Бестиарий

Книга странных существ

Дизайнер обложки Надежда Сиверс

Иллюстратор Катерина Покидышева

Иллюстратор Татьяна Холопенко

Иллюстратор Борис Рогозин

Иллюстратор Александра Давыдова

Составитель Александра Давыдова

© Надежда Сиверс, дизайн обложки, 2017

© Катерина Покидышева, иллюстрации, 2017

© Татьяна Холопенко, иллюстрации, 2017

© Борис Рогозин, иллюстрации, 2017

© Александра Давыдова, иллюстрации, 2017

ISBN 978-5-4483-8216-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

БАЙКИ О ПРОШЛОМ

…Сейчас от него уже почти ничего не осталось, однако важно упомянуть, что при Амьенском монастыре был скрипторий — целый лабиринт из узких длинных комнат, где днем и ночью при свечах работали переписчики. Именно там родились книги, которые ныне являются жемчужинами в коллекциях исторических музеев и частных библиотек. Например, правила управления консисторией «Веселой науки» Гильома Молинье, полное издание, в которое попали не только законы стихосложения, но и примеры из сочинений Арнаута Даниэля, сохранившиеся в единственном экземпляре, или пятая книга истории Рихера Реймского, или «Песнь о крестовом походе против альбигойцев» с комментариями на полях, из которых можно вывести личность автора-анонима — не представителя свиты, как ранее считали медиевисты, а самого Раймона VII.

К величайшему сожалению, в 1944 году помещение скриптория было уничтожено пожаром, а лишь через три года найдены документы, свидетельствующие о том, что сгорело не только помещение, но и целая библиотека средневековой литературы. Судя по письму одного из настоятелей монастыря, все книги, проходившие через руки переписчиков в Амьене, обязательно получали дополнительный, «дублирующий» экземпляр, который отправлялся в местное хранилище. В стенах и полу скриптория было скрыто четыре обширных шкафа, которые на протяжении нескольких столетий наполнялись редкими текстами.

Пожар был настолько силен, что обратил в пепел не только книги в шкафах — не уцелели ни перекрытья, ни сами стены. Чудом сохранилась лишь пара листов на дне погреба. После того, как текст на листах удалось разобрать, стало ясно, что в огне погибло ценнейшее, самое полное в мире собрание бестиариев, на которых специализировались местные скрипторы, начиная с начала XIII века.

Заголовок уцелевшего текста переводится так: «Книга странных существ».

Книга странных существ

…В помощь нам назначили двух художников. Звали их Вилл и По, были они худые, не слишком высокие, не принимали участия в общих увеселениях, вино пить толком не умели, лицом походили на женщин, зато тварей малевали так, что залюбуешься. После того, как они раскрашивали «Бестиарий», страшно становилось его и в руки-то взять. Казалось, что дракон цапнет за палец, а мантикора хвостом ужалит — и поминай как звали. Когда наступала моя очередь относить книгу в шкаф, я оборачивал ладони краем плаща. Нет, не боялся, конечно. Просто у двух послушников руки отнялись после того, как они без спросу утащили фолиант, краска на страницах которого еще до конца не просохла. А мне пальцы еще пригодятся.

…Из Тулузы вчера к вечеру привезли бестиарий в два кулака толщиной. Подняли всех переписчиков, сказали, что еду-питье нам приносить будут прямо к столам, и спать не будем, пока последнюю страницу не переиначим. Главное — как можно быстрее закончить. Мол, если справимся, то будут каждый год привозить по книге, а более работать и вовсе не придется.

(Примечание на полях: «Три века минуло, до сих пор привозят. Справились, значит. А художников наших похоже зовут, только вот они…)

Радужный Зверь (скриптор Олег Титов)

Я шел несколько часов, пока не наткнулся на запорошенный тракт. Вдалеке слышался топот копыт. Купцы спешили домой после удачной торговли. Узнав, что я охочусь на Радужного Зверя, они дали мне припасов в ответ на обещание рассказать им об этом существе, которого еще никто не смог убить.

Поведать, впрочем, я мог немногое.

— Радужный Зверь похож на медведя, — сказал я им. — Он питается временем. И ему нельзя смотреть в глаза.

Не помню, от кого я это слышал.

Пора было двигаться. Я поблагодарил купцов, и пошел обратно — Радужный Зверь не любит тракты, и особенно не любит лошадей, обходит их за сотню верст. А значит, я сильно отклонился от его пути. Снег почти закончился, редкие снежинки падали с неба, и это вернее прочего значило, что я упустил Радужного Зверя.

Я направился к лесистым холмам на севере. Хорошее место для того, чтобы спрятаться. Зверь любил леса и горы, встретить его на вершине холма представлялось весьма возможным. Снег тут же пошел все сильнее и сильнее, и я полностью уверился в своей правоте.

В лесу стояла абсолютная тишина. Единственным звуком, разносившимся вокруг, был скрип снега под моими валенками. Я замер, прислушиваясь, и прождал минуту или две. Ни шороха, ни стука, ни треска. Это означало, что Радужный Зверь был здесь! Вокруг него всегда непонятным образом стояла тишина, причем сам он звуков не боялся никаких. Я подумал вдруг, что, возможно, он глухой.

И вот среди стволов мелькнула его шкура, ослепительно белая, и я в который раз подумал, что непонятно, почему этого зверя называют радужным. Снег резко перестал падать, как будто я попал в глаз бури. Но затем я понял, что так оно и есть — вокруг Радужного Зверя кружился ледяной ураган, и тот был в самом центре.

Я сделал один шаг, другой, и снег оглушительно громко заскрипел. Зверь обернулся. Значит, не был он глухим, он просто ничего не боялся. Я вскинул ружье, но выстрелить не успел. Засмотрелся на его глаза, в которых разноцветные кольца кружились в разные стороны, десятки колец, сотни, тысячи колец вертелись вокруг меня, как циферблаты, они распотрошили меня, высосали мое время, выскоблили каждую секунду. Я мог бы выстрелить. Но я знал, что этот миг будет съеден, и время летящей пули будет съедено, и все, что я мог — стоять на месте и смотреть в его бездонные радужные глаза.

Потом Зверь отвернулся и побежал прочь. Сразу же, будто ожидая этого момента, хлынул снег. Я стряхнул оцепенение, выстрелил ему вслед, но не попал. Тогда я побежал за ним, но снег валил так сильно, что вскоре я потерял направление и брел наобум.

Я шел несколько часов, пока не наткнулся на запорошенный тракт. Вдалеке слышался топот копыт. Купцы спешили домой после удачной торговли. Узнав, что я охочусь на Радужного Зверя, они дали мне припасов в ответ на обещание рассказать им об этом существе, которого еще никто не смог убить.

Поведать, впрочем, я мог немногое.

— Радужный Зверь похож на медведя, — сказал я им. — Он питается временем. И ему нельзя смотреть в глаза.

Не помню, от кого я это слышал.

Желанник (скриптор Александр Удалов)

Давным-давно, когда боги были молодыми, а звезды яркими, в Рассветном лесу бродил средь деревьев Желанник.

Никто из людей не знал, что за облик носил тот зверь — всегда показывался он под разными обличиями. То мелькнет на прогалине оленьими рогами, то пролетит над головой синей сойкой.

Одно лишь истинно ведали — Желанник исполнял все обращенные к нему просьбы, все сокровенные желания. Но редко кому показывался дивный зверь, хоть и много было желающих с ним встретиться.

Ходили к нему воины смелые с мечами острыми, да все зря — не вышел к ним Желанник.

Ходили к нему девы юные с красотою редкою, да впустую — не показался Желанник.

Ходили к нему мудрецы знающие с бородами длинными, да время лишь потеряли — не нашли Желанника.

Ходили к нему сказители веселые с голосами звонкими, да тщетно — не прельстился на сказки и песни Желанник.

А вот дураку Фунилю, что с Пяти Холмов, повезло.

Забрался однажды Фуниль в Рассветный лес, надеясь сыскать чудо-зверя. Ходил-бродил по чащобе, звал Желанника. А когда решил отдохнуть, устроившись на поляне меж лиственниц — зверь и появился. То ли олень по облику, то ли медведь. С птичьим клювом и глазами, как у змеи.

— Бурумбу, — защелкал клювом зверь.

— Чегось? — спросил дурак.

— Бурумбу-буру, — повторил Желанник.

— Желания будешь исполнять? А то у меня их, как лапок у паука — целое одно!

— Бурум, — кивнул зверь.

— Тады слушай: была у нас в Пяти Холмах корова. Старосты нашего корова. Была, да сплыла.

— Бурум-бурум? — будто вопрошая, забормотал Желанник.

— Так слушай дальше. Староста доверил мне напоить скот, ну, и его корову тоже. Завел я стадо в речку, а тут радуга над деревней. Ну, я и побежал смотреть. Потом вспомнил, что коровы в реке, вернулся на берег. Все тварины из воды выбрались, а коровы старосты нет. Уплыла.

— Буру-бу!

— Вот и я говорю, что она, наверно, нынче на дне озера прячется, стыдно ей, что уплыла без спросу.

— Буру…

— Так ты поможешь с желанием?

— Бурумбу! — оживился Желанник.

— У меня ведь их, как лапок у паука — целое одно! Ты слушай: я как-то раз решил на мельницу ночью залезть, чтоб луну потрогать.

— Бурум-бурум! — дернулся зверь.

— Ага, я тож скумекал, что она не бронзовая. Думал, из серебра. Вот бы то серебро достать да переплавить в колокольчик.

— Буру…

— Ага. Вот я и полез. Да луна исчезла за облаками. С тех пор я ее и не видал. Ты ж поможешь? — спросил дурак.

— Бурумбу!

— У меня ведь желаний, как лапок у паука — целое одно! Ты вот что исполни…

Взревел Желанник, встал на задние лапы.

— Да ты еще не дослушал, — не унимался Фуниль, — на ярмарке седло продавали…

— Бурум-бурумбурум-бурум!!! — завывая, как стая раненых волков, бросился прочь Желанник.

— Погоди, ты ж еще желание не услышал. У меня ж их, как лапок у паука — целое одно! — пустился вдогонку дурак.

Сказывают, что дней через пять вернулся Фуниль из Рассветного леса. Веселый, песню напевающий.

И никто не мог дознаться, что за желание исполнил зверь у дурака.

Только вот исчез с тех пор Желанник, а у всех пауков стало восемь лапок вместо одной.

Давным-давно это было.

Ночная кобыла (скриптор Анастасия Шакирова)

Ай, Шайери! Черноволосая Шайери, быстроногая Шайери! Не было во всей степи девушки красивей Шайери, не было нарядней! Посватались к ней трое братьев: хмурый Майон, хитрый Боар, лихой да веселый Хриал. Выбрала она старшего, Майона.

Хитрый Боар, средний брат, повздыхал да смирился. А лихой Хриал никак смириться не мог. Сказал он Шайери: хочешь, приведу тебе волшебного тура, рассветного тура, выйдешь за меня тогда? Ничего не ответила ему Шайери.

Ускакал Хриал, вернулся через три дня уставший, конь под ним хромал. Вел он на аркане тура, алого, как солнце на рассвете, и тот тур освещал становище ярче десятка костров. Даже не взглянула на подарок Шайери.

Сказал Хриал: хочешь, приведу тебе волшебного волка, закатного волка, выйдешь за меня тогда? Ничего не ответила ему Шайери.

Ускакал Хриал, вернулся через девять дней израненный, конь под ним дрожал, еле ступал. Вез он на седле степного волка, рыжего, как закат, и тот волк обжигал руки всякому, кто трогал его. Не вышла к нему из шатра Шайери, служанок послала.

Сказал Хриал: хочешь, приведу тебе волшебную кобылицу, ночную кобылицу, выйдешь за меня тогда? И на этот раз промолчала Шайери.

Ускакал Хриал, вернулся через тринадцать дней ни жив, ни мертв, в крови — своей и чужой, без коня и без оружия. Вел он кобылицу, своим же поясом связав ее, и была та кобылица черна, как самая темная беззвездная ночь, а глаза ее — желты и круглы, точно лунные плошки. Грива же щетинилась острыми иглами, точно спина дикобраза.

Возможно, и на сей раз горделиво отвернулась бы Шайери — но не было ее в шатре, и не было ее на землях племени, и никто не нашел ее, и никто не знал, где искать, даже Майон, ее жених. И тогда из последних сил вскинулась измученная кобылица, ударила острыми копытами в грудь Хриалу, отчего ему пришла смерть — и умчалась прочь. И ночная тьма опустилась на становище. И никто не заметил, куда исчез тогда Майон.

Тьма не уходила трижды три лунных месяца — и лишь волшебные звери спасли тогда племя, да ум Боара, ставшего вождем. Алый тур освещал становище, и рыжий волк согревал замерзших. А когда наконец мгла отступила, и настоящее солнце взошло над степью, и боги смилостивились, вернув все как было — приказал Боар отпустить зверей на волю, дабы не гневать больше тех, кто сильнее людей.

Говорят старики, что до сих пор бродит по степи черная кобылица с иглистой гривой. И что заплутавший путник, оставшийся допоздна вдалеке от родных шатров, может ее встретить. Говорят, если ты мужчина, то, увидев ее, сними немедля пояс и брось на землю — покажи, что не собираешься ее спутывать. И глаза закрой. Как услышишь цокот копыт удаляющийся — значит, ушла, а пока не услышишь, то так и стой, иначе пожалеешь, что на свет родился. Если же ты женщина или ребенок, то просто позови ее по имени — Шайери, Шайери! И не тронет тебя ночная кобылица, пройдет стороной.

Ай, Шайери…

Зелье (скриптор Наталья Козельская)

Наверху затопотали.

— Тшш, дети, не бойтесь, это часто у нас так, — прошипела Эмма. — Сидите тихо. Полнолуние сегодня, буйный день.

Малышня в гнезде завозилась, запищала. Серые Ушки попытался вылезти на волю, остальные его подмяли, задавили тельцами, только хвост из этой кучи-малы торчал воинственно, да четыре пальца когтишками мяли солому. Эмма вздохнула. Что может быть естественнее полнолуния и естественнее детей? Но они вечно оказываются в одно время в одном месте, оба мешают, и всегда приходится разрываться на два фронта сразу.

Наверху грохотало. Шкворчало, булькало. Иногда сквозь половицы вниз падали горячие искры — надо законопатить щели, думала Эмма — но тут же гасли. В подполе было темно и сыро. Наверху фыркал пламенем очаг и кипел котел. А еще сверху бубнили.

— Пестрый кот три раза визгнул.

— Еж четыре раза пискнул.

— Гарпий крикнул: «Час настал!»

— Разом все вокруг котла!

Сыпьте скверну в глубь жерла!

Жаба, меж сырых камней

Тридцать семь ночей и дней

Ядом превшая во сне,

Раньше всех варись на дне.

Эмма покружилась по подполу, подбирая щепочки и ворсинки. Кажется, все готово. Малышня, цыц!

