому, но больше мягкому и сильному, не захотелось сопротивляться. Внезапное раздражение исчезло так же, как появилось. Я покорно пошла за Микаэлем и села в его мотоцикл.

На этот раз мы уехали не так далеко. Дорога заняла не больше двадцати пяти минут, но спина снова подвела, и я опять полдороги провалялась на Микаэле.

- Черт, это когда-нибудь кончится? - вырвалось у меня, когда мотоцикл наконец остановился.

Микаэль, вставая, немыслимо изогнулся, чтобы удержать меня и помочь подняться.

- Скоро. Надо только что-нибудь сделать.

Опираясь на его сильный локоть, я огляделась. Мы находились у подножия невысокого холма, на берегу занесенной снегом узенькой речки. Речка поблескивала мириадами снежинок в свете звезд, сверкавших в эту ночь очень ярко, и выглядела завораживающе красивой. На холме стоял дом. Ломаный силуэт его крыши чернел на фоне расцвеченного звездами неба, а деревянное крыльцо некрасивым белым светом освещал круглый фонарь. К крыльцу вела хорошо расчищенная, но не утоптанная дорожка.

- Нам сюда, - сказал Микаэль и повел меня к дому.

- А нас ждут? - спросила я. Микаэль казался вполне способным вломиться в чужой дом без приглашения.

- Нет, - с тихим смешком ответил он. - Хозяина нет сейчас, это что-то вроде дачи. Не волнуйся, я с ним обо всем договорился.

Мы вошли в дом, дверь которого даже не была заперта, не раздеваясь, сразу прошли по боковому коридору на террасу, потом спустились по короткой лестнице в пристроенное помещение и остановились. Сначала я подумала, что это еще одна терраса, только застекленная (перед нами раскинулась заснеженная даль с кусочком жемчужной красоты заросшего кустарником речного берега), но Микаэль включил четыре тусклых светильника на стене, и мне стало понятно, зачем мы проделали весь путь.

Пристрой оказался крытым бассейном. Небольшим, шириной два метра и длиной примерно четыре, вряд ли глубоким и до самого верха наполненным прозрачной зеленоватой водой. Это было неожиданно настолько, что я замерла там, где стояла.

Микаэль снял свою теплую куртку, повесил ее на торчащий из стены крючок и стал деловито разлеплять застежку на моем комбинезоне. Мне придется лезть в бассейн... И ни одного достойно предлога, чтобы этого не делать, я не найду.

- Я наполнил бассейн водой еще вчера, вода успела прогреться, - почувствовав мое состояние, сказал Микаэль, теперь без насмешки. - В доме изолированный реактор, он никогда не замерзает.

- Вчера наполнил бассейн? - еле смогла произнести я. - А почему со мной не посоветовался? Я не всегда могу плавать.

Микаэль освободил от комбинезона мои плечи и улыбнулся.

- Ты сейчас вполне можешь плавать. Не посоветовался потому, что не хотел отрывать тебя от всяких крайне важных дел. Да и занят был: это очень затягивает - искать где-то пять мешков морской соли, доставлять их сюда и растворять в воде, хотя последний этап можно не считать.

- Там морская соль?

- Конечно. Тебе нужно плавать именно в плотной воде, которая сама держит.

- Э-э-э... Спасибо, я сама разденусь.

Ну вот, очередной подвиг ради меня. Прислонившись к стене, я разулась нога-об-ногу и избавилась от комбинезона. Снять свитер было легко, а вот остальное... Ой-ой.

- Ты и купальник, конечно, прихватил?

Пока я возилась, Микаэль успел раздеться до трусов. Мельком взглянув на его скульптурно-идеальное накачанное тело, я поспешила отвернуться. К такому повороту событий я никак, ну никак не готова...

- Разумеется, - галантно отозвался он и достал из своей сумки сине-бирюзовое нечто. - Укороченный гидрокостюм, к твоим услугам.

Не глядя, я взяла протянутую вещь. Да, очень-очень укороченный, штанин почти нет совсем, да и рукава заканчиваются значительно выше локтей. Зато с капюшоном, под который удобно прятать длинные волосы. Бирюзовый цвет я бы никогда не выбрала, и, возможно, это было бы ошибкой.

- У тебя же есть старший брат, - над самым ухом озадаченно произнес Микаэль. - Разве ты не видела его раздетым?

Только совсем в детстве, длинным и нескладным. А в такой конфигурации - не-а, не видела. И свою собственную фигуру демонстрировать не стремлюсь.

- Вот, значит, что такое стеснительность, - удовлетворенно, словно совершил долгожданное открытие, заметил Микаэль. - Я закрыл глаза, раздевайся.

При этом он даже с места не сдвинулся. Я обернулась. Он стоял в расслабленной позе, сложив руки на груди, и его глаза действительно были закрыты. Мне удалось выбраться из футболки, но сгибаться, чтобы позволить мне снять штаны, спина отказалась. Рано и или поздно я бы заставила ее подчиниться, но столько времени у Микаэля не было. Не открывая глаз, он присел на колени, ловким движением стянул с меня штаны и, вслепую скользя ладонями по телу, освободил от белья.

Скольжение это имело мало общего с простой помощью в раздевании. Оно было лаской, которую тактильные рецепторы моей кожи с непривычки встретили шоком. Расстегивая топ, Микаэль не удержался от искушения подержать мою грудь в ладонях и провести кончиками пальцев по соскам (после чего мне потребовалось сделать глубокий вдох), а трусики он снимал так, словно их необходимо было тщательно отлепить от всей поверхности кожи.

- Любишь не наощупь, - сквозь зубы напомнила я.

Сидя на полу, Микаэль поднял счастливое слепое лицо.

- Твое тело так отзывается... Словно впервые.

Впервые. Такое оно испытывало впервые. Оно ждало чего-то подобного от Игоря, но не получало: механические шарящие движения, дрожащие жадные руки быстро убивали желание продолжения, поэтому сейчас тело-предательница готова была упасть в объятия умелого мужчины, забыв про закорсеченные позвонки. Голова, впрочем, и не думала отключаться - я прекрасно понимала, что такой опыт мне не нужен.

Микаэль взял гидрокостюм и продолжил знакомство своих рук и моего тела в обратном направлении. Новый глубокий вдох. Да, плавание абсолютно необходимо.

Он вошел в бассейн первым и помог мне лечь на воду.

- Всё хорошо, я тебя держу, расслабляй все мышцы, начиная с плечей. Потом я медленно буду опускать руки, а ты спокойно лови равновесие.

Вода держала, как перина. Настолько удобно мне давно не было. Только здесь, на воде и руках Микаэля, мне легко удалось расслабиться. Поняв, что хочу остаться здесь до второй операции, я подняла взгляд вверх. И увидела звезды. Потолок над бассейном оказался прозрачным. На этот раз я испытала потрясение совершенно другого рода. Звездное небо казалось таким близким, что я ощутила себя летящей в космосе, и это вызвало нереальный, незнакомый прежде восторг.

- Отпускаю, - шепнул Микаэль.

- Ложись рядом, - шепотом ответила я.

Он послушался, и всё стало, как должно быть.

Это было именно то, чего мне с ним не хватало: чувствовать его рядом, никуда не торопиться, и вместе видеть сверкающие россыпи в черной дали, чувствуя при этом одно и то же.

Микаэль привозил меня в дом на берегу каждый вечер. Небо затянули облака, и часто, плавая в насыщенном соляном растворе, я видела лишь непроглядную тьму с одной-двумя блестящими малютками. Но тем дороже стал навсегда оставшийся в памяти фантастический космический пейзаж, а испытанный при этом восторг не затерся повтором. Как благословение чуда, он был необходим мне для того, чтобы жить дальше.

22. Логика

- Плаваете, да? Вдвоем? - в тоне Вероники было столько недоверия и иронии, сколько я за всю жизнь от нее не получала.

И кто бы говорил! Возвращаясь на базу среди ночи, я часто не заставала в комнате то ее, то Светлану. И вообще, судя по ощутимой напряженности в воздухе и двусмысленной возне на диване в общем модуле, база готовилась к наступлению марта.

- Плаваем. Очень, знаешь ли, помогает.

- Это я заметила. Ты гораздо лучше держишься. А как ты там переодеваешься?

Март близко.

- С посторонней помощью, как правило. Но в последнее время стараюсь обходиться без таковой.

- А можно побольше пикантных подробностей?

- Нет. Подробностей нет.

Вероника обиженно отвернулась к окну, за которым уже ничего нельзя было разглядеть.

- Позволь тебе не поверить. Когда ты вернулась в первый раз, от тебя на два метра било эротическим током. Особо нервные личности с катушек сорвались и, по-моему, уже глупостей понаделали.

- Это кто? - пикантных подробностей! И побольше!

- Клара. Как кошка на Леся набросилась. Тут и остальные начали заводиться.

- А ты с кем?

- С Барсом... Но у нас не по-взрослому.

Барс. Очень серьезный и спокойный парень, который анализировал все, что видел, никогда ничего не говорил, не подумав, и всегда над любой шуткой смеявшийся последним. Он мне нравился.

- И кто из вас первым начал?

- Он.

Вот это да... Он точно продумал все нюансы их будущих отношений и выбрал Веронику на всю жизнь. Она явно еще не вышла из состояния первичного обалдения.

- И как?

Вероника помолчала. Надуманная обида на меня отступила перед необходимостью поделиться с подругой неожиданными новыми эмоциями.

- Знаешь, он на самом деле совсем не такой, каким его видят остальные. Он очень чувствителен к эстетике, и чем она естественней, тем больше его впечатляет. Он считает меня особенной.

Теперь я обалдела. Оказывается, Вероника, лицо которой отличалось гармоничными чертами и моей любимой "изюминкой" - ямочками на щеках - не верила в свою привлекательность.

- Ты особенная. Мне не интересно, что там Барс считает. Мне интересно, как ты к этому относишься. Тебе хорошо с ним?

Она, не задумываясь, кивнула.

- Да. В нем есть то, чего я раньше, в других, не видела, и это меня к нему притягивает. Так приятно... каждый день, как ожидание праздника.

Чудно. У меня так было с Игорем.

Но прошло. Нет никакой ценности у этих чувств, а их красота и притягательность - лишь тонкая блестящая оболочка. Дешевая и хрупкая.

А может, мне просто не повезло, попался какой-то уродливый, выродившийся экземпляр любви? Если Веронику не постигнет разочарование, значит, так и было.

Откровенность за откровенность:

- Когда Микаэль увез меня плавать в первый раз, нечто эротическое действительно случилось. Просто немного смелая ласка, которая, правда, сильно меня взбудоражила. В Микаэле чувствуется опыт... Но я попросила его так не делать.

- Почему? - возмутилась Вероника. Ее темно-карие глаза весело заблестели.

- Потому что обжиматься в чужих бассейнах - пошло.

- Романтично!

- Унизительно!

- Ханжа!

- Глупо быть слабой!

- Да ладно! Ты просто боишься влюбиться в Микаэля.

- Не влюбиться, а подчиниться первобытному инстинкту.

- Да что в этом такого?! Подчинилась бы, все подчиняются. А он хитрый. Понял, что ты изо всех сил сопротивляешься его обаянию, и решил привлечь на свою сторону твои же первобытные инстинкты. Очень, очень умно! Кстати, а почему ты сопротивляешься?

- А зачем он мне?

Вероника смотрела пристально, а на губах ее подрагивала лукавая улыбка.

- Потому что он - красивый мужчина, и его интерес к тебе повышает твою значимость в глазах всех окружающих.

Теперь я возмутилась:

- Ты говоришь так, будто он - украшение!

- Еще какое украшение... Очень дорогое. Внимание такого мужчины много стоит.

- Да нет же! Он не украшение! Он - дикий зверь, сильный ветер, океанская волна, им не обернуться и на шею его не набросить!

- И все же при этом он - красивый мужчина. Точка.

Она помолчала с минуту.

- Кроме вот этого... восхищения свободной стихией, ты еще что-нибудь к нему чувствуешь?

- Море благодарности, - даже не задумалась я.

Конечно, она не это хотела услышать.

- А еще?

Вроде бы, уважение. Вряд ли у меня хватило бы упорства и изобретательности на все то, что он сделал для меня. С другой стороны, эти качества Микаэля - не уникальные. Всех нашестранцев "первой волны" избыток внутренней энергии заставляет искать точки ее приложения, а не находя - придумывать.

- Я его не люблю. Уже привыкаю, жду его приезда, немного расстроюсь, если он вдруг не приедет, но в нем нет ничего такого... таинственного и чудесного, в чем я бы нуждалась, о чем бы мечтала, что привязало бы меня к нему.

- В каждом человеке есть то, во что можно влюбиться! - заявила протест Вероника, и категоричность ее тона явно свидетельствовала о происходящих в ней под влиянием Барса переменах. - Любуйся его глазами, губами, волосами, всем этим вместе, кстати, нос у него редкостной, что называется, "породистой" формы, любуйся его плечами, ногами - и влюбишься во всего целиком. Мне кажется, в вербальной речи у него должны быть необыкновенные, чувственные интонации, которые очень приятно слушать. Да это такой простор для любви! В чем дело, подруга?

В чем, в чем... На одни и те же грабли не хочется наступать.

- Я, да - боюсь - чтобы закончить спор, признала я. - Что получится как с Игорем. Ты не представляешь, насколько это больно.

Вероника с трудом сдержала новую тираду. Ее понесло, и она готова была спорить с любым моим словом, даже нечленораздельным, и все же смогла остановиться. Улыбка исчезла, и теперь каждая черточка ее лица выражала жалость.

- Насколько?

- Представь, что тебе в сердце впился огромный холодный стальной клещ. И еще все лапы в него вонзил...

-...О-ой!

- И никак не отпускает, тварь. Словно его судорога там свела.

Сжав губы, Вероника помолчала.

- С этим надо что-то делать. Всегда болит?

- Нет, только когда думаю об Игоре. Я не успела пройти психокоррекцию, даже решиться на нее не успела - пришлось ехать сюда, но когда мы вернемся, сразу этим займусь. Ну и, сама понимаешь, надо быть идиоткой, чтобы вновь, добровольно, пойти на такое.

Вероника, размышляя, снова выдержала паузу, на этот раз долгую.

- Нет чтобы просто взять и влюбиться, - раздраженно заявила она, - так ты и любовь анализируешь! В ней нет логики! Она не для того существует, чтобы мозги разминать, она - для удовольствия! Тебе она сейчас необходима, потому что ты осталась без близких, хватай ее и держи крепко! С чего ты взяла, что Микаэль тебя бросит?

Ух, какой эмоциональный подъем! Вероника, конечно, защищает сейчас свои позиции, а не мои: она хочет уверенности, что ее любовь не причинит ей боли. И я того же хочу.

- Вероника, "первая волна" не такие, как мы. У них странная... социальная организация.

- В смысле?..

Как бы объяснить ей то, что я и себе-то объяснить не могу?

- Ну, у них внутри их общества, если можно так сказать, существуют связи, которые нам не понятны. Саша, например, связан с Томасом, и это не только дружба, а какое-то словно подчинение на уровне инстинкта. Причем подозреваю, что Саше так подчинен не только Томас, судя по некоторым наблюдениям... Просто Томас близок ему настолько, что даже я его воспринимаю как продолжение Саши.

Вероника, наклонив голову, пыталась представить себе то, о чем услышала.

- Уникальный, должно быть, случай. А они не любовники?

Вот же переклинило на теме любви!

- Да вряд ли. Никогда не хотелось о таком думать, но если вдруг окажется, что это так, я совсем не удивлюсь. Хотя у них обоих часто бывают девушки.

Глаза Вероники заметно округлились.

- Минуточку! При том, что у них часто бывают девушки, ты бы не удивилась тому, что они - любовники?

- Ага. У "первой волны" всё с ног на голову. Девушки у Саши меняются со скоростью одна в две недели, а то и не меняются: при наличии одной заводится другая, и они мирно совместно существуют какое-то время. Однажды я застала в Сашиной комнате одну девушку в постели, а другую, только в нижнем белье, за столом, она жевала бутерброд и смотрела телевизор, Саша же, не замечая обеих, занимался компьютером, и все выглядели довольными. И Саша - вовсе не уникальный случай. Когда я бываю у него в казарме, теряю ориентацию уже через пять минут. Там постоянно какое-то движение: кто-то к кому-то приходит или переезжает, вылезает из кровати, обнимается на пороге комнаты... Там это нормально, понимаешь? А воздух с порога, как ты выразилась, бьет эротическим током. - Это я к чему?.. а, да: - Если такой образ жизни брата меня просто неприятно удивил, то потенциальный муж с таким образом жизни вызывает омерзение.

Вероника молчала, заставляя себя представить то, о чем я говорила. Сашу она знала другим - "правильным старшим братом" - и поверить в нечто диаметрально противоположное ей было трудно. Самым парадоксальным было то, что он до сих пор оставался "правильным старшим братом", поскольку, со своей точки зрения, был всегда прав и лучше меня знал, что и как мне нужно делать.

- Вот это да... Мне кажется, ты преувеличиваешь, - подумав, заспорила Вероника. - Люди в принципе неодинаковы, и в "первой волне", наверняка есть не только такие... половые обормоты. Несправедливо судить о Микаэле по примеру Саши.

Тут я непроизвольно фыркнула.

- Ты ведь его видела! Он - сплошное, цельное обаяние, осознанно управляемое. Зачем быть таким без цели нацеплять на себя как можно больше девушек?

- Дак... ради тебя. Обаять он хотел тебя, а перед другими красовался - чтобы тебе завидовали, и, самое главное - чтобы Игорь помучился. Потенциальный муж, говоришь?

- Да. Он предложил пожениться, когда мне исполнится восемнадцать. Только не сказал, что это будет нормальный в моем представлении брак.

Вероника рассмеялась.

- Ты слишком мнительная. Чрезмерно мнительная. Это из-за предательства Игоря - я бы тоже никому не верила после такого. Тебе нужно понять, что Игорь - исключительная дрянь, таких больше нет. Лучше вообще забыть, что у тебя с ним что-то было, но я вижу, что это практически невозможно. О! Он - твое помешательство, тебе нужно вылечиться! То есть, психокоррекция должна быть глубокой, обязательно скажи об этом корректору!

- Такая бывает?

- Бывает. Теоретически. Это сложно, и мало кто на нее способен, поэтому, если психокорректор будет тебя отговаривать, значит, он этого просто не умеет, иди к другому.

Я представила, как ношусь по всей стране в поисках человека, знающего "приемы", словно озабоченная ипохондричка, и механически помотала головой.

- Я справлюсь. Не волнуйся за меня. Уйди с головой в своего Барса.

- А ты - в Микаэля. Он заслужил.

- Ты так говоришь, будто я ему задолжала.

Сразу захотелось сопротивляться: я ни о чем его не просила! Все, что он делает для меня - все это он делает в свою пользу, потому что сам так хочет. Я лишь принимаю это, да и то, судя по лыжам - зря. Впрочем, если бы не лыжи...

- Да просто мне его жалко, - устало возразила Вероника и встала со своей кровати, собираясь идти на кухню. - Совершенно нормально для девушки влюбиться в красавчика, так ведь нет, нарвался на ненормальную... Прости.

Кажется, в ее представлениях о любви гораздо больше логики.

23. "Спасибо" и "прощай"

Сразу после зачета по практике, когда все мои одноклассники поехали домой, я отправилась в больницу. На этот раз мне досталась другая палата, меньше прежней, и от этого я испытала легкое разочарование. Леон и Натэлла встретили меня как родную и на следующий же день в нетерпении разрезали мне спину.

Что-то не срослось.

Когда я очнулась от наркоза, они сказали, что нужно провести в отделении еще недели две (и теперь они никуда меня не отпустят) - до новой операции, и после этого, если повезет, осчастливить их своим присутствием хотя бы на неделю.

К эндокорсету добавили жесткий экзокорсет, который я не должна была снимать даже перед сном, и в котором я чувствовала себя как в шкафу. Это неожиданное заточение повергло меня в такое сначала раздражение, а потом уныние, что все вокруг казалось погруженным в густой клубящийся сумрак. Кастор приехал только в день операции - подписать документы о согласии на медицинское вмешательство - сказал, что я всегда могу обратиться к нему, если вдруг что-то понадобится, и уехал. Микаэль не смог взять новый отпуск. Он обращался ко мне в "тишине" по утрам, интересуясь, как прошла ночь, жалел меня, рассказывал какие-нибудь ободряющие истории, и в обязательном порядке - вечером, когда я должна была сообщить, как провела день. Жаловаться не хотелось, изображать бодрость было невозможно, и я отделывалась простым "нормально". Большего ему было и не нужно.

Хитрое больничное руководство на третий день поставило передо мной две коробки кристалл-геля и выделило для работы уютный угол в холле с регулируемым столом и креслом. Конечно, я не устояла, и все два часа, отведенные на вертикальное положение, провела за этим столом в этом кресле, вылепляя цветы.

Работать в каникулы запрещено законом. Как ни тянуло меня лепить домики, привычка подчиняться режиму сковывала руки. Когда в первый же вечер меня обступила небольшая толпа пациентов больницы, я убедилась, что не одна печалюсь об этом: держа за плечики маленькую бледную девочку, рядом встала девушка, которая ухаживала за мной в первый раз.

- Мы забыли познакомиться, - сказала я.

- Нора, - улыбнулась она.

- У вас разве не каникулы?

- Они самые, клятые. Я сейчас нянька, за детьми присматриваю, документов не касаюсь, ни за кем не ухаживаю.

- Этому верят?

Нора глухо фыркнула.

- На себя посмотри.

- Это рукоделие.

- Совсем нисколечко не предмет интерьера?

- А твоя подопечная абсолютно здорова?

- Вообще не знаю, что с ней. Меня наняли на четыре часа, пока ее маме делают косметическую операцию.

Ага, понятно. Иностранных детей, родители которых документально подтверждают недостаток средств на лечение, сюда привозят и лечат бесплатно. Часто сопровождающие пользуются этой возможностью, чтобы решить какие-нибудь свои мелкие медицинские проблемы, уже за деньги, конечно. Взаимовыгодно получается.

- Могу поспорить, что ты уже сама ей диагноз поставила.

На это Нора не ответила, но ее выдали поспешно опущенные ресницы.

Девочка, как и я, была в корсете. Она долго внимательно наблюдала за трансформациями кристалл-геля в моих пальцах, а потом очень выразительно посмотрела мне в глаза. Я дала ей кусок материала, и она принялась копировать мои движения. Вместе мы вылепили несколько лепестков для розы, которые еще нужно было нагреть, чтобы соединить в бутон. С большим трудом Норе удалось увести ее спать.

Следующим утром я застала малышку за столом в холле, пытающейся распаковать новый контейнер кристалл-геля.

Спина не болела. Мне делали какие-то уколы и компрессы, но большую часть суток пребывание в больнице было бессодержательным. Днем я читала и скучала, а вечером лепила цветы. Скоро их набралось на приличную клумбу, и оформить их именно так показалось мне хорошей идеей. Ради символичности стебли цветам я сделала из трубок использованных капельниц. Нора каждый вечер приводила ко мне какого-нибудь нового ребенка, и все они смотрели на лепку, как завороженные. Некоторые помогали с лепестками и листьями, а кто-то следовал собственной фантазии и уносил потом поделку с собой.

Если бы не вечера, я с трудом проживала бы дни. Кристальное цветоводство неожиданно вернуло мне покой и подарило некий странный переходный этап от трагичного прошлого и ожидающего настоящего к без сомнения активно-позитивному будущему. Это было психическое состояние, редкое для моей натуры - спокойная уверенность, которая позволяла словно наблюдать за собственными мыслями и движениями со стороны.

Готовая кристальная клумба вызвала шквал восторга у персонала и пациентов. Я сама любовалась ею и гордилась собой, но при этом очень ясно ощущала острую потребность в признании этого произведения достойным похвалы со стороны кого-то другого, близкого, важного. Как здорово было бы увидеть восхищение папы или Медеи!.. Давида! Господи, как же мне одиноко без них... О Давиде я боялась думать, чтобы он не почувствовал это и не задал вопросы, на которые я до сих пор не готова ответить, не зная, как представили ему ситуацию родители. Я пообещала себе, что, когда он подрастет, мы вместе во всем разберемся.

А пока я одна. Никто не думает обо мне, не беспокоится и не стремится поддержать. Мне не плохо от этого, но начинающееся понимание, что чье-то сочувствие ничего бы не изменило в моем положении, что оно мне, в сущности, не нужно, запустило некий метаморфоз личности, которая из социальной стала превращаться в самодостаточную.

Микаэль отдалился. Это чувствовалось вопреки нашим ежеутренним и ежевечерним сеансам связи. Я не сожалела, хотя чувствовала грусть, как грустила раньше по уходящему лету с его свободой бродить, сколько и куда захочется, которое со дня на день должно было сменить ограничивающее искусственное городское тепло. Исчезновение Микаэля из моей жизни казалось неизбежным, понятным и правильным. Хотелось лишь поставить красивую точку, а то лет через пять от всей этой истории останется у меня вместо воспоминаний одно недоумение. Например, сделать многослойную ментальную картину и отправить ему в качестве сна.

Давно собиралась попробовать сделать такую штуку...

Микаэлю нравится скорость и все ощущения, связанные с преодолением: ожидание, концентрация, действие, анализ результата, удовольствие от победы. Возьму скорость за основу и вплету в нее преодоление. Обязательно вспышки света и брызги на лице. Смена жара и холода. Перемена положения: взлеты, падения и кувырки. И запах... запах... сначала металла, а потом цветов и скошенной травы. Вперед!..

Создание сна заняло меня на половину ночи, а испытанная при этом смесь восторженного вдохновения и дикого напряжения отняла возможность расслабиться и заснуть на целый час после посыла.

А с первыми лучами солнца в палату ворвался Микаэль. Его стремительность разбудила меня раньше, чем открылись глаза. Вид у него был такой, словно он вошел в горящий дом, чтобы, рискуя сгореть, спасти что-то ценное.

- Что это было? - замерев возле двери, спросил он, и я не узнала его голос, раздавшийся звоном огромного колокола.

- "Спасибо", - как можно спокойнее ответила я. - И "прощай".

Его взгляд стал мутным. Он явно боялся такого ответа и не ожидал того, что случилось, но не от меня, а от себя самого.

- Что я сделал не так?

Я с трудом села. Делать это самостоятельно было нельзя, однако лежать перед взвинченным Микаэлем было вообще невозможно.

Он изменился - теперь он действительно изменился. Сейчас я занимала все пространство его "тишины", и ничего другого в ней не существовало. Это было настолько же очевидно, насколько и необъяснимо: почему вдруг привязанность, которую он два месяца старательно изображал, появилась сама, ниоткуда? Да еще с такой силой?

Сон? Я случайно вплела в него какой-то особенный компонент, подействовавший как приворотное зелье?

И что теперь делать?!

- Микаэль, я не хотела... Ты ведь не любишь меня на самом деле, пора в этом признаться, и быть моим другом ты уже устал. Нам нужно попрощаться, вот и всё, что я собиралась сказать.

Он зажмурился, и все его лицо сжалось от боли: губы превратились в ниточку, а тонкие крылья носа сомкнулись на перегородке.

- Нет, - незнакомым голосом выдохнул он. - Ты мне нужна. Ты на самом деле мне очень нужна.

Быстро вошла медсестра, со своего поста увидевшая движение в палате. Тренированным движением она мгновенно сняла с меня ночной сетчатый корсет и прямо поверх тонкой майки надела глухой дневной, сурово глянула на Микаэля и вышла.

Пока медсестра совершала мудреную манипуляцию, Микаэль восстанавливал дыхание. Я видела: он переживал то же самое, что и я в тот день, когда Игорь решил со мой расстаться - и именно поэтому не могла поступить, как Игорь.

- Прости.

- Не бросай меня, - глухо попросил он.

Прощай, обретенная было свобода...

- Не брошу, - вогнав ногти в ладони, обещала я.

Счастьем, которое зажглось в его глазах в тот же миг, можно было бы осветить весь больничный этаж, но естественный утренний свет погасил эффект. Микаэль наконец сдвинулся с места: он сделал шаг и упал в кресло, стоящее в углу, с таким видом, будто собирался покинуть его только тогда, когда я выпишусь из больницы.

Свобода, прощай...

Когда я после завтрака вернулась из столовой, он уже был спокоен. Тревога вместе с легким удивлением затаились в уголках его глаз, но в остальном он стал прежним самоуверенным красавцем, лишь немного более серьезным, чем раньше, в прошлой жизни.

- Чем обычно в это время занимаешься? - почти буднично спросил он.

- Лежу на боку и смотрю телевизор.

- Очень хорошо, ложись. А я посижу пока рядом.

Подложив под бок ортопедическую подушку, я устроилась в надоевшей уже позе и включила вмонтированный в стену на уровне глаз монитор. Микаэль подвинул к кровати кресло, нашел на столике расческу и начал расчесывать мои волосы.

Присутствие моего фантома в его "тишине" все еще оставалось доминирующим. Она, "тишина", была открыта и абсолютно беззащитна, а я там сверкала.

- Может, к вечеру отпустит? - случайно вслух вырвалось у меня.

Расчесывая, он словно вошел в состояние транса. Это занятие окончательно успокоило его, и дикое, электрическое напряжение его души больше меня не кололо. Он положил ладонь на мое голое плечо, и я ощутила, как дорога ему возможность ко мне прикасаться.

- Я не хочу, чтобы отпускало, - совсем другим, красивым и мелодичным голосом возразил он. - Я никогда раньше не был настолько счастлив. Я не знал, что простые прикосновения могут давать столько удовольствия. Было бы еще круче, если бы я видел любовь в твоих глазах, но тогда я бы, наверное, сошел с ума от счастья - таким оно было бы мощным...

- Тебе не нужно на работу?

- Сегодня - нет, я взял давно заслуженный выходной. И во время операции завтра я снова буду рядом. Ты ведь не против?

Я не успела об этом подумать: еще одного нежданного гостя принесла нелегкая в мою скромную обитель. После формального торопливого стука в палату вошел Томас.

Лучший друг старшего брата - кто-то достаточно близкий. Несколько раз, в моем детстве, он читал сказки перед сном и чинил сломанных кукол. Хотя в последние годы мы общались очень мало, его визит в больницу не был таким уж неожиданным - Томас вполне мог проявить ко мне участие, если не по собственному порыву, то по просьбе Саши - зато он абсолютно не ожидал увидеть здесь то, что увидел. То есть, кого.

Не сводя с Микаэля удивленного и странно умоляющего взгляда, Томас замер на пороге.

Сразу стало понятно, что в их загадочной иерархии Микаэль обладает большей властью: он встретил потрясение Томаса холодной усмешкой.

- Привет, - сказала я просто для того, чтобы напомнить о себе.

Микаэль отложил расческу и развалился в кресле.

- Саша знает? - трагично произнес Томас.

Что за театр?!

- Я не говорила, - ответила я.

Томас молча собирался с мыслями - какими, интересно? Он не был паникером, и я не замечала, чтобы его выводил из равновесия факт общения отдельной девушки с отдельным мужчиной. В его вопросе про Сашу мне послышалось осуждение, будто я должна была спросить разрешение на встречи с Микаэлем.

- Я, кстати, тоже не знаю, какая сейчас у него девушка, - начиная нервничать, сообщила я.

- Шармажин, - растерянно информировал Томас.

- Уже забыла! А у тебя?

- Марианна...

- Ну и что?!

Томас переступил с ноги на ногу.

Я два раза медленно вдохнула и выдохнула.

- Томас, зачем ты приехал?

- Попросил Саша. Он понял, что ты что-то скрываешь.

Микаэль улыбнулся - я почувствовала это затылком - а мне захотелось кинуть в Томаса чем-нибудь тяжелым.

- Зачем? - печально спросил он. - Ты же знаешь, что будет.

- И не боюсь, - подтвердил Микаэль.

- Конечно! - вдруг разозлился Томас. - За тебя есть кому бояться. А нам с Анри на кой все это снова?!

- Что происходит?! - крикнула я.

Но никто ничего не собирался объяснять. Микаэль и Томас смотрели друг на друга, то ли подбирая слова для спора, то ли разговаривая молча.

Я мысленно вырастила между ними огромный шипастый кактус. Самое главное - резко вонючий. Оба непроизвольно дернулись в разные стороны.

- Больше двух говорят вслух!

Кактус уже растаял в воздухе, но эффект от него остался: Томас немного повеселел.

- Достойная сестра своего брата, - одобрительно буркнул он и исподлобья глянул на Микаэля. - Потом поговорим.

Даже я поняла, что это нереально: до объяснений с Томасом Микаэлю нужно снизойти, и вряд ли он это сделает.

- Нет, - ледяным тоном ответил он.

Томас кивнул, вздохнул и ушел.

- Что между тобой и Сашей? - тут же спросила я.

Микаэль помолчал. Потом отвел глаза.

- Рано или поздно ты узнаешь. Но не от меня.

- Почему?

Он снова взял расческу и провел ею по моим волосам.

- Потому что я неправильно это понимаю.

24. Слишком много любви

Понадобилась еще одна операция - уже четвертая по счету. Мрачный прогноз Кастора оправдывался.

Эти последние две операции прошли под местным наркозом - кто-то вдруг решил, что безвредный лимит общего уже исчерпан.

Третья операция меня вымотала. Врачи молчали, работая предельно сосредоточено, а обнаружив новую неприятность, стали сосредоточенными вдвойне или даже втройне. Все были телепатами, и я не услышала ни слова о том, что происходит. Лежать, ничего не делая и чувствуя, как внутри меня ковыряются чуткие пальцы и тонкие приборы, было тяжело. От ненужного, инстинктивного, напряжения онемели ноги и руки, а про существование спины хотелось забыть. Тем не менее, сообщение Натэллы о необходимости еще одной, "будем надеяться, последней" операции я приняла относительно спокойно.

Четвертая операция меня не просто вымотала. Хотя всё было как в прошлый раз: безболезненное ковыряние где-то поблизости от сердца в полном безмолвии - нынешнее напряжение мышц задушило во мне нечто важное для жизни. Опустошения такого рода я еще не чувствовала: это было что-то новое, без ощущения потери, без горя, просто схлопнулось нечто внутри, будто бездарно, в пустоту, разрядилась батарейка. Оказавшись в своей палате, под легкой простыней цвета мяты, получив возможность двигаться, я неожиданно горько разрыдалась.

Зашел и сразу вышел Леон, потом появилась Натэлла. Она села в кресло рядом с кроватью и запустила свои хирургические пальчики в мои волосы.

- Милая, ну что ты? - виновато шептала она, перебирая пряди. - Все уже хорошо. Еще разок только на сканере проверим через недельку, но резать больше не будем...