Собрать круг, расставить обереги… Угольком начертить символы под котлом. Прислушаться. Человеческие голоса грубые, ни единого полутона, но уж фразу «мышишерсть» Эмма со временем научилась различать. Мыши шерсть! Мыши шерсть!!

— Бабушка, а почему ты такая лысая? — спросил однажды Серые Ушки.

— Потому что такова судьба моя, — ответила тогда Эмма.

— Пса язык и мыши шерсть! — сверху кто-то снова затопал, котел булькнул утробно.

Пискнув, Эмма выдрала клок из бока. Сколько там этих клоков осталось-то, на год, два, не больше. Бросила в центр круга. Прошипела слова. Обереги почернели, обуглились. Эмма закрыла глаза и опять, в сотый, наверное, раз, свернулась комочком посреди круга.

Мыши шерсть!

Кашляет, задыхаясь, молодой принц Людвиг Густав Ромуальд Теодор. Только что он ел свиной окорок и запивал вином, но внезапно спазм перехватил горло. Придворные бегают, лицо принца багровеет.

Мыши шерсть! Конь на скаку начинает елозить спиной под седлом, непонятно, как ему это удается, но он просто неистовствует, словно всадник восседает на голой спине, лишенной кожи. Коню больно! Герцог Густав Кастильский падает оземь, голова раскалывается о лежащий в траве камень, словно яйцо о столешницу.

Мыши шерсть! Младенец Роберт, единственный наследник дома Петергринов, утыкается слюнявой розовой мордашкой в подушку и никто не видит, как мордашка синеет, потому что…

Мыши шерсть!

— Что ты делаешь? — Серые Ушки выбрался из гнезда и дергает Эмму за хвост.

— Похоже, ты скоро поймешь, — Эмма прикрывает лапкой кровоточащий бок. — Ты хочешь понять, правда?

— Правда, — Серые Ушки шевелит усами, принюхиваясь. — Магией пахнет, да?

— Да, — Эмма гладит его по белесой макушке. — Чтоб они подавились этой магией. Мыши шерсть! Вот уж нет, где нашу шерсть отберут, там мы сами отомстим. Правда, детка?

Серые Ушки кивает и гладит Эмму по лысому боку.

Имраска (скриптор Максим Тихомиров)

В деревне у восходного берега земли жила девушка, по имени Имраска, в которую был влюблен Лангис, молодой человек из септы златорей. Имраска была в едовом услужении у семьи Койелео, и когда пришел срок, Кол Мойгол, отец этой семьи, ударил девушку клинком из железного камня и принес плоть Имраски в дар своим родичам и себе.

В день, когда семья Койелео начала есть Имраску, Лангис тайком нырнул в яму отхожего места семьи Койелео и укрепил ведро из ореха-кунбао прямо под дырой в полу, в которую справляли нужду все члены этой семьи. Всю неделю, пока тело Имраски исчезало в чревах семейства Койелео, Лангис еженощно менял заполненное ведро на пустое. Содержимое ведра он собирал в большой горшок с плотной крышкой, не упуская ни кусочка, ни капли.

Кости Имраски Лангис отыскал в псарнях семьи Койелео, где ими забавлялись свирепые псы и щенные суки; лишь немногие из осколков костей без следа сгинули в собачьих желудках. Кости Лангис также отправил в горшок. Смесь костей и экскрементов весила меньше, чем Имраска перед закланием, и Лангис, обратившись за советом к лесному оракулу, добавил в горшок акульей крови, гнилых дикобразьих шкур и голов со змеебойни, после чего счел, что приготовления его закончены.

В ночь полнолуния Лангис, облачившись в одежды из звериного пера и птичьей чешуи, выкопал на погребальной земле яму, в которой из содержимого горшка выложил фигуру с женскими отличиями, придав ей сходство с Имраской. Начертав на фигуре особые знаки, о которых ему за определенную услугу поведала слепая ведьма с болота, Лангис забросал яму землей, испражнился сверху и ждал весь следующий лунный месяц.

В положенный срок из ямы поднялась Имраска, такая же, как до съедения, только лицом темнее да дыханием смрадней, но не заботило это Лангиса. Радость его была недолгой. Стоило Лангису броситься в объятия возлюбленной, как пронзили его скрытые в зловонной плоти дикобразовы иглы, отравленные змеиным ядом и кровью акул. Вскрикнул Лангис, улыбнулся напоследок и умер, а тело его Имраска в себя вобрала — все, без остатка.

После пришла Имраска в дом семьи Койелео, и до рассвета кричали там женщины и мужчины, а громче всех — Кол Мойгол, отец семьи. Поутру никого из мужчин не нашли в доме, а женщины и дети все с ума сошли. Никто не осмелился искать пропавших мужчин, которых забрала Имраска себе на потеху. Стали жить в страхе перед ночью.

С той поры бродит в лесах Имраска, выходит порой к околицам людских деревень и зовет оттуда своего Лангиса. Иногда мужчины, что посмелее да поглупее, откликаются на ее зов, думая перехитрить убогую. Тех парней, что ложатся с нею, она привечает, но ни один из них не приходит потом домой.

Сказывают, плоть Имраски прирастает плотью обманутых ею мужчин. Когда мужчины все переведутся, Имраска примется за женщин, после них — за зверей, птиц и тварей морских.

Когда-нибудь Имраска поглотит весь мир и останется одна-одинешенька.

Всех съест.

Имраска

Bergatrollets frieri (скриптор Фредерик Канрайт)

— Ну, как успехи, доблестные мои искатели?

Принцесса горных троллей сидела в кресле перед камином, наблюдая за игрой огненных саламандр, и лениво поглаживала ворона, пристроившегося на резном подлокотнике.

Цверг прочистил горло.

— Ваше Высочество…

Принцесса не обернулась. Прежде, чем карлик продолжил, его спутник-свартальв сделал шаг вперед.

— Мы обыскали все королевство, госпожа моя. Были в самых дальних уголках, заглянули под каждый камень, принадлежащий вам и вашему Дому. Госпожа моя… нельзя найти то, чего нет.

Принцесса медленно прикрыла глаза. Ворон гаркнул и вспорхнул, переместившись на стоящую у кресла колыбель.

— Хорошо. Велите своим воинам продолжить поиски. И не ограничивайтесь нашими землями, — она вытянула руку, и мгновение спустя в ней появился ворох бумаг. — Возьмите подорожные, раздайте капитанам отрядов. С этим их пропустят. Везде, где только понадобится.

Свартальв стоял, не шелохнувшись. По его лицевой маске, выражавшей сейчас лишь полную отрешенность, плясали языки пламени, отражения огненных вирмов.

— Ты что, оглох? — цверг зыркнул на спутника, подошел к принцессе и с учтивым поклоном забрал грамоты. — Благодарствуем, Ваше Высочество, все будет исполнено наилучшим…

— Госпожа моя, — прервал его свартальв; голос из-под маски звучал непривычно глухо. — То, за чем мы охотимся — миф. Это всем известно. Гневайтесь, коль хотите, но я не могу не спросить вас: сколько лет нам еще гоняться за неведомым?

Принцесса отвернулась от камина. Глаза ее под заросшими мхом бровями были словно камни у кромки болот. Раздвоенный кончик змеиного языка то и дело показывался промеж слегка разомкнутых губ.

— Вечность, Драуг, сын Драуга. Если потребуется. Да только вот мор так долго ждать не станет, и тебе это известно не хуже меня. Я написала другу и брату нашему, владыке Нуаду Среброрукому, Королю-под-Холмами. Птички вернули мне его слово. Моли своих мертвецов-предков, старший сын Темного Дома, чтобы благосклонность островитян оказалась истинной.

* * *

— Это оно и есть, чтоль? — цверг приподнял край плаща, покрывавшего клетку, и глянул в темноту меж ивовых прутьев. — Дар вашего короля?

Посланник владыки Нуаду лишь молча кивнул. Он и его охрана стояли в отдалении — зыбкие тени на фоне детей Горы. Тени, пахнущие вереском, болотом и смертью.

— Ханзе.

— Оно там живое вообще? Палочкой, чтоль, потыкайте, — цверг сплюнул на землю и затер плевок когтями. — Альпий выкормыш…

— Ханзе!

Свартальв шагнул вперед и поклонился.

— Ее Высочество госпожа наша Эглаика, владычица гор, принцесса бергатроллей, цвергов и свартальфар, искренне и от всего сердца благодарит друга и брата своего владыку Нуаду Среброрукого, Короля-под-Холмом, за столь щедрый дар. Примите и нашу благодарность, посланник.

Ши изобразил ответный кивок, взмахнул рукой в ритуальном прощании и вместе со свитой растворился в октябрьских сумерках.

Драуг повернулся к дружине.

— Что, насмотрелись? Берите клетку и тащите в рум. Я не хочу заставлять госпожу нашу томиться ожиданием.

* * *

Почти год спустя, ранним-ранним утром, до восхода солнца, до того, как в саду замка запели птицы, Ее Высочество принцесса горных троллей, с сыном на руках и в окружении свиты, спустилась из своей башни в подземелье дворца. Проследовала через крипту, через древние тоннели, гораздо ниже. Туда, куда несколько веков — до этого года — не ступали ноги детей Горы.

Пролет, еще пролет, длинный гулкий коридор, бегущий вниз, в толщу горы. Болотные огни бросали на шествовавших мертвенно-зеленые блики. Наконец их спуск закончился.

Принцесса вышла на балкон, выдающийся в необъятных размеров пещеру, стены которой едва проступали из тьмы вдали — тьмы, отогнанной светом тысяч и тысяч газовых рожков.

Она подняла ребенка над головой.

— Я, Эглаика, дочь Лилит, нарекаю тебя Гренделем. Смотри, как возрождается наша кровь. Узри свой народ, сын мой, своих будущих братьев и сестер!

Гулкое эхо разнесло ее слова под сводами пещеры.

Принцесса стояла на балконе, держа младенца на руках, а под ними раскинулся огромный, затянутый дымкой зал. Из-под бледной завесы тумана проступали очертания инкубаторов бергатроллей, родовых гнезд свартальфар и кладок яиц цвергов, бесконечными рядами уходящих во тьму.

Кровь прижилась.

Мор будет сломлен, растерт жерновами времени и забыт, как неуместная шутка скальда на конунговом пиру. А боги, его наславшие… Что ж, когда-нибудь дело дойдет и до них.

Новые дети Горы вернут их туда, где им самое место. К людям.

Мелодия (скриптор Анастасия Неведрова)

Хотите верьте, хотите нет, но море не всегда стояло у самого порога моего дома. Бабка моя сказывала — её бабка к рыбакам полдня ходила.

Всё тогда было иначе, не так, как у нас теперь заведено. Да вот и я ловил смолоду рыбу, а теперь моя лодка который год на берегу. Самому мне её на воду уже не поставить.

В наше время те, которые под водой живут, смелее стали. Я сам их видел, любят они теперь из воды выходить. По ночам, особенно если луна полная, часто гуляют, только не по нашей стороне, а с юга, где широкая коса. Речка в море впадает и несёт песок. Я там в сильный шторм когда-то спасся — думал, унесет меня в море, а наткнулся на эту косу и на берег вылез. А они по сухому-то ходить не любят, вот и ходят по косе — ноги в воде, сами воздухом дышат.

Говорят, что это утопленники. Не верьте. Живые они. Город у них есть на дне. Только тянет их на сушу. Помнят, что предки их отсюда в море ушли. Прямо с нашего острова. Не верите? Я знаю, как это было.

Раньше люди жили далеко на севере. Год за годом подкрадывалась к их селениям лютая стужа. Становилось всё холоднее, всё меньше урожаев собирали люди, всё чаще болели. Первыми улетали и не возвращались птицы, за ними уходили дикие звери. В один год суровая и долгая зима случилась. Месяц, второй, третий. Хлеб закончился, звери ушли на юг. А зима всё не заканчивалась. Тогда люди покинули свои дома и пошли по льду — искать землю, где наступила весна. Они шли много дней и умирали один за другим. И наконец заметили, что лёд стал тонок, а мороз отпустил. Но не было на их пути земли. Они встали стойбищем на краю ледяного поля. Что делать дальше, никто из них не знал. Не возвращаться же по морскому льду назад, в страну, где вечный холод.

Ночью едва тлели их костры и вдруг озарились ярким, неземным светом. Видел то лишь один человек, молодой охотник, что чутко дремал, охраняя своё племя.

Утром спящих на льду разбудила дивная музыка. Очнулись они и увидели — из-под воды будто россыпи драгоценных камней мерцают. Удивились люди, испугались — кто это играет так сладко? Едва рассвело, на кромку льда вылезло существо невиданное: до пояса человек, дальше хвост длинный с шипами и гребень коралловый по всей спине. Серебряная у него была чешуя и огромные, зеленые как море, прозрачные глаза. Не сказал он ни слова, лишь пристально смотрел на пришельцев и дул попеременно в семь ракушек, которые держал в лапах, извлекая мелодию, какой люди никогда не слышали. Так играл он, подобравшись к путникам, а потом стал отступать к морю. Люди сидели окоченевшие и боялись дышать — до того прекрасной была его мелодия. Затем встали они, и пошли за ним, и тоже не говорили ни слова. Диковинный музыкант нырнул со льда в море, и люди двинулись за ним. Они слышали его мелодию, и она уводила их.

Первым очнулся от завораживающих звуков молодой охотник. Он начал звать отца своего и мать, просил их остановиться. И, глядя на них, другие люди тоже избавлялись от наваждения морской мелодии и останавливались.

«Как же мы пойдём туда? — спрашивали они. — Ведь морская вода холодна как лёд, а мы искали спасенья от холода». Они видели, как братья их сошли в воду и поплыли вслед за угасающей мелодией. Многих увел за собой под лёд играющий на ракушках, но и оставшихся было немало.

С восходом солнца из воды поднялся наш остров. Оставшиеся люди взошли на него и остались здесь жить. Невеста молодого охотника исчезла в то утро под водой, и он долго горевал, но потом выбрал в жёны другую девушку. Они построили этот дом. Охотник был прадедом моего прадеда. Вы, конечно, скажете, что все, кто ушел в море, утонули. Но это неправда. Они живут на морском дне. И только изредка выходят на берег. Море не выпускает их.

Нынче вечером вода поднимется особенно высоко. Полная луна своими чарами тянет её к себе. В такую пору море заливает крыльцо у моего дома, иной раз и через порог перехлестывает. Я вечером долго буду сидеть у очага и в который раз думать, что волны сильней огня, и нам не защититься от живущих под водой. Но тех, кто выбирается побродить по мелководью ночью, не бойтесь. Они люди, такие же, как мы с вами.

А вот на рассвете и в вечерних сумерках — не выходите на южный берег. Говорят, что тот, с семью ракушками, жив до сих пор, а когда небо и вода сливаются в светлеющей дымке, мелодия его звучит так сладко…

Дырчатый берег (скриптор Александра Давыдова)

Земля дымилась от капель кипящей слюны. Чешуйчатый хвост в щепки размолотил остов засохшей сосны, и острый деревянный «дротик» угодил Янеку в лицо, точно в глазницу шлема. Поле битвы сразу превратилось в размытую красную мешанину из боли и мечущихся силуэтов, но отступать было нельзя. Еще немного, и братья с рогатинами прижмут ящера к скале. Шаг, еще шаг, прикрыться щитом — не велика мудрость, главное, слабость не показать. Драконы чувствуют слабость.

— Насаживай его! — крикнули хрипло справа. Дракон рыкнул обреченно. В щит заколотили комья земли и камни. Запахло гарью и горячей кровью.

Вдруг силуэт слева качнулся и рухнул назад, будто из-под драконьих когтей не камушки в него полетели, а штурмовой таран.

— Замкни цепь, уйдет!.. — охнул кто-то, но опоздал.

Дракон почуял слабину, дернулся из последних сил на прорыв. Полуслепой Янек не удержался на ногах, когда ящер рванул мимо него, ударил горячим шершавым боком и угрохотал вниз по склону.

…

Только в детских сказках рыцарь — после схватки с драконом один на один — выглядит гордо и блистательно. В настоящей жизни на ящера, во-первых, по одному не ходят, а во-вторых, после боя являют собой довольно жалкое зрелище. Янек осторожно стащил шлем, проморгался и ощупал лицо. Здоровенная ссадина, полморды опухло, но сам глаз, вроде, не задет. Слава небу справедливому. А то получился бы кривой рыцарь, козам на смех.

Из шести бойцов ни один не был целым. Сломанные пальцы, разбитые локти и раскуроченные наручи, расколоченные щиты и помятые нагрудники, свернутый набок нос у Валха-главаря. Кровь залила ему рот и застывала красными сосульками на бороде, делая похожим на ярмарочного демона. Очень, очень злого демона.

— Упал он! — орал Валх, и кровь пузырилась в уголках губ. — Всего-то надо было — на ногах удержаться! Янека ослепило — а он стоял. Който меч потерял — и все равно не дрогнул, цепь держать — мастерства много не надо. А Вейчик, как хромой кобель, на жопу грохнулся. Он ведь тебя не задел даже. Не задел, сучья желчь!

Вейк так и не встал на ноги после падения, только перевернулся на бок и надсадно кашлял, харкал кровью в дорожную пыль. Одну руку подобрал под себя, другую все никак не мог выпростать из тугих ремней на щите и трепыхался, как подбитая летяга. Янек заковылял к нему, подцепил ремни неуклюжими, дрожащими после драки пальцами, пробормотал:

— Ну, что ж ты так, а?..

Главарь, выплюнув еще с десяток ругательств, сменил песню.

— Идти все могут? Вы двое — дуйте за лошадьми, ты и ты — соберите снарягу, рогатины здесь бросим. Надо уходить. Чем быстрее, тем лучше.

Янек осмелился подать голос:

— Вейк идти не сможет.

— Не сможет? Тогда останется тут или пусть надеется, что кто-нибудь перекинет его через седло и приглядит, чтобы с лошади не свалился.

— Лучше бы свалился, — буркнул Който. — Когда до короля дойдет, что мы ящерку не грохнули, он крови захочет. Можно отдать ему этого… мол, вот он, виноватый.

Янек выругался вполголоса и подхватил друга под мышки.

— Сам хоть в седло заберешься?

Тот молча помотал головой.

…

Они тащились по пыльному тракту то ли третий, то ли четвертый день — Янек сбился со счета от усталости, боли и страха. Спать не получалось даже урывками. Валх боялся королевских шавок и гнал товарищей вперед, без остановок на ночлег. Ему, Който и братьям Лакенам приходилось еще терпимо: приноровились дремать прямо в седле. А Янек боялся глаза даже на мгновение закрыть. Чуть отвлечешься — и Вейчик сползает с лошади. Сколько раз его поднимать пришлось?..

Янек потряс головой, стиснув зубы от звенящей боли. Казалось, что они бесконечно едут по ухабистой дороге, через туман, ветер, серые апрельские сумерки и утренние заморозки, покрывающие холки коней инеем. Будто не было всего неделю назад гулянки в таверне, разухаристой удали и хвастовства — «мол, наша кодла с кем угодно сладит!», не было издевательски ухмыляющегося глашатого и отобранного у него свитка «Кто чудище убьет, тому награда королевская, а кто не убьет, тому жизнь — прочь». Будто не пробирались они по болоту в поисках травок для яда, не выстругивали рогатины, не болтали с крестьянами: «А росту в нем сколько будет? С корову крупную?» И будто не было той самой схватки на горной тропинке, когда дракона уже почти прижали, почти выстояли, но…

— Пить, — захрипел Вейк.

Главарь оглянулся и пристально посмотрел на Янека. Тот молча зашарил в седельной сумке, разыскивая тощий бурдюк с водой. Еще он друзей не бросал.

…

Остановились на краю леса, где между молодыми деревцами топорщился густой подлесок. Валх решил, что на пустошь не стоит до наступления темноты соваться. Лошади стояли, тупо свесив головы и поводили пыльными боками. Измученные люди повалились кто где.

Чуть оживший Вейк пытался даже расседлать лошадь, пока Янек не ругнулся:

— А ну, сваливать придется быстро? Седлать на ходу будешь? Ложись.

До дрожи желанный сон теперь не шел. Янек жмурился, но вместо спасительной тьмы все равно видел дорогу, колеблющиеся тени деревьев, слышал окрики Валха и усталое ржание коней. Будто раз за разом артисты на ярмарке гоняли перед ним картонные фигурки рыцарей, удирающих от погони.

— Как ты думаешь, король и вправду послал свору за нами? — спросил Вейк.

— В бумаге сказано было, что жизнь — прочь. Не мог не послать, иначе какой он король, — язык тяжело ворочался во рту. Казалось, что это не Янек отвечает, а кто-то дергает его за уголки рта ниточками.

— Я… не хотел. Но вот. Видать, не по совести на дракона король ополчился.

— С чего ты знаешь?

— А гляди.

Янек разлепил здоровый глаз. Вейк, сморщившись от боли, распутывал завязки поддоспешника, задубевшие от крови. Распахнул стеганку на груди, задрал рубаху. Янек присвистнул.

В самой середине груди Вейчика, где смыкаются ребра, виднелся ровный кровавый круг. Не было ни ран, ни ссадин, ни кровоподтеков — просто ярко-бордовое пятно, на котором выступала сукровица, будто капли росы. Как след от гиганской пиявки.

— Что это?

…

–.. Тогда мне одиннадцать было или двенадцать. Год неурожайный выдался, работы чуть. Мамки гнали детей из дома, чтобы голодные по углам не ныли. Вот мы ватагой и шатались по округе. На болотных лягв охотились и жрали их, пока кровавым поносом не пронесло. В лесу на кроликов силки ставили, пока свора королевская одну из младших соплюх не задрала на смерть — хоть сдохни от голоду, а на чужую землю не суйся. Потом поспорили, что страшнее: у мертвых на кладбище подношения отбирать или к Дырчатому берегу отправиться. Ну, что долго думать — поставили на кон по десятку шелбанов и разошлись. Нас как раз десяток и было.

— И что страшнее-то?

— Из тех, кто мертвецкие сухари по надгробьям собирал, двое выжило. А троих сторож загреб, да и сожгли их при всей деревне, чтобы неповадно было остальным. Из тех, что на берег отправились, я один вернулся. Остальные сгинули. Лишних ртов в селении поубавилось, и протянули до следующего года.

— Их… тоже сторож? — Янек спросил и сам понял, что глупость ляпнул. С недосыпу. Какой там сторож на Дырчатом берегу.

Вейк усмехнулся. Потер грудь ладонью.

— Нет. На вид показалось сначала — обычный берег. Ни духов, ни призраков, ни жутких теней, которыми взрослые пугали. Солнце светило ярко-ярко, и берег был будто черными крапинками заляпан. А подойдешь поближе — это все норки. Глубокие круглые дыры в скале. Мы опасались сначала заглядывать в них… Потом осмелели. Потому как никто оттуда не смотрел и любопытные носы отгрызать не спешил.

— А потом того… отгрызли?

— Потом мы дошли до того места, где дыры стали больше. Сначала с голову. Потом с тыкву. Потом и вовсе — с колесо от телеги. Взрослый, может, и не пролезет, а вот любопытный мальчишка… — Вейк вжал в голову плечи. — Помнишь заговорку от нечисти для Дырчатого берега?

— Ты не тронь, я не твой, лжи не знаю, подлости не ведаю, под небом по-честному скроен.

— У нас говорили «по лекалу справедливому».

— А мы сократили, чтобы звонче звучало.

— Звучало, — покривился Вейчик. — Очень звонко звучало. Мы, как в пещеру забрались, быстро друг друга потеряли. Ступил в сторону — и попал в другую норку. Друзей слышишь, а добраться до них не можешь. Как ни кричи. Сначала звали друг друга, потом один завопил — и стих, другой, третий… А я что? Дырчатый берег изъеден внутри коридорами, хуже любого лабиринта, людскими руками сделанного. Ни помочь, ни понять, что случилось. Пошел вперед, наудачу. Удача меня и встретила. Чуть не споткнулся об нее.

— Об нее?

— Сидела в гнездышке под ногами. Я писк услышал, нагнулся, пошарил руками — из мелких камней, наподобие ящеричьего, гнездо собрано. А в его центре — мягкое, горячее тельце. Странной шерстью покрыто — мягкие ворсинки и плотные будто стебельки между ними. Лапы с острыми когтями.

Вейк растопырил пальцы. Янек разлепил глаза и будто впервые разглядел застарелые шрамы на пальцах у друга. Так вот откуда…

— Я не испугался даже. Решил, что от наших криков взрослая тварь, детеныша охранявшая, сбежала, и он… она теперь мерзнет. Я как-то сразу понял, что это она. Даже не видя в темноте. Стал гладить. И заговорку приговаривать. Чтоб она не боялась…

— И?

— Тут я понял — как будто со стороны посмотрел на меня кто — что вправду по-честному скроен. И лжи сейчас во мне нет. Зверушка когтями быстро-быстро по рукаву забралась на плечо и засвистела в ухо. Ты не смейся… я все понял тогда. Говорит: ты хороший. Не как другие. Говорит: давай меняться. Ты мне дом, а я твое сердце охранять буду. От злобы, от врак и черных дел не по чести.

— Согласился?

Вейк улыбнулся:

— Кого из нашей банды прозвали «честным рыцаришкой»? Ты видел, чтобы я врал, обсчитывал, подставлял кого?

— Нет.

— Я очнулся тогда к вечеру. Уже снаружи. Под берегом. Грудь болела — будто в ней нож провернули. И пятно красное. До дома дошел… по дороге падал, верно. Не помню. Остальных не нашли. Да и меня порешили тронувшимся. Я с тех пор как пытаюсь… пытался подлое… — самую капельку нечестное — сотворить, меня тут же изнутри дерет, когтями у сердца полосует. Я пугался поначалу, рыдал, скручивало до припадков. Потом привык.

— Думаешь… она там?

— Видел, как меня на землю швырнуло?

— Так это… — Янек запнулся от возмущения, подбирая слова. Нечестно ведь. Забралась в человека тварь неведомая и держит сердце в когтистой лапе. Ох, Дырчатый берег. Не зря его обходить велят за версту…

Свора высыпалась из леса так быстро, что Янек даже мысль не успел додумать — а его уже скрутили и ткнули лицом в землю. Не вздохнешь. Лошади хрипели и били копытами, визжал ругательства Който, лающим смехом перекидывались загонщики. «Иначе какой он король», — припомнил Янек собственную речь и глухо, почти беззвучно завыл от нутряного страха.

…

Рыцарей довезли до ближайшей деревни и даже не стали вбивать столбы на площади. Прикрутили пойманных к частоколу возле мельницы и потащили к их перебитым ногам ветки, охапки сухой травы и деревяшки, отломанные от соседних заборов.

Главный охотник выпростал из-за пазухи замасленный листок бумаги и загудел:

— Рыцари дракона словить обещали… Рыцари слово не сберегли… Зато король слов по воде зря не пускает…

Загонщики продолжали таскать дрова. Деревенские опасливо толпились поодаль. Один только мельник, недовольный судьбой своего забора, осмелился встрять:

— А что, господин, неправду городят, что на дракона напраслину возвели? Мол, не он скот таскал, а пастухи воровали?

— Правду, — размеренно прогудел охотник. — Их за то и казнили уже.

— Тогда, вроде как… его… и этих… несправедливо?

Свора разом вся вскинулась и уставилась на мельника. Тот подавился, закашлялся, шагнул назад и, не удержавшись на ногах, скатился через голову в придорожную канаву. Толпа зашипела, как разворошенное змеиное гнездо. То ли тащить его на костер, то ли…

— Потом разберемся, — махнул рукой охотник. — Поджигай.

Янек тупо смотрел, как шавка короля, присев на корточки, высекает искры над сухой травой. «Несправедливо, — слово металось внутри головы, болью отдаваясь в орбитах глаз. — Несправедливо».

…

Красные язычки поползли по дереву, охотник махнул рукой, отзывая шавок в сторону, чтобы не обгорели ненароком и дымом не подавились. Главарь Валх взревел и забился так, что под ним затрещали толстенные колья. И тут послышался смех.

Вейк смеялся, вздернув подбородок и глядя в крапчатое небо, набухающее черным ливнем. Первые капли прибили огонь, а следом на деревню посыпались продолговатые крылатые твари с кулак величиной. Они с пронзительным писком падали на головы своре и деревенским, драли когтями лица, отсекали пальцы острыми краями крыльев. Янек успел только раз моргнуть, а толпа зрителей возле мельницы превратилась в глухо вопящие черные холмики.

Он зажмурился и задергал головой, будто пытаясь вытрясти из ушей чужую смерть.

…

— Живой? — хрипло спрашивал кто-то и тряс Янека.

— Ноги…. Ноги не трожь.

— Счас, счас, погодь. Обопрись о плечо, сниму.

Янек открыл глаза и уцепился за твердое плечо мельника. Тот распутал веревку, стянул его с частокола и осторожно уложил на мокрую красную землю. Вейчик уже лежал рядом на спине, раскинув руки, и глупо, растерянно улыбался.

— Она улетела.

Янек молча кивнул и закрыл глаза. Он думал, что до родного городка всего два месяца пути, что смешная девчонка Юлла уже заждалась, и что потом, ежели кто из их детей заикнется о Дырчатом береге, розгами бит будет.

Любимица (скриптор Максим Тихомиров)

«Южный Крест» настиг кита у западной оконечности Костяного архипелага, и теперь кит лежал на поверхности лицом вниз, лениво колыхаясь на волнах.