В ее утешительных словах ясно слышалась фальшь: если бы всё точно было хорошо, проверять на сканере было бы незачем. Почему-то это обстоятельство еще подстегнуло мой неконтролируемый взрыв. Я поняла, что чувствую - бессилие. Неспособность хоть как-то повлиять на развитие событий, связанных с собственным телом, привела меня в негодование и отчаянье. От этой мысли стало смешно, и слезы высохли.

- Обещаешь? - поддразнила я Натэллу.

Она недоверчиво посмотрела мне в глаза.

- Прости. Дважды у кого-то из нас рука дрогнула, но в этот раз мы друг за другом проверили каждый шаг. Там осколки такие мелкие... и каждый важен. Господи, какая же ты сильная!

В тот день Микаэль не мог быть со мной. Он приехал лишь вечером и несколько минут разговаривал с Натэлллой возле палаты, после чего быстро вошел и, встав на колени возле кровати, прижал мое лицо к своей груди. Я услышала, как бьется его сердце: тепло и сильно, а в миг, когда моя щека коснулась груди Микаэля, оно вздрогнуло. Короткая волна, поднятая этим содроганием, прокатилась по моему телу, обдав жаром и заставив несколько мышц легонько сжаться. Микаэль поцеловал мой затылок. Я подняла голову, чтобы взглянуть на него, и тотчас была окутана тревожным теплом его взгляда. Он смотрел на меня жадно, полуоткрыв рот, готовый сделать, все, о чем ни попрошу.

- Моя малышка, тебя опять мучили. Как тебе помочь?

До сих пор не отпустило. А мне начинает нравиться испытывать власть над ним.

- Привет, принц на снежном коне. Почитай вслух.

На минуту удивленный и озадаченный, он оглядел палату и заметил единственный предмет, который можно читать - бумажную книгу, принесенную вчера Норой.

- Не принц, а рыцарь, - пробормотал Микаэль, взяв книгу и усаживаясь в кресло. - От принца толку - лишь титул, а это сомнительное достоинство. "Северный Эдем"... Хм.

Он начал читать, и наше воображение включилось почти одновременно. В личном пространстве "тишины", открытой друг для друга, мы могли видеть сцены, рожденные нашей фантазией. Точнее, нашими фантазиями: моей и его - ведь они оказались совершенно разными. Это было странно и ново, я никогда ни с кем прежде этим не занималась. Скоро процесс чтения стал механическим: Микаэль перестал контролировать свой голос и все внимание переключил на возникающие из книги мыслеобразы. Я точно также создавала свои картинки и сравнивала с тем, что возникало в его "тишине". Это было... сильно. Его воображение оказалось контрастнее моего. Движения персонажей оно рисовало более размашистыми и значительными, а голоса - более глубокими. Я любовалась ими, раскрыв рот.

Но Микаэль не сводил взгляда с моих сцен. Чем-то они его зацепили, да так, что уже начали подпитываться его восхищением и выходить за рамки читаемого. Чем он заворожен? Спросить? Не стоит.

Мы не заметили, как пролетели два часа. Мы выдохлись. Ему настала пора возвращаться домой.

- Повторим потом? - полным надежды шепотом спросил Микаэль. Он казался совсем ручным в это мгновение.

Когда он ушел, я надолго задумалась. Есть ли название тому, что мы сегодня делали вместе? Не придуманы ли правила, которых нужно придерживаться во время такого общения? Не привело ли оно к изменениям в моем внутреннем пространстве? Возможны ли отдаленные последствия? Неужели я сравниваю его с сексом?!

И что еще интересно: в моей памяти Микаэль уже не выглядел так, как в реальном мире. Теперь, думая о нем, я не видела его лицо и фигуру - я ощущала сложную, но потрясающе гармоничную комбинацию глубоких и ярких цветов, резких и широких очертаний, сияния и ветра. Я поняла, что он тоже, после посланного ему сна, стал видеть и помнить меня иначе, и вот вопрос: какие мы настоящие? Уверенности в том, что наши физические тела и есть мы, у меня больше не было.

Мой класс проходил интенсив по иностранному языку - мы должны были прослушать курс лекций в старейшем университете континента. Это означало дальнюю дорогу, поездку, которую мне очень не хотелось пропустить. Во время занятий я "сидела" в чьей-нибудь "тишине", как правило, в Вероникиной, что весьма кстати отвлекало от больничного безделья, а потом выполняла компьютерные задания на закрепление материала. Ни страсти, ни склонности к изучению языков у меня никогда не было - я делала это для того, чтобы легче ориентироваться в Чужой Стране, куда мне очень хотелось попасть, потому что я до умопомрачения обожаю оказываться в незнакомых местах и рассматривать придуманные кем-то здания, площади и парки. Меня завораживает странное чувство, что от всех ускользает, но мне обязательно откроется какой-нибудь секрет, тайное послание, которое талантливый архитектор вложил в свое творение, и я с азартом ищу его идею, его откровение в изгибах и углах, высоте потолков и кладке стен - во всем, что делает некое место предназначенным для человека.

Больше всего на свете мне хотелось выписаться из больницы, сдать экзамен по иностранному языку и поехать с классом.

Но этой мечте не суждено было воплотиться. Можно представить себе мое потрясение, когда я это поняла...

За день до отъезда ко мне явился весь класс. Я ждала только Веронику, Алана и Джеппо, и муть разочарования разбавилась приятным удивлением. Натэлла выкатила меня в фойе на специальной каталке, оставила прощаться, а сама отошла в приемное отделение. Кто-то кинулся обниматься, кто-то громко желал скорее выздоравливать и догонять группу, кто-то просто сочувствовал. Все были искренними, даже Клара и Наташа с Рутой, даже... Нет, Игорь стоял в сторонке рядом с Алексом и молчал. Оба выглядели так, словно приехали за компанию с другими посмотреть на легендарный Медик-Парк, и даже Алекс казался более заинтересованным, чем Игорь.

"Злорадствуешь?" - спросила я Алекса. Не смотря на разногласия, мне было неловко из-за того, что его отправили на практику за океан, и я признавала его право радоваться моей беде.

"Нет, завидую", - спокойно и честно ответил он.

У меня непроизвольно округлились глаза.

"Чему?"

"Необходимости измениться".

Я не поняла, но снова спрашивать не стала. Там, где он провел практику, видимо, любят пофилософствовать о смысле неудач.

Они уехали, а я осталась. От утешительного плана присоединиться к ним чуть позже, после выписки, Леон не оставил даже надежды.

- Нет, и твой опекун выплатит огромный штраф, если ты туда отправишься. Постоянный контроль! Обследование каждую неделю!

- Но там есть представительства Медицинской корпорации, - попыталась возразить я. - Можно ведь проходить обследования в Чужой Стране...

Он будто забыл дышать, и от возмущения стал красным.

- Лора, это же не просто формальность! Мы на самом деле не знаем, как поведет себя препарат, которым склеен твой спиной мозг. Вроде бы всё просчитано, на кроликах проверено, но долгосрочный эффект не изучен, а биология полна сюрпризов! В нашем представительстве тебе не смогут помочь, если что-то пойдет не так. Пойми! - Перевел дух и продолжил: - Как всем подросткам, тебе начхать на возможные последствия, но ты представь, что тебе вдруг снова отказывают ноги, для тебя вызывают специальный борт и возвращают сюда. Сказать, во сколько это Нашей Стране обойдется? Твои хотелки дороже?

Я сразу вспомнила, как неудобно мне было в президентском транспорте перед вежливыми молодыми людьми, которые доставили меня сюда. Тоже, в общем-то из-за беспечной "хотелки". Пришлось смириться.

Отпустили меня через каких-то три дня после отъезда класса. Кастор расписался везде, где было нужно, и мы поехали домой. Ангелина приготовила какой-то волшебный пирог в честь моего возвращения, после чего дуться на весь мир я уже не могла.

Кроме того, отрезан был лишь физический путь в Чужую Страну, ментально меня никто не ограничивал. Вероника пообещала держать открытой свою "тишину" во время учебы, а Светлана, Джеппо и Алан сказали, что готовы подстраховать нас при каких-нибудь непредвиденных обстоятельствах.

Когда они приступили к лекционным занятиям, вскрылась любопытная проблема, о которой я не догадалась подумать заранее: разница во времени. Десять часов. Их утро начиналось моим вечером, а заканчивали они моей глубокой ночью.

Другая проблема была общей: воспринимать вербальные лекции оказалось очень сложно. Трансформировать слова в образы мы должны были сами и, поскольку не существовало никакой уверенности, что каждый из нас видит в "тишине" именно то, что имеет в виду преподаватель, мы сначала пришли в полное замешательство. Как же нетелепаты умудряются учиться? Да еще и успешно работать после этого?!

Ксандрия, сопровождавшая класс, аккуратно "подключилась" к "тишине" лектора и ретранслировала его мыслеобразы. Дело пошло лучше, хотя они были не такими яркими, взаимосвязанными и конкретными, как наши, а отрывочными и словно подернутыми туманом.

Для меня было открытием, что у нетелепатов такое неточное, плоское, чрезмерно вербализованное мышление, где иногда за словом может вообще не стоять никакого образа. Делать такие фокусы по отношению к нашестранцам запрещено, пролезть в чужую "тишину" допустимо только с разрешения ее хозяина, поэтому мы просто не представляли, в каких мирах и формах обитают мысли наших собственных родителей.

Лектору вскоре стало неуютно, но он, конечно, не смог определить источник этого дискомфорта, списал его на то непривычное обстоятельство, что все студенты внимательно на него смотрят, и нервно поинтересовался, почему никто не записывает. Классу пришлось вспомнить про выданные Ксандрией тетради с ручками и изобразить поспешное конспектирование.

Такая учеба шла тяжело. Без Ксандрии она была бы невыносимой. Я зауважала нетелепатов за способность чему-то научиться таким способом. Какую же надо иметь ментальную дисциплину, чтобы не утерять нить лекции и не "уйти" в свою понятную "тишину" - в воспоминания или фантазии? Вероника устала. Светлана, Алан и Джеппо - тоже. Я попросилась к Алексу, надеясь на его опыт общения с нетелепатами в Заокеанской Стране, и он, как ни странно, меня впустил. "Что, все остальные сдались?" - посочувствовал он. "Устали", - поправила я. "Ну да... Представляешь, сколько времени отнимает такой темп учебы? Им никогда нас не догнать". "А как они это всё запоминают?" - "Учат. В смысле, читают конспекты по несколько раз, еще читают учебную литературу, чтобы возникло больше ассоциаций и, соответственно, зацепок в памяти. Здесь считается, что из всей лекции студент может запомнить только десять-пятнадцать процентов информации, а остальное приходится повторять или находить заново в других источниках". Пытка какая-то, а не учеба.

"А ты проникал в мысли заокеанцев?" - пользуясь приступом откровенности Алекса, спросила я.

Он мысленно усмехнулся.

"Проникал, конечно - когда мне отвечали двусмысленно, и надо было понять, что на самом деле имеет в виду собеседник. Только это без толку. Они жонглируют словами в свою пользу".

"Как это?"

"Ну, я видел, что мне говорит заокеанец, и поступал соответственно, но потом оказывалось, что я совсем не так его понял. То есть впоследствии он придавал своим словам другое значение, а мне оправдываться, ссылаясь на его мысли, было невозможно. Они морочат друг друга, причем сознательно".

"Гадость какая... Они же никому не могут доверять".

"И не доверяют. Заокеанцы долго дотошно переспрашивают собеседника, пока точно не установят смысл его слов".

Да в кошмаре такая жизнь не приснится...

Каждый день мои одноклассники изнывали на отчаянно скучных лекциях, а я была с ними уже не из интереса, а из сочувствия и солидарности.

Микаэль опять улетел в служебную командировку, и я первые две недели вновь обживалась в доме Кастора. Стараясь не слишком докучать, я заглядывала к Ангелине и Георгию пару раз в день, часов по шесть проводила на портале Строительной Корпорации и за своими эскизами. Когда такой режим стал привычным, Микаэль вернулся.

И все изменилось.

Он появился в доме Кастора, нашел меня в комнате Ангелины и оцепенел на пороге. Чуть не забыв поздороваться, он смотрел на меня так, словно это доставляло ему несказанное удовольствие, а неловкая, но красивая поза, в которой он замер, говорила о том, как сильно он хочет меня обнять. Я же, несмотря на ежедневные сеансы связи, успела от него отвыкнуть.

- Извините, я заберу у вас Лору, - галантно обратился он к Ангелине.

- Пить чай можно и здесь, - предчувствуя очередные кульбиты в духе "первой волны", попыталась увернуться я.

Светлые глаза Ангелины блестели, излучая тысячу улыбок, когда она перевела взгляд с Микаэля на меня.

- Я покажу тебе свой дом, - произнес он таким голосом, каким обещают, наверное, все сокровища планеты, и возражений у меня не нашлось.

- Езжайте, Лора, сейчас по телевизору начнется наша с Георгием любимая опера, - напутствовала Ангелина.

- Это Микаэль, - спохватилась я, втайне радуясь, что теперь можно обсудить его с кем-то мудрее Вероники. - Микаэль, это Ангелина.

Микаэль улыбнулся одной из своих колдовских улыбок, выводя меня в коридор.

- Надень куртку, - попросил он. - Я подожду на улице.

Я пошла наверх за одеждой, думая о том, что, во-первых, Микаэлю неуютно в доме Кастора, и, во-вторых, сам он почему-то живет за городом. Спускаясь вниз, я поняла, что не хочу ехать к нему домой: недвусмысленная алчность в его взгляде вызывала во мне прежний дремучий, необъяснимый страх.

Медленно выйдя из дома, я остановилась перед его мотоциклом. Он вопросительно посмотрел на меня. Теребя нижний край куртки, я первая задала вопрос:

- Ты правда живешь за городом?

Он кивнул.

- Поблизости от военной базы, на которой служу. Но это от черты города совсем близко. Садись, ты увидишь мой дом и всё поймешь.

Не привыкла я говорить на такие темы... Выдавать этого не хочется, но попадать в глупое положение хочется еще меньше. Один, два, три...

- Если в твои намерения входит секс, то с моими они не совпадают.

Микаэль, сдерживая какой-то порыв, сжал губы. Потом чуть растянул их в усмешке:

- Никогда?

Он что, на самом деле собирался уложить меня в кровать?!

- Сегодня, - буркнула я. - Про завтра подумаю завтра.

Сидя в седле мотоцикла, Микаэль смотрел на меня снизу вверх. Если замечу хоть что-то, похожее на обиду - тут же уйду.

- В мои намерения по отношению к тебе входит много чего, - глубоким голосом отчетливой эротической тональности произнес он. - И слово "секс" ни к чему из этого не подходит. Я хочу добиться эксклюзивного права доставлять тебе удовольствие в самых разнообразных его формах и оттенках, я хочу, чтобы мой образ совпадал в твоем мире со словом "счастье", и для этого я хочу, чтобы ты мне доверяла.

Ни одной фальшивой нотки. Так не сыграть.

- И ничего плохого я никогда тебе не сделаю.

Эти слова он усилил мысленным теплом, идущим от сердца. Я поверила и молча села на пассажирское место.

Из города мы выехали в его юго-западной части. Главной в этом направлении была трасса на морской вокзал, но Микаэль почти сразу отклонился от нее и километров пять ехал на топливе в сторону большой Круглой бухты, места красивого, но ни к чему не пригодного из-за нагромождения скал на крутых отвесных берегах. Гадать, не шутит ли он, мне пришлось недолго - Микаэль остановил мотоцикл у подножья такой скалы. Бурая громадина справа заслонила и небо, и океан, плеск волн которого доносился откуда-то снизу, впереди высилась еще одна, а слева и сзади оказалась ровная, словно укатанная тяжелой машиной, площадка. Я и не заметила, что зима закончилась, и за пределами города давно хозяйничает апрель.

- Приехали, - насладившись моей растерянностью, весело подтвердил Микаэль.

Я сошла на землю и шагнула вперед. Мелкие камешки, вперемежку с серым мхом сплошь ее устилавшие, мягко зашуршали под подошвами городской обуви. За каменной стеной справа открылся вид на залив... А вот за это спасибо. Вид впечатлял небом планетарного масштаба, глобальной невозмутимостью мегатонн соленой воды и живописной загадочностью, с которой скальные гряды с двух сторон пытались отнять у океана хотя бы крошечную часть...

Сооружение, которое можно было назвать домом, я заметила не сразу. Оно не стремилось нарушить гармонию, воцарившуюся здесь десятки миллионов лет назад, стараясь быть прозрачным. Дерево и стекло. Полусфера. Совсем не похоже на жилище. Микаэль обернулся, и я неуверенно показала на это рукой.

- Мой дом, - кивнул он.

- А... кто его придумал?

Микаэль вдруг смутился.

- Не знаю. Надо посмотреть в документах. Я заказывал проект Строительной корпорации и выбрал один из четырех вариантов.

- Всего четырех?

На таком-то месте?! Попадись мне этот заказ, я бы предложила не меньше десятка, даже с учетом ограниченного бюджета. Основные расходы явно пришлись на прокладку коммуникаций - и не маленькие, ведь источников пресной воды поблизости нет. И систему вентиляции. Микаэль, наверное, на несколько лет влез в кредит.

- Во сколько же он тебе обошелся?

- Не так дорого, как можно подумать. Видишь ли, тут раньше, еще до войны, было здание. Его разрушили, а фундамент и трубы остались, их пришлось только подновить местами. Поэтому, кстати, проектов было всего четыре - много условий. Половину стоимости строительства сняли за апробацию каких-то новых технологий или материалов, за обязательство демонстрировать дом желающим приобрести такой же проект... В общем, я уже расплатился. Идем внутрь.

Интерьер жилища меня поразил еще сильнее. Я оказалась в баре. Ровно половина дома, примерно пятьдесят квадратных метров, была отведена под зал - с барной стойкой у глухой стены, делящей дом пополам, и диванчиками со столиками вдоль секторальных стеклянных стен. С потолка-купола на длинных проводах свисали светильники. За барной стойкой на полках рядами выстроились бутылки, коробки и всевозможная посуда, рядом с ней пристроились холодильник и небольшая печка. Один угол зала был специально отведен для желающих помузицировать: там стояло цифровое пианино, а на высоких стульях лежали две гитары. В центре зала оставалось достаточно места, чтобы танцевать.

- Ты живешь в баре?.. - потрясенно выговорила я.

Микаэль издал довольный смешок.

- Это просто гостиная. Ну, и кухня. Моя спальня - за этой стеной, во второй половине дома. Вот дверь. Показать?..

- В другой раз, - без всякой задней мысли отмахнулась я, продолжая оглядываться.

Отличная гостиная для человека, у которого очень много друзей, и который любит, чтобы все самые важные события их жизни происходили у него на виду. Микаэль еще сложнее, чем казался раньше...

Дизайнера тут никогда не было. Стойку, столы, диваны и стулья хозяин дома купил по каталогу и не беспокоился об оригинальности результата, но здесь почему-то было уютно. Может, потому, что сложно испортить вид на небо, океан и окрестные скалы? Какой простор...

- Простор для фантазии? - уловил мою мысль Микаэль. - Дизайнерский интерьер в мой бюджет уже не вписывался, и здесь всё просто. Если захочешь изменить - пожалуйста. Делай, что хочешь.

Царское предложение. В "тишине" мгновенно взвился рой образов.

- Только не прямо сейчас, - попросил Микаэль.

Да. Это может подождать. Забывать о свидании ради удовольствия поработать - уже похоже на одержимость.

- Чай, - вспомнила я и прошла за стойку.

Там легко нашлись чашки, заварка и автоматический чайник, который я сразу включила, а Микаэль в это время достал из холодильника картонную коробку с фиолетовой эмблемой моей любимой кондитерской, прихватил пару тарелок и отнес все это за ближайший столик.

- Тебе кто-то помогает прибираться? - наливая чай, я наконец заметила, что жилище это совсем не похоже на страшное логово холостяка, в которое превращалась комната Саши через час после уборки, и в которое он превратил весь дом за две недели, которые мы с папой, Медеей и Давидом провели за границей.

Микаэль, разрезавший торт, озадаченно замер.

- Э-э, дом надо прибирать? - И тут же беззаботно махнул рукой с облепленным кремом ножом: - А, этим Анри руководит, он никого не выпускает, пока не будет порядка.

Чайная ложка брякнула о стол.

- Он тоже тут живет?!

- Нет, что ты, - испуг в моем голосе прозвучал так явно, что Микаэль возразил даже слишком поспешно. - Но он почти каждый день здесь бывает. Здесь постоянно кто-нибудь бывает. Сейчас просто никому не известно, что я уже вернулся.

Гм, как интересно: мы никогда не останемся здесь наедине. Вроде бы, это хорошо, потому что, как ни нравится мне Микаэль, как ни приятна его трепетная привязанность, любимым он так и не стал; но это и плохо, потому что находиться в компании людей, считающих меня "яйцеголовой", вряд ли будет уютно. Скорей бы вернулся мой класс. Или скорей бы в него влюбиться...

Поставив чашки на столик, я села напротив Микаэля.

- Они тебе понравятся, - вновь угадав мои сомнения, мягко, просительно сказал он.

Сообщать, что его замечательный Анри мне уже не нравится, я посчитала излишним.

Едва Микаэль успел доесть свой кусок торта, как входная дверь с легким шипением отъехала в стену, а в проеме показался мрачно-сутулый силуэт. Постояв немного, неждан сделал два шага вперед и исподлобья посмотрел на меня.

- Привет, - наконец вспомнил он подходящее слово.

- Привет, - подтвердила я.

- Чимола, Лора, - улыбнувшись в кулак, представил Микаэль.

- Да, - тут я поняла, что гость не столько мрачен, сколько смугл, темноглаз, черноволос и рассеян. - Не помешал?

Микаэль посмотрел на меня, а я помотала головой. Скоро у одноклассников начнутся занятия, и мне станет безразлично, что тут происходит.

- Гуд.

Чимола с облегчением вздохнул, и, словно тут же забыв о нашем существовании, прошел в "музыкальный" угол, взял одну из гитар и в обнимку с ней уселся на стул. Немного побренькал, прислушиваясь к звучанию, сыграл смутно знакомый забористый риф, а потом запел красивым полнозвучным голосом:

- Не жди вопроса. Скажи, что знаешь,

Как мне непросто идти по краю -

По краю ночи, границе с адом,

Цепляясь прочно за все, что рядом.

Снова проигрыш, такой же, как первый, но с акцентированным переходом в шепот, в мольбу, и голос, будто сплетенный из двух или трех, сильный и красивый:

- Не жди вопроса, скажи, что хочешь

Помочь. С утеса в пучину ночи

Толкни. Я должен уйти, я знаю

Мир, где не ждут, мир, где летают.

Микаэль уже не улыбался, и песня ему абсолютно не нравилась. Пальцы его руки, лежавшей на столе, собрались в кулак, а глаза опасно сузились.

Настроение Чимолы опять изменилось, и следующие куплеты он пропел, как страстный бред, мечтательно и слепо глядя сквозь нас:

- От ночи к утру лечу сквозь вечность,

Раскинув руки, расправив плечи -

И мчусь сквозь город голодным зверем...

Не жди вопроса, скажи, что веришь.

Здесь слишком тесно. Здесь всё знакомо.

С тобой бы вместе - да прочь от дома!

И вниз с откоса, в провал шагну лишь...

Не жди вопроса, скажи, что любишь.

"Лора, мне придется оставить тебя одну минут на сорок, - мысленно обратился ко мне Микаэль. - Простишь?"

Чимола доигрывал, пощипывая струны со странно болезненным вниманием. Я кивнула.

- Идем, - Микаэль, вставая, поморщился.

- Сиди, - раздалось от входа. - Я с ним слетаю.

В дом вошел Анри и остановился у двери.

- Привет, Лора, - взглянув на меня, как на что-то незначительное, бросил он. - Чим, оставь в покое инструмент, пошли.

Чимола встал, прислонил гитару к стене.

- Жестко? - спросил он.

- Угу, - себе в нос отозвался Анри и вышел.

Когда дверь за обоими закрылась, я как можно выразительнее посмотрела на Микаэля.

- Чим давно без заданий. Застоялся, - объяснил он.

- Как ты это понял? Он отлично пел. И песня мне понравилась. Это его сочинение?

Микаэль глубоко, с сожалением, вздохнул.

- Песня ахинеичная. Набор слов и нот, совпадающих с его эмоциональным состоянием, которое суть результат перебродившей от бездействия энергии. Эффект гормональной недостаточности в зависимом организме.

Вот это резолюция... Так можно сказать про все песни, которые оставляют яркий след в памяти, вызывая желание взлететь, но от этого они хуже не станут. Или дело именно в Чимоле? Его "нормальные" песни другие?

- И что теперь будет?

Микаэль показал на стеклянную стену.

- Смотри.

Что-то в тоне его голоса обещало: зрелище будет нетривиальным. Я смотрела, допивая чай.

Внезапно из-за края обрыва, словно из-под земли, вверх взмыли две легкие машины, похожие на уменьшенные копии мотоцикла Микаэля. На одном, вцепившись в рукояти руля, плотно сжав губы, сидел Чимола, на другом, непринужденно, как на стуле, словно и не выходил из бара - Анри. Несколько мгновений повисев в воздухе, машины почти одновременно нырнули и скрылись за обрывом.

Любуясь моим вытянувшимся лицом, Микаэль сделал последний глоток и встал.

- Идем, снаружи увидишь больше.

Мы вышли из дома и встали в пяти шагах от края обрыва. "Не огорожен," - автоматически подумала я - это было не по правилам. Вблизи от тридцатиметровой пропасти, на дне которой бились океанские волны, мне не сразу удалось справиться с ощущением полной беспомощности. Находиться на такой высоте оказалось не просто непривычно - это было фантастически ново, и оттого здорово. Залив, утыканный небольшими скалистыми островками и скалами, на самых крупных из которых как-то ухитрялись расти сосны и неразличимые издали кусты, можно было рассматривать, не отрываясь, часами.

Я уже собиралась признать, что Микаэль выбрал исключительно удачное с эстетической точки зрения место для жилья, как вдруг поняла, что эстетика здесь не на первом месте: скалы служили препятствиями, между которыми на захватывающей дух скорости носились машины с Анри и Чимолой. Гонка преследования. Только различить, кто лидер, было невозможно. Они оба перестали существовать как твердые тела, превратившись в тонкие черные росчерки на фоне залива. Еле слышное гудение двигателей то приближалось, то удалялось, то затихало, когда машины пикировали...

- Это ведь безопасно, да? - вырвалось у меня. Никогда раньше я не была свидетелем самоубийства, и такое развлечение не казалось мне нормальным. - Они пристегнуты, а в машинах есть автоматика, которая уводит от препятствий?

Микаэль вздохнул и обнял меня сзади: одной рукой за талию, другой - за плечи.

- Нет. Безопасные гонки - это как жизнь без любви. Бессмысленны.

По телу под его руками пробежала дрожь. Он обнимал по-особенному, не сжимая и не грея, передавая исходящей от него и проникающей мне в кожу магнетической энергией страсть. Из каких-то дремучих чувственных дебрей пришло непонятное желание подчиниться этой силе... Да ладно. Он опять играет на инстинктах.

Надо просто их игнорировать.

- А в чем смысл? - напрягаясь, спросила я.

Он снова вздохнул - сквозь мои волосы.

- Почувствовать освобождение.

Чуть помолчав, объяснил:

- На химическом уровне действие одних гормонов нейтрализуется другими, которые вырабатываются в опасной для жизни обстановке.

- Адреналином?

- Вроде него.

- А можно просто ввести в организм искусственно созданные нейтрализующие вещества?

- Можно, - голос Микаэля, насыщенный необычными низкими вибрациями, разрушил-таки защитный барьер напряжения, и по телу начало разливаться расслабляющее тепло. - Но мы любим летать.

На скале понемногу становилось людно. Утопая в объятиях Микаэля, краем глаза я увидела, что шагах в десяти от нас появилась еще одна пара. Парень и девушка замерли на краю скалы, держась друг за друга кончиками пальцев, зачарованно глядя на залив. С Микаэлем они, кажется, поздоровались в "тишине", а со мной не смогли никак: Микаэль обхватил меня так, что не удалось бы повернуть к ним голову. Через несколько минут появились еще двое парней. Они прошли немного вперед, обернулись, помахали нам руками и тоже уставились на гонщиков.

Анри с Чимолой увеличили скорость и усложнили траекторию - хотя это казалось невозможным. Теперь я была уверена в том, что вел Анри - такой вызов нормам безопасности, да и физиологии вообще, вполне вписывался в типаж наглого самоуверенного мизантропичного самца, которого я определила в нем в момент знакомства. Чимола произвел впечатление нормального человека, хотя и с некоторыми временными проблемами...

- Это не может хорошо закончиться, - мой голос задрожал, а тело перестало воспринимать призывные импульсы Микаэлевых рук. Казалось, машины не врезаются в скалы и не падают в воду лишь благодаря чуду, а смотреть спокойно на такое явное самоубийство я больше не могла. - Анри, может, и контролирует ситуацию, но Чимола слишком разболтан, чтобы такое вытворять. Он свалится или врежется! Останови их!

Микаэль подхватил губами прядь моих волос, поцеловал сквозь нее голову, и будто устало возразил:

- Не всё можно остановить, Лора. А гонку останавливать и не нужно, пока у них обоих не наступит разрядка. Спорим, ничего с ним не случится?

Спорим? Как на тотализаторе?

- На что? - не справившись с удивлением, спросила я.

Он немного подумал в моих волосах. Машина-лидер в это время круто взмыла вверх, уходя от столкновения со скалой, а машина-ведомый резко, выписав "бочку" на повороте, вильнула в сторону.

- На пять минут.

Лидер развернулся и ушел в пике; ведомый, набирая высоту, обогнул скалу и бросился вдогонку.

- Пять минут чего?

- Власти. Если я выиграю, то пять минут делаю с тобой то, что хочу, если выиграешь ты...

- То мы больше не увидимся, - оборвала я. Что мне будет нужно от Микаэля, если Чимола погибнет, пока мы спорим о его жизни?! Только забыть о нем, как о кошмаре.

- Идет, - после недолгой тяжелой паузы согласился Микаэль.

Ведомый наконец оторвался: на очередном подъеме он вдруг ушел выше лидера и продолжил взлет, когда Анри уже рванул вниз.

- Как называются эти машины? - спросила я, представив, как буду с кем-нибудь обсуждать сегодняшнюю гонку.

- Летатели. Просто летатели.

Летатель Чимолы взмыл настолько высоко, что его уже не было видно. Задрав головы, и прикрыв глаза от солнца, все ждали, когда он полетит обратно. Анри замер в трех метрах над поверхностью воды и тоже ждал.

Наконец, Чимола появился. Он камнем падал с невероятной высоты, и я поняла, что двигатель летателя не работает: выключен или сломался - а машина, крутясь штопором, уходит в воду практически бесконтрольно. Забыв, что нужно дышать, я вцепилась в руку Микаэля... Машина вышла из пике у самой воды, не задев ее, но растолкав воздушным ударом и подняв волну. Сбавляя скорость, летатель описал круг.

Вокруг нас закричали, засвистели и запрыгали. Микаэль осторожно высвободил свою руку из моих пальцев. На тыльной стороне ладони остались глубокие следы от ногтей.

- Прости!.. - пискнула я.

- С удовольствием, - галантно улыбнулся Микаэль. - Похоже, он показал лучший результат с прошлого года: тогда Анри не долетел до воды два метра. И по высоте, очевидно, у нас новый рекорд.

Кажется, я что-то проиграла...

- Какая у вас специализация? - в надежде, что Микаэль о споре забыл, поспешила я задать вопрос, который давно меня беспокоил.

Он усмехнулся:

- У нас с Анри или у нас с Чимолой?

Уточнение заставило меня нахмуриться.

- У тебя.

Прижимая меня к себе еще крепче, он потер поврежденную ладонь, и не сразу ответил хитрющим, интригующим шепотом:

- Узнаешь после свадьбы...

Это было уже перебором, и я развела его руки в стороны, отходя на шаг и оглядываясь.

Оказалось, что вместе с нами любовалось гонкой еще восемь человек, теперь уже согнавших напряжение и обративших внимание друг на друга. Все были довольны: сезон начался ударно - и кто голосом, кто в "тишине" обменивались прогнозами, когда кому удастся перебить достижение Чимолы. Среди серых в апрельских сумерках фигур мой взгляд выхватил двух девушек, стоявших рядом с таким видом, будто между собой они не знакомы. Однако их близость бросалась в глаза: они были близнецами. Разная одежда (широкая коричневая юбка с высокими ботинками и короткой черной курткой у одной, узкие синие брючки с сапогами и удлиненным шерстяным жакетом у другой) и почеркнуто разный цвет волос (солнечно-светлые у брючной и сумеречно-каштановые у юбочной) не могли обмануть. Микаэль когда-то упоминал о них, Марина и Марианна, кажется...

О Марианне говорил еще и Томас - как о своей девушке.

Где-то оставив машины, на вершину поднялись Анри и Чимола. Последний сразу попал в окружение желающих поздравить с отличной гонкой, а Анри скромно остался у самого обрыва. В одиночестве, правда, он пробыл недолго - к нему быстро подошла брючная блондинка, дав мне возможность лучше разглядеть и вспомнить ее волосы. Эти красивые сияющие волны выбились из-под шлема спутницы Микаэля, приехавшей к базе нашего класса покататься на снегоходе.

Едва она очутилась рядом, Анри привлек ее к себе, на секунду явив миру свою счастливую, абсолютно непохожую на обычную, ипостась, а она нежно прижалась носом к его щеке, прикрыв глаза от удовольствия, словно его запах оказывал на нее наркотическое действие.

- Это Марина, - решила я, беззастенчиво разглядывая пару.

- Нет, Марианна, - с довольным смешком отозвался Микаэль.

"Бедный Томас," - подумала я, как оказалось - вслух.

- Вовсе не бедный, - с той же довольной миной возразил Микаэль. - Просто сегодня не его день.

- Марина - это я, - сообщила незаметно подошедшая каштановая близняшка. - Марианна - вот эта альфа-самка. Привет, Лора, - она обезоруживающе открыто улыбнулась, - наслышана о тебе.

Я улыбнулась в ответ. Этого невозможно было не сделать: Марина, стройная красавица с серо-зелеными глазами в великолепных блестящих ресницах, маленьким круглым носиком, пухлыми алыми губками и ямочкой на подбородке, обладала Микаэлевским обаянием. При этом светлые ее глаза излучали жесткий стальной свет.

- Альфа-самка? - не поверила я. По-моему, самая что ни на есть альфа-самка стояла передо мной, а не рядом с Анри.

- Она так думает, - подмигнула Марина. - Не обращай на нее внимание.

Микаэль за спиной протестующе кашлянул.