На плаву его держали газы в забродивших кишках да воздух, который помпами загнали под шкуру через пожарные рукава. Длинный хвост с лопастью кормила и гребные руки бессильно свесились в морскую бездну; голова на поникшей шее полностью ушла под воду. Порой, перегревшись в лучах солнц, Йесонген сбрасывал парку, без всплеска нырял в зелень волн и проплывал совсем рядом с огромным, исполненным величественного покоя лицом исполина.

Течение лениво шевелило длинные пучки китовых усов и бороды, кустистые брови колыхались, застя невидящий взор бесконечно печальных глаз. Рыбы-спутники спокойно проплывали сквозь некогда смертоносную завесу щупалец, провожая Йесонгена до самой поверхности.

— Давай, узкоглазый, работай живее! — кричал ему, перевесившись через планширь, капитан. — Хорош прохлаждаться!

Йесонген поднимал на капитана глаза-щелочки, кротко улыбался и кивал. Потом выбирался на спину гиганта и с удвоенным усердием принимался пластать китовый бок полуметровой пальмой, отваливая в ошвартованный у исполинской туши вельбот широкие, в ладонь, плиты бледно-зеленого полупрозрачного мяса.

Лето было в разгаре. Льдин вокруг оставалось немного. Чайки кружили вокруг китобоя, гоготали, рассевшись на реях, и щедро пачкали палубу пометом; важно расхаживали по сохнущей китовой спине, дрались из-за ошметков мяса, в изобилии летевших во все стороны из-под двух десятков ножей, которыми орудовала команда раздельщиков. Те куски, что падали в воду, исчезали в пастях рыб, что вели бесконечный хоровод в непрогретой еще солнцами зеленоватой толще у борта «Южного Креста».

Одна из рыб была особенно велика, и Йесонген, которому полюбились ее стройные формы, широкие плавники и сильный хвост, то и дело отсекал от китовой туши изрядные куски и швырял в воду, когда любимица оказывалась поблизости, не то начиная, не то завершая очередной круг. Рыба жадно хватала их широченной пастью; с ее широкого плоского лица сквозь густую заросль щупалец, напоминающих пряди китового уса, скорбно смотрели на Йесонгена мертвые глаза кита.

Кит был велик; на то, чтоб освежевать и разделать его, у команды китобоя ушло несколько дней и ночей. Работа спорилась: освобожденные от плоти гигантские кости то и дело с шумным плеском обрушивались в воду, тотчас уходя на глубину в сопровождении алчного эскорта рыб. В надежде на поживу рыбы преследовали кости до стылой темени глубоководья, а потом возвращались к поверхности, в досаде поедая друг друга.

Когда разделка добралась до китовых рук — мощных, перевитых жгутами мускулов, с широкими перепонками меж длинных пальцев — суеверные моряки отсекли их целиком по суставам плеч, выворотив из плоти ослепительно-розовые головки костей, и позволили уродливым, так похожим на человеческие конечностям исполина опуститься в пучину. В тот день рыбы, для зубов которых китовая шкура была непроницаема, пировали на славу.

Йесонген не понимал страха белолицых бородачей; ему, рожденному в лишениях тундры, такая расточительность казалась глупой. Каждой из рук кита можно было бы неделю кормить всю его деревню! Йесонгену это было дико и глупо; точа пальму на палубе в промежутке между кровавой работой и коротким сном, он простодушно рассказал об этом Унийке, своей женщине, взошедшей вместе с ним на борт китобоя во время зимовки «Южного Креста» у берега Мамонта в прошлом году.

Слова Йесонгена не понравились капитану, который случайно услышал их, оказавшись рядом. Капитан, и до того не любивший плотного коротышку, но вожделенно посматривавший на Унийку с самого времени ледовзлома, обругал и поколотил Йесонгена, а Унийку забрал с собой в каюту и отпустил только через два дня. Унийка виновато улыбнулась Йесонгену: один ее глаз был подбит, в улыбке недоставало зубов.

Следующей короткой ночью капитан китобоя пропал. Никто не знал, что с ним стало. Лишь Йесонген, когда бросал привечаемой им рыбе очередной кусок, улыбался чуть шире обычного, глядя на то, как в острых зубах исчезает так не похожая на китовое мясо розово-красная, с белесоватыми прожилками, плоть. С лица рыбы на Йесонгена смотрели теперь глаза капитана.

Чудовище (скриптор Наталья Котрасева)

— Оно распугивает придворных! — воскликнул правый министр.

— Советника насадило на рог! — добавил левый.

— Казначея загнало на дерево!

— Хотело напасть на императора!

— Оно убивает чиновников! Сеет хаос и панику! Ликом оно ужасно, а нрав у него вздорный и злобный! Мы заплатим за чудовище три серебряных слитка!

Охотник поднял бровь — оплата, прямо скажем, не очень щедрая. Но другой работы пока все равно не было.

— Расскажите, как выглядит чудовище и где его видели в последний раз, и я избавлю вас от напасти.

Правый министр от облегчения рассмеялся:

— Отлично, замечательно, я и не сомневался! Оно бродит вокруг столицы, заглядывая в ворота. В последний раз его видели у западных. Узнать его проще простого — оно похоже на барана…

— Только шерсть у него зеленая, — добавил левый министр.

— И ростом оно с крупного медведя!

— И рог один, посреди лба.

— Но в целом оно совсем как баран, — упрямо повторил правый министр.

— Тогда я не ошибусь, — охотник коротко поклонился и отправился на поиски.

* * *

Чудовище нашлось сразу же — оно сидело на холме у ворот и с тоской смотрело на молодых людей в богато расшитых халатах, что расположились ниже по склону, под раскидистым деревом. Они пили вино и болтали.

Чудовище не казалось страшным. У него был высокий благородный лоб, печальные золотые глаза и шелковистая шерсть.

— Ты охотник, которого прислали меня убить? Ну, действуй. Я все равно не могу жить здесь — вид столицы наполняет мое сердце тоской, а глаза — слезами.

— Это почему?

— Видишь тех чиновников под деревом? А слышишь, о чем они говорят? Нет? Давай подойдем поближе.

Они так и сделали.

— Должность я обещал другу, — говорил один. — Но теперь раскаиваюсь в своих словах — он, конечно, прислал подарки, но рулонов шелка было только три, да и те качеством не ахти. А вино на вкус оказалось как та дешевка, что продают на южном рынке! Не знаю теперь, достоин ли он?

— Никакого уважения, — покачал головой второй. — Когда судьей был мой дед, ему золото носили сундуками! А нынче купцы считают, что я должен решить дело в их пользу за слиток серебра! Золотой век прошел, впереди только упадок!

Чудовище застонало. Охотник повернулся и увидел, что в глазах его стоят слезы.

— Я не могу! — прошептало оно. — Взятки, кумовство я чую за версту. Когда-то я служил великому судье. Если он сомневался в решении, то звал меня, и я насаживал преступника на рог. Я не ошибся ни разу, потому что смрад преступления для меня так же заметен, как для тебя — запах гнили. Судьи давно нет, а я все еще здесь и не могу побороть свою природу — я должен наказывать несправедливость, карать лжецов и отступников! Я и рад бы уйти, но не в силах — зловоние столицы влечет меня, как вино — пьяницу. Так лучше убей меня!

Чудовище тряхнуло гривой и помчалось вниз по склону, нацелив рог на одного из чиновников.

Охотник достал было лук, но стрелять не стал. Вместо этого он посмотрел, как чудовище раскидывает орущих чиновников, и пошел прочь. В конце концов, не очень-то и нужны ему были три серебряных слитка.

Дети Арахны (скриптор Наталья Васильева)

На самом краю невидимого нам срединного мира стоит одинокая горная вершина. Она протыкает своим острием черные дыры в звездчато-фиалковых сонных небесах. Нет ни одной расщелины, ни крошечного отверстия, ни малейшего темного пятна на ее блестящих базальтовых боках, но внешняя целостность и монолитность обманны. Внутри гора полая, как прогнивший больной зуб. Эхо от дикого вопля живого существа, попавшего в пещерную залу, бесконечно долго уходило бы в глубины пропасти, зияющей в самом сердце горы. Уходило бы… Но кричать здесь некому. Никого видящего, ужасающегося и вопящего нет там. И никогда не было. На темном сыром потолке огромной пещеры обитают только миллиарды больших деловитых пауков. Они медленно ползают, слепо перебирая длинными суставчатыми лапками, и шорох от шарканья их мохнатых толстых брюшек о камень — единственный звук, нарушающий вязкое безмолвие темноты.

Как только на Земле рождается новый человек, один из пауков начинает медленно спускаться вниз в провал. Он тихо и плавно скользит по двум струящимся из него нитям. Одна — белоснежная — связана с дневной стороной человечьей души, вторая — серая — с ночными ее грезами. Если б в пещеру попал золотистый луч света, он заискрился бы на жемчужных нитях с драгоценной подвеской узорного паучьего тельца. Но здесь только тьма правит бал. Изредка пауки сталкиваются в своем танцующем падении, и тогда судьбы людей переплетаются. Связанные вместе, они могут стать прочнее и надежнее, а могут и преждевременно лопнуть из-за нелепого резкого рывка или грубого удара сверху. Паук с оборванными нитями обреченно поджимает лапки, падает на самое дно и тихим хлюпающим звуком прекращает долгий путь вниз, превратившись в мокрое серое пятнышко среди множества таких же, много часов не высыхающих во влажном холодном воздухе.

Но иногда обрывается только серая паутинка, и тогда человек теряет возможность видеть и помнить сны. Закрывая глаза вечером, он проваливается в пустую и тоскливую черноту, подобную той, что царит внутри этой горы жизни и смерти. Выныривая из нее, усталый от отдыха, он с каждым днем теряет яркость красок, утрачивает радость жизни и неизбежно превращается в бледное подобие самого себя.

Если же обрывается белая нить, то одинокая половинка души печальным призраком бродит в сумерках по знакомым местам и нигде не может найти успокоения.

Очень редко бывает, что паутинки перепутываются друг с другом в сложный и непонятный узор, и тогда днем человек встречает ночные кошмары, убегает от допельгангера по кривым улочкам незнакомого города, а в сновидениях видит отзвуки грядущих событий. И нет ничего печальнее этих вещих снов, ибо они показывают будущее, не давая возможности его изменить.

Гора царапает гладкость небес. Пауки скользят вниз. Люди живут в реальности и мечтают в сказочных снах. Они приносят жертвы на алтари Великой матери Арахны и молят ее о том, чтобы ночные грезы не смешивались с явью, и две половинки их душ никогда не разлучались друг с другом. И милостивая Богиня, в улыбке шевеля гигантскими жвалами, поглаживая лапками нити судеб Богов, веками выслушивает просьбы маленьких жалких двуногих существ.

Черный кочегар (скриптор Дмитрий Колодан)

Черный Кочегар живет глубоко под землей, в подвале под домом Матушки Ночи. В месте, которое зовется Котельная, хотя там нет и никогда не было никаких котлов.

Зато там есть огромная печь из неотесанных камней, и с открытой топкой, в которой не гаснет огонь. Черный Кочегар очень старается, чтобы этого не случилось. Он сидит напротив печи и, когда приходит срок, огромными горстями бросает в топку уголь.

Уголь лежит в коробе у дальней стены, рядом с темным провалом, уходящим еще глубже под землю. В Котельную его приносят маленькие безволосые существа, с кожей дряблой и белой, как рыбье брюхо, и длинными голыми хвостами. Черный Кочегар зовет их подземниками. Уголь — это дань, которую они платят Матушке Ночи.

Подземники приходят с плетеными корзинами, груженными кусками антрацита — черного, как глаза Матушки Ночи. И как можно скорее они спешат вернуться обратно в свои туннели. Они боятся Черного Кочегара, хотя он не понимает, почему. Он бы очень хотел с ними подружиться. Хотел, чтобы они рассказали ему свои подземные сказки, а он бы рассказал им свои… Но подземники не разговаривают, а лишь пищат, как мыши.

На самом деле, Черный Кочегар вовсе не черный. Его грузное тело покрывает густая рыжая шерсть. Это от угольной пыли и копоти она поменяла свой цвет, хотя закрученные рога остаются белыми, как мел. Ростом он велик, и если бы не горбился, задевал бы рогами потолок. Широкая пасть не закрывается из-за торчащих клыков, дыхание подобно вою ветра в широкой печной трубе. Одной рукой он может превратить самый крепкий камень в песок.

Черного Кочегара зовут Уф. Правда, это не имя — такой звук издает уголь, когда его бросают в топку. А настоящее имя длинное и сложное, и как Черный Кочегар ни старается, запомнить его не получается. Только Матушка Ночи его знает.

Он живет один. Редко кто спускается в Котельную из дома, хотя жильцов наверху хватает. Иногда его навещает хозяйка. Она расчесывает длинную шерсть деревянным гребнем и называет его «Милое Дитя». Но куда чаще Уф сидит один перед огненным жерлом печи. Языки пламени отражаются в круглых глазах и сверкают на кончиках белоснежных рогов. Уф не может уйти из этого места. Он должен следить за топкой. Нельзя допустить, чтобы огонь погас. Иначе случится что-то страшное. Уф не знает, что именно, но что-то обязательно случится. Так говорит Матушка Ночи.

Когда ему становится грустно, Черный Кочегар играет с углем — берет два камня и стучит друг о друга, пока один не расколется. Угадал, какой именно — значит, выиграл. Стук-стук-стук… Это не обычные камни. Если долго всматриваться в блестящие черные грани, можно разглядеть существ, которых Уф никогда не видел, и места, в которых никогда не бывал. Но как бы он хотел там оказаться! Матушка Ночи говорит, что это забытые сны.

Печь дрожит и урчит, как голодный хищный зверь при виде куска мяса. Угли трещат в раскаленной топке, намекая, что пора бы ее покормить. И тогда Черный Кочегар устало поднимается и принимается за работу.

Дожди по вечерам (скриптор Виталий Придатко)

«А еще тут неплохо кормят, Ларка говорила, будто одной гречкой, не соленой, никакой, да еще с сором, врала же, как есть, врала.

Утром вообще хорошо: отбивные с кровью, с чесночком, с маслицем, хлеб свежий, аж дышит паром и особенным густым вкусным духом. Вскакиваешь, умоешься, на одной пятке крутишься по бараку, а из груди песня рвется, ровно птица! Жизнь хоро…»

Мутнеет перед глазами строчка, приходится отложить ручку и ковылять в угол, придерживая покрученным артритом запястьем разваливающуюся поясницу. Снова безвкусный, с горечью, отвар, снова заходятся от ломоты поредевшие зубы, снова надо выплывать, выныривать, вырываться из маятной дурной слабости. Потом проходит постепенно, и уже можно не спеша отыскать страшные уродливые очки, без которых так и не закончишь письма.

Еще одного письма, будто их мало в ящике, пылящемся в углу.

Каждого первого числа берешь этот запас дурацкой старушечьей болтовни, тащишь его к соседу или соседке, меняешься, и получаешь бесплатный запас растопки. На взаимной основе. Главное — успеть вовремя, после десяти уже начнешь любопытствовать, а что там написал сосед, потратишь время зря. Если же затеять нести письма после часу, так уже и жалость накатит, ностальгия какая-то, будешь сидеть, выбирать, которые бы и сохранить неплохо. Покажется, что переживания выжившего из ума старичья могут быть ценны чем-то, помимо бумаги, на которой они написаны. А если бумагу не сжечь, то неоткуда будет взяться новой, а без новой бумаги…

Без бумаги вечера становятся намного, намного хуже.

Галка старается держаться традиций даже теперь, хотя Индрик и подрос, так что требует присмотра да пригляда вдесятеро от того дня, когда впервые вкатился червячком из дымохода.

Окраса Индрик красивого — цвета пепла и дыма, переливающихся затаенным жаром. Так сказал Рогволд, когда нагрянул как-то в полдень потешить било. В Доме этим занимались третьего, седьмого и двадцать первого каждого месяца; хотя, конечно, были и те, кому давай каждый день — будто и работу бог из мира вычеркнул, скажите на милость! Рогволд, слава богу, не из таких… слава богу.

Галка задумалась, как будет продолжать письмо, а Индрик уже лез на колени, теплый, нежный, вкрадчивый. С недавних пор он норовил сунуть востренькую мордаху под юбку, не разбирая, утро, там, полдень или вовсе уж сумерки вечерние. Одинаково ласковый, одинаково любящий; Галка беспокоилась, что не сумеет приветить Рогволда, однако всякий раз обходилось. А вот то, что Индрик не подчинялся течению дней, пугало до икоты.

Надо бы было кому-нибудь рассказать, вот только привычка требовала делать это на бумаге, а письма отправлялись не дальше того самого ящика.

Галка оттолкнула Индрика, тот насмешливо фыркнул и подошел к камину. Покрутился на углях, тоскливо посмотрел в сырой дымоход, из которого сыпался противный дряхлый дождь.

Поворчав, он улегся в пепел и зажмурился. Наутро Галка снова станет озорной девчонкой, проглянет солнце… а когда-нибудь придет день, и огонь в камине загорится уже для него.

Феникс по имени Индрик спал.

Цезарь хочет, чтобы ты умер (скриптор Фредерик Кантрайт)

— Цезарь хочет, чтобы ты умер.

Центурион стоял в дверном проеме, глядя куда-то мимо Квинта. Преторианец, подумалось легату. Других император и не присылает.

— У тебя есть сутки, старик.

Его взгляд не выражал ровным счетом ничего. Ни надменности, ни жалости, ни превосходства. Четкое выполнение своего долга — больше цезарь ни в чем не нуждается.

— Иначе я вернусь, но уже не один.

Отсалютовав, центурион вышел из комнаты, а Квинт все стоял и слушал, как тает в вечернем воздухе звук удаляющихся шагов.

Значит, сутки.

Вот так. Всю свою жизнь ты служишь на благо империи, а потом оказывается, что все эти годы ты провел, гоняясь за призраками. Устало вздохнув, Квинт накинул на себя пенулу, вышел во внутренний двор и встал в тени окружающей его колоннады. Вынул из висящих у пояса ножен кинжал, провел указательным пальцем по острию.

— Хочешь вскрыть себе вены? На твоем месте я бы немного с этим повременил.

Квинт вскинул голову. На мраморном ложе возле бассейна лежало… нечто.

Нечто было черным, огромным, ощетинившимся клыками, когтями и сталью клинков.

— О боги…

Кинжал выпал из разжавшихся пальцев. Квинт сделал шаг назад и уперся спиной в колонну. Существо довольно рыкнуло, засмеялось, и мир вокруг пошел рябью. Глаза резануло болью. Квинт проморгался. Рябь прошла, но вместо нее пришло удивление.

Тварь исчезла. Напротив легата сидел одетый во все черное человек.

— Не думаю, что боги смогут тебя сейчас услышать, — незнакомец улыбнулся тепло, почти сочувственно. — И если ты хочешь спросить меня, я не знаю, кто я, откуда или как меня звать — можешь не утруждать себя, Квинт Целий Постум. Эти знания ничем нам с тобой не помогут.

Незнакомец легко поднялся на ноги и подошел к бассейну.

— Но как…

— Как я сюда попал? Еще один удар мимо цели. Теряешь хватку, легат. Это не имеет никакого значения.

Квинта поразила его бледность. Она была чрезмерной — кожа выглядела не просто слишком светлой, она была словно присыпана пеплом.

— Так вот, — продолжил он. — Тебя, учитывая положение, сейчас должно волновать совсем другое. «Цезарь хочет, чтобы ты умер», надо же. Любит ваш император… лингвистические игрища. Впрочем, неважно. Я здесь не для того, чтобы обсуждать этого выкормыша болот.

— Но… тогда зачем же?

Снова эта улыбка.

— Вот теперь ты задаешь правильные вопросы. Нет, ты еще небезнадежен.

Он посмотрел Квинту в глаза — зрачки как две пропасти, окаймленные кровавой массой белков.

— То, что случилось сегодня — я знаю, после этого ты думал о яде. Цезарь приказал, и — как же — ты ведь не можешь его ослушаться, верно? Сколько лет ты служил Риму? Двадцать? Тридцать? Всю жизнь ты постоянно что-то кому-то доказывал, не зная толком, зачем и для чего. Всю свою жизнь, легат… а теперь готов расстаться с ней только потому, что кто-то возомнил себя богом этого мира?

Квинт сглотнул, затем упрямо вскинул голову.

— Чего ты хочешь? Что тебе от меня нужно?

— Я хочу, чтобы ты не совершил еще одну ошибку. Я хочу, чтобы ты не шел на поводу иллюзий. Я хочу дать тебе шанс.

Его глаза — никогда в жизни Квинт не видел ничего подобного.

— Ты можешь стать ветром, старик… Я готов открыть перед тобой дорогу. Решайся.

Квинт поднял руку и вытер со лба капли пота.

Действительно, а почему бы и нет?

Терять что-то… Но что?

Все, что у него осталось — это память, смазанные, расплывчатые образы, всплывающие по ночам рваными обрывками жизни. Квинт окинул взглядом тонущий в вечерней тени двор, пригладил рукой копну седых волос.

— Я согласен.

— Хороший выбор, легат.

Квинт вздрогнул. Посмотрел вниз, на растекающуюся по плитам кровь. Медленно поднял взгляд на чернеющую, расплывающуюся фигуру и с хрипом рухнул к ее ногам.

Человек в черном вытер меч краем плаща и вложил обратно в ножны.

— Я сказал, что готов показать тебе дорогу, Квинт Целий из рода Постумов. Я не говорил, что это будет не больно.

На остывающем мраморе внутреннего двора сидело огромное черное существо с головой шакала и нежно, почти ласково готовило тело легата в последнюю дорогу. Император и вправду был глуп, если начал разбрасываться столь талантливыми, опытными командирами.

Но Владыка теней не может позволить себе такую роскошь. Войску Инпу нужен каждый, кто способен хоть на драхму перевесить чашу весов в войне с латинянами. И неважно, какой из сторон он служил при жизни.

На Западном берегу все равны.

Не думать о белой обезьяне (скриптор Ирина Сереброва)

— Поверь мне, мальчик, в этом нет ничего особенного. Это может любой.

Мутные осколки, широкой дорожкой выложенные среди пахучей лесной травы, щерили иззубренные края.

Мальчик почесал одну босую ногу о другую. Следы дорожной пыли на тощих голенях образовали непонятные письмена.

— Они не острые? — спросил мальчик нерешительно. — Не острые, ведь правда?

Мужчина, не глядя, подобрал осколок и провел по руке. На смуглой коже осталась красная черта, кровь испачкала и без того не слишком чистое стекло.

Мальчик молча замотал головой, провожая взглядом падающие с руки густые капли.

— Если ты передумал становиться факиром, разворачивайся и уходи, — сказал мужчина.

— Куда же мне идти? — спросил мальчик чуть слышно.

— Да куда угодно, — ответил факир скорее на шевеление губ, чем на растворившийся в воздухе шепот. — Нахлебник мне не нужен, мне требуется помощник. Не хочешь учиться — возвращайся туда, где я тебя нашел.

Ребенок потупился. Молчание тянулось, пока со щек, не по-детски впалых, начали срываться мутные слезы. Мужчина вздохнул и присел на корточки:

— Я не стал тебя обманывать, потому что ты должен знать — это стекло острое. То же самое должны знать и все, кто будет смотреть, как ты ходишь по осколкам. Иначе они не заплатят нам денег, понимаешь?

Мальчик не ответил.

— Но когда ты идешь по стеклу, ты не должен об этом думать. Ты должен просто идти, успокоиться и идти. Стекло удержит тебя и не порежет, если ты не будешь его бояться. Оно поранит тебя, только если ты этого сам захочешь… Понимаешь?

— Нет, — проговорил мальчик, но слезы на грязной мордочке уже высохли.

— Если ты будешь ждать, что оно порежет тебя — оно тебя порежет, — повторил факир. — Но если ты просто не будешь об этом думать, ничего не случится. Стекло будет держать тебя так же, как держит земля или трава. Все зависит того, о чем ты думаешь и во что ты веришь. Я слышал, в западных землях был факир, который ходил по воде.

— А ты можешь?! — спросил мальчик с восторгом.

— Даже не собираюсь, — отрезал мужчина. — Того факира убили за это. Люди боятся того, что кажется им слишком невероятным. Но в хождении по стеклам ничего невероятного нет. Смотри внимательно, я показываю тебе.

Факир занес ногу над дорожкой из битого стекла и спокойно поставил огрубевшую подошву на торчащий вверх осколок. Мальчик охнул, восторженно открыв рот; мужчина с улыбкой отвернулся и зашагал по дорожке на другой край поляны.

За спиной слышался шорох и сопение.

— Вот так! — дойдя до конца, факир развернулся.

Мальчик беспомощно брыкался, приподнятый над землей. Его без видимых усилий держал за горло старик с коричневой кожей. Щетинистая его шевелюра была так же бела, как и одежды. В облике старика было что-то странное, вполне оправдывающее ехидную ухмылку.

— Проходил мимо и услышал, как ты рассуждаешь, о чем надо и о чем не надо думать, когда ходишь по стеклам, — голос пленителя был слегка визгливым, но не по возрасту звучным. — Дай, думаю, полюбуюсь… Пройди по этим стеклам еще раз, факир. Только имей в виду: если поранишься, я съем этого мальчишку.

Ребенок замычал и затрепыхался сильнее, но сник, придавленный покрепче.

— Съешь? — переспросил факир.

— Сырым сожру, — подтвердил старик и захихикал. — Как оно выйдет теперь, когда ты знаешь, что одна неверная мысль — и мальчишке конец?! Попробуй не думать о белой обезьяне! — он несколько раз подпрыгнул с такой легкостью, словно держал тряпочную куклу, а не обмякшего мальчишку. Из-под белого одеяния, на котором грязные детские пятки отчего-то не оставляли следов, словно мелькнул кончик длинного хвоста.

Мужчина уставился отрешенным взглядом на это белое одеяние и поставил ногу на дорожку из осколков. За ней другую. Шаг, еще, третий…

Под ногами что-то зашипело. Ухмылка на лице старика расплывалась все шире.

— Посмотри под ноги, факир! Проверь, по чему ты идешь, — посоветовал он.

Факир снова и снова переставлял ноги, не глядя вниз.

Старик выпустил горло мальчика. Он тяжело шлепнулся наземь, дернулся было в сторону, но замер, придавленный ногой старика. Глаза ребенка расширились.

— Учитель! — выкрикнул он. — Там… — трясущийся палец указывал факиру под ноги. Мужчина шагал вперед, не отводя глаз от белого одеяния старика. Ближе, ближе…

— Отпусти мальчика, Сунь Укун! — выкрикнул он, крепко ухватив край белого одеяния. Ухмылка старика поблекла.

— Узнал, значит… Конечно, отпущу, как обещал — если твои ноги невредимы!

Факир молча показал сначала одну, потом другую крепкую подошву. Они оказались ярко-малинового цвета, но удивляться было не время.

— Гляди ты, — буркнул старик, — и правда, хороший факир… Был. Я честный, мальчишку отпускаю. — Ребенок кубарем откатился в сторону. — Он ведь маленький… А ты большой. Вкусный!

И руки его зацапали факира.

— Открой кувшин, что лежит на той стороне поляны! — выкрикнул мужчина, отбиваясь. — Быстро!

Поляну наполнили пыхтение и топот борьбы.

— Я открыл! — прозвучал детский голосок. — А-а-а! Ой, мамочки, мамочки, змеи! Зме…

Его перебил звонкий визг. Схватка расцепилась, в одну сторону отскочил мужчина, в другую — большая белая обезьяна. Обезьяна, визжа, метнула один лишь взгляд туда, где в траве покачивали капюшонами рассерженные кобры, и исчезла.

— Стой на месте, — приказал мальчику тяжко дышащий мужчина. — Просто замри и не двигайся. Притворись деревом. Они сейчас уйдут.

Кобры, покачав капюшонами, скользнули в траву. Когда дыхание факира успокоилось, он велел:

— Теперь иди сюда… Придется новых змей ловить. Это был сам царь обезьян, Сунь Укун.

— Он правда мог нас съесть? — добежавший до факира мальчик обхватил его исцарапанную ногу, словно спасительную святыню.

— Мог. Он оборотень и любит злые шутки, — мужчина положил руку на детское плечо. — Только все обезьяны боятся змей. И даже их царь все равно остается обезьяной.

— У тебя под ногами, когда ты шел, что-то шипело и пузырилось. Как похлебка в котле, — сказал ребенок.

Факир посмотрел наконец на дорожку из осколков. Там, куда он ступал, стекло расплавилось. Он перевел взгляд на свои ноги и небрежно стряхнул несколько пристывших стеклянных капель.

— Я не пытался не думать о белой обезьяне, — пояснил он мальчику. — Наоборот, я только о ней и думал. Шел и размышлял, что это может быть за белая обезьяна, каковы ее повадки и чего она боится. Только поэтому мы оба целы. Ведь, надеюсь, ты не поранился, когда пересек дорожку из стекла по пути к кувшину?

Мальчик посмотрел на осколки, на свои грязные пятки — и улыбнулся.

Сунь Укун

Курица Раба (скриптор Дмитрий Висков)

В Гамбурге, куда я ездил по торговым делам, случилось мне познакомиться с негоциантом из Московии по имени Альфонзий Пьетрофф. Всю неделю моего пребывания в городе мы делили стол и кров в трактире Шметтерлинка, и вечерами развлекали друг друга рассказами о наших странах. Альфонзий нередко забывал немецкое наречие, изъясняясь на смеси русского и жестов. Благодаря сему, к концу недели я обрёл некоторое понимание его языка, благо Господь одарил меня к этому талантом.