...Мои одноклассники наконец вышли из туристического автобуса после трехчасового перегона, и, часто моргая от яркого полуденного солнца, смотрели на руины древнего города. Самое интересное теперь было там. Я перенеслась в "тишину" Вероники.

Оставшуюся часть вечера, пока класс обследовал развалины, я просидела в темном мягком углу аки статуя со стеклянными глазами, даже не заметив, кто и когда меня туда усадил. Ночью я оказалась дома, не успев осознать дороги от моря.

Следующие три дня прошли так: утром я отсыпалась, днем рисовала планы древних строений, навеянные руинами, готовила обед и обедала с Георгием и Ангелиной, а вечером мысленно лазала по очередным программным развалинам, телесно пребывая на скалистом берегу океанской бухты. Лазала для меня, конечно, Вероника, отрабатывая те часы, когда я год назад рассматривала ее розетки и виньетки в такой же поездке, которую она пропустила из-за каприза своего отца. Когда ей надоело, она отправила осматривать интересующие меня подвалы Барса. Он не стал возражать, с готовностью прыгая туда, куда я просила, и разглядывая детали кладки.

Потом одноклассники провели два бестолковых дня, готовясь к зачету и сдавая его преподавателю принимающей стороны. Поскольку это меня не касалось, я не стала лезть в их "тишину".

Микаэль приезжал за мной ранним вечером, когда Кастор еще был на работе. Он искренне радостно улыбался Георгию или Ангелине, в зависимости от того, кто из них выглядывал, чтобы поздороваться, и дожидался у двери, пока я оденусь. По пути к мотоциклу он рассказывал, кто из его друзей или знакомых собирался прийти сегодня, и как планировалось провести вечер.

В доме на скале всегда было людно. Ощущение обычного городского бара быстро прошло: здесь никто никого не обслуживал за стойкой, никто не уносил использованную посуду, а хозяином был как будто каждый. Еда и напитки были всегда, но следить за их наличием, похоже, не входило в обязанности Микаэля, их приносили с собой и распихивали по полкам его друзья. Как-то Марианна привезла в рюкзаке целую кастрюлю, и, устраивая ее в холодильнике, морщась от усилий по перестановке "пятнашек", пояснила в ответ на мое немое изумление:

- Приготовила ужин, а оба на работе застряли до утра... Тут точно не пропадет.

Не пропал. Уже через час чистая кастрюля с благодарностью была возвращена владелице облизывающимися от уха до уха Отто и Кичи.

Впрочем, сюда приходили не для того, чтобы поесть. Здесь тренькали на гитарах, обсуждали какие-то свои дела и новости, играли в компьютерные игры. И летали. Больше всего - летали.

Кто гонялся друг за другом на скорость, кто облетал все торчащие в заливе скалы на время, кто просто улетал в океан и возвращался через час с таким видом, будто только что открыл новый материк. Чимола спросил Анри, когда они с Микаэлем собираются устраивать турнир, на что получил обнадеживший ответ: "Через недельку объявим..."

Девушки носились по воздуху наравне с мужчинами. Глядя на головокружительные виражи Марины, гонявшей между скал Кичи, я подумала, что мы, пожалуй, никогда не поймем друг друга... А девушек в окружении Микаэля оказалось немало.

Я не ошиблась, когда предполагала, что общество друзей Микаэля будет меня напрягать. Они говорили на темы, о которых я ничего не знала, и которые не представляли для меня никакого интереса - эта часть вечера была скучной, но я хотя бы могла заместить скуку занятиями одноклассников, пока они чем-то занимались, а потом мне оставалось лишь невежливо пялиться в экран компьютера.

И - да. Здесь было слишком много любви. Повадка Микаэля прижимать меня к себе при каждом удобном случае в этой среде не была странной. Тут постоянно кто-то кого-то обнимал, целовал или многозначительно касался. Но пар в привычном представлении почти не было. Одна и та же девушка могла вчера чесать за ухом Отто, сегодня сидеть на коленях у Чимолы, завтра целоваться с кем-нибудь еще. И с каждым так, будто он ее единственная любовь на всю жизнь.

- Среди твоих знакомых есть женатые? - спросила я Микаэля, наблюдая за всем этим безобразием.

- Я хочу быть первым, - в ответ нежно шепнул он мне в ухо, поцеловал висок и вышел из-за столика, чтобы включить кофеварку.

Я не смогла скрыть напрягшееся лицо от сидевшего напротив Анри. Марианны сегодня не было, и он никого не обнимал (прочие девушки, как я уже заметила, не стремились к тесному общению с ним).

- Психокоррекция, - пристально посмотрев на меня, произнес он.

- Что? - не поверив ушам, уточнила я.

- Ты правильно меня услышала, - безжалостно сообщил Анри. - Твой бывший тебе мешает. Только из-за привязанности к нему ты не готова к любви Микаэля. Сколько осталось до начала занятий в школе? Хочешь увидеть его и снова стать несчастной?

До встречи с Игорем оставалось два дня. Анри был прав.

25. Психокоррекция

Напоминание Анри о психокоррекции всколыхнуло во мне тревогу. Встреча с Игорем вдруг представилась чем-то роковым и пугающим, душевной катастрофой, которой захотелось всеми силами избежать. Казалось, что один случайно наткнувшийся на него взгляд, да что там - одно осознание того, что он находится в той же комнате, оглушит меня до потери памяти. Ночью мысли об этом не давали мне заснуть, тормоша сознание, заставляя ворочаться, и лишь вспомнив давнишний урок Саши о принудительном засыпании, я смогла укрыться от них в самом темном закутке "тишины".

Наутро из своей комнаты я вышла с компьютером, чтобы даже завтрак не отвлек меня от воплощения принятого ночью решения.

На запрос "психокорректоры в Краеграде" сеть ответила списком из восемнадцати пунктов. Третий номер был мне знаком, остальные - нет. Мелкими глотками прихлебывая чай, я уставилась на список.

Номер первый находился недалеко, всего в двух кварталах, но на этой неделе не принимал.

Номер второй практиковал на другом конце города, и это обстоятельство почему-то представилось мне препятствием.

Номер четвертый имел узкую специализацию - "агрессивное поведение" - что было явно не моим случаем.

График номера пятого был забит на две недели вперед.

Шестой проходил курс повышения квалификации...

- А почему ты третьего пропустила?

Чуть не расплескав чай по столу, я обернулась. Кастор стоял в дверях и внимательно читал список на экране. Ну, невежливо. Но ведь я не прячусь...

- С ним я уже знакома.

- Не понравился?

Никакого напора в голосе: за мной оставлено право не отвечать. А почему бы не ответить? Изображать перед Кастором беспроблемную девочку нет смысла.

- Понравился. Просто мне стыдно идти к нему снова.

Левая бровь Кастора подскочила, сморщив лоб. Потом он решил, что понял, и бровь плавно вернулась на место.

- Ясно. Срочно нужно?

Он наконец прошел внутрь кухни, налил воды в глубокий стеклянный бокал и встал напротив меня, у окна.

- Лучше сегодня. Самое позднее - завтра.

Он изучил уровень воды в бокале, что-то прикидывая.

- Можно хоть сейчас. - И поднял на меня вопросительный взгляд.

- Ты - психокорректор? - секунд через пять догадалась я.

Кастор поставил бокал на стол и сел. Он не в первый уже раз старался обойти тему своей профессии. Это меня не беспокоило: две трети нашестранцев "первой волны" получили военные специальности разной степени секретности, а лезть в государственные тайны мне не хотелось абсолютно.

- Я юрист, - всё же ответил он. - Но прошел подготовку по курсу психокоррекции. Показать свидетельство?

Я непроизвольно фыркнула:

- Больно надо! Ты же мой опекун, сам себе и показывай.

Кастор сдержанно улыбнулся.

- Разве номер третий показывал свидетельство твоему отцу?

Ну, не показывал. Папа о моей проблеме ничего не знал, и спрашивать у него разрешение на вмешательство никто не собирался, соблюдая табу на посвящение "нашестранцев по договору" в существование телепатии. На Кастора-то это табу не распространяется, шпилька мимо цели.

- Я тебе верю без свидетельств, можешь не показывать.

Кастор сцепил пальцы обеих рук и подпер этой конструкцией подбородок. Прищурился, глядя в центр моего лба.

- Кто? Не Микаэль же...

- Почему это? - тут же возмутилась я. - По-твоему, я не смогла бы отказаться от привязанности к Микаэлю?

Кастор усмехнулся - хитро и ехидно.

- Нет. Ты бы к нему не привязалась.

Это что-то новое. До сих пор все, с кем я говорила о Микаэле, убеждали меня в том, что любить его - совершенно естественно, и странно его не любить.

- Почему? - опять спросила я, тупо моргнув.

- Потому что ему нечего тебе дать, - как нечто очевидное, констатировал Кастор.

Гамма возмущенных вопросов обрушилась на меня и лишила возможности выдохнуть. Я корыстная сволочь и люблю только тех, от кого могу что-то получить?! С чего такой вывод?! С тех в общей сложности трех часов общения за три месяца знакомства?! Или это такой способ построения взаимоотношений: убедить меня, что я ничтожество и играть на чувстве вины?! Микаэль, всеобщий любимчик с ураганным обаянием, не может ничего мне дать?..

- Люди ВСЕГДА компенсируют недостатки своей "тишины" за счет других. Так и привязываются, - сквозь зубы, будто раздраженно пояснил Кастор.

И как это можно понять? Я - как все, а дальше?

- Это ты что такое сейчас сказал?

Глядя вдаль сквозь монитор, он закусил сначала нижнюю губу, потом верхнюю, подвигал челюстью и соблаговолил развить мысль:

- "Тишина", личный тайный мир каждого, в своем роде устроен так же, как мир материальный. В нем есть теплые уютные местечки, но есть и непроходимые дебри, неприступные вершины, ледяные пустыни и глубокие пропасти. Развивая свои творческие, интеллектуальные, аналитические, а также прочие способности, мы вынуждены перемещаться по "тишине", рано или поздно неизбежно попадая в такие неудобные зоны. Иногда мы интуитивно сворачиваем с пути и стараемся обойти их, но именно они таят в себе то, что мы ищем, и пока их не пройдем - не разовьемся. Когда мы знаем, что ищем - как правило не сворачиваем, идем напролом, "набиваем шишки", ломая какую-то часть себя, находим и становимся богаче. Однако случается так, что не знаем... Случайно оказываемся возле аномалии, сокровище которой притягивает нас как свет во тьме, но не можем понять, что это такое и как его достичь, топчемся возле либо отступаем. Но все время помним о нем и уже носим в себе тоску по недостижимому. А сил, чтобы подойти и взять - нет. И вот когда мы встречаем человека, который уже прошел такое препятствие, мы опять же интуитивно, невольно, тянемся к нему, чтобы получить этот его необходимый нам навык. Такой человек кажется нам лучше, сильнее и достойнее нас, мы стремимся с ним общаться или хотя бы видеть как можно больше, жадно хватая любую идущую от него информацию в тайной от самих себя надежде разгадать секрет. Все, что с ним связано, представляется нам значительным и жизненно необходимым. Вот она - привязанность. А Микаэль не прошел и половину того, что уже преодолела ты, и если успел потоптаться возле сокровища, которым ты уже обладаешь, то мне понятно, почему он к тебе прилип. Тебе же нечему у него научиться. Ты богаче его.

Что-то из самых глубоких, неосознаваемых дебрей "тишины" категорично утверждало, что Кастор прав. Но я не поверила до конца этому "голосу", допустив, что так может действовать на меня внутренняя уверенность Кастора. Да мало ли теорий о природе любви придумано...

- А как же ответная любовь? Разве всегда те двое, которые женятся и живут вместе, чувствуют друг в друге инструмент для собственной прокачки? Какие-то невероятные совпадения...

- Нет, конечно. Это крайне редкое явление, когда в паре оба являются носителями искомого партнером навыка. Обычно тот, кто ищет "инструмент", как ты его назвала, старается привлечь к себе "носителя" и предлагает то, что так или иначе тому необходимо: понимание, заботу, ласку, эмоциональную встряску. Объект также привязывается. Только это не про тебя.

- Разве?

- Да. В понимании ты не нуждаешься - сама стремишься всех понять, в заботе тоже - слишком сильная, - ласку предпочитаешь дарить, а не принимать, а чужое внимание тебя настораживает и заставляет напрягаться настолько, что ты не получаешь от него никакого удовольствия. Самое приятное, что ты испытала с Микаэлем - радость открытия. Скорее всего, он поражает тебя своей любимой фишкой - скоростью, но это всего лишь аттракцион.

Какой глубокий анализ... Пока я считала, что Кастор смотрит меня не более чем как заведшуюся в доме мышь, он очень внимательно меня изучал. И Микаэля тоже, если, конечно, не был знаком с ним раньше.

- Ты прав, это не Микаэль. Это мой одноклассник Игорь.

Испытав привычный укол в сердце от звука этого имени, я отправила Кастору мыслеобраз своей беды. Игорь в этом клочке воспоминания выглядел таким, каким я его любила, тем богом, обладающим непостижимым могуществом, которому поклонялась: с беспорядочно упавшими на лоб темными волосами, сосредоточенным и одновременно рассеянным взглядом мраморно-серых глаз, сжатыми полными губами.

Кастор анализировал "посылку" не больше минуты, в течение которой никак нельзя было понять, что он о ней думает.

- Угу, - удовлетворенно заключил он. - Открывайся.

Это значило просто не препятствовать его мыслям в моей "тишине", что я легко исполнила, чувствуя лишь щекотливую суету вокруг образа Игоря.

- Думаю, достаточно, - Кастор отвел глаза.

Вся процедура заняла не больше пяти минут. Номеру третьему понадобилось полчаса. Что ж, если не сработало, я еще успеваю поискать профессионала.

- Проверь, - без интереса предложил Кастор, будто был стопроцентно уверен в результате.

- Игорь, - сказала я.

Укола не случилось. Я вызвала из памяти лицо и не почувствовала ничего. Круто. Надеюсь, это не кратковременный эффект.

- А что ты сделал?

Он быстро улыбнулся - просто дернул уголками рта - и перевел взгляд на дверной наличник, на котором мелькнул луч утреннего солнца.

- Убрал эмоциональную составляющую твоей интуитивной связи с ним. Психокорректор из списка, возможно, выбрал бы другую тактику, но я считаю, что хватит и такого минимального вмешательства.

- Как - убрал... - растерялась я. - Куда дел?

Кастор загадочно хмыкнул, поднимаясь и выходя из кухни.

- Надо пройти курс обучения психокоррекции, чтобы понять это, - на прощание все же ответил он.

Я допила остывший чай. Думать об Игоре больше не хотелось, и это нежелание не было защитным - как не вызывали во мне интереса многие и многие люди, так и он теперь затерялся каплей в огромном море человечества.

Хорошо...

Только немного обидно за Микаэля.

26. Полюса

Кастор оказался очень способным психокорректором.

Я чувствовала себя так, будто чудесным образом исцелилась от мучительной и стыдной болезни, с которой уже успела смириться в ожидании летального исхода. Я осознала, что не только сама щемящая боль, приступы которой провоцировало всё, связанное с Игорем, от его имени до любой ассоциированной с ним мелочи, причиняла мне страдания, но и страх перед ней. Избавленная от этих двух напастей, я получила взамен силу и свободу - пьянящие, эйфорические ощущения, практически счастье...

То, что сделал Кастор, работало безупречно: я перестала видеть в Игоре кого-то особенного, и, наконец оказавшись в школе, его даже не заметила. Всё, долгое время бывшее второстепенным, стало единственно ярким и значимым: учебные сеансы, болтовня с подругами и друзьями, да и весь мир стал важнее и лучше.

- Где ты нашла такого специалиста? - понаблюдав за мной пару дней, поинтересовалась Вероника.

- У себя дома.

- Неужели Кастор? И как? Побочка есть? Тоска, ночные кошмары?

- Нет, наоборот: отличное настроение, сладкие сны.

Ничему, кажущемуся простым, Вероника не доверяла. Ее глаза блеснули, а пальцы хищным перебором выбили дробь по подлокотнику.

- Тебе не показалось странным, что он решил отнять хлеб у профессионала?

- Нет. Он этому учился, может, боится потерять навык?

- Если он накосячил, и его ошибку придется исправлять в клинике, ему будут обеспечены ба-альшие неприятности.

Что правда, то правда. Однако представить Кастора виноватым и оправдывающимся оказалось невозможно.

- Знаешь, насколько я его успела узнать, он точно не взялся бы за то, в чем не уверен.

Отступать так рано она не собиралась.

- Ну да, он не похож на человека, который хоть что-то не умеет... Поэтому я знаешь что думаю? Что он освободил место в твоем сердце для СЕБЯ!

Я открыла рот, но произнесла молча: "И где логика?"

- Логика сбоит, - слегка расстроившись, согласилась Вероника. - Я считаю, дело обстоит так: он в тебя влюблен, и хотел, конечно, чтобы ты разлюбила соперника. Психокорректоры действуют мягко и постепенно, а ему надо было наверняка и сразу - поэтому он и взял все в свои руки.

- И не терпелось очень, да? - подсказала я.

- Да! - с благодарностью подхватила она.

- А Микаэля он, наверное, просто задушит? Тоже ведь соперник, но психокоррекция тут не поможет?

- Ой! - Вероника в притворном ужасе попыталась округлить свои узкие восточные глаза. - Что ты будешь делать?

Я мысленно послала ей замороженное синее сердце, взорвавшееся на подлете. Она подскочила от неожиданности и машинально зажмурилась.

- Уф, как это у тебя получается?..

И правда, как? Посылать друг другу образы телепаты научаются еще в раннем детстве, но и привыкают к ним тогда же. Почему то, что посылаю я в последнее время, действует, как ведро холодной воды?

- Случайно. Никто никого не задушит.

В беспочвенности Вероникиных подозрений я убедилась уже на следующее утро, в ту секунду, когда проходила по коридору на кухню мимо спальни Кастора. Дверь была открыта настежь, и я успела увидеть его, лежавшего в постели на спине, пустыми глазами глядящего в потолок. Уголок белой простыни прикрывал лишь часть (зато ту самую, которую я не хотела бы видеть) его тела, а вот девушка рядом с ним была замотана в нее почти целиком. Ее жемчужно белая в утреннем свете мускулистая рука устало свесилась с края кровати, густые светлые волосы упругими волнами растелись по спине и отдельными блестящими струйками - со лба вниз. В тот миг, когда я проходила мимо злополучной открытой двери, сквозь золотистую прядь сверкнула катящаяся по щеке слезинка.

Во всем этом не было ничего значительного, и, обнаружив примагниченную к холодильнику напоминалку "Тыквенная каша", я преспокойно занялась завтраком.

Слеза... Воплощение чистой грусти, безнадежного отчаяния, прощания с мечтой. Вот так завершение ночи.

- Все в порядке?

На кухню вошел Кастор, одетый, как обычно, в черную футболку и спортивные брюки. Я в этот момент уже отправляла чугунок в печку.

- Угу, скоро будет готово. Это для Георгия и Ангелины?

- Да, - после паузы ответил он, как мне показалось с сомнением.

Я выпрямилась, взглянула на него и поняла, что он только сейчас заметил прикрепленный к холодильнику листок. Сообразив, о чем я говорю, он очень пристально, словно прощупывая "тишину", посмотрел мне в глаза.

- Я не про завтрак.

- А, про психокоррекцию! Все отлично, спасибо. Ты супер.

Он вздохнул, наливая воду в стакан.

- Всегда можешь на меня рассчитывать.

Я нервно хихикнула.

- Надеюсь, больше со мной такое не случится.

Кастор растворил в воде какой-то порошок и покрутил стакан между ладонями.

- Что-нибудь все равно случится.

Щелкнул замок входной двери - это, не прощаясь, покинула дом ночная гостья.

Кастор замер и снова внимательно посмотрел на меня. Ах, вот что могло быть не "в порядке"... Ладно, раз ему интересно мое мнение, можно поговорить о ней.

- Анри и Томас знают?

Он кивнул, удовлетворенно опуская взгляд.

- Конечно.

- Сегодня твой день?

Он усмехнулся краем губ и опрокинул в себя содержимое стакана. Поставил стакан в посудомойку.

- Нет. Вчера. Ночь. Ее.

Ну, теперь хотя бы про слезу все понятно.

Альфа-самка не имела права печалиться из-за самца.

Тем же вечером от утреннего отчаянья ничего не осталось, и она вела себя как королева, уверенная в собственной абсолютной власти и от скуки снисходящая к общению с окружающими: умиротворенно куталась в руки Анри, насмешливо критиковала какие-то детали сценария предстоящего турнира, летала наперегонки с Мариной. Проиграла, кстати.

Микаэль придумал, чем меня занять в общественно-полезных целях - я стала главным, и вообще-то единственным настоящим, архитектором предстоящего турнира. Оказалось, его сутью были неожиданные препятствия, поэтому он никогда не проводился в бухте у дома Микаэля. Все скалы должны быть виртуальными, примерно как наши телепатические проекты в "Каменном соло" - более подходящего дела для меня эта тусовка не придумала бы никогда. Мне отвели месяц. Каждую новую скалу я записывала на отдельном носителе (в первый раз мне попалась под руку деревянная подставка для кружки, а потом кто-то напилил мне целую башню таких "блинчиков") и выслушивала критику, после чего все переделывала. Имитация природных объектов с детства была моим любимым приемом, поэтому, к удовольствию Микаэля, я занималась проектом, словно он был курсовым, и от него зависел мой профессиональный коэффициент.

Таким образом он обеспечил смысловую составляющую наших встреч - для меня. И в такой обстановке я каждый день находила в нем все больше привлекательного.

Наступил май. В городе окончательно отключили сезонное отопление, но я, часто бывая за его пределами, этого почти не заметила. Просто в легкой куртке теперь надо было ходить и в школу, а не только несколько раз в неделю проводить вечера на берегу океанского залива.

В первые дни мая в доме Микаэля убавилось гостей.

- На заданиях, - безмятежно объяснил он. - Некоторых ты не увидишь целых три месяца, а то и больше.

Как Сашу. Он внезапно исчез в январе, прекратил со мной общаться в марте, и до сих пор я о нем ничего не знала. Я не беспокоилась, потому что в случае несчастья мне обязательно сообщил бы об этом Томас, а в такой ситуации отсутствие плохих вестей - уже хорошая новость.

О возвращении брата я узнала тогда же, в первых числах мая - от него самого.

Нет, он не постучался в мою "тишину" и не сказал: "Привет", он не заявился в школу или в дом Кастора...

В гостиной Микаэля, кроме нас, было человек пять, но в какой-то момент, после того, как внезапно подобравшийся Анри подал едва заметный сигнал, гости бросили свои дела и друг за другом вышли на воздух.

- Лора, тебе тоже лучше выйти, - незнакомым глубоким ровным голосом произнес Микаэль.

Подняв на него взгляд, я увидела, что он изменился: лицо стало очень гладким, будто высеченным из камня и отполированным, зрачки сузились, от тела на секунду ощутимо повеяло холодом. Когда он встал, я могла бы с уверенностью сказать, что никогда раньше не видела этого человека. Движение, которым он поднялся на ноги и отошел от дивана, где до того сидел за столом напротив меня, я не уловила вообще: просто он исчез здесь и появился там, застыв неподвижным изваянием, став даже больше, чем обычно, а в его глазах теперь бушевало зеленое море ненависти.

Конечно, я никуда не ушла, расценив слово "лучше" как возможность выбора, которым и воспользовалась.

В следующий миг обе створки входной двери синхронно и быстро, словно лопнули, как мыльный пузырь, разъехались в стороны, и мягкий свет раннего вечера обрисовал зловеще-черный силуэт на пороге. Спустя долю секунды пришелец уже стоял лицом к лицу с Микаэлем, и лишь легкое шевеление краев его куртки выдало деланное для этого движение.

Тут я инстинктивно подавила удивленный вскрик - в дом Микаэля таким странным образом явился Саша.

Мой брат сейчас был похож на Микаэля, как соплеменник: точно такой же каменный и мощный, излучающий точно такой же холод и ярость. Его светло-карие глаза светились едва заметными желтыми огоньками, вытянутое лицо стало бледным, а на высоком лбу я заметила блеснувшие капельки испарины... нет, это были льдинки.

Саша едва позволил мне себя рассмотреть (впрочем, мне, как любому телепату, для этого требовалась всего лишь секунда), как резко вскинул руку, нанося Микаэлю удар в челюсть. Микаэль непостижимым образом уклонился и сделал ответный выпад. Дальше мои глаза перестали что-либо разбирать. Две тени пронеслись мимо и сплелись в одну, потом разъединились, разнесенные по разным углам гостиной неведомой силой, позволив мелькнуть очертаниям человеческих тел, и вновь пронеслись, казалось, не касаясь пола, навстречу друг другу.

Кто-то тронул меня за плечо.

- Давай или наружу, или за стойку, - напряженным голосом скомандовал Томас.

Лицо у него было такое, словно только что стряслась беда, которую он очень старался предотвратить.

Я послушалась, решив, что с высокого барного стула следить за происходящим будет удобнее, и по стенке, перелезая через спинки диванчиков, пробралась к стойке, за которой с унылым видом уже сидел Анри.

- Наливай давай, - сквозь сведенные судорогой челюсти потребовал Томас. Он уселся с наружной стороны, и его отросший "ёжик" на голове шевелился от проносящегося мимо черно-белого ветра.

Ничего удивительного для обоих не происходило. Так, досадная неприятность.

Анри молча налил в первый попавшийся бокал что-то из первой попавшейся бутылки. Томас, не глядя, это выпил. Я, отчаявшись понять смысл происходящего и спрогнозировать его последствия, схватила забытый на стойке половник и швырнула его в посудомойную раковину. Раздавшийся грохот заставил Анри и Томаса попытаться втянуть головы в плечи, но не произвел на носящиеся по гостиной тени никакого впечатления. Они даже на миг не замерли.

- Что происходит?! - рявкнула я, когда грохот, перешедший в дребезжание, стих. - Это из-за меня?!

- Ну, да... - неуверенно отозвался Томас.

- Формально, - напряженно ухмыльнулся Анри.

- Хотя ты ни в чем не виновата, - поспешно добавил Томас, придвигая мне чистый стакан. Анри машинально налил в него из бутылки, которую продолжал сжимать в руке. - Это Микаэлю приспичило размять кости...

- Том, так вышло, - перебил Анри. - Ты не хуже меня знаешь, что не обо всем можно говорить и не все предвидеть!

Я зарычала.

- Да в чем дело?! Почему Микаэль не должен встречаться со мной?!

Томас уставился в стакан с таким интересом, будто там плавала микроскопическая рыбка. Черно-белый вихрь (белым был тонкий джемпер Микаэля, а черной - куртка Саши) продолжал метаться по гостиной. Кто-то, прильнув с внешней стороны к стеклянной стене и судорожно щурясь, пытался рассмотреть текущее положение, но, похоже, терпел неудачу.

- Саше нельзя вспоминать о Микаэле - факт его существования вызывает у твоего брата вспышку направленной агрессии, которая, пока не найдет выход, не дает ему спокойно жить. В ситуации, когда ты встречаешься с Микаэлем, Саша, находясь с вами в одном городе, забыть о нем не сможет.

- Что? - не поверила я. - Он что, больной?

Томас протестующе вскинулся, но Анри его опередил:

- Да ладно, нормой это не назовешь. Просто среди нас нормальных нет.

- Как это? - все сильнее злясь, что ничего не проясняется, опять спросила я.

Томас замученно вздохнул.

- Ну, "усилители" наши дают побочные эффекты. У каждого - свой, что на самом деле здорово - это уникальные способности - но и, как видишь, есть отдельные проблемы...

- Томас, я сейчас тебя побью, - переведя дыхание, пообещала я, - и мы устроим альтернативную драку. Ты можешь говорить со мной не как с маленькой, а как со взрослой, но ничего не понимающей?! Какие, нафиг, усилители?

- Имплантаты такие в черепе, - объяснил Анри. - Они у всех, рожденных в Нашей Стране, есть. Ставятся сразу после рождения, чтобы стимулировать определенные зоны головного мозга, у нас - наши, отвечающие за физическое развитие, у вас - какие-то ваши.

Я, потеряв контроль над собственным телом, сползла со стула и чуть не упала.

-...Точно? Откуда вы это знаете?

Томас снова тоскливо вздохнул.

- Да какая разница? Знаем, и всё. Рано или поздно что-нибудь случается - и выскакивает побочка. У нас был такой курс - мы изучали боевое поведение разных животных. Кто мог и хотел, копировали его и развивали в себе. Этим двоим, - он мотнул головой в сторону зала, - всегда мало было, они хотели стать самыми крутыми, хватали всё, что хоть как-то могло пригодиться... пока мы не дошли до стайных.

- Это два альфа-самца? - догадалась я, ухватившись за термин, придуманный Мариной.

- Ну, - надменно дернул плечом Анри, - у людей оказалось сложнее. То есть самцовость эта тупая присутствует, но с ней они смогли справиться еще в шестом классе. Главное условие - видеть друг друга каждый день, хотя бы в "тишине" парой слов перекидываться, и тогда все нормально, таких взрывов не бывает, вырабатывается что-то вроде иммунитета к собственной агрессии. Правда, в шестом классе они оба учились в больнице или по очереди... Если же они долго не общаются, то лучше им не вспоминать друг о друге вообще... Но это реально сложно. Они оказались полярными... Как это объяснить?.. эта их взаимная ненависть, она как отталкивающая сила магнитов...

- Ладно, - оборвала я. - Почему сейчас вы сидите, как на похоронах, и ничего не делаете?

По правде говоря, я и сама могла бы догадаться, что попытка вмешаться в драку Саши и Микаэля равносильна самоубийству, поэтому не стала отвечать презрительным взглядом на вопросительную ухмылку Анри.

- Когда-то мы пытались, - Томас здоровой рукой показал на протез. - Но они САМЫЕ сильные и быстрые из нас. В бою они видят только друг друга.

- Но когда-то же бои заканчиваются?

- Обязательно, - Анри со стуком поставил бутылку на стойку. - Скоро они устанут и замедлятся, кто-то из них проломит другому череп или грудину, возможно, просто сломает плечо или бедро, этот другой взбесится и ответит непредсказуемым ударом, тоже что-нибудь проломит... боли-то они в таком состоянии не чувствуют... И вот когда каждый из них утратит боеспособность процентов на шестьдесят - тогда и можно будет вмешаться. Возможно, пострадает всего по паре-тройке ребер. Наших с Томасом, то есть. Этот момент очень важно не пропустить...

- Да это бред какой-то! - взвилась я. Картины, нарисованные послушным воображением, хлестнули по лицу, как кнут. - Меня такая перспектива совсем не устраивает. Неужели нет способа их утихомирить?

- А мы много чего перепробовали, - со снисходительным пофигизмом сообщил Томас. - Последствия всегда одинаковые. Отличаются лишь степенью тяжести. Когда-нибудь они убьют друг друга.

- Возможно, даже сегодня, - флегматично добавил Анри.

Стараясь не смотреть на то, что происходит в гостиной, я искала мысль, настойчиво теребившую меня уже минуту.

Имплантат. И если что-нибудь случается, он провоцирует развитие какой-нибудь особенности, "побочки". Со мной случилось.

- У меня тоже есть имплантат?

- Конечно.

- А пожар и наводнение пробовали?

Томас и Анри посмотрели с осуждением сначала друг на друга, потом на меня. Мне уже нет дела до их мнения.

Задержать в "тишине" образы Саши и Микаэля.

Еще резче, четче, не боясь потревожить.

Пожар - не то.

Наводнение.

Гигантская океанская волна, поднимающаяся из-за горизонта и быстро катящаяся к берегу. Вопли тех, кто догадался оторваться от стеклянной стены и обернуться. Дробный стук их кулаков по стеклу, который тонет в нарастающем, слышном даже в доме, гуле.

И накрывающая дом по самую макушку пенящаяся пелена, стремительно уносящая вдаль трепыхающиеся тела микаэлевых друзей.

Треск деревянных опор дома и трещины, разбегающиеся по стеклам.

Краткий миг влажного блеска капель, сочащихся сквозь быстро растущие щели.

Закладывающая уши тишина - трещать уже нечему, всё, что могло быть сломано, сломалось...

И взрыв: снаружи - внутрь!

Осколки и обломки, непрерывно перемешиваемые водой, обрушиваются на нас...

Слаженный вопль четырех глоток выдернул меня из собственного морока. Разогнав его остатки, я обнаружила, что единственная в доме осталась там, где была. Саша и Микаэль, Томас и Анри, закрыв лица руками, в наипричудливейших позах корчились на полу. Ох, хорошо пошла "побочка"!

Быстро, чтобы не дать опомниться, я спрыгнула со стула и дернула брата за локоть.

- Пошли отсюда!

Он отнял от лица ладони, уставился на меня беспомощным взглядом и, шатаясь, поднялся. Пользуясь абсолютной дезориентацией брата, я вывела его наружу.

Нас встретили шумным выдохом и нечленораздельными возгласами. Друзья Микаэля, толкая друг друга, кинулись в дом.

Взгляд Саши постепенно становился осмысленным. Его дыхание выровнялось, а руки расслабились. Лохмотья, в которые превратилась его куртка, сползли с плеч и упали на мелкую гальку у наших ног. Сквозь умиротворяющий шум ветра отчетливо слышалось замедляющееся биение его сердца.

- Мой морок, - коротко информировала я.

Саша закрыл глаза и запрокинул назад голову. Потом вдруг растянул губы в удовлетворенной улыбке.

- Господи, как хорошо быть живым...

27. Пять минут

- Все еще хочешь его убить?

Саша безразлично взглянул сквозь стену на толпу, в которой едва различался растерянный Микаэль. Я почувствовала себя виноватой.

- Нет. Это как будто уже случилось. Да и вышел я уже из того возраста, в котором у младших сестер игрушки отнимают.

- Ты никогда их у меня не отнимал.

- Да? Ну и начинать не буду.

- То есть ты не считаешь, что я не должна с ним встречаться?

Как ни странно, мысль о возможном немедленном разрыве с Микаэлем вызвала во мне беспокойство о том, что я еще не закончила создавать виртуальные скалы - а что может быть хуже незавершенной работы? - а сожаление о потере самого Микаэля возникло чуть позже и слабее этого беспокойства.

Но Сашу мой вопрос просто-напросто удивил.

- Конечно, нет! С кем тебе еще встречаться, если не с ним? Он же в сто раз лучше твоего дурацкого Игоря. Он даже лучше меня.

Угу, он знает про Игоря. Никогда их не знакомила и никогда брату про парня не рассказывала.

- Разве?

- Да. Я злее. Вытряси его и высуши.

Из дома, уже вполне твердо держась на ногах, выбрался Томас. С подозрением глядя на залив, он остановился у самого обрыва.

- Почему ты перестал со мной разговаривать?