В последний вечер перед отбытием домой Пьетрофф рассказал мне о курице раба. Это птица породы perstushka (от русского perst, то есть палец), типичная для Московии. И как-то снесла она золотое яйцо, чем несказанно удивила раба, которому принадлежала. Раб и его супруга пытались разбить драгоценный дар, но золото, как известно, сгибается при ударе. Раб же никогда прежде не видел золота, поэтому, не зная свойств этого металла, продолжал упорствовать.

То, что не удалось рабу и его жене, удалось маленькому медведю, каковых там водится во множестве. Сей зверь сумел разбить яйцо ударом хвоста. Полагаю, это стало возможным из-за лютых холодов, царящих в Московии, ибо только замороженный металл можно разбить вдребезги.

Увидев, что разбитая скорлупа не содержала обычных желтка и белка, хозяева курицы несказанно огорчились, ведь им нечем утолить голод. Но курица заговорила с ними, обещая снести им обычное яйцо.

Эта история запала мне в память, поскольку легче легкого разбогатеть в стране, где не ценят благородных металлов. Об этом говорил и обычай Альфонзия платить золотом за яства и хмельные напитки с таким видом, будто отдаёт иглу за пригоршню диамантов.

Другой московит, встреченный мною в предпринятом путешествии на восток, поведал, что в его стране куры не только несутся золотом и разговаривают, но их можно и доить. Он пересказал мне древнюю поэму о неудачном походе некоего князя, из которой я понял, что куры также поют и музицируют. Вот эти строки:

Боян же, братие, не десять соколов (буйный человек брал не десять ловцов сока)

на стадо лебедей пущаше, (чтобы пустить пастись в лебеду)

но своя прсты (но своих говорящих куриц, сиречь перстушек)

на живая струны вскладаше (закапывал как клад по обе стороны ножа?)

они же сами князю славу рокотаху (и они пели славу Князю).

Этот рассказ укрепил меня в намерении добыть и привезти в родные земли несколько чудесных куриц к вящей славе и богатству моего рода. И я преуспел в своём предприятии — преодолев множество трудностей и невзгод, я отыскал в Московии диковинных птиц и приобрёл их для разведения. Однако оказалось, что жить и размножаться они могут только на родине. Посему я решил остаться в этой холодной стране, чтобы заняться разведением и селекцией перстушек. Оказалось, что они несут не только золотые, но и украшенные драгоценными камнями яйца. А вечерами мы тешим друг друга рассказами, как некогда с Альфонзием Пьетроффом. Жизнью здесь я вполне доволен, и полагаю, что семейство Фаберже прочно пустит корни в эту промёрзлую почву.

Вера (скриптор Виталий Придатко)

Знал, где ее найду, еще до того, как повернул за угол.

Как говорилось в одной старинной повести, было видно, где она прошла.

Я обходил тела, сколько мог, потом заторопился, начал перешагивать, следя только, чтобы не наступить на пальцы или на лица. Пару раз хрустели под подошвой вычурные зеркальца, огромные, как блины. Я все еще не видел моей девочки, а время тикало. Улица мрачно молчала, но еще пара минут — и раздастся характерный перезвон оперативного наряда святой братии. То-то веселье начнется.

— Верчик!

Зараза. Тишина. Зараза.

Громыхнуло — впрочем, я тут же отпустил рукоять посеребренного табельного палаша: звук донесся от проезда. Томаш нашел машину. Будем жить, сказал я себе, стараясь подбодриться. Дело за малым.

— Верчик, это я, Игнат!

Кто-то шевельнулся в тени черемухи, и я сорвался на бег, тут же поскользнулся на теле в разодранной на груди куртке, чертыхнулся, перепрыгнул лавку и сразу же упал на колени: разглядел.

— Я верила, что ты придешь, — стуча зубами, сказала Вера. — Но ты все не шел, и не шел, и…

Она слепо смотрела перед собой, машинально одергивая разорванный подол сарафанчика. Значит, какая-то мразь все же подобралась достаточно близко, чтобы выжечь глаза. Кретины. Безграмотное быдло. Как же я их… Окаменевшие тела, усеивающие двор, показались вдруг малой, недостаточной ценой. Вера попыталась бледно улыбнуться:

— Думала, они меня убьют, а видишь…

Хрупкие, нежные запястья в браслетах свежих синяков. Тонкие изящные ножки в потеках крови. Белесые, ничего уже не отражающие глаза. Ну еще бы: они охотились на василиска, добрые горожане. На чудовище, один взгляд которого обращает в камень. Смертоносного монстра.

Суки.

Василиску не требуется смотреть, понимаете? В камень обращает взгляд на василиска. Потому как василиск всего лишь отражает подлинную сущность смотрящего в него. Убивает как раз правда.

Осторожно поставив Веруню на ноги, я прижимаюсь лбом к ее животу. Мне хочется прикоснуться губами, убедить, что ничего страшного не произошло, что мы все перенесем, что она по-прежнему означает для меня больше, чем целый свет. Хочется смотреть ей в лицо, в глаза, которые отражали влюбленного лопоухого толстячка с веснушчатым вздернутым носом.

Честно — хочется. Но, видимо, это больше не для меня.

Потому что ее глаза, чистые зеркала истины, уже никого и никогда не отразят, но она все еще та самая Вера — и даже взгляд искоса будет риском.

Для того, у кого внутри вместо нежности и заботы теперь — жажда убивать и калечить; а значит, кому быть камнем вроде валяющихся кругом.

Я не гляжу на Веруню, когда помогаю ей нацепить очки, а затем и полумаску. Не рискую смотреть, накидывая капюшон, хотя уже слышу задушенный всхлип, уже чувствую на руке первую слезинку, словно ожог.

Томаш останавливается рядом, мы помогаем Вере сесть в бусик, я захлопываю дверцу салона. Коренастый лях изумленно вздергивает бровь, но повинуется сигналу уезжать. Вера тоненько кричит изнутри.

В этот момент начинают звучать колокола. Тела вокруг неподвижны.

Хорошо, что я наточил палаш.

ОНИ СОВСЕМ РЯДОМ…

В марте 2017 года журнал «Удивительное близко» прекратил свое существование, а попросту говоря, сдох под непосильным грузом внешних долгов и невыплат сотрудникам, которые, вместо того, чтобы пахать ради светлой идеи бумажного издания с художественными текстами (столь редкого в наши дни), имели наглость хотеть есть и, соответственно, требовали денег. Под редакцию снимали подвал рядом с ЧМЗ — две комнаты и пародия на санузел — с подтеками на стенах и вечной сыростью. Стоила аренда копейки, но даже их владельцы журнала всегда ухитрялись задерживать.

В день, когда издание официально объявило о своей кончине, терпение у арендодателя лопнуло. Однако это было уже совсем не важно, поскольку в редакционном подвале случился пожар. До причин так и не докопались: то ли оставленная сигарета (в помещении дымили все, кому не лень, от редактора до внештатников, приезжающих поругаться за гонорары), то ли проводка, то ли тот самый полтергейст, на байки о котором в каждом номере заботливо отводилось две полосы.

Из всего добра выжил только редакторский системный блок. В ночь перед пожаром его увез к себе домой сынок бухгалтерши, якобы, с целью починить дребезжащий вентилятор — предварительно убедившись в отсутствии свидетелей. После пожара он справедливо рассудил, что пропажу железа можно списать на огонь и оставить добычу себе. К сожалению, новый владелец компьютера отформатировал жесткий диск, чтобы «почистить его от всякой белиберды», поэтому пропал весь архив номеров за последние десять лет, а также новые материалы, так и не отправившиеся в печать.

Только в электронной почте сохранились логи переписки между главредом журнала и ведущим рубрики «Они совсем рядом».

……

…У меня дезигнер, Ник Берслав, из Франции на днях вернулся и сразу скинул пачку рисунков на посмотреть. Я глянул: типично наш формат. Жди, говорю ему, как рассказ или статейка на похожую тему выйдет, я твоих тварей запилю. А он такой: я думал, у вас чуды-юды в количестве припасены лет на десять вперед.

И тут мне офигенная идея пришла. Сразу тебе пишу.

Ты ж давно говорил, рубрику обновлять надо. И как-нибудь так, чтобы за материалы платить было не обязательно. Так вот: фигачим везде объявления «Вы видели странных существ? Трогали потусторонний мир?..» и прочая хрень, завлекательная такая. Но главное — приписать снизу «Уникальная возможность попасть в журнал, бла-бла-бла, обрести известность и тэдэ». Для пущей важности можно добавить: «Не присылайте файлы по почте, чтоб не отследили, приносите только на флешке в редакцию, соблюдайте осторожность, секретные службы следят за вами».

Зуб даю, это будет поток текстов, из которого я точно три-пять статеек в месяц слеплю. Народ доверчивый. Чудеса любит. Им без разницы — сам видел, в автобусе услышал, бабка надвое сказала, бухой сосед белочку словил, дети фигню навыдумывали. И название можно повнушительнее, поперек страницы растянем. «Они совсем рядом: свидетельства очевидцев». Норм?

Упорно ищем. Ждите (очевидец Виктор Колюжняк)

Карл внимательно посмотрел в дверной глазок, но на площадке никого не было. Он посмотрел другим глазом — ничего не изменилось. «Дети шалят» — подумал Карл.

Ему дали сделать ровно три шага до прихожей, а потом в дверь позвонили опять.

— Хмм… — произнёс Карл.

Тем временем послышался деликатный стук. Три раза. Примерно вот так — «тук-тук-тук».

— Ага, — сказал Карл, хотя сам не знал, что это значило.

Он подошел к двери и приоткрыл её. На площадке никого не было.

Тогда Карл распахнул дверь шире и увидел перед собой карлика.

Маленький человечек был одет в зеленые обтягивающие штаны и такую же зеленую рубаху. Если бы не борода и пронзительные голубые глаза — вполне сошел бы за принарядившегося к празднику мальчишку. Причем наряжали, конечно же, взрослые. Ни один нормальный мальчик не оденет в летнюю жару красный меховой колпак а ля Санта Клаус.

По виску карлика стекала струйка пота.

Одной рукой он держал планшет, а другой опирался на деревянный ящик, размером с телевизор.

«Может быть, хочет, чтобы я помог дотащить?» — подумал Карл.

— Карл Гудмундсон? — спросил карлик.

— Да.

— Служба доставки. Распишитесь здесь, пожалуйста.

Карлик протянул планшет, и Карл, не успев задуматься, поставил подпись напротив своей фамилии.

— Что это? — запоздало спросил он, когда планшет вернулся к маленькому человечку. — Я ничего не заказывал.

— Заказывали, — махнул рукой карлик.

— Да нет же, — вновь неуверенно возразил Карл. У него всегда была проблема с людьми, которые пытались всучить ему нечто ненужное.

— Заказывали, — повторил карлик. — Потому просим вас простить за опоздание. Четырнадцать с половиной лет искали. Их уже почти не осталось, так что нам всем пришлось основательно потрудиться.

— Кого? — Карл ощутил, что у него зачесался затылок. Так обычно бывало, когда он что-то не мог вспомнить.

— Его самого, — успокаивающе кивнул карлик. — Вы попросили и своё обещание выполнили. А у нас не получилось. Вам должно было прийти письмо. Помните?

— Ага, — машинально кивнул Карл. Что-то такое он помнил.

— Ну вот. Забирайте. А мне пора. Ещё раз прошу прощения за задержку.

Карлик отвесил поклон, повернулся и вразвалочку начал спускаться по ступенькам. Лифт не работал уже второй день. «Он её сюда один затащил?» — изумился Карл, вспомнив, что живет на девятнадцатом этаже.

Коробка действительно оказалась тяжелой. Внутри что-то перекатывалось и ударялось о стенки. Втащив посылку в комнату, Карл вернулся и закрыл дверь. Прежде чем возвращаться к коробке, прошёл на кухню, налил в стакан воды и попытался отдышаться.

Память упорно не желала возвращать его в прошлое. Четырнадцать с половиной лет назад Карлу было десять. Он жил в деревне, у дедушки Микки. Прекрасное время. Школа всего в паре дворов от дома, хорошие друзья, увлекательные истории, которые рассказывал дедушка. Это продолжалось года два, пока родители были в командировке. Затем они вернулись и забрали его в город. Там оказалось не в пример скучнее.

— Рождество! — вскричал Карл и едва не поперхнулся водой.

Четырнадцать с половиной лет назад было рождество. Он целый год вел себя хорошо, выполнял то, что говорят взрослые, прилежно учился, ни с кем не ругался — и ничего не получил. Совсем. Только странное письмо: «Упорно ищем. Ждите».

Вслед за этим воспоминанием пришло ещё одно. Карл прихватил нож и бросился к ящику. Дрожащими руками он пытался открыть долгожданную посылку. Наконец оторвал крышку, откинул её, заглянул внутрь и…

…и в тот вечер, когда маленький дракон догрызал остатки ящика, Карлу показалось, что он вернулся в прошлое. Сейчас дедушка Микки зажжет камин, усядется в своё любимое кресло и начнет рассказывать ещё одну историю.

Например, про мальчика, который дождался.

Под собой не чуя ног… (очевидец Виталий Придатко)

— Это? — она нахмурила аккуратные пушистые бровки и наклонилась поближе к мозолистым ладоням, в которых уютно свернулся калачиком звереныш. — Что, всамделишный?

В серых глазах, впервые за последние месяцы, сызнова светился неподдельный восторг, теплое, уютное изумление. Он успел не утонуть в них, но и не отдернуться панически. Просто напомнил себе: дверь все так же закрыта, за дверью потягивает швабский коньяк какой-нибудь ловокон с нафабренными усами… и вдруг понял, что не желает этого знать. Совсем. Вообще.

— Настоящий, — улыбнулся он ей, и рапунок сладко засопел, заерзал цветными копытцами.

— Не надо было, — сказала она, помявшись, — ну… он дорогой, наверное.

Самое дорогое из моего сердца в нем, промолчал мальчишка.

— Ничего, — покачал головой, — там их много, в горах-то. Сейчас что? Лето. Летом большие рапуны спят. Сны смотрят… а мелких там без счету.

— Маленький, наверное, — озаботилась она, и неприятная складочка скупости и бережливости отчертила милые губки. — Кормить трудно. Молоко, опять, вздорожало; да и не достать.

— Он не будет есть, — улыбнулся мальчишка шире, — разве что ты захочешь сама что-нибудь ему предложить. Совсем немного. Чтобы не дать ему мерзнуть от равнодушия.

Она подумала еще немного: подружки, коллеги, кого подразнить, перед кем хвастануть редкостью. И кивнула. Рапунок мягко скользнул в теплые славные ладошки, когда-то изучившие мальчишку вдоль и поперек. Когда-то — ласковые. Когда-то — домашние. Любимые — навсегда.

Он повернулся, сбежал по пролетам и выскочил из парадного, придерживая скатку и винтовку и путаясь в шинели. Он верил: хоть зернышко любви, оставшееся в сердце любимой, согреет рапунка, а когда смерть станет искать его на поле или в окопе, подтолкнет зверька, и тот примчится сквозь любую даль, чтобы вывести его из беды!