- М-м? А. Когда Том сказал, что ты встречаешься с Микаэлем, я понял, что желание поговорить каждый раз возникало у меня, когда он находился с тобой рядом. Я его чувствую сильнее, чем тебя. Так вот, чтобы не рехнуться от раздражения и безысходной злобы, я забыл о тебе.

- Так можно? Взять и забыть о человеке?

- Не обижайся. Я был на задании и ничем не мог тебе помочь. Да и никакой опасности для тебя не было. Когда меня охватывает приступ ненависти, я деформируюсь... психически, конечно, и могу провалить любое дело, а на службе такое недопустимо. Не думая о тебе, я не думал о нем.

- Ясно. В общем, я тоже не каждый день о тебе вспоминаю.

- Теперь придется каждый.

- Зачем? Для иммунитета?

- Ну да. Начиная с завтрашнего дня, пока еще я от него не отвык.

- Ничего не понимаю. Ты хочешь его убить или нет?

Томас очень быстро оказался перед Сашей. Двери снова разошлись, и, стряхивая с плеч дружеские руки, вышел Микаэль. Его лицо все еще казалось оцепеневшим, а напряженные светло-зеленые глаза стеклянно блестели. Чего-то ожидая, он смотрел на меня.

Я тоже ждала, пока не выдержала:

- Скажи это. Я тебя обманула. Я могу обмануть снова, когда пожелаю. Ты теперь не можешь мне доверять.

Появившийся следом за Микаэлем Анри подхватил Томаса за локоть, отводя в сторону на два шага. Саша сложил руки на груди и закусил усмешку.

- Обманула, чтобы спасти, - тихо сказал Микаэль. - Обманывай хоть вечно.

У меня вырвался вздох. Да, такой ответ вполне в духе влюбленного мужчины, но нельзя же настолько игнорировать инстинкт самосохранения! Или как раз наоборот - инстинкт самосохранения сообщил своему хозяину, что меня бояться не следует? Я посмотрела на брата.

- Я никогда не хотел его убивать, - невозмутимо ответил он, - если говорить об осознанном желании. Я иногда стремлюсь это сделать под действием норадреналина, который в нечеловеческих количествах вбрасывается в кровь под действием никто не знает чего. Но чтоб сидеть и желать его смерти - нет, ну что ты... Он, кстати, точно так же ко мне относится, правда, Микаэль?

Микаэль, прогоняя оцепенение, тряхнул головой.

- Да. Это похоже на болезнь. Что-то вроде эпилепсии - случается редко, но жить мешает.

- Ты ищешь способ излечиться? - прямо спросила я. - Поэтому стал со мной встречаться? Я - твой антидот?

- А я не стану его за это осуждать, - категорично перебил меня Саша.

В глазах Микаэля вспыхнула тревога.

- Не поэтому. У тебя были проблемы, и я решил, что лучше кого-то другого знаю, как тебя поддержать. А потом - да, оказалось, что ты действуешь, как лекарство, и меня за все это время ни разу не накрыло. Даже сейчас я только защищался.

Накрыло меня. Я внезапно оцепенела, поняв, что судьба, в которую я начинала верить, снова заехала мокрым кулаком в нос: мой брат и мужчина, который мне дорог, с детства пытаются прикончить друг друга. И все их друзья знают, что это когда-нибудь случится. Да что ж такое?!. А не сделать ли мне десять шагов к обрыву, что в девяти шагах впереди?

Саша тронул за локоть.

- Поехали. Посидим в ресторане, расскажешь, как живешь.

Он почувствовал, наверное. Так в детстве было: когда мне становилось плохо, он это видел. Он объяснил мне уже давно, что любые неприятные ощущения опасны, и от них следует избавляться без промедления, что мое счастье является предметом охраны Нашей Страны, создавшей специальную "Службу общего здоровья" для корректировки психического равновесия своих граждан, святой долг каждого из которых за этим самым равновесием следить, дабы не причинить вреда самому себе и другим прекрасным гражданам. Лет до семи он сам помогал мне справиться с мелкими детскими обидами, а потом, до четырнадцати, я все неприятности стала носить Ксандрии. До "Службы" как-то не доходило... Не пора ли сдаться?

- Мои пять минут, - вдруг напомнил Микаэль.

Захотелось домой - услышать, что скажет Ангелина про место брата в жизни девушки, задернуть шторы, залезть под одеяло, закрыть глаза и в полном одиночестве задуматься об имплантантах и "побочках". Найти способ не считать новые знания трагичными. Успокоиться.

Но я ответила Саше:

- Давай встретимся завтра. После школы, - потому что была должна Микаэлю его "пять минут", и потому что необычная глубинная, сдержанно-мощная модуляция его голоса дала мне понять: эти минуты равноценны десятилетию.

Саша прошуршал легким ментальным ветром по моей "тишине". Перевел взгляд на Микаэля.

- Ладно, до завтра. Обидишь - убью.

Последние, обращенные к нему, два слова Микаэль вниманием не удостоил. Саша, впрочем, никакого ответа и не ждал. Кивнув Томасу, он оседлал свой мотоцикл, величественно поднялся над каменистой почвой и почти мгновенно скрылся из виду. Томас тоже не стал задерживаться.

Микаэль махнул рукой своим друзьям, вновь, только уже изнутри дома, прильнувшим к окнам (так он показал им, что нервотрепка на сегодня закончилась) и, ни слова не говоря, повел меня к ангару с летателями.

Я не летала с ним раньше. И опасалась того момента, когда он предложит мне устроиться в седле рядом с ним - настолько ненадежно-легкими в просторах между небом и океаном выглядели его машинки. От страха перед предстоящим у меня сжалось внутри все, способное сжиматься. Было ясно, что проигрыш в споре - лишь повод сломать некую преграду между нами, мешающую мне понять Микаэля и с ним сблизиться, этот проигрыш не имеет никакой силы, и стоит мне хотя бы одним коротким "нет" отказаться платить долг, как я останусь на берегу... Но это было бы слабостью, причем глупой и позорной, такой, какую я с недавних пор не могла себе позволить.

Поэтому сильная рука Микаэля и собственные ватные ноги довели-таки меня до машинки и посадили в жесткое кожаное седло. Деревянные руки моментально вцепились в рога руля, и я даже не заметила, как Микаэль сел и прильнул ко мне сзади. В тот же миг мы оторвались от земли и, набирая скорость, полетели над водой.

Я надеялась, что "пять минут" займет облет вокруг залива и бережное возвращение, но летатель очень быстро миновал и его, и узкий пролив, не собираясь поворачивать обратно и хотя бы сбавлять скорость. Да, вид сверху был невероятен: скалы с деревьями выглядели игрушечными, а легкие волны играли солнечными бликами - но я предпочла бы любоваться им из кабины вертолета, а еще лучше с дивана, что метрах в двух от телевизора.

Мы мчались над океаном все дальше, и страх уже надоел моему организму, который понемногу начал отпускать натянутые вожжи-нервы. Пять минут, конечно, миновали, впрочем, я догадывалась: сказав об этом Микаэлю, я услышу в ответ, что они еще не начались. Он был очень точен и во времени, и в обещаниях. Хотя сейчас явно жульничал.

Гул в днище летателя стих. Мы плавно снизились, не достигнув поверхности воды всего-навсего на полметра. Я вдруг оказалась лицом к Микаэлю: он за полсекунды, очень ловко и аккуратно, развернул меня в седле и, перекинув мои ноги через свои бедра, прижал к себе так плотно, словно собирался меня собой поглотить. И я... да, мгновенный испуг отступил, и я почувствовала нечто совершенно новое - единение. Он в этот миг стал частью меня, большой и важной, мы вместе, тесно притертые друг к другу посреди океана, превратились в другое существо, огромное и сильное, и счастливое. Как это получилось, что за неизвестные мне тонкие эмоциональные механизмы запустил Микаэль, я в тот момент не хотела знать. Он смотрел на меня, и, поборов, наконец, потрясение, я тоже подняла взгляд. Его глаза в этот миг вспыхнули счастьем, будто он получил то, чего давно ждал.

- Вот теперь время пошло...

Обдав горячим дыханием, он коснулся губами моего лица, легко и нежно, но только в первый миг, а затем нежность приросла силой и метаморфировала в страсть. Я лежала в его руках между небом и океаном и никуда не могла деться, я лишь разомкнула губы, принимая первобытную, нет - первозданную, изначальную и чистую мощь. Такого прежде не случалось: прикосновения Микаэля были не просто контактом кожи с кожей, они проводили в меня импульсы силы, наполняя и заставляя дрожать каждую клетку тела. Ничего, кроме Микаэля, вокруг не существовало. Целых пять минут.

Сделав глубокий вдох, он откинулся назад.

Время истекло.

"Что это?" - подумала я. Голос подвел.

- Любовь, - ответил Микаэль. Он все еще не мог отвести от меня сияющих глаз. - Так правильно ею заниматься.

- А как ты это сделал?

Он смущенно улыбнулся.

- Не знаю. Я просто тебя люблю.

- То есть, - не поверила я, - ты не ожидал, что это будет так... так?

Он наклонил голову.

- Нет. Наверное, умные люди вроде твоего брата скажут, что эндорфин, оставшийся в крови после мощного вброса адреналина, перемешался с окситоцином, что вызвало какой-нибудь нервный резонанс, но я считаю такого рода объяснения несостоятельными.

- Любовь?

- Да. Наши души оторвались от всего земного, и где-то в мире душ соединились в одну, полноценную и огромную, поглотившую время и пространство, и именно сей акт, а не наоборот, вызвал в наших телах цепную гормональную реакцию.

Какая красивая теория. И так точно описывает то, что я чувствовала...

Что-то острое вдруг появилось во взгляде Микаэля, а его губы, перестав улыбаться, сжались.

"Я буду любить тебя вечно. Я никому тебя не отдам".

Новая волна удовольствия прокатилась внутри тела. Эту мысль он напитал очень яркой, хотя и болезненной, эмоцией. Почему? Никто не пытается меня у него отобрать, даже Саша, имеющий, вроде бы, хоть какую-то возможность для этого.

Я тронула его губы.

- Хорошо. Я ни на кого тебя не променяю.

И это был предел - последний, самый весомый повод задернуть шторы и залезть под одеяло. Возвращение в дом Микаэля, к его друзьям, не хотелось даже представлять. Жаль, что летатель не предназначен для городских улиц.

- Ты сможешь довезти меня до порта? Там я сяду в платформу и уеду домой. Завтра вечером снова встретимся. Мне надо отдохнуть.

Он тихо вздохнул, взял мою ладонь, поднес к своему лицу и поцеловал.

- Конечно. Встретимся.

Расстаться оказалось трудно - словно на самом деле наши души где-то в своем мире приросли друг к другу, и, чтобы разъединить их, понадобилось усилие. Но я его приложила.

Дома я постаралась отвлечься от Микаэля с его океаном, опасаясь завязнуть в зависимом от него состоянии. Влюбиться в ответ на любовь... Как же приятно быть объектом такой сильной страсти, чувствовать себя сосудом, в который вливается поток восхищения! И я уже понимаю, что нуждаюсь в них, в этой страсти и этом восхищении, что жду и хочу получить их снова. Как же больно будет когда-нибудь их лишиться!..

Почему лишиться?

Потому что все когда-нибудь проходит, а любви это особенно свойственно.

Но ведь Микаэль сказал, что будет любить меня вечно!

Он не знает, как быстро и незаметно проходит любовь...

Такие мысли крутились, вызывая тревогу, они не доставляли радости. Проклятый опыт! Не случилось бы в моей жизни "дурацкого Игоря", не отвернулся бы от меня папа - я была бы спокойно счастлива.

Заварив чай, я вломилась с подносом к Георгию и Ангелине. Они удивились неожиданному чаепитию, и тут же вспомнили какие-то подходящие к случаю истории. Рассказывая и смеясь, они оба то и дело серьезно поглядывали на меня, словно видели, что со мной происходит нечто необычное. Я чувствовала: Ангелина подбирает слова, поджидает момента, чтобы спросить, и это было бы здорово, потому что ей всегда удавалось очень детально и метко анализировать житейские ситуации, но тут со своей кружкой пришел Кастор. Он сел за стол, поздоровавшись, и, больше ничего не говоря, внимательно слушая подопечных, просидел до последнего глотка чая. Он тоже чего-то хотел, но было совершенно непонятно, от кого. Его внимательное ожидание ощущалось, как направленный в висок тонкий лучик света, оно даже немного грело. Неужели и он заметил какую-то значительную перемену во мне?

Обсуждать произошедшее с его участием, конечно, не хотелось. Отнеся на кухню посуду, я сразу ушла к себе.

Вымылась в душе.

Задернула шторы.

Забралась под одеяло.

Закрыла глаза.

"Тишину" мгновенно атаковали клочки минувшего дня. Они буквально кололи и кусали, один другого тревожнее.

Микаэль и Саша - оба на военной службе, что само по себе опасно, и я, в общем, с этим смирилась. Одной опасностью больше - стоит ли беспокоиться?.. Конечно, стоит, ведь опасность внутри них самих. Эту опасность не смогла преодолеть вся наша суперпередовая наука, ни один психокорректор не справился с бунтующими гормонами двух слетевших мальчишек. В том, что они пытались, сомнения нет.

"Побочка" проявляется как последствие стрессовой ситуации. Побочный эффект от "усилителя" в голове... У всех, кто родился здесь после войны. Кастор упоминал о нем, когда обнаружилось, что он чувствителен к чужой боли и страху. Он, правда, считает, что "побочка" от имплантатов свойственна только "первой волне" нашестранцев, но это, скорее, всего, объясняется тем, что кризисные стрессы, такие, которые бывают при угрозе жизни, у нас, "второй волны", как правило, не случаются.

В головах у всех имплантаты... Мы все чипированные, как домашние животные. Похоже на кошмар. Кто-то может управлять мной через эту штуку? А избавиться от нее можно? Да как могли с нами так поступить?!

Кажется, прошло полночи. Меня кидало от обиды на грубое вмешательство в мой мозг к уверенности в продуманности и необходимости такого шага для моей собственной пользы. Если именно имплантату я обязана способностями и к телепатии, и к сложным мыслительным операциям, то это вовсе не плохо! Доставшиеся мне в качестве побочных эффектов возможности сегодня оказались спасительными, хотя больше годятся для развлечения...

И еще.

Я люблю Микаэля.

Конечно, люблю. Не могу не любить.

Эта мысль позволила мне, наконец, заснуть.

28. Культ матери и шоколадный фонтан

- Папа на себя не похож, Медея затравленная и дерганая, а Давид держится от них подальше. Ты должна с ним поговорить. У него ощущение, что мир только прикидывается добрым и приветливым, но в любой момент готов напасть и разорвать. Парень очень старается не осознавать его, и это пока спасает от срыва. Пока. В искусственной реальности жить нельзя, его надо вытаскивать. Ты - важная часть его мира, тебе нужно в него вернуться.

Саша сидел за столиком напротив меня, говорил звуком, глядя мне в переносицу, а его чесночная яичница безнадежно остывала. Я хотела, чтобы он замолчал. Это желание копилось уже минут десять, сконцентрировалось под глазами и выдавило, наконец, из каждого по крупной слезинке. Жалость к младшему братику - милому, веселому и ласковому зверьку, неотвратимо уходящему из жизни, - захватила меня острой муторной тоской. Микаэль, сидящий рядом, чувствовал эту тоску как свою. Он напряженно свел брови к переносице и искал выход.

- Его мать выгнала меня из дома. Что я ему скажу? - спросила я, поняв, что наконец-то кто-то может мне помочь. - Как я объясню, что случилось, не обвинив Медею?

Саша вздохнул и воткнул в яичницу вилку.

- Пошли ему сон, - тихо предложил Микаэль.

Саша вскинул на заклятого врага непонимающий взгляд, а потом, видимо, вспомнив морочное цунами, вопросительно посмотрел на меня.

И правда. Это будет как письмо, на которое не ждут ответа. В нем я смогу выразить больше, чем вмещают слова, и даже телепатемы, а если получится сделать сон такой же яркий, как тот, который изменил Микаэля, то личной встречи и не понадобится.

Я вновь испытала теплую благодарность к своему мужчине - он избавил меня от болезненной тревоги и вины, и из-за этого я почувствовала себя слабой, но защищенной. Что-то новое, с чем нужно обращаться осторожно. Мне захотелось, чтобы он оказался ближе.

Он ободряюще кивнул и накрыл своей ладонью мою, бесцельно сжимавшую салфетку.

Взгляды из-за соседних столиков и с улицы, примагниченные к нам, из просто внимательных превратились в заинтересованные. Казалось, что нас запечатлевают и отсылают "картинку" другим. Так и дальше будет?

- Может, нам стоит встречаться в менее... людных местах? - жалобно спросила я.

Саша недоуменно замер. От Микаэля пришел импульс удивления. Оба давно привыкли к общему вниманию и не понимали, что оно способно вызвать дискомфорт. Но я-то всегда жила незаметно...

- Иллюзия, - с легким презрением отозвался на мое оправдание Саша.

- Ну, в общем, да, - согласился с ним Микаэль. - В данный момент интерес к нашей компании, пожалуй, несколько больше, чем обычно, но ты и раньше не была незаметной. Я знал тебя задолго до того, как с тобой познакомился. Не "о тебе", а именно тебя. На тебя смотрят, оценивают, как ты выглядишь, с кем вместе ходишь, грустно тебе или весело, обмениваются мнениями.

О... Наверное, прекрасно, что я этого не замечала.

- Из-за того, что я твоя сестра?

Оба воздержались от ответа. Саша повел плечом ("Понятия не имею, да это и неважно"), а Микаэль улыбнулся.

- Ты из тех, на кого приятно смотреть, вот и все, - закончил он тему.

В его голосе была гордость...

Пролетевшие вслед за этим дни унесли с собой мои тревоги.

В ответ на сон я получила от Давида мысленный поцелуйчик и убедилась, что в "тишине" моего Пушистого Зайчика - Колючего Ёжика еще предостаточно солнечного света и ровных дорожек. Сам собой легко сложился план увидеться с ним через три месяца, в его день рождения. По опыту зная, что легко сложившиеся планы реализовываются тоже легко, я перестала волноваться за Давида.

О чужом внимании я заставила себя не думать и продолжала жить так, как раньше, когда о нем не знала. Где-то глубоко чувствуя тайное удовольствие от данности "на меня приятно смотреть", я не позволила ему вылезть на передний план и подчинить себе мое поведение и привычки, а вскоре и забыла о нем.

Моя "тишина" наполнилась покоем и уверенностью в том, что всё всегда будет хорошо, а любая неприятность - лишь событие, за которым последуют захватывающие перемены, и жизнь станет еще интереснее.

Микаэль наконец стал частью меня: теперь я думала о нем намного больше, он был первой моей мыслью утром и последней - ночью, я начала сама предлагать места наших встреч и даже одеваться так, как бы ему понравилось. Однажды приложив усилие, чтобы дотронуться до него, я приучила себя касаться его волос, рук, лица в любой удобный момент. Каждый раз, когда это происходило, он отзывался благодарностью.

И только сама возможность полноценной физиологической близости (обозначаемой нелюбимым Микаэлем словом "секс") вызывала безотчетную панику, за которую мне было неловко, но и справиться с которой я не могла. Микаэль, впрочем, заявил, что не стоит делать проблему из хорошего воспитания, а это препятствие, без сомнения, нейтрализуется свадьбой.

Настало лето и мой день рождения.

Обычно мы с Медеей устраивали праздник у нас дома, и все мои одноклассники, приятели по кварталу, не ожидая приглашения, собирались в начале вечера во дворе, с самого утра приготовленном заботливыми руками к беспечному веселью. В этот раз так уже не будет. Я поняла, что все мои друзья остались без праздника, еще до того, как проснулась. Пробуждение получилось не из приятных. Из-за привычки к тому, что о праздниках всегда заботилась Медея (эта мысль привычно царапнула), мне даже в голову не пришло организовать все самостоятельно.

И что теперь? Звать всех сюда? В доме Кастора праздновать совсем неудобно. Даже задний двор неудобен, там нет ни стола, ни навеса, ни скамеек. Устроиться в каком-нибудь кафе? А у меня хватит денег? А сегодня, в выходной, где-нибудь найдется свободный зал? А как совместить моих друзей и Микаэля с Кастором?

А может, заболеть?..

В самом паническом и мрачном настроении я пришла на кухню.

И с порога поняла, что проснуться с массой вопросов - не самое страшное, что может случиться в этом доме. Кое-кто с массой вопросов даже не ложился.

Взъерошенный бледный Кастор, поддерживая голову кулаком, пялился в монитор красными блестящими глазами. Похоже, о наступлении утра он не догадывался.

- Привет...- на всякий случай, чтобы не мешать, тихо сказала я.

Кастор поднял на меня бордовый взгляд, потом оглянулся на окно. Через силу приподнял уголки рта в улыбке.

- Доброе утро.

- Ты не ложился сегодня?

Он потряс головой.

- Нет. Сейчас пойду. В пять вечера самолет, еще успею выспаться.

О! Напроситься с ним! Вдруг ему нужен помощник?

Я включила чайник и села напротив Кастора.

- Куда улетаешь? Надолго?

Он развел руки в стороны и расправил плечи. Потом потянулся. Странным образом сразу после этого он стал выглядеть бодрее.

- В Заморскую Страну. На два дня.

То ли скрытничает, то ли считает, что мне неинтересно. Ладно, нажму:

- А зачем?

Нет, тайны не оказалось:

- На конференцию.

До чего же немногословный! Еще нажму.

- Ты занимаешься наукой?

Он тихо фыркнул:

- Когда начальник заставляет.

На самом деле теряя терпение, я изобразила терпеливое ожидание.

Кастор встал, зачем-то растер себе уши, выключил чайник и приготовил две чашки кофе.

- Президент поддался на дипломатические реверансы и согласился подписать международный договор о правовой помощи по гражданским и уголовным делам, - вдруг разразился он, стоя ко мне спиной. Поставил на стол чашки, сел на свое место и продолжил: - Признание браков, наследственных прав, розыск и выдача преступников, все такое... Но тут обнаружилось, что мировая общественность ничего не знает о нашей правовой системе, ознакомиться с которой оказалось весьма непросто, поскольку она у нас не кодифицирована. Чтобы кратко и емко ввести мировую общественность в курс, мне поручили сделать пару докладов на первой попавшейся конференции.

Он замолчал, разглядывая кофейную пенку.

- Так...- подстегнула я.

- С темой по гражданскому праву я разобрался, - послушно информировал Кастор, - наследственное право Нашей Стране досталось в наследство от Другой Страны, прости за тавтологию. А вот тема из области уголовного права поставила меня в тупик.

- Что за тема? - уже с настоящим интересом спросила я.

- Преступления против жизни и здоровья, совершенные в отношении собственных детей. Конкретная проблематика - убийство матерью своего новорожденного ребенка.

Я от неожиданности сделала слишком большой глоток. Вот тебе и "С Днем рожденья, Лора!"

- Э-э... а в чем проблема?

Кастор вздохнул.

- Проблема в том, что я не вижу проблемы.

- То есть? У нас такое не случается? Зачем вообще матери убивают своих детей?

Кастор подул в чашку.

- Самый распространенный мотив - прогнозируемое отсутствие возможности содержать родившегося ребенка.

- А зачем тогда его рожать? - резонно удивилась я.

- Ну, - Кастор пожал плечами, - зачатие бывает и случайным, а намеренное прерывание беременности в отдельных странах запрещено вообще, а в других стоит денег.

Почему может быть запрещено прерывание беременности, если женщине ребенок не нужен? Кому он нужен-то в таком случае? Ладно, допустим, есть какие-то исторические, религиозные или демографические причины.

- Хорошо, а убивать зачем? Разве нельзя передать ребенка кому-нибудь, кто о нем позаботится? Эти самые "отдельные страны" не опекают детей, от которых отказались матери?

Кастор поморщился: то ли кофе получился горьким, то ли мой вопрос - дурацким.

- Ну что ты, они же подписали один из главных международных договоров с обязательством защищать права детей. Опекают, конечно. Но для матери отказ от ребенка чаще всего наказуем: как минимум, она должна будет до его совершеннолетия выплачивать деньги на его содержание. Кроме того, у нее могут отобрать других детей и уволить с работы, ведь, отказавшись от ребенка, она автоматически падает на социальное дно. Поэтому часто проще незаметно родить и тихо убить...

Бр-р-р... Убить... хоть кого-то? В моем представлении это можно сделать только в ненормальном, отчаянном состоянии, защищаясь от большой беды. Видимо, женщинам, решившимся убить родившегося ребенка, было очень, очень плохо. Наверное, они чувствовали себя бессильными и затравленными, а в этом ребенке видели источник несчастий для своей семьи...

- То есть, - на всякий случай уточнила я, - в тех "отдельных странах" нет государственной помощи женщинам с детьми, запрещено или дорого прерывание беременности, и еще и убийство своего ребенка является преступлением?!

- Угу, - подтвердил Кастор. - В этом нет логики, не ищи. Это какой-то абсурд: материнство там социально более чем одобряется, признается, что вырастить ребенка - задача крайне сложная, есть даже поэтический термин "подвиг материнства", но при этом также считается, что любая женщина потенциально способна на этот подвиг и даже обязана его совершить. В праве не быть героем женщинам отказано.

-...Абсурд, - согласилась я. - А как у нас? Таких убийств, наверное, не случалось, поэтому ты не можешь подготовить доклад - не о чем говорить?

В Нашей Стране отсутствует та предпосылка, о которой сказал Кастор, материальное неблагополучие. Все семьи получают средства из бюджета на содержание детей, и я еще не слышала, что их кому-то не хватает. У родителей ведь есть еще зарплаты, у всех одинаковые. То есть у нас в принципе не может быть одна семья беднее другой только из-за того, что в ней больше детей.

- Есть о чем, - снова помолчав, ответил Кастор. - Пара случаев за двадцать пять лет все же произошла. Мотивы были не связаны с нуждой, разумеется. Одна женщина зачала не от своего мужа, и, взглянув на родившегося ребенка, поняла, что это слишком очевидно. Испугалась разоблачения настолько, что задушила младенца, даже не придумав, как объяснит его смерть. Другая обиделась на отца ребенка, который на протяжении всей беременности метался от нее к другой девушке, и в итоге бросил ее за неделю до родов. Она посчитала ниже своего достоинства растить чадо от такого подонка, а отдать означенное чадо на воспитание другим людям по какой-то причине не захотела. Кажется, ей нужно было, чтобы не осталось вообще никаких свидетельств ее связи с недостойным мужчиной. Труп новорожденного она послала бывшему вместе с его зубной щеткой и кремом для бритья.

- О...- выдохнула я. - И что с ними сделали? С женщинами?

Кастор допил кофе.

- Первой конфликтная комиссия назначила было какое-то наказание, но вмешался Президент. Он заявил, что любой женщине от природы принадлежит изначальное право решать, жить или не жить ее потомкам, и никто из смертных не смеет ее этого права лишить. Во втором случае вопрос о наказании даже не поднимался. Несостоявшийся отец пожаловался, но не на убийство, конечно, ведь оно его никак не касалось, а на хулиганскую выходку. Комиссия, вроде, даже за это не вынесла наказание, потому что девушка реализовала свое право на удовлетворение за оскорбление. История получила известность в качестве городской легенды, а не юридического казуса. Вот так. У нашего Президента, знаешь ли, есть пунктик - культ Матери, он принципиально признает и уважает материнскую власть над детьми в любом проявлении.

Ого. А он ведь наверняка родом из какой-нибудь страны, где женщин столетиями гнобят. Насколько же надо быть независимым... и как любить свою маму.

- Ты, конечно, понимаешь, что меня закидают камнями, если я сообщу о такой правоприменительной практике на конференции. Все эти борцы за права детей... с их же матерями.

- Так ты на стороне Президента? - не поверила я.

Кастор картинно округлил глаза:

- Разве я могу осуждать за то, что сам не имею возможности совершить? Скажем так: я не вправе делать вывод о некоем деянии как о преступлении без достаточной информации обо всех обстоятельствах.

- Но так же можно любое преступление оправдать!

- Любое преступление можно объяснить. Имеет значение оценка мотива. Если мотив не вызывает уважения - содеянное является преступлением, причиненный вред подлежит возмещению, личностные факторы, приведшие к преступному посягательству на защищаемое благо - коррекции.

- Ты очень много слов сейчас сказал, - вынужденно призналась я. - Пожалуйста, поясни тезис о материнской власти в любом проявлении. Не будем говорить о новорожденных - они, наверное, и понять-то ничего не успевают, но получается, что мать и потом, когда ребенок подрос, может его убить?

- Может, - кивнул Кастор. - В Нашей Стране за ней признается такое право. К счастью, женщины сами за собой его не признают, и обращаются в "Службу общего здоровья" сразу, как только начинают чувствовать неприязнь к своему детищу. Часто выясняется, что психокоррекция нужна не столько матери, сколько ребенку - выявляются разные девиации, но результат всегда положительный.

- А если матери нравится мучить своего ребенка, бить его или унижать?

- Тогда в "Службу общего здоровья" обращается отец ребенка или сам ребенок. В результате опять всем хорошо. Ее не накажут за такое поведение, даже если она ребенка покалечит. Ее будут только лечить от эмоционального дискомфорта.

"А если мать своего ребенка бросит - она тоже права?" - бился в моей голове вопрос, не выпускаемый наружу.

- Милая, - вдруг мягко сказал Кастор, - ты смотришь на ситуацию с позиции ребенка. Причем ребенка избалованного, считающего, что родители должны его любить. Кто тебя в этом убедил?

Убедил? Никто не убеждал. Я просто видела, как других детей любят их матери, и чувствовала обиду за то, что у меня такого тепла, такой ясности в настоящем и будущем нет. Это я-то - избалованный ребенок? Вот тебе и День рожденья, Лора...

- То есть, по-твоему, дети должны сказать "спасибо" матерям за то, что они их родили, и ничего более от них не ждать? Матери не должны смотреть с ними мультфильмы, читать им сказки, обнимать их, называть ласковыми словами, помогать им освоиться в жизни, трогать лоб, вытирать сопли?

Кастор посмотрел на меня с жалостью, но твердо ответил:

- По-моему, нет. Дети не должны благодарить матерей за свое появление на свет, потому что матери перед этим их мнением не интересовались. Сама ценность жизни у человека думающего, знаешь ли, под сомнением. Но и мать ничего, абсолютно ничего своему ребенку не должна.

В мою "тишину" вдруг залетела мысль - одинокая, но ярко сияющая: "Я всю жизнь не была несчастной без матери. Я просто завидовала другим!" Зависть - девиация. Не моя мать плохая, а я...

- Можешь сказать в докладе, что проблема убийств новорожденных решается деньгами, вот и всё, - хмуро буркнула я.

- Это и без меня все знают, - ядовито отозвался Кастор. - Во всех странах, кроме Нашей, находят лучшее применение бюджетным деньгам, чем покупка жизней младенцев. Там лидеры и их приближенные желают иметь много дорогих красивых домов, машин и самолетов, на всех казны не напасешься.

- Ну... - я вспомнила, зачем завела этот разговор. - Возьми меня с собой. Ты поздороваешься, скажешь вступительное слово, а я создам иллюзию цунами.

Кастор не сразу сообразил.

- А, это как когда вернулся твой брат? Соблазнительное предложение... Очень соблазнительное...

Я затаила дыхание. Кастор же не спешил соглашаться. Он встал, нарезал хлеб, достал из холодильника сыр, сделал четыре бутерброда, приготовил еще кофе на двоих, поставил все это на стол, подобрал с подоконника какой-то картонный квадратик и только потом ответил:

- Спасибо, нет.

- Почему? - насупилась я.

- Сам выкручусь. А у тебя сегодня другие планы.

Он положил картонный квадратик передо мной. Ярко-рыжими буквами на нем было напечатано: "Праздничное Логово. 3 зала для Вашего праздника! Развлечения для детей и родителей! Высококлассная кухня! Танцпол под звездным небом, хиты классические и современные!" Кровь бросилась в лицо. Кастор в моей ладони перевернул картон, и я смогла прочитать написанное от руки на обратной стороне: "Воскресенье, с 17-00 до закрытия. Все услуги оплачены".

С трудом я подняла глаза на Кастора.

- С Днем рождения, - серьезно сказал он и запил поздравление глубоким глотком кофе.

- Спасибо, - автоматически ответила я. Тоже сглотнула и спросила: - Это же куча денег, наверное...

- Да, но ты слишком экономичная подопечная: то на полевой практике, то в больнице, ужинаешь не дома, мало покупаешь. На что-то надо тратить твое финансовое обеспечение, вот и пожалуйста.

Мне все равно было трудно поверить, что равносильное свадьбе торжество не разорило моего опекуна до нитки.

- А... какие услуги оплачены?

Он напряг лоб, вспоминая.

- Недели две назад оформлял, подожди... Стол с двумя переменами блюд, закусками и десертом на компанию до 60 человек, развлекательная программа на разные возрасты (ты ведь позовешь Георгия с Ангелиной и Леона с Натэллой, правда?), клоун и шоколадный фонтан. Клянусь, денег хватило.

- Э-э-э... клоун? Шоколадный фонтан?

- Ну, - Кастор занервничал, - я впервые организовываю детский день рождения. Что-то не так?

Шоколадный фонтан был хрустальной мечтой моего беззаботного детства, до сих пор не воплотившейся: он то не вписывался в бюджет, то накладки какие-то случались.

Я помчалась рассылать приглашения.

- Все так! Спасибо!

29. Турнир без правил

- Когда солнце взойдё-о-от,

Я увижу тебя-а-а,

Всю в осколках от звезд,

Что сошли этой ночью с небес,

Простых смертных слепя-а-а...

Чимола пел, сидя на пороге Микаэлева дома, сочиняя на ходу. Гитарные струны послушно выводили мелодию, которая звучала гораздо лучше, чем слова.

- Когда солнце взойдё-о-от,

Я тебя обниму-у,

И вдохну звездный свет с твоих темных волос,

И от счастья умру, зная, что ты - моя,

И досталась лишь мне одному-у-у...

Впрочем, слова мне тоже нравились. Мне все нравилось. Солнце медленно поднималось над океаном, разгоняя остатки сумерек, костер, передавая ему вахту, тихо потрескивал последними сухими веточками, а я лежала на коленях Микаэля и думала о том, что вчера был прекрасный день рождения, перешедший в чудесную ночь.

- Когда солнце взойдё-о-от,

Разбегутся мечты-ы-ы,

Разобьются о явь, ту, что их превзошла,

Только руку подставь, звездный свет зачерпни-и-и...

Щекой я чувствовала биение пульса на запястье руки Микаэля, а другая его рука тепло лежала на моем бедре. Кажется, уже давно.

- Когда солнце взойдё-о-от...

- Всё, Чим, хватит про солнце! - смеясь, запротестовал Микаэль.