Он не знал, что однажды она проснется в ночи и сядет в постели, а наутро скажет: боже, эта изжога! — и не сразу увидит, что рапунок черен и бездыханен лежит на полке, и только две шестеренки откатились от него на запад.

Найденная на дороге (очевидец

Татьяна Минасян)

Птенец явно вылетел из гнезда слишком рано, до того, как его крылья достаточно окрепли. Снова взлететь он даже не пытался — просто сидел на дороге и открывал клюв, привычно ожидая, что родители сунут туда что-нибудь съедобное. Однако родителей рядом с ним не было — как и деревьев, с которых эта птичка могла упасть. Лесопарк, в котором, возможно, находилось ее гнездо, был довольно далеко от дороги.

— Ну, и что мне с тобой делать? — спросил Роман, наклоняясь над птенцом. Найти в огромном парке гнездо, из которого он выпал, было нереально. И даже если бы Роман нашел его, сажать туда этого малыша было слишком рискованно — родители могли учуять запах человека и бросить всех птенцов.

Мужчина нагнулся и осторожно поднял птицу.

Дома он пролистал несколько орнитологических сайтов, но выяснить, что это за птенец и чем он питается, не удалось. Пришлось действовать наугад: он насыпал перед посаженным в коробку малышом разной крупы, накрошил хлеба и положил десяток дохлых мух, отклеенных с липкой бумажки. К его удивлению, птица склевала все. Роман усмехнулся — по крайней мере, проблем с кормлением питомца не будет. Хоть одна хорошая новость посреди наступившей в его жизни черной полосы!

На следующий день черная полоса как будто сменилась белой — неожиданно позвонила Вика:

— Знаешь, Ром, я хотела бы извиниться за ту ссору… Погорячилась тогда…

— Да ладно, ничего страшного! — удивленно отозвался мужчина. — Ты меня тоже извини.

Вика спросила, как у него дела, и вскоре разговор как-то сам собой перешел на воспоминания о тех временах, когда они были вместе. А под конец Роман спросил у девушки, нет ли у нее случайно ненужной клетки для птиц, и предложил снова встретиться.

Встретиться Вика согласилась, а вот клетки у нее не было, и Роман принялся обзванивать других знакомых. Один из бывших одноклассников сказал, что в детстве у него жил попугай, и пообещал поискать клетку.

— Кстати, Ром, — спросил он потом, — ты работу-то еще ищешь?

— Ищу, — вздохнул новоиспеченный любитель птиц. — Нет ничего…

— Слушай, у нас вроде как один менеджер увольняется — хочешь, поговорю с шефом насчет тебя?

— Спрашиваешь! Поговори, если можно! — даже подпрыгнул на стуле Роман, уже полгода перебивавшийся случайными подработками.

— Да не вопрос!

Его взяли на работу и сразу же выплатили приличный аванс — хватило и на самое необходимое, и на то, чтобы пригласить Вику в кафе. А через пару недель очередное свидание с девушкой продолжилось у Романа дома, и она увидела птицу, сидящую в клетке.

— Боже мой, какая красота! Кто это? — воскликнула Вика, но друг в ответ лишь пожал плечами:

— Понятия не имею, подобрал на прогулке. Скоро ее выпущу.

Он так и не понял, почему его подруга так восхитилась обычной на вид пичугой. Да и гуляющие в лесопарке люди, когда Роман принес туда подросшего питомца и подбросил его в воздух, тоже с восторгом смотрели, как птица улетает в ясное безоблачное небо. Должно быть, небо и деревья в тот день были очень красивыми, подумал Роман, мимолетно пожалев, что совсем не различает цветов.

Феденька (очевидец

Татьяна Томах)

С первого взгляда Феденька ему не понравился. Пучеглазый, с вывернутыми толстыми губами и несоразмерно большой головой. «Ну и чудище», — подумал Филин. А потом поймал взгляд Феденьки — внимательный и чуть грустный. Будто он сразу все понял про гостя — его жизнь и мысли, даже эту — про чудище.

Комнату Филин нашел случайно, выбрал первое попавшееся объявление. Глупо было дальше жить в гостинице, делая вид, что это временно. Возвращаться к Юле, в квартиру, которая была его домом десять лет, он, конечно, не собирался. Надо все начинать сначала. Жилье, работу, жизнь. Потому что Филин вдруг понял, что его карьера и деньги были для Юли. А ему самому это не надо. А что надо, он не знал.

Комната в конце гулкого длинного коридора неожиданно оказалась уютной. Филин уложил чемодан на вязаный цветастый коврик, ноутбук — на резной старинный комод. Все свое имущество из прошлой жизни. Огляделся. Большие окна, высокий потолок с лепниной, хрустальная люстра на чугунном крюке. «А ведь, пожалуй, петлю выдержит», — подумал Филин. И вздрогнул — в дверь стучали.

— А давай, гостенек, чайку за знакомство? — предложила хозяйка. — И с Феденькой тебя познакомлю.

Через день хозяйка вдруг уехала, попросив приглядеть за Феденькой. Будто ради этого и затеяла сдать одну из комнат своей роскошной квартиры.

— А если я вор? — укоризненно говорил Филин Феденьке, отмеривая ему корм. — Вон, у вас и картины, и серебро в буфете. Разве можно сейчас так людям верить?

Феденька шевелил толстыми губами — соглашался, что нельзя.

Филин постепенно привык с ним разговаривать. Да и кому бы еще он решился все рассказать? А тут говорил — и становилось легче.

— А ведь ты меня спас, брат, — сказал однажды ему Филин, перестав наконец, видеть петлю на крюке от люстры. — Я ведь думал это… ну… А тут ты. Тебя ведь не бросишь одного. А сейчас понимаю, и дурак я же был. Да?

«Дурак», — Феденька весело качнул пучеглазой головой. Совсем он был не чудище, а, наоборот, очень симпатичный.

А через месяц, когда Филин уже думал, не сообщить ли о пропаже хозяйки квартиры, вдруг заявился адвокат. Не дослушав странную речь, Филин хотел уже вытолкать его вон, но потом все-таки прочел бумаги. Подумал, перечитал еще раз. И спросил:

— Это, значит, теперь моя квартира?

— И фамильяр тоже ваш. Вас он одобрил.

— Рыба? — Филин изумленно обернулся к аквариуму, где плавал Феденька, медленно шевеля плавниками.

— Почему нет?

— Но я ничего не понимаю в колдовстве… и в рыбах…

«А я тебя научу», — пообещал Феденька и улыбнулся.

Шесть (очевидец Алексей Бурштейн)

По-твоему, чудо — это обязательно чувак с крыльями и в белой простыне, спускающийся с небес под фанфары? Нет, это не чудо, это глюк. Чудеса выглядят иначе… Без фанфар.

В мае это было. Ну да, как раз мы с женой годовщину свадьбы справили. Отправили меня в П**но с инспекцией. Это ты деревня, а П**но — посёлок городского типа, там одних только жителей почти полторы тысячи, и мебельная фабрика… Хотя да, та ещё дыра.

Дорога туда — это песТня, причём группы «Ленинград». Знак «крутые повороты следующие 32 километра» не зря поставили. Раздолбанный асфальт, в нём колеи, заполненные гравием, всего одна полоса с разъездами, обочины толком нет, по бокам скалы и обрывы. Фуроводы, кстати, заранее по рации распределяют между собой проезд, потому что если две фуры нос к носу встретятся между разъездами, то выкарабкиваться оттуда они будут до второго пришествия. Прибавь к этому перепад высот. И вот по этой, с позволения сказать, трассе я тошню на своём драндулете, периодически переключаясь с третьей передачи на вторую. Прохожу семнадцатый километр, там серьёзный подъём, левый поворот вокруг скалы, обзор — как в танке, справа где-то метр обочины, а дальше облака внизу парят. И тут в лобовуху впечатывается чупакабра!

Можно, я подымлю? Как вспомню этот момент, так вздрогну. Спасибо.

Стекло считанные сантиметры до моей морды не дошло, что не в трещинах — то в кровище. Хорошо ещё, что я вправо выворачивать не стал, а то тебе для этого разговора медиум понадобился бы… Ну, по тормозам дал, конечно, как без этого. Съехал на эту мини-обочину, выбираюсь из машины, руки трясутся, сигарету с четвёртой попытки достал и с пятой закурил. В лобовухе торчит то ли собака, то ли оленёнок, то ли козёл какой-то горный. Никогда таких не видел, даже в кино. Длиной в метр, морда вытянутая, глаза смотрят вперёд, как у собаки, но зубы ровные, без клыков, как у травоядных. Шерсть короткая, коричневая; голова белая. И, что самое убийственное, лап у него — шесть. Не атрофированные, как у генетических уродов, а вполне нормальные, развитые лапы, мускулистые, только шесть штук. Хвост? Да. Длинный, голый, вроде крысиного.

Пепельницу забери… Ага… Чайку? Да, ещё от чашечки не откажусь.

Ну, машиной его крепко приложило. Кровища хлещет, капот промят, а он торчит из лобовухи и эдак лапами перебирает. А, я не сказал? Он живой был. Ну, может, в агонии. Но лапами шевелил вовсю. Нет, ну что я, шесть от четырёх не отличу?! Шесть лап у него было, могу поклясться!

Значит, хожу я вокруг машины и думаю, что делать дальше. Капот промят основательно, как раз в этом месте бачок с тормозухой, и гидроусилитель недалеко. Если они пробиты, то доеду я аккурат до первого поворота. С другой стороны, идея куковать на семнадцатом километре тоже не блеск. Сотовый не ловит, — кому в голову придёт ставить базовую станцию там, где из людей только фуроводы водятся. В общем, брожу, чешу репу. И тут… Дай-ка пепельницу…

…И тут из-за поворота вылетает «Опель» и впечатывается моему красавцу в бок. Я только охнуть и успел. Мой драндулет, понятно, эдак медленно через край переваливается и катится вниз, хлопая дверями. «Опель» отброшен в скалу и эффектно, с искрами, об неё тормозит. Вываливается из него тело, которое из-за нервов даже стоять не может. Девчонка, лет двадцать пять. Трезвая. Ехала на автомате, придерживая тормоз; сожгла колодки, они перестали держать, вот её и разнесло на длинном спуске. Ей никто не говорил, что на спуске тормозить надо короткими пульсами, а лучше вообще переключаться на пониженную и притормаживать двигателем. И, если бы не мой драндулет, кувыркаться бы ей до самого дна.

А если бы не чупакабра, то кувыркаться бы до самого дна нам обоим. Там после этого поворота длинный узкий подъём, свернуть некуда, развернуться негде. Я бы успел затормозить, но её инерции хватило бы, чтобы сбросить в пропасть нас обоих. В общем, это существо нас обоих спасло.

Да, страховая выслала инспектора, он осмотрел мой драндулет. Ни следов крови, ни тушки не обнаружено. Инспектор сказал, что тушку могло выбросить во время падения. Кровь, видимо, тоже во время падения с машины стряхнуло?.. Ну, я настаивать не стал, себе дороже.

И ещё. Мы вернулись в город на её «Опеле», я вёл. Когда тормоза остыли, я садился за руль, и в зеркале заднего вида увидел шестилапое существо, коричневое, голова белая. Оно, целое и невредимое, стояло на задних лапах, подбоченясь средними, и махало нам вслед правой передней.

Вот это — чудо. А в чуваков с крыльями я и сам не верю. У них не крылья, у них лапы. Шесть. Сигаретку?

Улитка (очевидец Андрей Загородний)

Закрытый двор-колодец, внутрь только через подъезды, единственные ворота в арке не открываются лет сто. Эхом отдаются звуки, сыро даже в летние дни. Время будто заперто этим квадратом домов. Как и полсотни лет назад, по фанерному столику лупят доминошники, вечером орёт местный пьяница, а мамаши высовываются с верхних этажей, призывая потомство к обеду.

Дворничиха тётя Роза ткнула метлой грязный мяч, закатившийся под водосточную трубу. Мяч зашебуршился и выполз на свет.

— От шайтан! — отскочила тётя Роза, а слонявшийся поблизости алкоголик дядя Стёпа определил:

— Улитка гигантская, улиткус переросткус, — и пнул животное, изрядно ушибив нечищеный ботинок. В дальнейшей речи Степан опускал цензурные выражения, зато мощное эхо прокатилось как вдоль, так и поперёк двора.

Существо приподнялось, показались две тонкие ручки с пальчиками и розовыми ноготками. Одна почесала раковину, как чесал голову двоечник в известном мультфильме, нашарила на асфальте забытый детьми мелок и ловко швырнула его в источник звука. Источник ретировался в сторону арки.

Улитку же отвлёк громкий лай — пятидесятилетняя Манечка выгуливала болонку. Каждый день двор слушал брёх, ненавидел собачонку и культивировал неврозы. Только вот с Манечкой связываться не рисковали, предпочитая валерьянку сразу тому же средству, но после разговора.

Улитка, как гимнаст, приподнялась на своих ручках, покачалась и резво побежала в сторону собачонки. Та бросилась на лёгкую добычу, но нарвалась на пару пощёчин. От дальнейшего жители двора получили немалое удовольствие. Болонка с воем металась по асфальту. За ней вприпрыжку бежала улитка, ловко отвешивая ручками — или это всё-таки были ножки? — пинки по мохнатому собачьему заду. Следом круги нарезала Манечка, костеря непонятное существо.

Любившая тишину улитка-руконожка во дворе прижилась. Лежала под водосточной трубой, изредка прогуливалась на своих тонких конечностях, от капустных листьев и прочей еды отказывалась. Пару раз отвесила тумаков крикливым ребятишкам и отобрала дубль-пусто у доминошников.

Двор поменялся, разговаривали тихо, игроки не стучали костяшками, а дядя Стёпа не концертировал по вечерам. Даже мамаши не кричали из, казалось бы, безопасных, окон, а спускались за чадами лично. Неврозы пошли на убыль, тем более, что Манечка стала прогуливать болонку в соседнем парке.

В пятницу вечером ржавая петля не выдержала веса створки и половинка ворот, перегораживавших арку, рухнула. Открылась дорога городскому шуму. Улитка недовольно выползла из-под своей трубы и выглянула из двора. Выстрелил мотоциклетный глушитель, давно переделанный хозяином в угромчитель, и защитница тишины бросилась за удаляющимся нарушителем гармонии. Доминошники, дети, даже тётя Роза высыпали на улицу. Вдали исчезал мотоцикл. За ним, колотя по брызговику, номеру, задним фонарям уносилась руконожка.

Все — и дети, и подоспевшие мамочки, и непонятно откуда вынырнувший дядя Стёпа — смотрели вслед. Потом повернулись к арке. Но им не хотелось возвращаться в свой двор.

Ммузыка (очевидец Анастасия Бушмакина)

Дедушка не любил детей. Его страстью была музыка. И тишина. Мы ходили к нему только по праздникам.