Чимола замолчал. Из звуков на вершине горы остались лишь затихающее потрескивание костра и пение струн.

Праздник удался на все сто процентов. Клоун быстро сориентировался, не сходя с места, откорректировал репертуар, и через десять минут в зале не осталось никого, кто держался бы прямо - всех согнуло от смеха. Даже официанты, передвигаясь по залу, непрофессионально подпрыгивали и держали подносы обеими руками. После его выступления скучно не стало -инициативу перехватили ведущие.

Шоколадный фонтан я не зря ждала все детство - шоколад в нем был самым вкусным на свете. Под конец вечера его осушили (хотя есть мнение, что вылизали) до капли.

Саша явился со своей девушкой, до сих пор Шармажин. Она оказалась, конечно, красива, но необщительна, всего два раза вышла танцевать, предпочитая сидеть за столиком. А еще он привел Давида - это было его подарком. Братик действительно выглядел более серьезным, чем раньше, и немного грустным, но способность веселиться его не покинула - грусть испарилась сразу после выхода клоуна. Со мной он вел себя по-взрослому: чмокнул в щеку, улыбнулся и отошел. Ровно в десять вечера Саша увез его домой, и уже не вернулся.

Натэлла с Леоном, увидев в зале Ангелину и Георгия, тут же сели за их столик и весь вечер оживленно с ними болтали. Попав под обаяние пожилой пары, они явно получали от праздника больше, чем ожидали.

Мои одноклассники, как всегда, брали от праздника все и были везде.

Праздник удался. И тем не менее меня не оставляло появившееся еще утром сомнение. Оно навязчиво перекапывало мою душу, ревизуя все чувства к матери, все мысли о ней, за всю жизнь появлявшиеся. К ночи, перед самым появлением опоздавшего из-за работы Микаэля, это чувство ушло, оставив после себя чистоту и порядок. Глория - очень красивое имя, и что-то, наверное, оно для нее значило важное, ведь иначе она не дала бы мне его, остановившись на папином "Лора". А что она меня потом разлюбила... наверное, у женщины могут быть на это причины.

В "Праздничное Логово" я надела платье мамы Кастора. И не только потому, что хотела сделать ему приятное - платье мне очень нравилось, и я ждала подходящий случай, чтобы его надеть. Переливчато-голубое, струящееся красивыми складками, скромной длиной до колен и с рукавами до локтей, оно делало меня легкой и беззаботной. Украшения к нему подобрала Вероника: прихватив платье, она обошла все магазины в ближайших кварталах, добралась до центра, и рухнув от усталости на пороге, победно вручила мне два комплекта из серебристо-жемчужных цепочек. Очухавшись, она лично вплела один комплект мне в волосы, а другой застегнула на шее. Получилось потрясающе. Кастор, зашедший попрощаться, уважительно присвистнул и пожал Веронике руку.

Даже у костра на вершине горы этот наряд оказался и уместным, и удобным. Мне лишь пришлось сменить "шпильки" на тряпичные спортивные туфли.

Микаэль подарил широкий золотой браслет с надежным плоским замком. Он сказал, что кольцо, которое принято дарить невесте, - слишком незаметный символ, а наша связь должна быть видна издалека.

Еще он подарил много красивых слов и волшебное ощущение счастья. Как обычно, выпуская меня из рук лишь на короткое время, он даже обнимал сегодня особенно: его природная чувственность была приправлена обожанием, он словно держал в руках хрупкий бокал. В тот долгий миг, когда над Нашей Страной рассеивался мрак, я ни о чем не думала. Я просто была.

Была счастливой семнадцатилетней девчонкой.

Через две недели состоялся "Летательный турнир". Свою часть подготовительной работы я сделала задолго до назначенной даты, и все последние дни только наблюдала за тем, как работают другие.

В день открытия турнира гора преобразилась. Все ровные участки, как грибами, покрылись шатрами самых ярких расцветок и невероятных форм; край скалы огородился прочным парапетом, перед которым выстроились в три ряда добротные деревянные скамьи; вокруг дома Микаэля возникло десятка три круглых, как бочонки, столиков с табуретами, похожими на пеньки.

Шатры, как объяснил Микаэль, предназначались для команд, которые в них держали свои машины, отдыхали и ночевали. Когда я спросила, где расположится его собственная команда, он ответил, что команды у него нет - он хозяин "Летательного турнира", и участия в нем не принимает. Его друзья летают наравне с другими участниками, и даже распределились в разные команды - так интереснее.

Только в день турнира участники и зрители получили возможность увидеть схему препятствий - и мысленно интегрировать ее в реальный залив. Карту вырезали на большом листе фанеры, в нужных местах гвоздями прибив "блинчики" с мнемозаписью скал. Первое, что делали все вновь прибывшие - подходили к карте, считывали мнемозаписи, потом, глядя на залив, мысленно встраивали образы скал в реальную картину, и, закрепив воображаемое в существующем, начинали готовиться к состязаниям.

Поодаль, километрах в двух в сторону города, образовалась стоянка транспорта. С мотоциклами соседствовали комфортабельные машины - многие приехали из других городов. Там же я увидела два воздушных транспорта Медик-Парка.

- Зачем они здесь? Что-то случилось? - удивилась я.

- Нет, но случится, - невозмутимо отозвался Микаэль. - Как правило, случается. Бывает, сталкиваются летатели, бывает, пилоты падают... в прошлый раз было рекордно много травм.

- О... - Я снова посмотрела на стоянку и на толпу возле карты. - А двух не мало?

- Мало, - сразу согласился Микаэль. - Когда эти улетят, прибудут другие.

Плато на скале оказалось очень маленьким. Тем, кто пришел посмотреть на турнир, места на нем не было, и они, зная об этом заранее, расположились на трех других скалах, возвышавшихся над заливом.

Те, кто пришел участвовать, обязательно подходили к Микаэлю и говорили об этом. Некоторые представлялись и называли город, из которого приехали, других Микаэль уже знал и сразу, здороваясь, называл по имени. Обычно подходили группами по два, три, а то и пять человек, но находились и одиночки.

За десять минут до первого тура появилась темноволосая девушка в широкой красной рубашке, обтягивающих синих брюках и высоких ботинках. Она остановилась в нескольких метрах от нас, выжидательно глядя на Микаэля, а меня подчеркнуто не замечая. Я почувствовала холодок, пролетевший от него к ней сквозь меня. На ее губах появилась усмешка.

Отводя глаза, я подумала, что вот он - ответ на вопрос "где разъяренные толпы покинутых моим Микаэлем девушек?". Мысль была незащищенной, и незнакомка, услышав ее, пошатнулась, как от щипка. Микаэль нахмурился.

Исключив девушку из области внимания, я обратилась только к нему:

- Расскажи о правилах. Как определяется победитель?

Девушка ушла, обменявшись с Микаэлем короткими закрытыми телепатемами.

- Вернуть тебе браслет? - тут же дернулась я.

Микаэль заставил себя улыбнуться.

- Я сломал замок, когда вчера застегивал его на твоей руке. Сама уже не снимешь, а я сниму, только когда закончится моя любовь. Только я собираюсь любить тебя вечно. Ее зовут Каролла, и у нас с ней... да, было. Очень недолго, не больше недели, нас связывал интерес друг к другу.

Она до сих пор его испытывает. Это же видно.

- А правил на моем турнире нет. Кроме одного: соблюдать туры и после окончания каждого возвращаться к месту старта, сюда. Нужно быть самым смелым, сильным и быстрым. Нужно найти самое сложное препятствие и преодолеть его, надо разработать самую сложную комбинацию и ее выполнить. Победитель - тот, кому достается понимание - собственное и всех присутствующих - что он лучший. Другой награды никто не желает.

Через пять минут он подал сигнал к началу первого тура. Рой из двухсот летателей ринулся в залив. Наблюдатели перестали двигаться, приставив к глазам разнообразную сложную оптику.

Мне болеть было не за кого, но очень хотелось понять, что привело сюда столько людей и чего они с таким волнением ждут, поэтому я подключилась к видению Микаэля, взгляд которого перескакивал с одного знакомого на другого.

Первый тур был обзорным. Участники облетали настоящие и выдуманные скалы, пробовали разгоняться между ними и менять высоту, обследовали их поверхность. Вернулись задумавшиеся.

- Образы получились крайне реалистичными, - увидев мысли своих друзей, сказал Микаэль. - Турнир обещает быть интересным.

Во втором туре включился азарт. Две команды приняли роль охотников, стали нападать на других участников и стараться вышибить их из седла. В скалах я по просьбе Микаэля сделала немало местечек, удобных для засады, и ими теперь пользовались вовсю.

Первые выбывшие появились в третьем туре. Три летателя ушли вдаль, а их пилотов подобрали с воды ожидавшие у берега катера. Машины, как я скоро заметила, сами вернулись на базу, и кое-кто из "вылетевших" снова их оседлал.

К пятому туру я устала следить за событиями и ушла в дом, смотреть телевизор. Когда тур закончился, Микаэль предложил отвезти меня домой, потому что турнир будет продолжаться до ночи, а потом все просто заснут, чтобы продолжить завтра. Завтра окончательно определятся фавориты, турнир закончится, и по этому поводу будет устроен большой праздник, так что лучше мне сегодня хорошо отдохнуть и выспаться.

Я согласилась.

Впрочем, я отправилась не домой. Еще на турнире я узнала, что большинство моих одноклассников сейчас в школе, доделывают проекты перед каникулами, до которых, как и до запрета работать, оставалась всего неделя. Мои проекты были завершены и отправлены Строительной Корпорации, но мне вдруг захотелось очутиться в любимой и самой приятной атмосфере, когда все вокруг заняты одним и тем же, понятным и важным.

Джеппо и Алан, не успела я даже зайти на портал заказов, позвали к себе, заниматься проектом комплекса производственных зданий, заказанным небольшой мебельной компанией. Они сделали уже половину работы, и я занялась тем, до чего у них пока не дошли руки - складом готовой продукции и выставочным павильоном. Пролистав строительные нормы страны, откуда пришел заказ, просмотрев проекты, на которые ссылались заказчики, я нырнула в работу, а вынырнула только когда дежурный учитель объявил, что школа закрывается.

По дороге домой я продолжала заниматься проектом, и лишь дома, налив большую чашку горячего чая и выйдя с ней во двор, увидела какой чудесный, тихий и теплый наступил вечер.

Идти спать не хотелось. Какая-то тихая, маленькая совсем, тревога не отпускала меня со двора. Странное двойственное чувство, что вот-вот произойдет нечто значительное, но лишь от меня зависит, перевернется от этого мир, или нет, вдруг наполнило каждый миг магией... нет, наверное, ощущением собственного могущества. Какие удивительные эффекты таит в себе избыток впечатлений...

Уже стемнело, и я было собралась развеять непривычное состояние и идти спать, когда из дома вышел Кастор. Увидев меня, он удивился, будто нахождение меня на заднем дворе его дома прямо сейчас - это недоразумение.

- Почему ты здесь? - рассмеявшись, как если бы я пошутила, спросил он.

- Уже иду спать, - через силу ответила я, заметив, как замечательно сочетается его удивление с моим тревожным состоянием.

- Почему не у Микаэля? - уточнил он. - Марианна сказала, там какая-то вечеринка стихийно организовалась, все веселятся.

- Я... еще днем уехала.

Вот оно что... Наверное, я чувствую нервозность Микаэля: он любит, когда я рядом в такие моменты, но, очевидно, не может оставить гостей, чтобы съездить за мной.

- Она позвала тебя? - в свою очередь поинтересовалась я.

Кастор при мне не бывал на скале, но влюбленная Марианна вполне могла пригласить его на вечеринку как своего друга.

- Да, но мне нужно через час быть в другом месте. Кстати, недалеко от дома Микаэля. Хочешь, подвезу?

Мне не хотелось. Завершение турнира будет завтра, и большой праздник тоже - тогда и осчастливлю скорбную обитель моего любимого своим присутствием, а пока - спать.

- Поехали, - заметив, что я собираюсь отказаться, более настойчиво предложил Кастор. - Сделаешь ему сюрприз, он будет рад. Кстати, ты не пробовала создавать у окружающих иллюзию того, что они видят не тебя, а кого-то другого? Представляешь, как было бы забавно?

Не пробовала.

И правда. Сделать иллюзию из самой себя! Нарисовать на себе образ Марины, например, войти в дом, сесть за столик... Интересно, кто первый и когда меня разоблачит? Микаэль узнает?

- Поехали, - повеселев, согласилась я.

Переодеться? Да ну! Если вечеринка стихийная, то никто не наряжен, и я в чем-то вечериночном буду выглядеть глупо. И Кастор, похоже, спешит... Садясь в мотоцикл опекуна, я отмахнулась от мысли о том, что в первый и последний до сегодняшнего дня раз я делала это, когда моя жизнь казалась рухнувшей...

Кастор ездил так же быстро, как Микаэль, но, когда мы добрались до побережья, Краеград успел окутаться ночным мраком.

"Нет, не Марина, - решила я, выходя из мотоцикла, глядя на сияющий изнутри стеклянный дом, - а какая-нибудь незнакомая никому девушка. Красивая-красивая, и посмотрим, как Микаэль будет бороться с соблазном". Нечестно? Да, немножко. Но мне так хотелось почувствовать на себе не привычно теплый, а восхищенный взгляд любимого мужчины...

Помедлив пару минут, я придумала себе прическу из каскада темно-рыжих локонов, светло-серые блестящие глаза, пухлые розовые губки, маленький прямой нос, тонкую шею, подчеркнутую широким воротником малинового свитера, короткую коричневую юбку и черные ботинки. Беспечно улыбнулась и отправилась к дому.

Вечеринка начиналась еще за двадцать метров от него. Веселые компании, сидя на подстеленных ковриках, ели, пили, пели и курили, разжигали костры на всей поверхности небольшого плато. Я внимательно ловила каждый взгляд, чтобы отправить обратно придуманный образ. Никто не махнул рукой в приветствии, и ни от одного не получила импульса узнавания. Надо же, похоже, работает! А ведь очень полезный прием, еще пригодится. Только - да, нечестный...

Входя в дом, я разослала образ рыжей красотки сразу во все находившиеся там головы, и получила удивление сразу от нескольких человек: "Кто это? Чья гостья?". Однако в толпе мало кто и кого мог вообще разглядеть, шум музыки и голосов обманывали любую бдительность. Мои радостная улыбка и уверенное движение по залу нейтрализовали удивление микаэлевых гостей, и, пока я не уселась на единственное свободное место за самым дальним столом, ко мне никто не обратился.

Как только я села, рядом появился Отто.

- Привет! - стараясь перекрыть шум, гаркнул он в самое ухо. - Ты кто?

Поворачивая к нему голову, я откинулась на спинку диванчика и улыбнулась еще радостнее.

- Привет! Меня Микаэль пригласил!

- А! - Отто, оказалось, и не ждал другого ответа. Он поставил передо мной высокий стакан, почти до краев наполненный чем-то пузырящимся и явно алкогольным, и исчез.

Я стала искать глазами Микаэля. Ни за барной стойкой, ни в углу с инструментами, и ни за одним из столиков его не было. Понюхав стакан, я получила десяток мелких брызг в лицо, подумала и отпила глоток. Вкусная шипучка. Вытягивая шею, я осмотрела весь зал и убедилась в том, что Микаэля там действительно нет. Подождала минут пять, но он не появился. Решив спросить у Анри, торчавшего за стойкой, где он, я поднялась с диванчика, и тут увидела, как разошлись в стороны створки двери спальни, из которой, обнимаясь, вышли двое.

Мое сердце похолодело еще до того, как я их разглядела. В спальне Микаэля мог находиться кто угодно, он никогда не жалел ее для своих друзей, и в первую секунду я попыталась обмануться, решив, что это кто-то из них...

В следующую секунду зрение и память разоблачили обман и довели до сведения беспощадную очевидность: эти двое были Микаэль и Каролла.

Очевидным было и то, чем они только что занимались - об этом, не стесняясь, говорил ее счастливый, умиротворенный взгляд и его сытая ухмылка.

Я снова села, стараясь больше в сторону спальни не смотреть.

В ушах теперь шумела не музыка, а что-то непонятное, как в те минуты, когда комиссия по делам несовершеннолетних объявляла решение.

Потом из памяти стали, одна за другой, вылетать картинки из прошлого, казавшегося сейчас ненастоящим: Микаэль, глядящий с нежностью, Микаэль, расстроенный из-за моих переживаний, Микаэль, отчаянно бьющийся за то, чтобы я просто была с ним рядом... Все они разлетались в дым от одной-единственной новой, той, которая отныне займет в моей памяти главное место и будет иллюстрировать все, связанное с Микаэлем: его довольная ухмылка со взглядом, обращенным на другую...

"Почему?" - появилась первая осознанная мысль.

"Может быть, в этом нет ничего ужасного?" - прилетела вторая.

"Если сделать вид, что ничего не видела, все будет, как раньше!" - подоспела третья.

Но я не могла на них ответить. Просто чувствовала, что никогда больше не подумаю о нем как о любимом мужчине и ни за что сама в эту спальню не войду.

Все закончилось.

30. Слишком много правды

Я чувствовала себя оглушенной и не замечала, что происходит вокруг, потому что перед глазами постоянно маячила одна и та же картина: обнимающаяся парочка, выходящая из спальни. Острое нежелание принять это как правду боролось с пониманием: да, это случилось на самом деле. Этот мужчина, только что спокойно и естественно удовлетворившийся с Кароллой и тот, который назвал меня своей невестой - один и тот же человек. Я не знала, что он так может. Я ничего о нем не знала. Он такой мне противен. Он мне не нужен.

Было не больно. Только щеки горели, словно по ним ударили влажной ладонью. Я верила в его любовь, и если бы не это, я сама не полюбила бы его. Зачем он меня обманывал?

А, может быть, не обманывал? Он разве говорил, что любит только меня? И жениться хотел только на мне? Нет. Это уже я додумала. Ну и дура...

Надо уйти. Незаметно, как пришла. Добраться домой - тут до окраины города километра четыре, дойти не проблема, а там ходят платформы - забраться под одеяло, заснуть, а утром уже не помнить про Микаэля, и никогда больше не вспоминать.

Браслет. Да, сначала найду какой-нибудь инструмент, разломаю крепление, выброшу в мусорное ведро, потом залезу под одеяло... Вот и план действий.

Вернувшись из раздумий в реальность, я обнаружила, что зал опустел. Шумной толпы не было, и находились в нем всего три человека: я за столом, Анри за стойкой и Микаэль напротив меня. Он смотрел в упор с самым спокойным и непроницаемым видом.

- А куда все ушли? - спросила я, не понимая, кого он видит: меня или рыжую.

- Лора, зачем ты пришла? - после паузы задал он встречный вопрос.

Ясно: я утратила контроль над свои мороком, и он развеялся. Ох, и дура...

- Повеселиться на твоей вечеринке. Разыграть твоих друзей. Я думала, ты меня любишь и обрадуешься моему появлению.

Я что - оправдываюсь?!

Он недовольно поджал губы. Чужой, ненужный совсем человек.

- Даже самый влюбленный мужчина должен иногда побыть кем-то другим.

Это он сказал таким тоном, каким маленьким девочкам объясняют правила поведения в обществе.

- Давай поговорим об этом.

А эту фразу он произнес так, словно разговор предстоял увлекательный и очень важный. Так учителя начинали сеансы в первом и немного во втором классе - после этих слов мгновенно включался интерес, и все внимание с безграничным доверием направлялись на говорившего. Микаэль использует те же приемы? Он вообще забыл, кто я?

- Нет, - передразнивая его проникновенную интонацию, отказалась я. - Ни к чему. Будь каким угодно, а я не стану тебе мешать. Расстегни.

И положила перед ним левую руку с обрыдлым браслетом.

Анри громко брякнул бокалами, которые мыл. Микаэль побледнел - то ли от резкого звука, то ли от моей просьбы. Его эмоций я в тот момент не воспринимала.

- Лора, ты не так поняла, - уже не столь невозмутимо возразил он. - Я не переставал тебя любить ни на секунду, но у меня есть обязательства перед другими девушками, и я не вправе ими пренебрегать.

Обязательства? И это не кошмарный сон?

- Обязательствами? Или девушками? - с трудом подчинив себе речевой аппарат, уточнила я.

- В данном случае это одно и то же, - с усилием выравнивая интонацию, объяснил он.

Я ждала продолжения, потому что ни черта не поняла, и Микаэль продолжил:

- Это наш, "первой волны" закон: каждый обязан уважать чувства, которые испытывает к нему другой человек, искать и использовать возможность удовлетворить потребность другого в общении. Я вызываю у девушек потребность мной обладать, но ее я удовлетворить не могу, поскольку меня на всех них просто не хватит, зато ненадолго дать им ощущение обладания я могу и обязан.

У меня все еще шумит в ушах, или он действительно произнес все эти слова именно в такой последовательности?..

- Почему? - выдавила я логичный вопрос. - Зачем это нужно? Людям свойственно влюбляться не в тех, кто их самих любит, но так мир устроен, тут единственный выход - смириться и не мешать... объекту любви.

Анри перекинул через плечо полотенце и навалился на стойку, с молчаливой поддержкой ожидая ответа Микаэля.

- Это несправедливо, - услышали мы с Анри. - Чужая любовь - дар, она дает уверенность в себе и созидающую энергию, брать ее и ничего не давать взамен - как минимум, неэтично.

- А как максимум?

- Как максимум это нарушает мировую гармонию, ибо порождает обиды и отчаянье.

Любящему никогда не хватит нескольких минут телесного контакта. Любящие жадны. Они хотят всего любимого, навсегда. И они ревнивы. Я бы на такое не пошла.

- Лора, когда все люди живут по одним и тем же правилам, они больше доверяют друг другу, и им легче во всем.

Как просто и естественно. И все же ощущение обмана не проходит.

- Когда ты собирался посвятить меня в эти правила?

Ответ готов не был. Микаэль задумался, потом предположил:

- Постепенно. Ты бы привыкла ко мне, ко всем нам, и поняла бы, что чужая любовь не угрожает твоему счастью.

...То есть я отупела бы настолько, чтобы спокойно наблюдать, как мой жених, а потом муж сношается с другими женщинами по их требованию?! Это переходит границы разумного!

Я попыталась встать, но Микаэль накрыл мою руку, по-прежнему лежащую на столе, своей ладонью.

- Лора, не уходи. Я через столько прошел, чтобы ты меня полюбила, я не могу тебя отпустить. У нас с тобой впереди миллионы счастливых минут, другие девушки не смогут помешать нам их прожить!

Он все еще смотрел в упор, но теперь превосходства в его взгляде не было. Он был сейчас таким, к какому я привыкла и которого ценила, как лучшее, что случилось в моей жизни. Тепло от его ладони напомнило, какими приятными всегда казались его объятия, и мне вдруг стало остро жаль его терять.

- ДАВАЙ Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО, А ТЫ НИКОГДА НЕ БУДЕШЬ В ЭТОМ СОМНЕВАТЬСЯ.

Едва он произнес эти слова, мою "тишину" накрыл мощный сигнал тревоги. Его настроил Саша еще лет пять назад, когда тренировался распознавать глубокое ментальное влияние на волю и блокировать его. На себе тренировался и на мне.

Я словно протрезвела, хотя опьянение длилось не больше минуты.

Микаэль пытается связать мою волю! Зачем? Что происходит?!

Что происходило с самого начала, когда он навязывал свою дружбу?

Сколько лжи он нагородил за почти полгода нашего знакомства?!

Что-то, всколыхнувшееся тревожным сигналом со дна "тишины" подсказало мне, что бесчисленные любовницы - не самое важное открытие, которое я могу сделать, и что уйти сейчас, хлопнув дверью, будет не только правильно, но и глупо.

Требуется всего ничего - заставить его сказать правду.

Необходима боль. Где ее взять? Не биться же головой об стол.

Стакан, тот, что все еще стоит передо мной.

Быстро, не давая Микаэлю сообразить, что происходит, я вывернула левую руку из-под его ладони, правой схватила стакан, выплеснула сладкое вино ему в лицо, разбила об столешницу, поставила на стол основание с зубастыми остатками стенок и с силой насадила на обломок левую ладонь.

Боль прошила мозг насквозь.

А потом снова, да еще и воткнулась ледяным клинком в сердце - это Анри, как молния, метнулся через зал и сунул мою несчастную руку в ведерко со льдом. О-о-о-о!!! На секунду от боли отказало зрение.

Как же я это делала?.. Да, вот оно! Не чувствую больше.

В глазах прояснилось. Анри снова скрылся за стойкой. Микаэль, бледный, мокрый и ошалевший, молча смотрел прямо перед собой.

Попробую зацепиться за то, что он откровенно скрывал:

- Какая у тебя специализация?

Чудесно, в голосе ясно звучат скользко-металлические нотки.

Не моргнув, он ответил:

- Разведка, диверсии, персональная охрана.

Так-так, с чем же связаны его частые командировки? Да и ладно, поедем дальше на интуиции:

- Кого охраняешь?

Он словно впал в ступор, и ответил быстро, голосом без интонации:

- Последние полгода - тебя.

- От кого? - обалдев, автоматически спросила я.

- От тебя, - ровно ответил он.

Что за... Слова куда-то разбежались, и я на пару мгновений замерла с открытым ртом. Потом нашлась:

- Чье это задание?

Вопрос, видимо, оказался некорректным, и Микаэль ответил не сразу:

- Руководитель - Кастор Линсей.

Кастор?!

Спокойно. Случилась катастрофа, но об этом можно подумать потом. Сейчас - спокойно. В конце концов, никто не умер, а со всем остальным я справлюсь.

Кастор. За полгода я узнала о нем ровно столько, сколько хотела, а хотела я мало.

- Кто он?

- Экзекутор.

Я не знала этого слова. Что-то вспомнилось из истории, вроде, экзекуция - это наказание, причем мучительное. А дальше? Я потерялась во множестве вопросов, которые можно было бы задать, и ответы на которые ничего бы не прояснили.

Надо выводить Микаэля из ступора.

Рядом снова возник Анри и, уже не торопясь, перелез через спинку дивана, поставил на стол упаковку медицинских салфеток и металлическую коробку.

- Палач, - между делом пояснил он.

В коробке оказался шовный материал и бинт. Я взяла здоровой правой рукой салфетку и, стараясь, чтобы движения были плавными, вытерла Микаэлю лицо.

Анри включил настенный светильник на полную мощь. Микаэль вздрогнул.

- Зачем ты это сделала? - с каким-то прибитым ужасом спросил он.

И, что странно, мне самой тоже не захотелось врать.

- Я хочу услышать правду. Расскажи все по порядку, - попросила я.

Анри вынул из ведерка мою руку и положил на гору салфеток, повыше. Одна рана получилась особенно жуткая, сквозная, но, кроме нее, на ладони оказалось еще две поскромнее.

- Разве не больно? - промокнув кровь, деловито поинтересовался Анри.

- Я умею отключаться от боли, - тщательно дозируя информацию, отозвалась я. - Так что от меня нужно экзекутору? Что это такое вообще?

Микаэль теперь смотрел только на мою руку, на то, как успокоенный Анри исследовал внутренние повреждения кисти.

- Экзекутор приводит в исполнение наказание, которое выбрал пострадавший для своего обидчика. Точнее, заставляет виновного самостоятельно его исполнить: делает так, что виновному нет покоя, пока он не сделает то, что удовлетворит его жертву.

- Каким образом?

- Экзекуторы владеют сложными приемами влияния на волевую и эмоциональную сферу личности. Сложными и тонкими: личность, как правило, даже не догадывается, что на нее влияют. Просто, допустим, не может заснуть полночи, мешают мысли о пострадавшем, или вдруг начинает бояться делать то, что раньше получалось легко и просто, перестает получать удовольствие от того, что раньше было приятно.

Круто, но неудивительно. К этой правде я хоть сколько-то подготовлена самим Кастором.

- Еще они расследуют преступления в тех случаях, когда пострадавший не знает виновного. Как они это делают - не знаю, их специально учат, по слухам, под контролем Президента. Также в их обязанности входит предотвращение преступлений. Теперь смотри.

Он отправил прямо в мою "тишину" серию мнемозаписей.

...И я поняла, что такое настоящий кошмар.

Я смотрела безумными глазами в обезумевшие от ужаса глаза, а руки, не мои, а того, кто это запомнил, рвали, били, хватали и швыряли все, что им попадалось, уши разрывались от криков и стонов, от просьб пощадить. Неистовая злоба. Панический страх. Три эпизода с одинаковым сюжетом.

- Что это?

- Приступы безумия. Внезапные, ничто их не предвещало. Агрессия трех подростков, нашедшая выход на близких, которые серьезно пострадали, и на них самих. Один погиб от травмы, которую сам себе нанес, остальные психически сломлены, сейчас проходят реабилитацию, и очень тяжело. У всех троих есть только один объединяющий момент - серия вживленного после рождения имплантата. Решено, что проблема в нем.

Микаэль помолчал. Я начала догадываться. Но это было слишком страшно.

- Говори!

- У тебя такой же. Из этой же серии.

Я могу в любой момент сойти с ума...

- Когда Кастор установил это обстоятельство, он запросил поддержку профилактических мероприятий в отношении тебя. Мы сотрудничаем с экзекуторами и выполняем такого рода запросы без каких-либо обоснований. Но от нас требовалось немного, почти весь сценарий он разработал и реализовал сам.

- Сценарий? - эхом повторила я.

- Да. Чтобы обезопасить твою семью, тебя надо было от нее изолировать. Сделать это и не раскрыть тайну нейроцивилизации Кастор решил путем сложной комбинации. Он встретился с твоей мачехой и сказал ей, что у тебя обнаружен вирус, поражающий центральную нервную систему, и что ты неизбежно рано или поздно нападешь на нее, отца или их сына. Он убедил ее не рассказывать об этом мужу, потому что он не позволит тебя изолировать, а вместо этого разыграть спектакль с изгнанием из дома. Он подготовил школьное руководство и организовал лишение твоего отца родительских прав. На этот период он даже нейтрализовал твоих друзей, чтобы ты осталась без поддержки и не нашла другого выхода, кроме как остаться в его доме, под его присмотром.

- Постой!

Как все было?

Переночевав у Кастора, я не собиралась к нему возвращаться, но вечером следующего дня оказалось, что мне некуда пойти: Вероника сорвалась к отцу в больницу, а Игорь умчался на внеплановую тренировку.

- Ты хочешь сказать, что Кастор организовал несчастный случай с Вероникиным отцом и внезапную тренировку Игоря?

Анри, вдумчиво ковырявшийся в моей кисти, выразительно хмыкнул:

- Подключился к нервной системе человека, который занят опасной, требующей осторожности работой, не подозревая, что кто-то может на расстоянии управлять им, и заставил сделать лишнее движение, приведшее к аварии? Вызвал у тренера непреодолимое желание провести тренировку? Легко. Для экзекутора это легко. Сухожилие в клочья. Мик, подержи здесь, только руки протри.

Потом состоялось заседание комиссии. Странно быстро состоялось.

- То есть, и Ксандрия, куратор моего класса, и директор школы, и даже школьный врач знали?

Микаэль прищурился и запустил два пальца в мою кисть. После позвоночника это была сущая ерунда.

- Знали, милая. Они участвовали в спектакле, срежиссированном Кастором. Он убедил всех, что так будет лучше для тебя.

Саши не было. Он бы не позволил так со мной обойтись. И он знал, кто такой Кастор.

- А Сашу он как устранил? Заставил командира отправить его на дежурство?

- Нет, дежурство было по графику. Он просто начал операцию, когда твой брат уехал.

Я могу в любой момент сойти с ума. Возненавидеть тех, кого люблю, и попытаться их убить. Чтобы обезопасить жизни моих близких, Кастор вычеркнул их из моей.

Игорь! Он меня бросил, сказав, что сдался, что "они" мучали его всю ночь. Я решила, что он говорил о своих родителях.

- Игоря тоже он отвадил? - не поверила я.

Микаэль помедлил с ответом.

- Да. Игорь не собирался тебя бросать, он сопротивлялся. Но атаку экзекутора может выдержать только другой экзекутор. Кастор устроил Игорю экскурсию в ад, можешь не сомневаться.

Как же так... Мне было так больно. Впрочем, если речь шла о безопасности, то такая мера оправдана. Было бы гораздо хуже, если бы я его убила или покалечила - этого я бы себе простить не смогла.

- Не проще было меня изолировать вообще от всех? Запереть где-нибудь?

Анри скептически хохотнул. Он явно получал удовольствие от того, что делал.

- Чем это проще? Запирать здорового в данный момент человека - неразумно и ничем не оправданно. Это было бы наказанием, которого ты не заслужила. Кастор постарался максимально оставить тебе привычную среду: школу, друзей, возможность проводить время, как считаешь нужным.

- А друзья не подвергались риску?

Оба помолчали, сосредоточенно ковыряясь в моей руке. Потом Микаэль ответил:

- Подвергались. Кастор дома внимательно за тобой наблюдал, искал малейшие признаки деградации. Если бы он что-то заметил, принял бы меры. Но ты слишком мало времени проводила дома, и наблюдение затруднялось, поэтому было решено ограничить территорию твоего перемещения - весь твой класс был отправлен на практику в лес и поселен в маленьком модуле.

- И там стало удобно за мной наблюдать? Как? Кастора ведь там не было!

- Там был я. Постоянно.

Чтобы осознать эти слова, у меня ушло минут пять. Память услужливо развернула перед глазами обстановку базы: да, торчала я там практически безвылазно. Но где мог находиться Микаэль?

- Между кухней и прачечной была каморка площадью полтора квадратных метра с отдельным незаметным извне выходом. Там я и сидел с монитором, на который выводилось изображение с четырех камер: в твоей комнате, кухне, гостиной и на крыльце.

Это уже слишком... невероятно, чтобы быть правдой. Похоже, моя тайная способность раскрывать чужие тайны дала сбой - это не может быть правдой.

- Вспомни, ты когда-нибудь видела, как я приезжал?

Точно, никогда не видела.

И снегоходы. Если бы Микаэль приехал со своими друзьями, снегоходов было бы столько же, сколько их, но снегоходов было на один меньше! Марианна сидела с кем-то еще - потому что она приехала на снегоходе Микаэля!

...Да ну, ерунда. Марианна могла сразу приехать пассажиром.

Микаэль, увидев мои сомнения, драматично прикрыл глаза.

- Я - дикий зверь, сильный ветер, океанская волна, мной не украситься и на плечи не накинуть.

Я почувствовала, как в лицо бросилась кровь: это я говорила про него Веронике. В нашей комнате. И никого больше не было.

- Не может быть, - тем не менее вырвалось у меня. - Сидеть безвылазно в тесной клети? Ради меня? Это... нерационально.

- В Нашей Стране действует жесткий принцип безусловной важности жизни каждого нашестранца, поэтому о рациональности речь вообще не идет. К тому же, у тебя очень высокий коэффициент гражданской ценности, тебя надо сохранять любыми средствами. Поскольку необходимости в строгой конспирации не было, я упростил себе задачу: подружился с тобой и получил возможность появляться на чьих-либо глазах, не вызывая удивления.

Снова стоп.

- То есть сцена в магазине, когда с подставки упал телевизор, тоже была срежиссирована?

- Отчасти. По сценарию действовал только я. Я знал этот магазин и жильца со второго этажа с его страстью к экспериментам, договорился с Кастором, чтобы он отправил тебя туда, откалибровал установку в квартире экспериментатора и влез в его голову - заставил включить установку в нужный момент, сломал терминал, ослабил крепление телевизора, и все получилось, как получилось. Ну не знакомишься ты на улице - что еще было делать?

Вот это изобретательность...

- Потом я несколько дней смотрел на тебя в модуле - и не чувствовал никакой опасности. Мне тоже в какой-то момент подумалось о нерациональности, и я сообщил о своих сомнениях Кастору. Тогда он предложил покатать тебя по окрестностям, а потом подарить лыжи и взять выходной...

Микаэль помолчал, гоняя по горлу какой-то комок.

- Он все точно рассчитал. Он управлял твоими желаниями, когда тебе казалось, что они возникают сами по себе. Ты не просто помчалась в лес, не обратив внимание на время и не посмотрев прогноз погоды - попав в метель, ты шла не куда попало, а туда, куда направлял тебя Кастор. Он незаметно подсказывал твоим ногам, куда поворачивать, и сколько идти прямо. Он видел твоими глазами и своими собственными, со служебного спутника в ста метрах над землей.

Ну, это уж точно невозможно!

- Какой спутник над землей, Микаэль?! В такую метель ничто не могло летать!

Анри сосредоточенно шил. Казалось, он уже ничего не слышит. Микаэль, взглянув на уверенную и увлеченную работу его пальцев, горько усмехнулся.

- Кое-что может летать в любых условиях. У нас, в разведке, есть потрясающе хитрая техника, и экзекутор вправе ею пользоваться. Он швырнул тебя вниз с откоса, и не погибла ты только потому, что он рассчитал все твои движения и все порывы ветра до сотой доли секунды! Он сделал тебя неподвижной - и безопасной. Когда я понял, в чем ему помогал - чуть не убил его прямо в больнице... Только экзекутора убить не под силу простому смертному. Я превратился в камень. Он лишил меня возможности двигаться на минуту и спокойно спросил, чем я недоволен, ведь теперь не надо круглосуточно сидеть в засаде. Я оказался виноват в кошмаре, который с тобой случился.

А потом пытался искупить свою вину. Был рядом со мной открыто, делая вид, что влюбился. Или испугался, что Саша, вернувшись, распутает этот узел и придет в ярость? Я не видела в нем больше ничего искреннего, ничего хорошего.

- Потом, после первой операции, ты тоже постоянно за мной наблюдал? Как же ты смог договориться с хозяином бассейна и подготовить его?

- Кастор сказал, что необходимость в постоянном контроле отпала, потому что все твои внутренние ресурсы мобилизованы на борьбу с болью и преодоление двигательных проблем. Достаточно было три часа в день присматривать, чтобы вовремя заметить отклонения в поведении.

Потом снова была больница и несколько операций. Натэлла не понимала, как получалось, что каждый раз допускался какой-нибудь просчет, и приходилось переделывать. Как-как... Видимо, Кастору было нужно, чтобы я дольше оставалась в больнице. Чтобы не смогла уехать с классом в Чужую Страну.

А Микаэль все это время за мной "присматривал". Ему легко было говорить о нашем общем будущем, зная, что у меня его нет.

- О чем ты думаешь? - нервно спросил он.

- Что делать дальше, - честно ответила я.

Он сжал губы. Потом предложил:

- Остаться здесь. Со мной. Насовсем.

Я чуть не подпрыгнула.

- Конечно, нет! Мне не нужен ни ты, ни твой дом, ни твои друзья, ни твои обязательства.

У него остекленели глаза.

- Ты понимаешь, что Кастор этого и добивается? Ясно же, что у него изменились планы в отношении тебя, и он решил нас разлучить. Ведь это он тебя сюда привез?

- Да ладно! - Во мне вскипела обида. - Откуда ему было знать, что я здесь увижу?

Анри вскинул голову. Он закончил с самой большой раной.

- Как - откуда? А с чего вдруг Каролле вздумалось предъявить Мику свои права? Да он же к ней в "тишину" влез! Это ему проще простого: найти и возбудить приятное воспоминание, приправить его тоской, превратить в навязчивую идею. Пошевели средним пальцем. Чувствуешь его?

Как ни странно, чувствительность пальца оказалась не нарушена. Я кивнула. Анри взялся за второй порез.

- Хреново, - признала я. - Но здесь я не останусь. И мне не жаль, что он добился, чего хотел.

- Ты не понимаешь! - перебил Микаэль. - Не питай иллюзий, Кастор ничего полезного для тебя не планирует. Я не верю ему. Он легко мог избавить тебя от привязанности к Игорю, но не сделал этого. Он дал нам задание убедить тебя в необходимости психокоррекции, и, когда ты искала психокорректора, предложил свои услуги - ему зачем-то нужен был допуск в твою "тишину"!

- Но он уничтожил зависимость от Игоря!

- Конечно! И попутно решил еще какую-то задачу, которую не мог решить без прямого контакта. У него ничего не бывает просто так! Он легко определит, о чем мы с тобой говорили, едва ты переступишь порог его дома.

- Я заблокируюсь. Разве не поможет?

Микаэль и Анри переглянулись.

- Если заблокируешься так, как учил Саша - поможет, но это его насторожит. Он будет исследовать все клочки твоих мыслей, все следы эмоций - и догадается.

Анри, с явным сожалением закончив свое шитье, стал накладывать повязку. Материал, плотный и эластичный, обвивал мою кисть и сразу твердел.

Значит, я поеду не домой.

31. Вторжение

Дорога не освещалась, но и ночь не была темной. Идти было легко. Так и шла бы весь остаток жизни... Потому что некуда.

К отцу? Нет, вдруг я сойду с ума и нападу на него, или Медею, или Давида. Саши опять нет в городе. Как ни крути, варианта два: дом Кастора и дом Микаэля. Оба смогут со мной справиться, если я слечу с катушек. И обоих не жалко убивать... Что, уже началось? Или меня раньше свалит паранойя, чем безумие?

Что задумал Кастор? Зачем ему понадобилось ссорить нас с Микаэлем? Он может управлять мной, только когда меня видит, хоть со шпионской машины? Что он делал в моей "тишине"? Он казался таким надежным, правильным. Что за слово такое - правильный... Правильный - тот, кого не надо бояться, от кого не ждешь удара, тот, кто не обманывает. И это не о нем. Вынудить его сказать правду? Я ее и так уже знаю, но сделать это хотя бы затем, чтобы его освободить от необходимости лгать дальше и не ждать от него новой лжи. Нет, нельзя ему верить. Что он сделает, когда поймет, что я все знаю? Интуитивно чувствую, что ничего хорошего.

В том, чтобы остаться у Микаэля, есть разумное зерно. Там хотя бы теперь все понятно, и там, опять же чувствую, меня больше никто не обманет. Но смотреть в глаза тем, кто знал, что Микаэль у меня за спиной "исполняет обязательства" со всеми подряд, я не смогу. Это унизительно настолько, что лучше уж Кастор.

Но как сделать так, чтобы он не смог заметить мою осведомленность? Как заглушить свои эмоции: потрясение, недоверие, страх?

Закрыть другими, такими же сильными. Заставить кровь вскипеть от гормонов.

Дорогу перегородил появившийся из-за спины мотоцикл. Пришлось остановиться.

Страх. И боль. Что Кастор говорил про них? Что это его враги. Причем боль его дезориентирует, а страх он научился контролировать и подчинять. Наверное, он манипулирует страхом, когда заставляет людей делать то, что ему нужно. Значит, я должна забыть, что это, научиться отметать и игнорировать любой мало-мальский страшок или огромный страшище, потому что любой из них может быть послан Кастором.

Додумав эту мысль, я уселась на пассажирское место.

- Куда едем? - спросил Анри, удивленный тем, что меня не пришлось уговаривать.

- Тридцать первый квартал, дом сорок восемь, - приняв решение, сказала я.

- Кто там? - не торопясь поворачивать в сторону города и трогаться, насторожился Анри.

Я встала.

- Хорошо, поехали, - буркнул Анри и начал разгон.

Он остановился точно перед домом, и когда я вышла из мотоцикла, не удержался:

- Что ты собираешься делать?

Конечно, я ответила:

- Тебя это не касается. Спасибо, что подвез.

Мне не очень нравилось то, что предстояло, на это еще надо было настроиться, и Анри только мешал.

- Лора, - начал он.

- Анри, отстань. Ты - однолюб, и понимаешь меня лучше, чем кто-то другой.

- Что понимаю? - после короткой паузы возразил он. - Я-то смирился. И ты можешь. Так даже лучше - знать и прощать.

- Ты смирился, потому что с самого начала знал об этом вашем законе и полюбил Марианну такой - коллекционирующей мужчин, никому не отказывающей, любящей другого. А я этого не знала! Я влюбилась в Микаэля, думая, что его внимание, поцелуи, объятия уникальны, существуют только для меня, и именно этим он был для меня ценен. Я любила его за то, что была единственной, особенной, и теперь, когда выяснилось, что это не так, у меня нет причины его любить.

- Твоя любовь эгоистична, - печально подвел итог Анри.

- Да, - не найдя возражений, согласилась я. - Но другой у меня для него нет.

- Все со временем меняется, Лора. И любовь меняется тоже, даже любовь к одному и тому же человеку обязательно меняется. Ты можешь любить Микаэля таким, какой он на самом деле - его любить, а не себя в его любви.

- Уже не смогла, - подумав, констатировала я. И, желая его разозлить, спросила: - Вы спите втроем или меняетесь по очереди?

Анри с трудом совладал с собственной мимикой, но потемневшие глаза выдали бессильный, загнанный внутрь гнев.

- По всякому, - холодно отбил он.

Пожав плечами, я повернулась и пошла прочь.

Судя по тишине за спиной, он остался посреди дороги, сидел в своем седле, тяжело навалившись на рукояти, и смотрел мне вслед осуждающим взглядом. К счастью, нужная мне комната была с внутренней стороны дома, и я перестала чувствовать взгляд Анри, завернув за угол.

В комнату на втором этаже вела наружная лестница. Я поднялась и заглянула внутрь сквозь дверное стекло. В свете диодной лампочки звуковой системы комната выглядела такой, какой я ее запомнила: прямо напротив лестницы кровать, слева от нее - стол с компьютером самой последней модели, справа - полка с книгами и, как ни странно, детскими мягкими игрушками: двумя разноцветными кудлатыми псами и длинноухим серым зайцем - хозяин комнаты нежно, как к святыням, относился ко всему, что связывало его с детством, и даже шутки друзей на этот счет его не смущали.

Дверь легко поддалась нажиму, и, открыв ее, я оказалась внутри. Сердце разволновалось, разухалось в груди, требуя покинуть чужой дом и убраться на улицу, не оставляя следов, но интуиция молчала. Чтобы успокоить трусливую мышцу, я скользнула направо, в ванную.

Свет зажегся автоматически, и я сразу встретилась взглядом с собственным отражением в небольшом настенном зеркале. Девушка мечты... Роковая женщина... Гм, точно нет.

Но и не загнанный заяц!

Спокойно. Возможно, это не самое умное решение, но оно хотя бы естественное.

Я разделась, умылась и попыталась найти в себе хоть крошечное желание кого-нибудь убить. Не нашла. Все же интересно, какое оно - безумие? Может быть, оно уже наступило, и мне лишь кажется, что я, ухмыляясь, пялюсь на себя в зеркало, а на самом деле уже задушила и папу, и Давида?

Может, я уже умерла?

Значит, впереди вечность.

Уже через мгновение первоначальный план полетел к чертям. Выключив свет и выйдя из ванной, я уткнулась носом в голую грудь хозяина.

Надо же: он проснулся от движения в комнате, но стеснялся войти в свою же ванную, пока я там была. Это так на него похоже...

Я подняла голову.

- Прости за вторжение.

На меня смотрели мраморно-серые глаза, полные удивления, восторга и страха. Я прижалась к тренированному торсу и провела здоровой ладонью вдоль груди. По атласной, восхищавшей меня когда-то коже прокатилась дрожь.

- Не бойся. Ничего "они" тебе не сделают.

Этого сомнительного обещания оказалось достаточно: страх, вытесненный желанием, исчез. Я взлетела в его руках, а в следующий миг оказалась в постели, пахнущей спящим мужчиной. Горячее сбивчивое дыхание, лихорадочно блестящие глаза и алчные руки, на кончиках пальцев которых сконцентрировались и смешались вся нежность и вся страсть мира, губы, утратившие мягкость, ставшие сильными и чуткими - всё это вырвало меня из реальности. Память о пережитых за вечер катастрофах стерлась, хлынувшие в кровь гормоны превратили их в незначительные мелочи.

Он до сих пор оставался девственником. Это открытие меня сначала раздосадовало, потому что, выстраивая план, я рассчитывала на то, что сексуальный ликбез им уже пройден, но потом, вспомнив Микаэля, которого уже со зла прозвала "вездесущим-везде сующим", почувствовала уважение.

Пришлось вспомнить теорию, попросить его лечь на спину и взять всё в свои руки. Точнее, руку... Навык обезболивания не пригодился: то ли гормоны, то ли злорадство в адрес Микаэля сделали разрывание терпимым, а раскрывшаяся от наступившей эйфории "тишина" моего избранника сотрясла взрывом мою собственную, перекрыв жгуче-саднящее ощущение. Проникнув внутрь, он сильно прижал меня к себе, перевернул, и, уже сверху, стал двигаться уверенно и осторожно, с каждым толчком ускоряясь.

"Лора!" - раздался вопль Микаэля.

Я открыла глаза и подумала о нем, глядя на сосредоточенно-страстное, в капельках пота, лицо Игоря - он тоже должен его увидеть. И оборвала мысленную связь, чтобы не мешала.

Зато честно...

- Лора! - простонал Игорь, сделал еще один толчок и остановился.

Этот, последний, эмоциональный взрыв он со мной не разделил. Видимо, сексуальное удовольствие - явление по-настоящему интимное, его невозможно испытать вместе с другим человеком, а только за себя. Я же не почувствовала ничего такого, что заставило бы издать стон. Хотя это все равно было круто, и мягкое покалывание внутри до сих пор кажется приятным.

Я высвободилась. Игорь, рухнув рядом, зарылся лицом в подушку.

Короткая летняя ночь закончилась, в комнате стало светлее. Я села, сразу ощутив, как изнутри вытекло что-то горячее, быстро поднялась и вошла в ванную.

Кровь. Классика.

Игорь вновь не потревожил меня, дождавшись, пока я оденусь и выйду. Вернувшись в комнату, я застала его в постели, выразительно изучавшим маленькое красное пятно.

- Что? - не поняв пантомимы, спросила я.

- Вторжение?

Я села на пол возле кровати, чтобы рассмотреть его лицо, и повторила:

- Прости. Сам застираешь или помочь?

Вместо ответа он накрыл пятно ладонью.

- Лора, что это было?

Мраморно-серые глаза смотрели на меня, как никогда, серьезно. В них не было того безжалостного отчуждения, которое еще недавно разрывало мне сердце, в них был он весь, целиком. И мой. Огромный бесценный мир, когда-то самый желанный из всех.

А Кастор всё-таки отличный психокорректор...

- Ровно то, что ты видел, делал и чувствовал.

- И всё?

Мне пора. Я встала.

- Да.

И если он чем-то недоволен, я не хочу об этом знать.

Городское утро дунуло мне в лицо прохладным ветром, взметнув разом все улегшиеся на дно "тишины" мысли. Что это было, Лора?

Не знаю, но чувство такое, что победа.

Подошедшая через пять минут платформа покатила через весь еще спящий город к дому Кастора, и чем он становился ближе, тем яснее я понимала, что ничерта его не боюсь.

Он встретил меня, стоя на пороге своей комнаты, и по тревожным мешкам под глазами было видно, что спать этой ночью он даже не пытался. Что делал-то, а?

- Можно было просто сказать, - обдав его ударной волной самодовольства, заявила я и прошла мимо, на кухню. Хотелось чего-нибудь выпить.

Он, как тень, двинулся следом.

- Лора, что случилось?

Какая прозрачная, чистая искренность! Я замерла от возмущения, забыв подставить стакан под струю воды из открытого крана.

- А как ты себе это представлял? - спросила с издевкой. - Ну, что я, по твоему расчету, должна была сделать, увидев Микаэля с другой девушкой? Интересно узнать, какие еще были варианты.

Кастор опустил глаза, вздохнул и сел на табурет.

- Ладно. Я предполагал, что Микаэль будет там с девушкой. Возможно, не с одной. Но точно этого не знал. Хотя, ты права, иначе и быть не могло. Да, я хотел, чтобы ты сама это увидела. Но, конечно, я не собирался тебя этим унизить! Разве ты бы поверила, если бы я просто сказал?

Я все-таки набрала в стакан воду и в два глотка его осушила.

- Кастор, я долго не верила, что он может любить только меня. Разуверилась бы в любом случае быстро. Но и тебе я теперь верить не могу!

И с треском закрыла его канал в "тишине". Конечно, еще и заблокировала при этом.

Он вздрогнул и поднял на меня по-детски обиженные глаза:

- Лора, я же тебе не враг! Я не знаю, как можно сказать влюбленной девушке, что ее мужчина ей изменяет...

- Ртом, - ядовито перебила я. - Первое время я искала повод, чтобы от него отделаться, и его избыточное внимание к другим вполне бы за таковой сошло.

Несколько минут мы хранили молчание: он - удовлетворенно-виноватое, я - гордое.

Потом эйфория начала отпускать: заболела рука. Боль протолкнулась сквозь бинт, заставив сморщиться и меня, и Кастора.

- Что с рукой?

Переборов соблазн развязать ему язык, я махнула раненой лапой:

- Психанула, разбила бокал, порезалась.

Обезболивать опасно по двум причинам: во-первых, я сама могу разболтаться, во-вторых, Кастор, может, и признается сейчас во всех грехах, но потом в этом признании раскается. А дальше... Стоп. Я же запретила себе бояться!

Лучше подумать о приятном.

О губах и руках Игоря. О его прерывистом дыхании...

Эйфория взвилась со дна лона и нокаутировала боль.

Кастор вздохнул.

- Но ведь вы помирились?

А еще эйфория снизила способность соображать. А еще я поняла, что Игорь сейчас тоже ее испытывает. И думает обо мне.

- Нет, что ты... Мы расстались. А ты разве не так представлял результат разоблачения Микаэля?

Он горестно помотал головой.

- Я рассчитывал, что он убедит тебя остаться с ним. Поклянется забыть о самой возможности изменять тебе и сдержит клятву.

Мое лицо непроизвольно вытянулось от удивления.

- Он очень сильно зависим от тебя, - ответил на это Кастор.

Микаэль, может быть, и дал бы такую клятву, если бы я не... Игорь, спасай.

Новая доза наркотических воспоминаний перебила воспоминания опасные.

- Зачем тебе его дрессировать?

Кастор смущенно улыбнулся и зачем-то посмотрел в окно.

- Не дрессировать. Скорее, дискредитировать. Эти его моральные законы... до жути мне надоели.

До жути надоела Марианна?

- Так не соблюдай их.

- Дело не во мне. У нас очень мало семей. А это неправильно... Где же ты была почти всю ночь? Если с Микаэлем, он бы за это время убедил и тебя, и себя.

А вот теперь помучайся:

- Нет, не с Микаэлем. И поранила я не только руку. Прости, мне нужно лечь и поспать.

Больше не глядя на Кастора, я вышла из кухни.

32. Симбиоз

Игорь не смог сдержаться. Он честно пытался контролировать чувства-воспоминания, но клочки образов выплескивались из его "тишины", задевая сознание каждого, кто задерживал на нем внимание.

Когда я пришла в школу, находившиеся в кабинете одноклассники встретили меня ошарашенно-недоверчивыми взглядами.

Еще полгода назад я сгорела бы со стыда, но сейчас, уловив витающие от сознания к сознанию эротические картинки, лишь непроизвольно ухмыльнулась. Ничего стыдного не произошло. Стыдно верить бабнику, стыдно потерять разум и стать убийцей, а явиться ночью к когда-то любимому, хоть и слабаку, и сделать с ним то, что делают все нормальные женщины с мужчинами - это естественно. Это правильно.

Наблюдая, как уходят в свои размышления, переходящие в мечты, парни, как возмущенно анализируют обрывки информации девочки, как пытается понять, что произошло, Вероника, я наслаждалась тем, что жива. Привычный мир, предсказуемая реакция людей, близких с детства. Хрупкое всё такое, нежное...

Что должно на меня найти, чтобы я на кого-то из них напала?

То же, что находит на матерей, убивающих своих новорожденных - страх, невыносимый стыд, отвращение?

Или что-то другое, что в трезвом рассудке представить сложно?

Может быть, я внезапно забуду все, что накопила моя жизнь, и близкие люди покажутся мне жуткими монстрами?

Или вовсе не страх заставит меня бить, рвать и убивать, а удовольствие от этого?

Может быть, я вдруг узнаю, что смерть - не зло, а избавление?

Будущее безумие становится интересным.

Меня что-то толкнуло встать и пройти вдоль стены.

- Сидеть больно? - с неожиданным сочувствием, слегка прикрытым ехидством, шепнула вслед Клара.

Обернувшись, я улыбнулась в ответ.

"А что Микаэль?" - мысленно крикнула Вероника.

Мне очень хотелось ей обо всем рассказать - чтобы перестать чувствовать себя одиноко, и чтобы она помогла разобраться в том, что произошло и продолжается. Она умница, она могла бы понять, что еще не сходится в этой истории, и о чем надо подумать, чтобы найти выход, если он есть. Но меня останавливало, что из-за Кастора пострадал ее отец. И хотя от несчастного случая в шахте осталось лишь воспоминание, эта деталь может помешать ей мыслить трезво.

Кстати, как у него, Кастора, это получилось? Он может контролировать действия человека, даже когда его не видит (тогда я постоянно под его надзором, и скрываться бесполезно), но тогда зачем он мной управлял со следящего аппарата? Может быть, он, зная план этих действий, заранее вносит в них крошечные коррективы? Малюсенькие: просто в неподходящий момент дрогнет рука у оператора подземной машины или хирурга...

Зачем же такие сложности?

В кабинет заглянул Анри. Не входя целиком, он отыскал меня взглядом, как в тот раз, когда привез злополучные лыжи, и позвал:

- Идем, перевяжу руку.

Чтобы не затевать прилюдный спор, под заинтригованными взглядами одноклассников я вышла из кабинета.

- Ничего такой предлог... - буркнула уже в коридоре и осеклась, встретившись взглядом с Анри.

Он был словно вымотан приступом болезни: лоб напряжен, глаза покраснели, на щеках и подбородке светло-рыжая неряшливая щетина.

- Перевязать тоже надо, - согласился он и уверенно, как будто не раз бывал в "Каменном соло", направился в сторону апартаментов доктора Вильгельма, в медицинский кабинет.

В кабинете Анри уже не чувствовал себя, как дома. Он немного повозился, ища какие-то растворы, бинт и ножницы, протирая успевший запылиться стол. Молча кивнул на табурет, и я села, положив больную руку на влажную поверхность.

- Ты отомстила, - разрезая вчерашнюю повязку, констатировал он. - Теперь возвращайся.

- Я не мстила, - возразила я, почти не соврав: местью была лишь короткая трансляция Микаэлю текущего события. То есть, соития...

Анри кивнул и надел очки, висевшие над столом.

- Тем не менее, Мику настолько плохо, что это должно тебя удовлетворить.

Не заинтересовал.

- Это он тебя послал?

Закончив резать бинт, Анри снял старую повязку. Смотреть на руку, пострадавшую по собственной вине, мне было почему-то стыдно.

Он коснулся пульта, и стол осветился изнутри. Сквозь очки Анри видел мою кисть насквозь, но ему понадобилось время, чтобы разобраться в увиденном.

- Он не в состоянии никого никуда послать. Пьян до невменяемости.

Микаэль вообще не пил то, от чего мог опьянеть, говоря, что у него своей дури достаточно, поэтому сообщение Анри меня удивило.

- Турнир же еще не кончился. Кто им руководит?

- Ну, махнуть рукой, чтобы открыть второй турнирный день, он еще смог. Сейчас трезвеет, чтобы хотя бы закрыть, как надо.

- И с чего ты взял, что ему плохо?

Анри не ответил. По тому, как он виновато прикусил губу, я поняла, что к опьянению Микаэля он имеет непосредственное отношение. Это, да еще его замученное состояние, вдруг привело меня к неожиданному выводу:

- Ты - его эмоциональный симбионт. Чувствуешь то же самое, да? И напоил его, чтобы не мучиться?

Анри откинулся на спинку кресла, устало опустив голову.

Я набралась смелости и посмотрела на несчастную руку. Выглядела она не так плохо, как я представляла. Шрамы останутся, жаль.

- Живешь чужой жизнью. Стремишься испытывать те же ощущения, на какие способен человек, границы "тишины" которого гораздо шире твоих, но свои раздвигать не хочешь. Почему? Слабак, боишься, что не хватит энергии на всех, кто притягивается к такому солнцу?

Анри молчал, недобро глядя исподлобья куда-то перед собой. Блики света в очках мешали увидеть, куда.

- И все хорошо, пока он счастлив, пока он всем доволен. Но страдать вместе с ним ты не хочешь.

Анри молчал.

- Психокоррекция, - наиядовитейше напомнила я.

На это он ответил - усмехнулся и перевел ставший спокойным взгляд на мою руку.

- У нас не принято отказываться от эмоций, возникающих из привязанности. От любви. Она священна. Ладно, признаю, что смалодушничал. Я не выдержал этого ада.

Он опять склонился над раной. От его взгляда я ощутила в ней легкую щекотку.

- Не вернусь. А Микаэля мне не жалко, он получил то, на что нарывался, когда стал за мной ухаживать.

Анри смочил кусок бинта раствором и наложил его на рану.

- Или вы ожидали, что я сама побегу за Микаэлем, как приблудная собачонка, сразу после того, как впервые увижу? Поэтому была разыграна сцена, в которой он мог показать себя во всей красе?

Анри хмыкнул.

- Ну, не как собачонка... А, в общем, да, мы были уверены, что одного лишь знакомства будет достаточно, а дальше тебе не придется объяснять необходимость каждой следующей встречи - ты сама будешь с нетерпением ее ждать. Это очень облегчило бы задачу. Но у тебя не возникло нормального для девушки желания заполучить крутого парня, и Мик оказался в несвойственной ему роли ухажера. Поделом, конечно.

Руку покалывало: лечебный раствор проник в ткани.

- Ты боишься, что Саша его убьет?

Анри закусил губу и пронзительно посмотрел на меня.

- Об этом я даже думать не хочу.

- Не убьет - я не обижена. Мне, наоборот, хорошо: вы все были как заноза в моей жизни, и сейчас, когда я от вас избавилась, все просто снова так, как надо.

Связь Саши с Микаэлем, протянутая через меня, рвется. Это плохо, ведь они снова будут ненавидеть друг друга и пытаться убить. Я готова принести им в жертву свою жизнь? Нет.

Саша сильнее, он останется.

Анри, получивший это незакрытое умозаключение, возмущенно засопел и убрал высохший бинт. Не спеша начал накладывать новую повязку.

- Если ты не обижена, обдумай, пожалуйста, некоторые варианты. Первый: Мик становится твоим персональным телохранителем. Как и было раньше, только честно. Больше ничего: ты - клиент, он - охранник.

- Честно - это когда охранник там, где клиент, а не наоборот - клиент там, где охранник. Он так сможет? Чтобы не я теряла время у него дома, а он был там, где хочу находиться я?

Анри задумался. Ему явно хотелось обойтись малой кровью и сделать так, чтобы изменилось как можно меньше.

- Мне кажется, ты нас всех ненавидишь за то, что мы знали про девушек Микаэля и, как ты считаешь, смеялись над тобой.

Черт! Да. Именно так я и считала. Мне представлялось, что каждый из них смотрит на меня с насмешкой и думает: "Дурочка мнит себя избранной. Знала бы она, с кем ее любимый провел ночь!"

- Мы прекрасно видели, насколько сильно он тебя любит. Мы боялись, что ты не простишь измены, мы убеждали девочек не лезть к нему, и очень часто - успешно. Он далеко не каждую ночь был с кем-то, поверь. Ты нам нравишься, а мы нравимся тебе. Да, наши интересы не совпадают, но мы уважаем друг друга и находим, о чем поговорить.

Аналитик хренов. Нашел ведь нужные слова, чтобы камень у меня в груди начал размягчаться...

Нет. Без обид, но я пережила невероятное унижение, и хочу о нем просто забыть, а так не получится.

- Второй вариант?

Анри подумал и кивнул.

- Второй: поступить, как мы. Выделить ему хотя бы один день в неделю.

Я не сразу поняла, о чем он говорит. Встречаться с Микаэлем по расписанию?! Потому что должна за его любовь?! Кровь бросилась мне в лицо, и Анри поспешно добавил:

- В две недели. В месяц. Только представь, что он будет жить ожиданием этого дня! Каждый из них будет незабываемым!

Меня передернуло от энергии, которую Анри вложил в свои аргументы. А потом еще раз - когда я вообразила подобное свидание.

- Нет, Анри. Это вообще никак не возможно.

- Почему?!

- Я брезгливая! Мне не нужно то, чем пользовалась до меня толпа женщин!

Он замер. Только кадык беспокойно перекатывался по горлу.

Ну да, мое объяснение прозвучало так, будто я не считаю всех прочих девушек достойными себя, будто я загордилась. М-м-м... а ведь так и есть. События недавнего этапа моей жизни не прошли даром.

Ладно - меня занесло. Но разве Микаэля это оправдывает?

- Анри, он обещал стать таким, как мне надо. Он обманул.

- Вовсе нет. Он стал таким, и ты в него влюбилась. Просто он был таким, как тебе надо, только для тебя. Когда ты его не видела, он был другим.

Анри тянул время. Перевязку давно можно было закончить, но он накладывал каждый новый слой бинта очень медленно, словно это требовало усилий.

- А зачем он был другим? - спросила я.

Анри удивленно вскинул бровь. Пришлось объяснить суть вопроса:

- На тебя не вешаются девушки. Ты не привлекателен для них. Ты намеренно непривлекателен. У тебя на лице написано: "Сделаю больно", и только для Марианны этой надписи нет, потому что только она тебе нужна. Микаэль очаровывает всех, кого встречает - зачем? Если он так сильно меня любит, зачем он нравится другим?

Новый слой, снова очень медленно. Я поняла: Микаэль через него чувствует мое присутствие, и в эти минуты спокоен, как если бы я была рядом с ним.

- Он такой, Лора. Он не имеет права измениться. Он именно такой важен для многих людей, которых он связывает между собой. Людям необходимо кем-то восхищаться, необходимо знать, до какой степени можно быть сильным, красивым и ярким.

...Ну, да. Мир стал интереснее, когда я познакомилась с Микаэлем. Ну да, если забыть о вчерашнем унижении, он точно имеет ценность. Но лучше любоваться им издали.

- Всё? Варианты кончились?

Анри чуть поразмыслил:

- Обсуждаемые - кончились. Лора, время лечит. Подумай снова об этом завтра, или через неделю, когда, вот увидишь, произошедшее не будет выглядеть таким драматичным. Только не заканчивай сейчас.

- Анри, я решила, как мне будет лучше: в дурацком фарсе больше не участвую. Мы расстались. И не смотри на меня, как на убийцу, время лечит. Уже через неделю он про меня забудет. Завязывай, и пойдем каждый по своим делам.

Наверное, моя собственная уверенность в этих словах прозвучала убедительно - Анри горько вздохнул, намотал последний слой и закрепил повязку.

- Микаэль не только был твоим парнем, он тебя еще и охранял. Как решить эту проблему?

А она разве была моей?

- Наверное, Кастор предвидел возможность такого исхода своей провокации. Думаю, он об этом позаботится.

Анри снова протер стол и положил всё, чем пользовался, по своим местам.

- Странно, что тебя это не волнует, - завершив уборку, подытожил он. - По-моему, лучше быть с Микаэлем, чем оказаться парализованной или взаперти.

И ушел, оставив меня размышлять о не самых приятных перспективах.

Анри был прав. Я должна была подумать о безопасности - своей и окружающих.

Не отвлекаясь больше на эротические воспоминания, я доделала свою задачу в проекте Алана и Джеппо и покинула кабинет.

Поговорить с Кастором начистоту? Вроде бы, это проще и вернее всего, ведь он всё это время вел себя, как друг, и представить его врагом, вопреки откровениям Микаэля, было трудно.

Впрочем, это мог быть его экзекуторский прием: он внушил доверие к себе. И как же мне хочется, чтобы он на самом деле оказался другом!.. Наверное, это очень хитрый прием.

Почему не спросить прямо? Если Кастор подтвердит хотя бы факт моей потенциальной опасности - это уже будет огромным облегчением, ведь мы вместе сможем продумать оптимальный способ защиты, и я сознательно буду соблюдать правила осторожности. Это решит хотя бы половину проблемы!

Но этим я дискредитирую Микаэля, который не должен был раскрывать профессиональные секреты, а мне, не смотря ни на что, его жаль. Это во-первых.

Если посвящение меня в грозящую опасность позволило бы решить проблему, почему Кастор так не поступил? Это во-вторых.

Внутренний стопор запрещает мне это делать, создавая ощущение тревоги - в-третьих.

Как же с ума-то не сойти?

Возвращаться домой и гонять в голове ночь с Игорем, как было предусмотрено планом, не хотелось. Она оказалась слишком важной для него, настолько значительной, что использовать ее как прикрытие теперь было противно. Я чувствовала себя вандалом, у которого проснулась совесть.

А без прикрытия являться к Кастору опасно.

Пришлось вернуться в школу и, устроившись на скамейке на заднем дворе, попытаться обдумать все еще раз.

Может он следить за мной здесь? Не кружит ли где-то над головой муха-шпион? Управляет ли Кастор мной сейчас? Видит ли он мою тревогу? Как же не хочется знать, что ответ на все эти вопросы - утвердительный. Не хочу я жить в таком мире. Как жаль, что нельзя поговорить хоть с кем-нибудь об этом! Если бы можно было открыться Ангелине и Веронике, мне стало бы спокойнее. Хотя бы просто поговорить...

Задний двор "Каменного Соло" был заполнен макетами и опытными образцами студентов, и я незаметно для самой себя отвлеклась на новые постройки, возведенные младшими школьниками. Несколько макетов оказались очень интересными, и я застряла возле них надолго, считывая записанную на их поверхности информацию. Потом анализировала. Потом оставляла предложения по корректировкам. Желание не жить испарилось.

Архитектура - моя жизнь, моя страсть, мое счастье. Мне не важно, кто за мной следит, и чем я больна, пока у меня есть возможность работать. А ее отнять никому не под силу.

Наступил вечер. Внутри зацарапался голод.

Настолько сильно, что утолить его требовалось немедленно, в ближайшем месте, где водится еда. По счастью, это место было в ста метрах от ворот школы - кафе, куда я и одноклассники заглядывали очень редко ввиду постоянного наличия еды в школьных автоматах.

Оплатив ужин, я заняла самый дальний столик в углу зала, спиной к входу, надеясь, что останусь без внимания со стороны переживающих за Микаэля.

Села и сразу вспомнила прошедшую ночь. Растворившуюся в небытие сказку...

В один момент огромная часть моей жизни оказалась ложью, и нет гарантии, что в следующий миг не окажется гипнотическим мороком всё остальное, что я о себе знаю. Как зыбка правда...

Поговорить с Сашей?

Зачем? Он может противопоставить что-нибудь Кастору? А станет? Ведь Кастор всё делает правильно?

И все-таки: он наблюдает за мной сейчас или нет? Из того, что рассказал Микаэль, вытекает, что за мной надо следить постоянно, ведь безумие настигает внезапно, хотя и имеет какие-то предвестники. Саша может ответить на этот вопрос?

Почему Саша? Почему не сразу Президент?!

Чтобы спросить господина Президента, нужны ночь и боль.

- Лора, добрый вечер... Приятного аппетита!

Напротив меня оказалась Каролла. Как и вчера, решительная и самоуверенная, она немного нервничала - ее выдавали плотно сцепленные на столе пальцы.

Кто-то меня узнал и "пустил волну". А пробыла я здесь не больше пятнадцати минут. Какие же они быстрые!

Интересно, почему меня так сильно раздражает пожелание приятного аппетита? Из-за его нелогичности: аппетит либо есть, либо нет? Эта глупая фраза кажется даже обидной, словно кто-то вмешивается в мое личное пространство, в мое право определять, вкусна еда или противна.

- Ты выиграла? - холодно спросила я.

Двусмысленный вопрос сбил ее с толку. Подумав, она ответила:

- Нет. Выиграла ты.

Если бы я знала, что участвую в соревнованиях, то сошла бы с дистанции еще на старте.

- Я не играла.

Взгляд Кароллы стал умоляющим, а пальцы сцепились еще крепче.

- Не бросай его. Пожалуйста.

Округлившиеся глаза с бровями "домиком" ей очень шли: нос так стал тоньше, подбородок острее, губы пухлее. Такое выражение на лице сильной женщины создавало ощущение драматизма и особой важности происходящего. Я позволила себе полюбоваться Кароллой целых полторы минуты.

- Так приятнее с ним встречаться - в обстановке секретности, скрываясь и шифруясь? Ощущения ярче?

В ответ от нее прилетел слабый импульс стыда - я угадала.

- Нет, - тем не менее, соврала она, - я хотела бы оказаться на твоем месте. Быть его невестой, и чтобы все об этом знали. Скрываться и шифроваться - унизительно.

Униженной Каролла не выглядела. Мне осталось только допить чай, но сбегать побежденной не хотелось. Разыгрывать драматические сцены не хотелось тоже.

- Я не в настроении говорить о тебе, - спокойно уведомила я.

Она смущенно опустила глаза в пустую тарелку.

- Я не собиралась... прости. Ему сейчас очень плохо.

Представить "плохого" Микаэля оказалось невозможно. Жалости я не почувствовала, зато чай показался очень вкусным - с нотками усталости и дождливой хвойной ночи. Такой бы пить всегда.

- Ты кому-то обещала сообщить мне это? Ты сообщила. Если спросят, так и скажу.

- Возвращайся, - глухо произнесла она, по-прежнему глядя в тарелку.

- Десять баллов за артистизм, - оценила я. - Можно забрать посуду? Здесь самообслуживание.

- Ты вернешься?

- Только из-за того, что ты меня попросила и сказала: "Ему плохо"? Нет.

- Ему очень плохо, - упрямо повторила Каролла. - Он на себя не похож. Ему больно. Вернись.

- Угу. Я вернусь, и ты будешь периодически на него прыгать...

Она помолчала немного, потом ответила, хотя и так всё было ясно:

- Я не знаю. Бывает, мне до жути его хочется, до потери гордости и совести, и если так снова будет - я снова к нему приду. Что тебя настолько расстраивает? Ты не найдешь себе занятие на одну ночь? Умрешь от ревности? Брось. Нельзя, чтобы на одном человеке концентрировались все мысли, надежды и желания. Всегда можно отвлечься от временных неприятных эмоций, тем более, зная, что завтра он снова будет с тобой.

"Ну поделись игрушкой, ну жалко тебе, что ли..." Песочница.

- И много вас таких? - быстрее сказала, чем подумала, я. - Сколько ночей на неделе мне надо будет знать, что завтра он снова окажется моим?

Пропустив удар, Каролла обиженно нахмурилась.

- Не знаю. Общества поклонниц не существует. Но таким, какой сейчас, он вообще никому не нужен.

Я собрала посуду и ушла. Гладкий такой ход мыслей: обеспечь мужчину, который мне нравится, а я буду с ним спать... Никогда их не пойму.

На улице меня ждал Кастор. Он сидел в своем мотоцикле, рассеянно наблюдая за выходившими из кафе посетителями.

- Привет, - ловко завалив на лопатки мгновенно подкравшийся страх, почти пропела я. - Кого-то ждешь?

- Тебя, кого же еще? - вздохнул он.

- Зачем?

- Домой отвезти, подопечная. Раньше я всегда знал, хотя бы примерно, где ты находишься, а теперь мой канал ты закрыла.

- Угу, - кивком подтвердила я. - Но я же не маленькая, чтобы забирать меня из школы.

Кастор показал глазами на мои наручные часы.

- Так ведь поздно уже. Правильный опекун должен волноваться.

- Но ты, вроде, неправильный?

Заставив себя улыбнуться, я села в мотоцикл позади него.

- Только отдельными местами, - шуткой отозвался он, и, заняв нужное положение, стартовал к дороге.

Дома, не найдя другого выхода, я снова "включила Игоря" и попросилась в гости к Ангелине и Георгию. Кастор пришел следом.

Впрочем, едва я объяснила проницательной Ангелине свое "грустное лицо" расставанием с Микаэлем, как она вспомнила к случаю историю из жизни своих знакомых и рассказала ее так, что все собственные воспоминания выдуло у меня из головы словно порывом ветра. Звенящий голос Ангелины и ее исключительное умение рассказывать заколдовали меня на два часа, унеся в Другую Страну и еще какие-то страны, в деревни, о которых почти ничего не знала, на корабли, пересекавшие моря, в лаборатории, рассекреченные лишь недавно и лишь на десять процентов, во времена, когда компьютеры были огромными, а Нашей Страны не существовало совсем. Я тогда поняла, что мы, телепаты, навсегда потеряем со смертью наших родителей - умение передавать свои мысли и опыт словами, мастерство подбирать их, описывая не только события и вещи, но и свое отношение к ним. В тот момент мне казалось, что эта потеря будет чудовищной, ведь исчезновению подлежит речь, которая считается основой интеллекта, отправной точкой эволюции человека.

- Я думаю, Лора, - сделав значительную паузу, закончила Ангелина, - вам нужно дать возможность Микаэлю исправить свою ошибку. Поверьте, что бы между вами ни случилось, всё еще можно изменить.

Кастор, задрав правую бровь, пристально посмотрел на меня, и мне пришлось сбивчиво пообещать обдумать это.

У себя в комнате я приняла душ, надела удобную одежду и выбралась через окно на крышу. По плану следовало спуститься по внешней лестнице и уйти подальше от дома, но небо оказалось таким серо-свежим, а крыша - шершавой и мягкой, что я рискнула остаться и села там, где оказалась.

Ночь была прекрасна. Она закрыла от меня полупрозрачным покрывалом всё, что тревожило и приводило в отчаянье. Ночь сделала это неважным. Слабо светившие звезды говорили, что ничего нового со мной не случилось: когда-то, с кем-то, и не раз такое уже происходило, и всё ушло в небытие, осталось там, куда попадут и мои страдания уже очень скоро.

Очарование ночи настигло внезапно, но почти сразу, медленно и незаметно, стало рассеиваться. Я почувствовала, как Игорь в своей комнате ждет, что я снова приду, и как исступленно он этого хочет, как изо всех сил избегает думать обо мне Микаэль, и вернулась в мир человеческих ощущений, и вспомнила, зачем залезла на крышу.

Боль. Придется вновь потревожить несчастную руку. Ничего, завтра покажу ее Натэлле и, если надо, обращусь к врачу.

Сжав больные пальцы в кулак, я надавила на рану правой рукой. Боль пришла, но я сразу прогнала ее и вызвала из памяти образ Президента.

"Не могли бы вы ответить еще на один вопрос?"

Ожидание продлилось лишь пару секунд.

"Лора? Конечно, я тебя слушаю".

"Я недавно узнала про имплантаты. Скажите, они работают на протяжении всей жизни?"

Короткая пауза, вначале окрашенная удивлением, завершилась догадкой.

"Эм. А от кого ты узнала про них, Лора? Впрочем, не отвечай, я и так догадываюсь: от кого-то из военного направления "первой волны". Медицинское направление знает правду. Имплантатов, вживленных в череп сразу после рождения, не существует. Это продукт чьего-то воображения, размноженный до состояния легенды".

Бух. Что ж такое? Я уже успела поверить и в них, и в их необходимость, и смириться с ними.

"Зачем же их было придумывать?"

"Ну... Не самый простой вопрос. Мы пришли к выводу, что ребятам надо было считать себя особенными в сравнении со сверстниками-иностранцами не по уровню развития, которого, имея возможности, те вполне могли бы достигнуть, поравнявшись с вами, а в предпосылках этого самого развития. Им нужно было знать, что иностранные ровесники никогда не смогут овладеть такими же навыками, какие развили в себе они. Не берусь утверждать, что этот вывод верен".

Во всяком случае, он обоснован. Бойцам хочется считать "нашестранцев по рождению" не такими, как все другие люди, некими киборгами или новым этапом в человеческом развитии. Зачем? Чтобы было проще с ними сражаться? Чтобы не жалеть их как устаревшие модели?

Нет, быть не может, не хочу о таком думать. Наши родители - наша прочная связь с нетелепатическим человечеством. Пока мы любим родителей, мы не сможем с пренебрежением относиться ко всем нетелепатам.

"Господин президент, а как вы сами к этому мифу относитесь?"

"Он меня не беспокоит, Лора".

"Он очень правдоподобен".

"Разве? Проще поверить в микроскопический приборчик, программирующий и стимулирующий активность определенных клеток мозга, чем в сложные приемы воспитания и обучения?"

"Э-э... да. Простите. Мы привыкли к стремлению человека автоматизировать сложную и кропотливую работу, тем самым сокращая затрачиваемые на нее усилия и время. В существовании такого "приборчика" не было бы ничего удивительного".

"Нет, Лора, нет. При моей жизни никогда такая гадость не будет создана. Всеми нашими возможностями, пусть с трудом и долго, каждый новый нашестранец будет овладевать сам. Это принципиально. Почему - даже объяснять не буду. Ты умница, немножко подумаешь и сама поймешь".

Уже поняла. Телепатия должна быть личным достижением, а не программируемой функцией.

"Спасибо, Господин Президент. Спокойной ночи".

С каждой новой правдой истина становится всё туманней.

Итак, Кастор обманул Микаэля.

Я не сойду с ума.

33. Палач

Сначала я почувствовала влагу на своих щеках, и лишь потом - обиду. И еще гнев.

Кастор, проклятый кукловод, крутил, как хотел, и мной, и Микаэлем, и Медеей, и Ксандрией, и многими другими. Что, интересно, он сказал школьному руководству, убеждая подыграть ему в спектакле с лишением папы родительских прав?

Хотя какая разница. Наверняка у них, как и у "первой волны", есть какие-нибудь убеждения, оправдывающие лишение другого человека жизни. Привычной жизни. Позволяющие сломать его к черту только потому, что существует нечто важное, во что этот несчастный не вписывается.

И это место я считала лучшим на планете?! Раем, где всегда тепло и спокойно, сытно и уютно, где можно воплотить любую мечту, а мечты каждого человека имеют огромную ценность для всего общества, где невозможно быть одиноким, где завидуют не богатству и удаче, а силе воображения, где гордятся не достатком, а результатами работы? Да, это всё - о Нашей Стране, но она не рай. Здесь, как везде, с древних времен, как у любых стайных животных - сильнейшие опасны.

У кого просить защиты от экзекутора?

А разве сама не справлюсь?

Боль, значит, он не любит, даже заблокированную, дезориентирует она его, хм.

Явлюсь-ка ему во сне, как настоящая, как будто стою на кухне и режу хлеб. Здоровенным таким ножом. Нарисовать образ лица, зафиксировать, отправить "картинку"...

Нож от неловкого движения вырывается из пальцев, переворачиваясь, взлетает и падает острием вниз на ладонь, лежащую поверх разделочной доски... Рука, прости еще раз. Завтра, обещаю, поедем в самую настоящую больницу к самому настоящему врачу, который нас обязательно вылечит, а пока я снова тебя сожму.

О-атличная боль!

Что, действует?

Из-под крыши раздался шум, будто что-то не очень тяжелое рухнуло на пол и повалило еще какой-то предмет. Что там?

Кухня. Я сижу над кухней, в этом месте дом не имеет второго этажа, а крыша лежит под небольшим удобным уклоном. Значит, Кастор там, а не у себя, и не спит?! Значит, я отправила ему не сон, а морок?

Морок на игру спящего мозга не списать - я попалась.

- Лора! - мое имя вырвалось из-под крыши глухим рыком. - Что ты делаешь?! Зачем?

И тут же в грудь проник мертвенный холод. Вот он какой, не просто страх - ужас.

Кыш! Это не инстинктивное предупреждение об опасности, а атака, и я знаю, как ее отразить. Просто не замечать.

Нет-нет, эта гадость еще понадобится... Жаль терзать руку, но наш с Кастором поединок только начался, и я очень нуждаюсь в своем единственном оружии. Можно ли преобразовать страх в боль? А почему нет? Загнать его туда, где он превратится в спазм!

Я мысленно приказала ледышке спуститься от сердца вниз, в область нежных органов, любящих в спокойное время мучить меня без толку. О! Круто! А теперь отключиться от боли!

Злорадно ухмыляясь, я послала на кухню новый собственный морок, злорадно ухмыляющийся.

- Лора! - вновь рявкнул Кастор.

Он мысленно скребся в мою "тишину", но я придушила и любопытство, и желание высказаться.

- Пре!кра!ти!..

Новый приступ паники сжал в комок мои внутренности. Когда же до него дойдет?

- Лора-а-а!

Так он разбудит Георгия и Ангелину. Не стоит их пугать.

Мысленно уклоняясь от новых атак, представляя их снарядами, прицельно летящими на меня, я быстро вернулась в комнату и спустилась на первый этаж.

Кастор, вцепившийся обеими руками в стены, словно застрял в дверном проеме кухни, будучи не в силах выйти или остаться. Его лицо было перекошено, а в глазах блеснуло отчаянье. В три прыжка преодолев коридор, я втолкнула его в кухню и закрыла дверь. Упав на пол, он приподнялся на локтях, а потом вскинул на меня непонимающий взгляд.

- Будешь атаковать снова? - переведя дыхание, поинтересовалась я.

Кастор опустил глаза и мотнул головой. Не надо давать ему слишком много времени на обдумывание.

- Твои родители перед расстрелом чувствовали страх?

Он замер на вдохе. И всё же ответил:

- Нет. Конечно, нет.

Странно, но этот вопрос, хотя, скорее, не сам вопрос, а ответ на него, подействовал на Кастора успокаивающе. Он откинул голову, уперев ее затылком в кухонный шкаф (в шкафу чуть слышно звякнули чашки, вставленные одна в другую), и посмотрел на меня из-под ресниц, ожидая следующего удара.

- Неплановое отключение отопления - твоя работа? - тут же врезала я.

- Да, - ровно-бесцветным голосом подтвердил он.

- Чем ты напугал Медею?

- Проявлениями генетической предрасположенности к параноидальной шизофрении, унаследованной от матери.

- И всё?

- Тем, что ты настраиваешь ее сына против нее.

- Ты помог Микаэлю познакомиться со мной?

- Только отправил тебя в магазин, который он подготовил. - Тут он усмехнулся и добавил: - Я бы провел такую операцию совсем иначе.

- И ты сделал так, чтобы после комиссии мне некуда было пойти, кроме твоего дома?

- Да.

- Подстроил аварию, в которой Вероникин отец получил серьезную травму? Как?

- Пообщался с ним днем раньше и сделал настройку отключить автоматику и направить машину в стену.

- Это могло его убить.

- Нет, ни за что. Жизнь нашестранца важнее всего. Я знаю свою работу.

- И так же сделал настройки врачам, которые меня оперировали? Зачем?

- Да. Затем, чтобы ты не смогла уехать с классом из Нашей Страны.

Ну, в общем, это лишь подтверждение догадок, которые казались невероятными.

- А что ты сказал Ксандрии?

- Что твой отец испытывает к тебе сексуальное влечение, прогрессирующее на фоне личностной деградации, и что оптимальный способ избежать преступного посягательства - изоляция тебя от семьи...

...Я пришла в себя от щекочущей холодной струйки, пробежавшей по спине от шеи до поясницы. В трясущейся руке прыгал пустой стакан. По лицу, преодолев барьер волос, тоже стекло несколько капель.

- Как в такое можно было поверить? - растерянно пробормотала я, чувствуя, что ноги становятся мягкими.

- Там, откуда она родом, подобное периодически случается.

Мне показалось, что я сплю. Чтобы очнуться окончательно, я швырнула стакан в Кастора, тихо надеясь развеять кошмарное видение. Еле заметный жест рукой - и стакан разлетелся на сотню осколков, ударившись о керамическую плитку в десяти сантиметрах от чудища, в которое превратился мой опекун.

- Что дало тебе право так поступать с людьми?

- Необходимость.

Кастор, не сводя с меня взгляда, медленно сел, подтянув к груди одно колено и обняв его рукой.

- Какая необходимость?

Он зажмурился, а потом надавил большим и указательным пальцами на веки.

- Вот, значит, что ещё... кроме снов и мороков. Но не всегда, правда? А при каких условиях?

Пока не догадался. Пытается уйти от ответа, но не может скрыть от меня свои рассуждения. Придется задавать конкретные вопросы.

- Зачем ты обманул Микаэля?

Кастор вдруг улыбнулся.

- Не обманул. Позволил ему обмануться. В свою мнемотеку я его не впускал, он сам влез, но, поскольку я знал, что он так сделает - ему попались именно те записи, которые я для него приготовил.

- Тебе было нужно, чтобы он за мной следил?

- Да.

- Зачем?

Он сжал челюсти, словно пытался сдержать слова, которые не мог не произнести.

- Лора, пожалуйста... Я тебя изменил, и должен был знать, как и когда проявятся эти изменения.

Ноги всё-таки держали плохо. Я села на корточки.

- Что ты во мне изменил?

- Лора, прошу тебя... Я представляю, что ты чувствуешь, и твой гнев мне понятен. Пожалуйста, доверься. Осталось совсем немного. Я всё тебе объясню, всё расскажу, но надо закончить.

- Что закончить?

Его руки безвольно повисли над полом, и он поймал мой взгляд.

- Лора, я сильнее. И с тем, что ты мне сейчас навязываешь, я справлюсь.

Я знаю.

- Но нам не нужно становиться врагами.

- Ты атаковал меня страхом.

- А ты меня - болью.

- Потому что ты мной манипулировал. Так обращаются только с врагами.

- В тебе говорит подростковый максимализм. С друзьями так тоже обращаются.

- Вот поэтому у тебя нет друзей.

- Не поэтому. У меня нет друзей, потому что я экзекутор, а людям неприятно общаться с носителем зла. Они этого даже не осознают, просто сторонятся, и не объясняют себе, почему. Как только я изменю свою профессию, друзья появятся.

- Ты так себя утешаешь?

- Хм, нет. Пока я палач, я сам не хочу ни с кем сближаться. Эта профессия - как форма, от которой зависит содержание.

- Тебе она нравится?

- Никакого удовольствия от того, что мучаю людей, я не получаю. Когда добиваюсь нужного результата - испытываю удовлетворение, как любой нормальный человек, ответственно относящийся к своей работе.

- А я что натворила?

- Ничего. Если бы натворила, знала бы - был бы приговор.

- Тогда почему ты сломал мне позвоночник?

- Потому что иначе изменения не проявлялись. Всё, Лора, хватит.

- Что ты во мне изменил?

- Приоритеты в твоей "тишине". Это долго объяснять.

- Как ты это сделал? Я ведь была защищена со всех сторон!

- Защита ослабла, когда ты выпила... помнишь, после заседания комиссии я дал тебе...

- "Традиционный напиток"! Помню. Это сняло защиту?

- Нет, но перевело тебя в мою "тишину". Ты унесла из моей в свою то, что нужно.

- Не было ничего такого.

- Ты видишь не всё, что с тобой происходит. Есть очень много техник работы с чужим восприятием, которым в школе не учат.

Он вдруг поднес к губам руку, словно пытаясь заткнуть себе рот. В этот момент ко мне пришло понимание собственной обреченности. Оно, конечно, меня не напугало.

- То есть ты можешь влезть в мир любого человека и сделать с ним что угодно?

- Я имею возможность сделать это. Но не имею права.

- А я? Откуда у тебя право менять меня?!

- Я его присвоил. И взял на себя ответственность за твою жизнь. Просто поверь, что с тобой не случится ничего плохого. Ты получишь больше, чем планируешь сейчас, у тебя будет не только твоя работа, но и много другого.

- Зачем тебе это? Почему я?

Вместо ответа Кастор прикусил указательный палец и долго, выжидающе посмотрел на меня. Понятно. Действие голоса закончилось. Что делать теперь?

Уходить отсюда, конечно! Покинуть дом Кастора, убраться из этого квартала, а потом уже решить, куда податься.

Да просто вернуться домой, к папе!

Я медленно поднялась на ноги.

- Лора, останься.

И не слушать Кастора.

- Лора, прошу, еще немного, и я всё тебе расскажу. Ты сама поймешь, что так лучше.

Повернулась к нему спиной, чувствуя, что он тоже встает.

Не заходить в свою комнату, уйти как можно быстрее. Не будет же он меня удерживать? Не схватит ведь за руку, не уволочет в подвал, не заткнет рот? Не убьет? Конечно, нет. Он не станет так откровенно нарушать мои права.

Я сейчас спокойно выйду отсюда, приду к себе домой, лягу в свою постель, а утром продолжится жизнь, прерванная Кастором полгода назад.

И расскажу обо всем Президенту.

Горячие пальцы Кастора впились мне в локоть.

34. Сновидения

И ничего не случилось.

То есть, Кастор не связал меня и не запер в подвале, не заткнул рот и не убил.

Он произнес всего два слова, и желание уйти исчезло. Мы долго говорили с ним, сидя на кухне, но уже не на полу, а за столом, пили чай, заваренный им из пахучих сухих трав, и он что-то рисовал карандашом на листе бумаги... Но я не могу вспомнить, что он говорил и что рисовал.

С того момента моя жизнь стала похожа на череду сновидений, одно другого сказочнее, перемежавшихся какой-то невнятной рутиной, не оставившей следа в памяти.

Южный остров, из нескольких, выкупленных Нашей Страной у Островного Государства для превращения в цивилизованный рай, комплекс Курорт-Парк.

Я лежу на мокром надувном матрасе, подставив спину жаркому солнцу. Мокрые волосы закрывают от него лицо: я только что плавала до одури и выбралась на пляж, шатаясь от усталости. Сквозь длинные пряди я вижу Кастора: он сидит совсем близко в плетеном кресле и медленно, маленькими глотками, что-то пьет из запотевшей бутылки. Его кожа уже не бледна, он теперь темно-золотистый. Золотистый оттенок - это солнечные блики на тонких светлых волосках, покрывающих его руки и ноги.

Я чувствую блаженство.

Откуда-то сзади, рядом с Кастором, звучит хрипловатый мужской голос:

- Кажется, теперь я знаю, почему новичкам советуют поселиться именно на этом острове, - слова на иностранном языке, но я их понимаю. Не отвечаю, потому что говорят не со мной. - Из-за аэропорта.

- Аэростанции, - лениво поправляет Кастор.

- Да, - соглашается его собеседник рассеянно, будто не слыша. - На это можно смотреть вечно.

- Первые три дня, - роняет Кастор.

Я смотрю на небо. Над верхушками пальм поднимается верхолет - бесшумно, плавно и легко, словно огромную машину только что небрежно подкинула ладошка ребенка. Сейчас, в вышине, его крылья трансформируются, он изящно перевернется, ляжет на них и за секунду скроется из виду.

- Почему до сих пор так летают только нашестранцы? Они не продают свои технологии? - с завистью, и от этого горячо восклицает голос.

- Не продаем, - акцентируя окончание, отвечает Кастор.

- Почему? - в голосе слышится догадка и азарт - его хозяин обрадовался возможности задать нашестранцу не только этот вопрос, но и многие другие.

- Ни к чему. Денег нам хватает.

- Да ладно! Денег никогда не бывает много!

- Деньги нужны, пока есть потребности, удовлетворяемые за деньги.

- А у вас их нет?

- Есть. На них нам денег хватает.

- Вам нравится быть круче других?

Пауза: Кастор хочет честно ответить на заданный вопрос и анализирует свои чувства.

- Некоторую гордость я ощущаю, - наконец, признает он. - Но не думаю, что мы принципиально круче вас, потому что знаю: если наши ученые до чего-то дошли, то и ваши дойдут. Возможно, придумают что-то еще лучше.

Ответ направляет энергию собеседника в позитивное русло. Я думаю, что Кастор использовал примитивный, но безотказный приемчик.

- Если не секрет, во что вам обошлась путевка? - задает следующий вопрос незнакомый голос.

- Ни во что, - с осторожным вздохом отвечает Кастор. - Нашестранцы раз в год две недели отдыхают здесь свободно.

Минута нехорошей тишины.

- Все нашестранцы? Или от должности зависит? - напряженно уточняет голос.

- Зависит только от желания.

- А если захочется побыть здесь дольше?

- Дольше - за деньги. В такой же сумме, какую платите вы... ну, или ваш туроператор.

- Вы только сюда приезжаете бесплатно? - это уже другой голос, женский, преисполненный иронии.

- Нет, у Нашей страны есть и другие похожие комплексы. Точно не знаю, сколько, что-то около пятидесяти. Плюс отдельные отели в разных странах.

- О-о-о! - это произносят оба голоса, и мужской, и женский, с недоверчивым уважением, но продолжает уже только женский: - Когда же вы работаете, если по две недели проводите на каждом из пятидесяти курортов?

- Зачем столько отдыхать? - не понимает Кастор. - Я выехал впервые в этом году, и то из-за девочки - у нее каникулы, ей нужно сменить обстановку, иначе так и не перестанет учиться.

Голоса смеются.

- А зачем работать, если можно отдыхать?! Мы целый год вкалываем, чтобы заработать себе на отдых, и если бы можно было отдыхать бесплатно - мы бы не напрягались!

В это даже я не верю. Интересный разговор превращается в фарс с нотками истерики.

- Не работать - скучно, - небрежно отрезает Кастор.

Некоторое время в молчании все наблюдают за посадкой верхолета, а потом мужской голос нехотя признает:

- Так это... А ваши богачи куда ездят?

- Богачи? - недовольно переспрашивает Кастор. - Ничего о них не знаю.

- Ну да, - вдруг с легким сарказмом соглашается женский голос. - Откуда взяться богачам в Стране, где нет нуждающихся? Если где-то прибывает, то это потому, что в другом месте убывает, а если все равномерно... нет бедных, то и богатых не будет.

- Ерунда какая-то, - бубнит мужской голос. - Социализм. Да вы все просто зомби! Ненормально это - не стремиться получать больше денег, хоть трудом, хоть обманом, хоть воровством, чтобы жить еще лучше, чем сейчас! Это в природе человека разумного - желать большего, чем имеется в данный момент, больше, чем у друга или соседа. Размер моей зарплаты - это моя цена, а ценник - моя машина! Это... это основа самоуважения, если хотите: и самому себе, и другим показывать, что я круче!

- Кто же мешает? - усмехается Кастор. - У нас тоже любят показывать свою крутизну: работают больше, чем требуется, предлагают усовершенствования, сочиняют песни, пишут картины, снимают фильмы, соревнуются в спорте...

- Да я не об этом, - перебивает мужчина. - Какой толк в картине, если ее автор живет точно так же, как бесталанный сосед? За что уважать автора, за картину которого никто не дал миллион денег?

- Понятно, - роняет Кастор и ничего не возражает - просто не хочет тратить время.

- А у вас, кстати, какая машина? - не унимается собеседник.

- Да это неважно. В Нашей Стране разрешено использование только одного типа бытовых автомобилей - не требующих топлива, соответствующих нашим стандартам безопасности. Существует несколько разных моделей, но они одинаковы по комфорту, отличаются только вместимостью. У меня четырехместный. И мотоцикл.

- Хм! Ну, новая она у вас или старая?

- Это тоже неважно. Автомобили всем планово обновляются.

- Хм! Хм! Может, у вас у всех и заработки одинаковые?

- Одинаковые. Впрочем, если работать больше, чем на одном месте, то и заработок будет больше.

- Ха! Может, и вы все тогда одинаковые? Уравниловка так уравниловка!

- А дома? - вдруг интересуется женщина, не давая Кастору возможности отпустить колкость в ответ. - Одинаковые?

- Нет, - безразлично удовлетворяет он ее любопытство. - Одинаковых очень мало.

- Ы-ы-ы-ы! - предсказуемо реагирует мужчина. - Дайте угадаю: отличаются по вместимости! У вас лично четырехместный?

Кастор не отвечает.

- А я бы хотела так жить, - помолчав, вдруг мечтательно произносит женщина. - Спокойно, без всяких тревог и унижений.

- Каких унижений? - со смешком уточняет мужчина.

Женщина шумно вздыхает.

- Страх потерять работу унизителен. В смысле - работу как доход. Страх не иметь достаточно денег и опуститься на дно. Страх, что тебя уведет молодая наглая стерва - просто ты хорошо зарабатываешь, и плевать ей будет на твой мерзейший характер...

- Ерунда! - отрезает мужчина. - Тупить не надо, распускать нюни не надо, вот и всё. Я не хочу быть одинаковым и ездить на такой же машине, как у соседа! И у вас, молодой человек, в Стране, вспомните еще мои слова, мало кто хочет! До сих пор молчат - потому что запуганы или действительно зомбированы. Идеология равенства отупляет и ограничивает, это чума, вас всех спасать надо...

- Не говори глупостей, - обрывает тираду женщина. - Не всем в молодости изменила жена, и не все в связи с этим живут только ради того, чтобы доказать ей, какую глупость она сделала.

- Болтаешь много, - обиженно отвечает мужчина. - Любой, кто чего-то стоит, доказывает это другим. Равенство устраивает только неудачников.

- У нас о ценности человека говорит его должность и сложность работы, - флегматично вставляет Кастор, но его вряд ли слышат.

- Как приехать в Нашу Страну на постоянное жительство? - интересуется женщина.

- М-м, - Кастору не хочется отвечать, - насколько я знаю, Наша Страна по общему правилу не принимает иммигрантов. Но в индивидуальном порядке такие вопросы иногда решаются положительно. Обратитесь к Президенту.

- Президенту! - паясничая, восклицает мужчина. - Вы хоть знаете, какая репутация у вашего Президента? Говорят, он сумасшедший ученый, который хочет завоевать весь мир! А начал с захвата рынка медицинских услуг.

- Хотел бы - уже бы завоевал, - недовольно отмахивается Кастор.

Он наклоняется, набрасывает мне на спину полотенце и торопливо его расправляет. Я запоздало ощущаю жжение в небольшой области выше поясницы.

- Что у нее за следы на спине? - тут же интересуется незнакомый мужчина. - Как будто долго лежала на мятой простыне?

- Хирургические шрамы, - сквозь зубы отвечает Кастор. - От операций по восстановлению позвонков.

Я настораживаюсь: что за операции? Откуда-то из глубины всплывает неясное воспоминание о больнице, операционной, врачах...

Я снова вижу море. Оно теперь везде, кроме неба. Крошечная яхта, управляемая Кастором, мчится туда, где море и небо сливаются, а я сижу на палубе, свесив за борт ноги и вцепившись руками в поручень. Встречный ветер задрал подол белого в сиреневый цветочек платья, и солнце на этот раз припекает мои бедра, и без того загорелые.

Но вот яхта меняет курс, солнечные лучи впиваются мне в плечо, и скоро я понимаю, что встреча моря и неба отменяется: на горизонте появился скалистый берег.

Спустя час мы с Кастором, пройдя по мощеной тропинке сквозь джунгли, оказываемся перед красивым белоснежным домом, отгороженным от джунглей и луга, простирающегося за ним, низеньким декоративным заборчиком. Я нерешительно останавливаюсь перед калиткой, едва достигающей моей талии, а Кастор уверенным жестом нажимает на укрытую защитным колпаком клавишу сигнала.

- Только ничему не удивляйся, - тихо произносит он.

Через минуту стеклянная дверь дома открывается, и на крыльцо выходит невысокая стройная женщина в просторном льняном сарафане. Она немолода, но выглядит прекрасно: на гладком лице лишь несколько тонких морщинок под желто-серыми, как у Кастора, глазами. Рядом с женщиной появляется абсолютно седой мужчина, значительно выше и заметно старше ее, одетый в светло-коричневые шорты и льняную рубашку-поло. Улыбаясь, они ждут, когда Кастор откроет калитку и мы подойдем к ним.

- Мама, папа, - улыбается им Кастор. - Я с невестой, как обещал.

Прохладное утро, лес.

Я выхожу из аэропоезда на станции "Конец Гор", перешнуровываю правый ботинок и иду по тропинке среди шелестящих листьями высоких деревьев по направлению к горам. Которые, на мой взгляд, здесь только начинаются.

Дальше, в пятидесяти километрах от станции, проходит северная граница Нашей Страны, единственная сухопутная из всех наших границ. Мне как раз в ту сторону. Я забрасываю за спину рюкзак и бодро шагаю к подножию ближайшей горки.

Уже через пару километров, когда солнце, поднимаясь все выше и выше, заставляет воздух сиять, я на ходу снимаю рюкзак, вынимаю из него фотокамеру и в восторге от открывающегося вида, делаю несколько снимков гор в косых солнечных лучах. Камера так и остается у меня в руках: увлеченная фотографированием, я перестаю замечать и дорогу, и усталость.

Через три часа пути первая гора оказывается за спиной, но впереди маячит другая, и я знаю, что должна пройти сегодня еще дальше. Еще через час интерес к фотографированию испаряется вместе с потом, и я понимаю, что настала пора привала. Сажусь прямо на камень, подбитый мхом, и достаю из рюкзака паек: два бутерброда с копченым мясом, пропитанное сиропом пирожное и энергетический напиток.

После обеда и силы, и оптимизм возвращаются, я легко встаю и продолжаю путь.

Через пять километров начинаю подъем на самую высокую гору. Движение замедляется и требует больше усилий. Впрочем, путь становится интереснее: под ногами я различаю давно окаменевшие потеки лавы, а между ними, по всей поверхности склона, вижу островки кустарника, мха и сочно-зеленой травки. Снова вынимаю фотокамеру.

Выше - еще лучше: появляются птичьи гнезда. Фотографирую их и птиц, беспокойно кружащих в вышине.

По пути подбираю и складываю в рюкзак любопытные находки: коричневые пакеты разного веса и размера, от которых рюкзак постепенно тяжелеет. Откуда-то знаю, что пакетов должно быть двадцать два, и что я не могу покинуть гору, пока не соберу их все. К тому времени, как стемнело, не хватает всего трех, но прогулку по горе приходится прекратить. Выбрав островок поровнее с травой помягче, я нашариваю в рюкзаке очередной паек, включаю портативный генератор климата, и лежа прямо на земле, едва успев дожевать бутерброд, засыпаю.

Оставшиеся три пакета находятся утром, и я, довольная, отправляюсь в обратный путь.

Снова камни, мох, кусты, потом - высокие лиственные деревья, станция, аэропоезд.

Выхожу за пару остановок до Краеграда и отправляюсь к заливу, но до него не дохожу. В неухоженном, изрытом карстом лесу, громоздящемся возле залива и нависающем над ним, у меня есть секретное место, о котором никто не знает. Это домик. Крошечный четырехстенный, когда-то небрежно сложенный из дешевых бетонных блоков, скорее всего выбракованных, абсолютно неподходящих друг другу по габаритам, он давно заброшен. Обвалившаяся часть крыши заменена лапником, дверь намертво приколочена к стене, стекла в единственном окне нет - через него я и попадаю внутрь. Обычно. И сегодня тоже.

Отгибаю половицу, перекладываю в скромное подпольное пространство все пакеты из рюкзака, смотрю, на месте ли то, что я складывала в тайник всю последнюю неделю: банки, веревки, мотки изоленты, стеклянные бутылки и еще какая-то ерунда. Всё здесь. Закрываю тайник, вылезаю в окно, выхожу из леса.

Наконец, возвращаюсь домой.

- Сумасшедший порыв, всех сбивающий с ног,

Перепутал пути ваших судеб.

Растворившийся в ней, ты подумать не мог,

Что она тебя просто забудет...

Песня звучит из открытых дверей странного дома-купола, очень красиво венчающего вершину скалы в компании нескольких сосен. Мы с Кастором, не торопясь, приближаемся к нему, и я разглядываю солнечные блики на секторальных стеклянных стенках.

- И ты забудь.

Хоть все надежды и желанья только с ней -

Их не вернуть!

Пускай уйдут они, исчезнув в море дней.

Продолжишь путь,

Ты, только изменив мечте своей...

Забудь о ней!

Кастор морщится, словно ему не нравятся слова песни, и вступает на порог. Мы входим в дом. Песня обрывается.

Оказывается, это довольно просторный бар: слева, вдоль глухой стены - стойка с полками, мойкой и холодильником, справа - столики с диванчиками, вдали, напротив входа - музыкальные инструменты и молодой мужчина, сидящий на высоком барном стуле в обнимку с гитарой. Кроме него, здесь еще пять человек, и сразу ясно, кто главный.

Красивый, как античный бог, мужчина, сидит за столиком в середине ряда, напротив него - двое, они только что о чем-то возбужденно рассказывали, надеясь на одобрение красавчика; возле него, скучая, томится миловидная блондинка: она явно ждет, когда гости оставят их с богом наедине; еще кто-то, высокий и худощавый, протирает бокалы за стойкой.

Когда мы входим, все замолкают и замирают. Красивый мужчина, до этой секунды заторможенный и даже как будто злой, становится растерянным. Несколько мгновений он смотрит на меня так, словно видит нечто невозможное, но очень желанное, потом резко мрачнеет и обращается к Кастору:

- Ну, полюбовался ты моим лицом, что дальше?

Кастор улыбается краешком рта и представляет мне присутствующих:

- Это Микаэль, хозяин дома. За стойкой ты видишь его друга Анри. Только что мы слышали, как поет Чимола, вот он. Остальные: Руфь, Клод и Чака. Микаэль, это Глория.

Сидящие напротив хозяина молодые люди удивлены: они знают Кастора, но для них сюрприз, что и Кастор их знает.

Микаэль резко встает и очень пристально вглядывается в мои глаза. Руфь вздыхает и отворачивается. Я вежливо улыбаюсь, хотя поведение красавца кажется мне странным.

- Начёрта ты это сделал? - спрашивает Микаэль. Его голос мрачен, но в нем ясно слышится одобрение.

Кастор тоже его слышит и спокойно возражает:

- Я думаю, ты не захочешь жаловаться. У Глории нет Лориного опыта - вот тебе вторая попытка.

Микаэль прикрывает глаза, подходит, берет меня за локоть, отводит в сторону на несколько шагов и становится передо мной, частично заслоняя от Кастора. Возмущенная такой вольностью, я хочу вырваться, но меня вдруг охватывает странное и чрезвычайно сильное ощущение... покоя. За спиной Микаэля я чувствую себя абсолютно защищенной и потрясающе ясно осознаю, что этот мужчина - лучший из всех, кого может подарить мне судьба, что именно в нем заключен источник самого яркого и мощного, что мне суждено испытать.

Это ново. Это захватывает. Я остаюсь рядом с Микаэлем.

- Что тебе нужно? - деловым тоном спрашивает он.

- Силовая поддержка, - сразу отвечает Кастор, - в рамках компетенции твоего подразделения.

Больше они оба не произносят ни слова. Молча смотрят друг на друга так, словно взглядом можно передать все подробности и договориться, а потом Кастор кивает мне и уходит.

Микаэль оборачивается.

- Глория, - произносит он, приучая собственный язык к этому слову.

Зеленые глаза впиваются в мои, и я понимаю, что да - взгляд имеет почти физическую силу. Под его действием во мне происходит внутреннее движение, словно просыпается и расцветает и начинает испускать сияние что-то важное, до этого мига скрытое.

Микаэль ведет меня к едва заметной двери слева от входа, распахивает ее, и мы оказываемся в просторной комнате с огромной кроватью в центре. Больше я ничего не успеваю рассмотреть - Микаэль поворачивается, едва закрыв дверь, подступает ко мне вплотную (я автоматически делаю шаг назад и прижимаюсь спиной к стене), обеими ладонями обхватывает мое лицо, и теперь я вижу только его глаза, немного безумные, и нервно вздрагивающие ноздри.

Его горячее дыхание действует одурманивающе: ноги слабеют, я судорожно вцепляюсь в гладкую поверхность стены, а внутри меня медленно разливается мягкое, ласкающее тепло.

Микаэль порывисто наклоняется и целует меня в висок, шумно вдыхая воздух сквозь мои волосы. Звук его дыхания и упругие, сильные толчки сердца заводят еще сильнее: я перестаю соображать. Руки Микаэля нерешительно двигаются вниз, к груди, его взгляд на пару секунд становится ожидающим, а потом нерешительность исчезает, он вдруг улыбается и с удовольствием, медленно, обдавая вибрирующим жаром, целует шею, не отрывая своих губ от моей кожи, расстегивает пуговицы легкой рубашки, опускается ниже, стягивает вниз юбку (она падает, окутывая мне ноги), быстро выныривает из футболки, наше белье тонет в складках юбки, и мы уже лежим на шелковистом пледе, а он играет с моим телом, излишне чутко отвечающим на его ласки.

"Это всего лишь сон", - говорю я себе и прекращаю контролировать происходящее. Я хочу только испытывать эти новые, острые, приятно расслабляющие ощущения и позволяю Микаэлю целовать меня и двигаться во мне так, как ему угодно. Ему угодно по-разному. Он меняет ритм, положение наших тел и глубину - мне нравится всё, что он со мной делает, всё доставляет удовольствие, которое постепенно усиливается и, наконец, становится невыносимым, оглушающим.

Я вскрикиваю, и почти сразу, догнав последним толчком, стонет Микаэль. Он смотрит на меня теперь уже не "немного", а совершенно безумными глазами, и падает рядом, жадно прижимая меня к себе рукой и ногой. Он весь покрыт испариной, и мои пальцы тонут в его мокрых волосах.

- Ты волшебная, - нежно и подавленно произносит Микаэль.

- Нет, это ты - гений, - инстинктивно вру я.

На самом деле я не считаю свой разрушительный внутренний фейерверк его заслугой, но он этого не видит, ему очень важны мои слова, и он доволен.

- Тебе не было больно? - с тревогой спрашивает он, и я вспоминаю, что было - в самом начале - но это неважно.

Вокруг темно. Единственное окно домика заслоняет здоровенный облезлый шкаф, и единственное, что я вижу - шесть светящихся красных цифр. Они мигают и меняются. А, это часы. Небольшие совсем.

Я сижу перед ними на полу и жду чего-то хорошего.

- Глория! - доносится снаружи тревожный до истерики женский вопль.

- Тут, - сонно отвечаю я.

- Жива! - радуются за стеной и сразу спрашивают: - Что у тебя там?

- Дверь заколочена изнутри, окно чем-то задвинуто, - деловито констатирует другой женский голос, почти неотличимый от первого. - Как они вышли?

- Часики, - отвечаю я.

- Через крышу, - нервно определяет первый голос, - видишь, там лапник, под ним дырка... Наверняка лестница где-то есть, только ее спрятали. Что?! Глория, сколько времени на часах?!

- Ноль пять ноль семь двадцать три... двадцать два, - охотно отзываюсь я.

- Выходи оттуда, быстро!!! - вопят голоса дуэтом.

У меня планы другие.

- Нет, - возражаю я. - Я не могу уйти. Я жду маму.

Молчание на несколько секунд.

- Глория, послушай, - голос становится спокойнее и гораздо сильнее. - Это Марина и Марианна, ты ведь нас помнишь? Помнишь. Давай сделаем так: ты освобождаешь окно и вылезаешь к нам. Подождем твою маму вместе.

- Мы с ней можем разминуться, - не соглашаюсь я. - Мне сказали ждать в доме.

За стенкой чертыхаются.

- Тогда освободи окно, мы сами к тебе влезем!

Поднимаюсь с пола, делаю два шага туда, где должно быть окно, пытаюсь подвинуть шкаф. Не получается: он задвинут в угол и тяжелый настолько, что моя попытка хоть сколько-то его пошевелить оказывается бесплодной.

- Давай, Глория! - подбадривают голоса. - Если не освободишь проход, мама не сможет войти в дом.

- Сможет! - спорю я. - Мне сказали, у нее есть ключ от двери.

Опять молчание. Потом женский голос сообщает:

- Дверь не на ключ закрыта.

- Мне сказали - на ключ, - твердо заявляю я и теряю доверие к голосам. - Уходите.

- Глория, послушай, - не сдаются они. - Тебя обманули, мама не придет. Часы - это бомба, и она взорвется, как только все цифры превратятся в нули. Вспомни, как ушел человек, который оставил бомбу - скорее всего, там есть стол или табурет, с нее на шкаф, со шкафа на крышу - лезь так же. Только быстро!

- Нет, - обиженно отвечаю я и снова сажусь на пол.

- Бесполезно, - говорит одна девушка другой. - Это Глория, у нее интеллект восьмилетнего ребенка и ноль воли - что сказал человек, назвавшийся братом мамы, то она и будет делать. Твой Кастор перестарался.

- Да, это он не предусмотрел...

- Хотя должен был.

- Марина, не о том думать надо. Надо ее спасать.

- А заодно репутацию Кастора?

- Да не злобься ты...

- Окно загораживает шкаф? Отпихнуть его...

- Слишком высоко. Не представляю, как подпрыгнуть.

- Да, не получится. А если через верх?

- И через верх ее вытащить? Как? Она же не котенок, чтобы взять ее за шкирку и подбросить.

- Надо будить Лору.

- Слишком мало времени.

- Ядрить... Я полезла.

- Марина, полезу я. Мой мужчина накосячил, мне и рисковать. Руки замком и подбрасывай!

- Не рядиться же с тобой... Давай!

На часах почти все цифры - нули.

С легким шумом через крышу пробивается свет, и одновременно сверху падает что-то большое и очень энергичное. Оно хватает несуразное сооружение из проводов и банок, к которому, оказывается, присоединены часы, и с силой кидает его вверх.

А через секунду домик озаряется яркой вспышкой.

35. Всё в прошлом

Я проснулась от шума: кто-то подвинул стул или кресло, металлические ножки которого проскребли по выложенному плиткой полу. Открыв глаза, увидела только спину уходящего человека и закрывающуюся за ним дверь. Очень знакомую дверь. Я в больнице. Никакой выписки отсюда и всего, случившегося после нее, не было - это послеоперационный бред.

Как хорошо...

Успев ощутить облегчение от этой мысли, я поняла, что нахожусь не в своей палате, и услышала лишний шум: гул не только от моего, но и еще от одного контролирующего аппарата. Приподняв голову, я обнаружила вторую кровать, занятую девушкой с длинными золотистыми волосами... Марианной.

Не бред.

Лицо Марианны скрывала маска, а рука с подключенной трубкой аппарата от локтя до шеи была обмотана плотным бинтом.

Взрыв все-таки был, это не сон.

Почему это случилось?

Что вообще случилось?

Я вспомнила то, что говорила Марине с Марианной и попыталась схватить за хвост это ускользающее воспоминание, чтобы, потянув, вытащить скрытое главное.

Человек, представившийся братом моей матери, сказал: "Молодец. Все правильно сделала. Умница. Жди здесь, скоро придет мама. Мы все закроем, чтобы никто чужой тебя не обнаружил, а мамы есть ключик от этой двери. Не скучай". Он забирает небольшую сумку, влезает по приставной лестнице на крышу, потом втягивает лестницу наверх, и свет гаснет.

Еще раньше в домике мы были не одни. Еще двое чужих мужчин молча вытащила из-под пола спрятанные мной коричневые пакеты, вскрыли их все, похмыкивая, вытащили прочие запасы и собрали несколько устройств - таких же, как то, с которым я осталась наедине.

Еще раньше я забрала всех троих мужчин отсюда, из Медик-Парка, и на машине увезла в лес на берегу залива.

Машину дал мне Кастор. Он несколько дней до этого учил меня ею управлять.

Мама. При чем тут мама...

Зимой на базе я получила от нее электронное письмо. Очень короткое: "Тебе больно, дочка?", и вскоре после этого приехал Кастор, чего я даже не запомнила. Он вмешался в мой контакт с мамой? Тут есть связь с мужчинами, изготовившими взрывные устройства из приготовленных мной материалов? Конечно, Кастор о них знал. А они о нем? Они иностранцы. Прибыли под видом клиентов Медик-Парка - через него иностранцам проще всего попасть в Нашу Страну. Но не чтобы лечиться, а чтобы что-то взорвать. Террористы? Диверсанты?

Конечно, детали взрывных устройств они сюда привезти не могли, поэтому переправили их через границу каким-то хитрым способом... С животными, обитающими в горах? С птицами? С помощью какой-нибудь дальнобойной катапульты? Ну, как-то так. Один из них разыгрывал передо мной моего дядю, а может и был им.

Кастор с ними заодно? Это было бы понятно, ведь он из народа, жившего здесь до войны, развязанной Президентом, и почти полностью исчезнувшего, он вправе ненавидеть свою страну такой, какой она стала.

Но это не так. Он просил поддержки у Микаэля. Марина и Марианна, формальные подчиненные Микаэля, меня спасли. Значит, Кастор, будучи организатором диверсий, их же и предотвращал. Прячась за моей спиной...

Додумать я не успела: мой мозг, чрезмерно утомленный такой длинной чередой умозаключений, отключился.

Вновь я проснулась уже в другой палате, в которой второй кровати не было. Жизнеобеспечивающей аппаратуры не было тоже: я уже не в реанимации. Через полуприкрытые жалюзи на широком окне пробивался солнечный свет, но его частично заслонял силуэт стоящего перед окном человека.

Я подняла руку и потерла глаза.

Посетитель оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов вперед.

Моя ладонь замерла у переносицы.

- Лора, милая, наконец-то...

- П-папа?

Я отвыкла произносить это слово.

Он сел в кресло рядом с кроватью и вымученно улыбнулся.

Мой папа. Человек, которого я лет до четырнадцати считала безупречным, самым лучшим мужчиной на свете. Сходством с которым гордилась, черты которого искала в тех, кто начинал мне нравиться. Он слегка постарел: раньше кожа на его щеках и шее не казалась мне такой дряблой, а в светлых волосах прибавилось седины. Но он по-прежнему был мужественно-красивым, гордо-прямым и самоуверенным.

Он здесь, он есть... В последнее время я в этом сильно сомневалась.

- Что ты тут делаешь? - кое-как пристроив руку вдоль тела, спросила я. Вопрос прозвучал ровно, без ноток обиды или радости, как если бы я задала его постороннему человеку.

- Ждал, когда ты проснешься, - ответил он и вздохнул. - А теперь наслаждаюсь тем, что вижу тебя живой.

И смотрел он на меня очень пристально, что-то ища в моих глазах или ожидая.

Я попыталась сесть, но папа остановил меня, коснувшись руки, а потом его губы сжались, скомкав улыбку.

- Лора, послушай... - он на долю секунды, непроизвольно, зажмурился и куснул губу, словно заставляя рот сказать то, что говорить не хотелось. - У тебя теперь нет ног.

Я услышала и поняла, но почему-то ничего не почувствовала. Это было логично: взрыв произошел слишком близко, я должна была умереть, но всего лишь потеряла ноги. Они мне все равно не нравились.

Папины глаза вспыхнули радостью, и я поняла, насколько сильно он боялся моей реакции. Приподнявшись на локтях, я убедилась, что это правда: простыня укрывала мое тело целиком, но было слишком очевидно, где оно заканчивается... Даже бедер почти не осталось. Интересно, их можно было спасти? Или это происки протезистов, которым очень нужно испытать новые разработки? Возможность ходить мне, конечно, вернут, но, чур, протезы - только по моему эскизу!

Наблюдая за мной и не видя отчаянья, папа расцветал.

- Твоими руками, впрочем, я тоже распорядился.

Мне понадобилось минуты две, чтобы догадаться, о чем он. Кажется, это что-то старомодное: жених просит у отца своей невесты ее руку... руки почему-то.

- Обеими, да? - недоверчиво уточнила я.

Папа пожал плечами:

- Я был не в себе. А они так переживали. У тебя останавливалось сердце.

Переживали.

Один, конечно - Микаэль. Он мечтал об особенной девушке, такой, о которой нужно было заботиться, что придало бы значимость связи с ней и укрепило ее.

А другой? Выбор у меня невелик. Это точно не может быть Игорь - вот и всё, в чём я уверена.

- Кому, кроме Микаэля, ты обещал мою руку?

Папа слегка напрягся.

- Линсею, твоему опекуну.

На Кастора-то что нашло?!

- Милая, это же тебя ни к чему не обязывает...

Мне стало смешно.

- Что ты, пап, ты же дал обещание - разве я могу тебя так подвести! Выйду за обоих.

Папа посмотрел удивленно, но, решив, что я шучу, успокоился.

- Как ты узнал, что я здесь?

- Из твоего досье, конечно. Я каждый день его просматривал.

Досье? А, в базе данных о нашестранцах! Хочется надеяться, что туда попадает только официальная информация...

- Я не в первый раз в больнице. Раньше ты не приходил.

Он медленно кивнул:

- Да. Раньше я ждал, что ты меня позовешь.

Он на самом деле это сказал? Он всегда был прям, честен, открыт, но никогда не был сентиментален. То, что было между нами, никогда словами не определялось.

Он наклонил голову и уперся взглядом в пол. Произнес задумчиво:

- Ждал, когда моя маленькая дочка протянет ко мне руки и крикнет: "Папа, помоги!"

Не ударилась ли я головой и не получила ли слуховые галлюцинации в качестве бонуса за потерю ног?.. И при каких обстоятельствах я протянула бы к нему руки, умоляя помочь?

- Пап, я выросла, - осторожно напомнила я. - Мне не нужна твоя помощь, мне нужно знать, что ты у меня есть.

На секунду его взгляд остекленел, а затем удивленно поднялся к моему лицу.

- Но... разве это не очевидно?

Кажется, его отстраненность получила объяснение.

- Что ты бы обрадовался, если бы я после заседания комиссии по делам несовершеннолетних пришла домой поболтать с тобой за жизнь? Нет. Не очевидно.

Папа растерянно потер подбородок.

- Разве решение какой-то комиссии может изменить отношение отца к дочери?

- Ты уехал, не сказав мне ни слова.

- На нас все смотрели. Я чувствовал себя актером на сцене, но не хотел играть.

Кастор так и объяснил его отъезд.

- А я увидела, что ты согласен с комиссией, и больше не хочешь быть моим отцом...

Папино лицо стало виноватым.

"Лора!"

Это Кастор. Виновник всех моих бед. Даже не так: их автор и режиссер.

"Что ты собираешься делать с моей рукой?"

Несколько секунд замешательства.

"Я обещал тебе правду, когда дело закончится. Оно закончилось".

"Хорошо или плохо?"

"Как планировалось. Взрыв и ваши с сестрами увечья - это то, что план не предусмотрел".

"Дерьмовый из тебя стратег".

"На твоем месте я бы тоже так думал. Но мы предотвратили убийство Президента и пять террористических актов, поэтому операция признана успешной".

"Ты же сам их организовал!"

"Нет, проконтролировал. Чтобы они, упаси боже, не удались".

"А откуда узнал?"

"Давай я расскажу по порядку".

- Мне сказали, что ты помогла остановить диверсантов, - вдруг сообщил папа. - Поэтому государство наградит тебя за перенесенные страдания.

- Чем наградит? - охрипшим от удивления голосом спросила я.

Папа точно не знал. Он дернул бровью и предположил:

- Вроде, деньгами.

Было бы здорово. Я смогу спроектировать дом для себя и оплатить его строительство. Теперь знаю, чем займусь в больнице!

"Ты не много на себя взял? Или антитеррористическая деятельность входит в компетенцию экзекутора?"

"Не входит. Я много на себя взял, потому что не собираюсь быть экзекутором всю жизнь. Следующий этап - дипломатия, а потом я стану следующим Президентом".

Боюсь, я утратила контроль над своим лицом в тот момент, и оно слишком явно стало ошеломленным.

- Что случилось? - забеспокоился папа. - Тебе больно? Ты вспомнила что-то важное?

- Да, - поспешно ответила я, действительно вспомнив кое-что важное. - Я ждала маму.

Папа резко встал и, пряча от меня глаза, сделал несколько шагов вдоль стены.

"А Президент знает?"

"Конечно. Я просто пришел к нему и сказал, что хочу стать его преемником, а он перечислил навыки, которыми я должен для этого обладать".

"Похоже на иронию".

"Похоже. Но он был серьезен. Он вызвал меня к себе, когда моих родителей арестовали, и дал задание их спасти. Он обещал подстраховать меня, если не получится, но я понял, что должен сделать это сам. Я сделал. Я проник в тюрьму под легендой и заморочил головы всем, кто попался на моем пути. Нас выпустили без препятствий в полной уверенности, что приговор приведен в исполнение. Это впечатлило Президента".

- Лора, - хрипло произнес папа и резко повернулся, с неизъяснимой жалостью глядя на меня. - Мама умерла.

Что-то внутри меня превратилось в большой холодный камень, а в следующую секунду по телу разлился невыносимый жар, схлынувший мгновенно, но оставивший после себя противную нудную боль.

- Когда? - беззвучно спросила я.

Папа услышал.

- Пятнадцать... почти шестнадцать лет назад.

И пустота в голове...

- Она ехала с работы, сама вела машину, и что-то случилось... Она потеряла сознание, не успев затормозить. Машина врезалась в огромный грузовик, стоявший на перекрестке. Она погибла мгновенно...

Врезалась. В грузовик.

- Ты была совсем малышкой, не поняла ничего, а Саше я не знал, как сказать. Я не смог. Я сказал, что маме пришлось уехать, и даже письма ему писал от ее имени. Со временем он привык, что ее нет рядом, а потом как-то все выяснил.

- Папа!.. - из глаз брызнули слезы. - Почему ты никогда мне этого не говорил? Я же всю жизнь ее ненавидела, считала, что она меня бросила!

Он растерялся. Таким жалким и виноватым я его не помнила.

- Лора... Я и предположить не мог, что ты переживала. Ты ни разу не поднимала эту тему. Лора, мама обожала тебя, она жила тобой и Сашей!..

И я увидела то, что он в тот момент вспомнил: молодую темноволосую женщину, со счастливой улыбкой обнимающую крошечную девочку. Комнату, в которой они находились, заливал яркий свет, и не сразу стало ясно, что он излучался не солнцем и не лампой - он исходил от ее лица. Так это видел папа.

...Спазм в горле лишил меня возможности дышать, а в ушах шумело. Горькое разочарование сменилось чувством невероятной легкости, словно то, что давило мне на хребет долгое время, превратилось в крылья, которые вдруг расправились. Мама меня любила.

Папа снова сел, сгорбившись, и глухо продолжил:

- Она работала в Резиденции. На прощание пришел сам Президент. Меня поразило, как искренне он был огорчен ее смертью. Он сказал тогда, что она последняя, погибшая в автоаварии, и слово сдержал: уже через полгода началась реформа транспортной системы, и с тех пор ни один автомобиль ни во что не врезался и никого не сбил.

"Лора, отзовись!"

"Президент знает, кто моя мама?"

"Да. Я ему напомнил. Одежда, которую я предложил тебе надеть, принадлежала не моей, а твоей маме. Она носила ее в Резиденции, и ты в маминых платьях и свитерах очень на нее похожа".

"Зачем?"

"Этим и еще твоим падением на крышу его дома я дал понять, что знаю его тайны. Умение выведывать тщательно скрываемые секреты входит в список важнейших качеств претендента".

"Получил зачет? Сдал на разряд кукловода?"

"Получил. Я сознаю, что нарушил в отношении тебя ряд этических норм".

"Но что? Не смог удержаться?"

"Ну, в общем... Да. Всё складывалось одно к одному, словно кто-то уже подготовил казалось бы не связанные события к общей развязке".

"Ладно, убедил. Давай подробности. Нет, сначала ответь на самый больной вопрос: ПОЧЕМУ Я?"

"Это и есть подробность.

Президент сказал, что я не должен быть один. Что мне нужна привязанность помимо сыновней, иначе я не то, что Президентом - человеком не вправе называться. Я был с ним согласен в этом, но не чувствовал в себе ничего такого. Моей задачей стало найти человека, за которого я стал бы волноваться, и с которым хотел бы провести всю жизнь. Тогда я подумал о тебе.

Помнишь Сергея? Думаю, что помнишь, хотя и не любишь вспоминать. Сатисфакция, которую ты назначила, была одним из моих первых рабочих заданий, и непростым: сделать так, чтобы ты его никогда больше не видела. Чтобы реализовать сатисфакцию, мне пришлось связать в его "тишине" твой образ со страхом быть тобой замеченным. Твой образ в его "тишине" меня потряс. С ним у Сергея было связано всё осознаваемое, всё, доставляющее радость и всё, причиняющее боль. Ты выглядела в ней существом совершенно невероятным, запредельно прекрасным, поражающим воображение. Конечно, я поспешил увидеть тебя "вживую", чтобы убедиться: ты - обычный человек, и убедился. Но забыть уже не смог".

"То есть, это была не шутка - про невесту?"

"Нет. Ты - единственная женщина, которая может стать моей женой".

"Ты же отдал меня Микаэлю".

"Нет. Ты не вещь, а я не хозяин - я не могу тебя отдать. Но я и не деспот, и не собираюсь запрещать тебе получать то, что ты заслуживаешь".

"Да просто тебе не нужны такие враги, как он".

"Не так. Мне нужен он как союзник. Но ты не средство платежа за наш альянс, и если бы ты не захотела с ним остаться, я бы увел тебя домой".

Я не могла не признать, что он был прав. Он слишком очевидно говорил правду, вот только что с ней делать, я пока не понимала.

"Лора, милая, как ты?"

Боже.

"Спасибо, Господин Президент. Укоротилась".

"Да. Наберись терпения, детка. Тебе сделают новые ноги, причем все им будут завидовать и просить такие же".

"Мне и так хорошо, Господин Президент: ноги больше никогда не будут мерзнуть и уставать. Не стоит беспокоиться".

"Ты обижена".

"Меня использовали вслепую, посчитав мою болевую точку забавной фишкой. Я очень обижена".

"Лора, я не стану говорить, что был против. Прошу только посмотреть на прошедшие события с нашей с Кастором позиции.

Линсеи, родители Кастора, не являются телепатами, тем не менее как разведчикам им нет равных. Они собрали много важных сведений, касающихся безопасности Нашей Страны, в том числе о наемной группе, готовой совершить серию терактов и для этого ищущей пособника в Краеграде. Кастор контролировал эту группу и искал человека, который не вызвал бы подозрений. Девочка, считающая, что общается с покинувшей ее матерью, подозревалась минимально".

"Кастор, как я общалась с этими... диверсантами-террористами?"

"Ты лично - по видеосвязи, но я полностью тобой управлял, поэтому ты не помнишь. Первый сеанс был еще зимой, на базе. Также были электронные письма, которые я писал от твоего имени".

"Почему ты не попросил меня помочь?"

"Потому что ты не профессионал в такой деятельности и могла выдать нас неосторожным словом или хотя бы движением. Ты не смогла бы изобразить наивную глупышку, пытающуюся вернуть маму. Лора, я был вынужден. Потом, когда ты так не вовремя узнала правду о нашем с тобой знакомстве, вся кропотливо проделанная работа оказалась под угрозой, и мне пришлось усыпить твою истинную личность, подменив ее муляжом".

Понятно. Теперь понятно.

"Я сделаю всё, что ты скажешь, лишь бы ты меня простила. Любая сатисфакция".

"Лора, я знаю, нужно быть очень сильной личностью, чтобы простить такое, а ты сейчас подавлена и морально опустошена, но я по-человечески прошу: не лишай Кастора надежды. Если бы мог, я бы приказал тебе выйти за него и помогать во всем, потому что вы вместе - идеальная президентская чета для Нашей Страны, но я уже слишком долго живу и слишком хорошо понимаю: таким, как ты, приказывать нельзя. Просто хотя бы сегодня не говори ему "нет" и "никогда".

Угу. А завтра я вдруг обнаружу, что жизнь без него тускла и бессмысленна. Как же мне надоели игры, в которых я не больше чем какая-нибудь шахматная фигура!

"Обещаю, Господин Президент".

Просто отвяжитесь оба.

- С кем ты сейчас разговариваешь?

Папа задал этот вопрос таким будничным тоном, словно, как и мы, считал мысленные беседы абсолютно нормальным делом.

- С Кастором и Президентом, - беспомощно ответила я, автоматически ожидая, что он попросит передать им "привет".

Папа уважительно вскинул брови и промолчал.

- Ты знаешь? - спохватилась я.

Он небрежно дернул плечом:

- Ну да.

- А... как ты догадался?

- А меня не выгонят из Страны?

В голосе больше иронии, чем сомнения: он на самом деле не боится. Он доверяет - и мне, и Президенту.

- Мы догадались. Мы же всё-таки не идиоты... Слишком много стали замечать в вас, наших детях, того, что нам самим в этом возрасте было несвойственно. Вроде бы, хорошие, почти беспроблемные дети, но это и странно: вы никогда не скучаете и не бунтуете, не предъявляете претензий. В вас чувствуется единение, вы все связаны друг с другом. Мы, ваши родители, стали делиться друг с другом своими наблюдениями и соображениями, и методом "мозгового штурма" пришли к фантастическому выводу о том, что вы телепаты. И сразу поняли, что он верен. Потом проверили: верен. И успокоились.

- Почему?

Папа усмехнулся.

- Эта Страна - конечно же, рай. Социальный рай. С точки зрения развития цивилизации - ее финал, тупик, потому что развитие есть только там, где присутствует неудовлетворенность. Какой смысл гению, нашему Президенту, создавать тупик? Никакого. Он создал не счастливый конец борьбы с нищетой и глупостью, а переход на следующий этап. Это нам, "родительской форме", здесь очень спокойно и уютно, мы лишены некоего маячащего вдали ориентира, которым является Наша Страна для иностранцев, объекта зависти и стремлений. Но вам всех ее благ уже мало. А ваши дети будут их презирать. Вы - уже совсем другое общество, даже больше - новая раса, с совсем другим образом действий, системой ценностей, источниками удовольствий. Нам остается только гордиться нашей причастностью к ее рождению.

Я смотрела на своего отца широко раскрытыми глазами и осознавала, как много, кроме рождения, он мне дал.

Как много еще впереди: далекий путь, который я пройду не ногами.

"Лора, что случилось?"

"Лора, ты где? Ответь!"

Да ну их...

Следующим президентом стану я.

Конец

Огромное спасибо за интерес и поддержку: Элеоноре Мальц и Ульяне Дубаш!

Content

Коробкова Анастасия Михайловна
Рай для закалённых

1. "Комплекс захватчика"

2. Нейроцивилизация

3. Мы и они

4. Защита

5. Соседи

6. "Плохая" девочка

7. Хороший "мальчик"

8. Норма

9. Нашестранцы

10. Несколько хитростей

11. Тот и этот

12. Архитектура яйцеголовых

13. Предназначение снега

14. Добрый вечер,

15. господин Президент

16. Побочные эффекты

17. История болезни

18. Оперативное вмешательство

19. Несгибаемость

20. Мир против нас

21. Звезды

22. Логика

23. "Спасибо" и "прощай"

24. Слишком много любви

25. Психокоррекция

26. Полюса

27. Пять минут

28. Культ матери и шоколадный фонтан

29. Турнир без правил

30. Слишком много правды

31. Вторжение

32. Симбиоз

33. Палач

34. Сновидения

35. Всё в прошлом