Во время одного из этих визитов вежливости дедушка попытался занять меня, чтобы я не шатался вдоль книжных полок и не раздражал его вздохами. Он пригласил меня в кабинет и достал конверт с грампластинкой. Это была симфоническая сказка «Петя и Волк». Музыка заворожила меня. В тот день я провалился в щель между нашей реальностью и музыкальной и надолго остался там.

В следующий визит я опять принялся слоняться вдоль полок с книгами, косясь на деда. Дед нахмурился, а я шепотом попросил:

— Дедушка, можно еще раз послушать «Петю и Волка»?

Дед нахмурился еще сильней, но нехотя согласился.

В кабинете он открыл проигрыватель, нежно достал пластинку, поставил ее, аккуратно опустил иглу и, сказав: «Ничего не трогай», включил проигрыватель и вышел.

Я замер. Звуки музыки настолько захватили меня, что я не сразу заметил ЕГО. Он сидел, развалившись и поводя руками в воздухе. Серые пальцы, в два раза длиннее, чем у людей, заканчивались заостренными ногтями. Пальцы двигались в воздухе, взлетали и опускались в такт музыке, оставляя за собой призрачный след. Сам он тоже был серым и длинным, очень худым. Острые колени, жидкие волосы, вытянутое узкое лицо, маленькие глазки, рот и нос, — всё в нем танцевало, парило и растворялось в звуках. Не переставая пританцовывать и дирижировать, существо повернуло ко мне голову и расплылось в улыбке.

— Здравствуй, мальчик, — пропел он. — Я грааампл.

Грампл взмахнул руками в такт последним аккордам и рассыпался в воздухе серой пылью и звоном колокольчиков, чтобы возникнуть рядом с пластинками, пропеть:

— Ммммммузыка, — и опять исчезнуть. Когда он появился вновь, на его пальце уже покачивалась пластинка, а коготь гнулся, как гуттаперчевый, вперед-назад. Грампл некоторое время смотрел на нее, затем усмехнулся, заглянул мне в лицо, и я увидел, как его маленькие глазки расширились, стали большими, круглыми и манящими, черными, как тело грампластинки.

— Обожаю, — пропел он, открыл рот, закинул туда пластинку, и опять исчез со звоном колокольчиков и звуком лопнувшей струны.

Мне стало страшно. Я вскочил, и грампл снова появился передо мной.

— Не обижу, — прозвенел он. — Любишь мммузыку?

Я молча кивнул. Тогда грампл сорвался с места и влетел в меня. И я ослеп от звуков. Ликующая ярость оркестра, флейта, арфа, барабаны и валторны, пение соловья и шелест волн. Океан звуков плескался внутри меня, и я был мир. А потом всё кончилось. Грампл парил передо мной, и глаза его опять были большими и манящими.

Но теперь я уже знал всё. Грампл появился здесь, призванный грампластинкой. Звуки музыки, тишина и упоенный слушатель призывали грамплов, они приходили и потихоньку истончались в нашем мире, полном странных звуков.

Этот грампл хотел жить, и мы договорились. Я дал ему пристанище, а он мне музыку. Было непросто. Иногда я целыми днями не видел лиц и предметов, только слышал звуки. Но я привык. И грампл внутри меня тоже привык. У меня была и своя жизнь, конечно. Я даже женился на замечательной женщине. Правда, к тому времени я не видел лиц, только силуэты, но в ее движениях была удивительная музыка и гармония. Балетная школа. С дедушкой мы подружились, он даже завещал мне свою коллекцию пластинок. Иногда мы с грамплом слушаем их.

Фаленопсис (очевидец

Александра Давыдова)

В новой квартире было жарко. Несмотря на чуть греющие батареи, огромные панорамные окна и сквозняк из-под балконной двери, а также извинения консьержки, мол, «еще чуть-чуть, и котельная войдет в рабочий режим, а пока потерпите, да?», в комнате царили тропики. Сначала Лиля подумала, что ей тепло с мороза, и медленно разматывала кашемировый шарф, ожидая, что эффект контраста пройдет. Миша, не разуваясь, побежал через комнату, прижался к холодному стеклу носом и стал считать снежинки. За окном плясала метель. Но вот уже и свитер отправился на вешалку, и Лиля прошла по плиточному полу в тонких носках, чтобы оттащить сына от окна, разуть его и стянуть уличный комбинезон, а жара все еще чувствовалась.

— Странно, — она улыбнулась, приподнялась на носочки и закрутилась вокруг своей оси. Взмахнула руками, будто крыльями, и рассмеялась. Подружки отговаривали переезжать так рано: «Да ты что, дом сдали всего три месяца назад! Ремонт, пыль бетонная, рабочие, никто еще толком не въехал, лифт, небось, с перебоями работать будет, и вода, того… И холодно! Могут вообще отопление не включать толком! Там же не живет еще никто…»

— Не холодно, — Лиля расстегнула верхнюю пуговку на вороте рубашки и стала прикидывать, как расставлять мебель. И ту, что уже притащили грузчики, свалив в углу у входа, и ту, что еще придется купить. Этому дому просто требовался уют.

…

Самой уютной оказалась стена, примыкающая к соседской квартире. Сначала Лиля думала поставить туда детскую кроватку…, но потом решительно придвинула свою. После того, как во время уборки решила передохнуть, прислонилась спиной к стенке и на секунду закрыла глаза.

Здесь снились зеленые сны. В них было жарко и душно, будто в парилке, но это почему-то совсем не мешало дышать. Вокруг колыхались блестящие изумрудные листья, воздух звенел под крыльями стрекоз и колибри, а над головой кусочками виднелось ослепительно синее небо. Сны были похожи на детский калейдоскоп: чуть повернешь голову, осколки складываются новым узором — но тех же цветов.

Одеяло сбивалось на край кровати и бесполезно свисало почти до пола. Лиля спала, прижавшись плечом к обоям, и невозможно, абсолютно невозможно было оторваться от них утром, чтобы выползти в прохладную бесцветность настоящего мира.

…

Через полгода стало понятно, что жить так дальше абсолютно невозможно. Нет, сны и тепло никуда не делись, просто с остальным вышла промашка. Однокомнатная квартира, отремонтированная под студию — это хорошо, если ты одиноко живущая студентка. Модно, красиво, не стыдно гостей привести, барная стойка отлично вписывается в вечеринки. А если ты молодая мать с ребенком, которого вечером уложи пораньше, и с подружками до ночи не засидишься, и от каждого скрипа он просыпается, и капризничает, и с высокой барной стойки стаканы смахивает только так, и…

— Так поменяйся. Продай эту — купи другую, — говорила подруга. — Место хорошее. В ремонт ты вложилась. Тепло, опять же.

Лиля рассеянно качала головой. Абсолютно невозможно было представить, что кто-то другой будет смотреть ЕЁ зеленые сны. Нет, от этой квартиры она не откажется.

— Я поспрашиваю, вдруг на нашем этаже кто-нибудь продать захочет.

Тем же вечером она постучала в соседскую дверь. Дверь приоткрылась, и из темной прихожей выглянул старик с морщинистым коричневым лицом и слезящимися глазами. Душно пахло лекарствами и чем-то сладким.

— Извините, — пробормотала Лиля. — Я хотела узнать… У вас так же сильно топят?

…

Жаль, но никто на этаже продавать квартиру не собирался. Сейчас.

Месяцем позже Лилю остановили на входе в дом — она пробежала к лифту и почти успела заскочить внутрь, но остановилась, услышав оклик.

— Лилечка, — консьержка порой была фамильярна, но дело свое знала. Точнее, знала всё происходящее в подъезде и в радиусе примерно одного города-миллионника вокруг. — Лилечка, тут молодой человек подходил. Тебя не застал, поэтому меня спрашивал. У него отец умер… ну, тот, что от тебя через стенку живет. Так вот, спрашивал, вроде, ты расширяться хотела?

…

Лиля ворочалась с боку на бок. Первый взнос на ипотеку, в этом банке — один процент, в другом — поменьше будет… но могут и не дать. А если продать машину? Нет, ну, как же она без машины… Как назло, Миша болел и хныкал, все время просыпался, приходилось вставать, идти к нему, жалеть, класть холодную ладонь на лоб, укачивать… Напевать что-то дурацкое колыбельное сквозь зубы и все время сбиваться с ритма, потому что мысли совсем далеко, где-то между двенадцатью процентами по ипотеке и осколками синего неба.

Внезапно она дернулась, испугалась, задышала часто-часто… А вдруг это не в квартире дело, вдруг в соседе, и теперь?.. Подобралась к стенке, прижалась к ней лбом, выдохнула с облегчением. Зеленое тепло никуда не ушло.

…

Родственники умершего все никак не могли сговориться, по какой цене продавать, и сдавать не хотели, квартира стояла пустая. При первом визите Лиле не удалось толком осмотреть ее — все было заставлено старой мебелью. Будто не новостройка в модном районе, будто не десятый этаж монолитного дома, а комнатка в пятиэтажке с пыльными обоями и шкафами, которые еще Хрущева застали.

Но через месяц она все-таки столковалась с сыном старика, часть мебели как раз убрали, и квартиру получилось оглядеть досконально.

На полке, примыкающей к той самой стене, стояли горшки с цветами. Два фикуса уже засохли — должно быть, о них никто не вспоминал с момента смерти старика — а из третьего горшка все еще топорщилась зеленая палка, подающая признаки жизни.

— Вы любите цветы? — Лила искоса поглядела на молодого человека и улыбнулась ему одной из своих самых бронебойных улыбок. Не дожидаясь ответа, шагнула к полке. — Я так понимаю, они вам все равно не нужны?

Она обхватила пыльный горшок и прижала его к груди, к белому, совсем новому свитеру.

— Не особо, — протянул наследник жилплощади, все еще млея от улыбки.

Пока он думал, как половчее пригласить симпатичную соседку на свидание, она хлопнула входной дверью и убежала к себе домой. Не разуваясь, метнулась в ванную и включила душ. По белому кафелю поползли мокрые серо-коричневые струйки. По свитеру расплывались грязные пятна. Но это было абсолютно не важно. Теперь не важно.

…

— Сколько? — интонация подруги сквозила завистью и восхищением. — Так дешево?

— Наверно, ему просто надо было очень быстро ее продать. Чтобы срочно поделить наследство, например.

— Или ты очаровала продавца.

Лиля молча улыбнулась. Конечно, очаровала. Тут не нужно быть великим сыщиком, чтобы догадаться.

За последнее время она явно похорошела. По мнению всесведущей консьержки, то ли косметолога поменяла, то ли ботокс вколола на редкость удачно. Или прошла полный курс омоложения. Теперь на детских площадках никто не принимал ее за молодую маму. Думали, что няня или старшая сестра. Даже сын почему-то перестал звать ее мамой при всех. Вместо этого называл по имени, Лилей… и Лилечкой. Понятно, у кого набрался.

…

Однажды ночью Миша проснулся от звука льющейся воды.

— Лиля? — прошептал он. Никто не отозвался.

— Мама? — он открыл глаза и приподнялся на локтях, чтобы осмотреться. Из-под двери ванной лился теплый зеленоватый свет. Мамы в комнате не было.

Вместо того, чтобы заплакать, Миша вывернулся из-под одеяла и осторожно, перевернувшись на живот, сполз с кровати. Прошел на цыпочках к ванной и потянул дверь на себя. Она скрипнула и приоткрылась.

Из открытого крана текла вода. Было влажно и душно, как в тропиках. Мама сидела на краю ванны, держа на коленях цветочный горшок. Огромная голубая орхидея-бабочка покачивалась у ее лица, касалась лепестками закрытых век, гладила щеки и губы. Пахло сладкой карамелью, и где-то внутри, в животе, искристой газировкой запузырилась радость. Как будто они едут в зоопарк, или Дед Мороз скоро придет, или надо задувать свечки на шоколадном торте, или… За спиной у Лили трепетали два перламутровых крыла.

— Ой! — сказал Миша.

Лиля открыла глаза, хитро улыбнулась и взмахнула крыльями. Блестящая пыльца разлетелась по воздуху.

…

— Ой! — повторил Миша и чихнул. Он лежал под одеялом. Мама сидела рядом, положив ладонь ему на лоб.

— Ты чего не спишь? — озабоченно поинтересовалась она. — Сопли? Опять заболел?

— Нет… — он пытался вспомнить, что такое радостное, цветное, красивое-прекрасивое приснилось ему пять минут назад, но никак не мог. — Бабушка вчера говорила, что у нас пахнет, как в сырой те-пли-це, поэтому я и чихаю.

— Не поэтому, — засмеялась в темноте Лиля. На полу таяла цепочка перламутровых следов, от ванной до кровати. — Совсем не поэтому.

Бабочка из баночки (очевидец Алексей Верт)

В дверь постучали: «Тук-пауза-тук-пауза-тук».

Миронов отложил в сторону «Каталог чешуекрылых России», выбрался из кресла и направился в прихожую.

— Кто там? — спросил он.

— Большие деньги, — ответил хриплый голос.

Миронов открыл дверь и посмотрел на говорившего. Жесткая щетина покрывала добрую половину его лица; кривой нос с горбинкой явно был сломан, и не единожды; волосы свисали до самых глаз. Глаза, кстати, смотрели настороженно, но с некой ноткой теплоты. Будто незнакомец — а Миронов видел этого человека впервые — уже заочно любил хозяина квартиры и очень им дорожил.

— Головач, — сказал незнакомец и уверенно протянул руку.

— Миронов, — ответил хозяин, раздумывая, что ему сообщили — прозвище или фамилию.

— Энтомолог? — уточнил посетитель.

— Да.

— Лепидо… — Головач достал из кармана смятую бумажку, прочитал и бережно вернул назад. — Лепидоптеролог?

Миронов кивнул.

— Ну, значит, не ошибся, — гость улыбнулся.

— Может, пройдем? — предложил наконец хозяин, поняв, что гость — по делу.

И они прошли.

— Итак? — спросил Миронов, присев на стул.

— Итак, — сказал Головач, устроившись в кресле. — Возможность заработать большие деньги.

— Сначала позвольте узнать: почему вы пришли именно ко мне?

Головач вновь полез в карман и достал уже другую смятую бумажку. В этой листовке, распечатанной на домашнем принтере Миронова и расклеенной по окрестным домам, граждан призывали беречь редкий вид бабочек «Hetaera esmeralda», чья популяция облюбовала городской парк в паре кварталов отсюда.

— Бережете редкие виды, — сказал он.

— Да. Берегу, — ответил Миронов.

— Отлично! Сколько наука может дать за редкий, ещё не исследованный вид бабочек?

— Ну, не знаю, — растерялся энтомолог. — Российская — немного, — собеседник поскучнел, и Миронов резко исправился. — Хотя… смотря насколько редкий вид.

Головач почесал бороду, затем волосы, а потом ещё и помассировал мочку уха.

— Я вам покажу. Уверяю, за это наука заплатит много! — гость хихикнул. — Выключите свет, профессор, и я вам продемонстрирую, как выглядят большие деньги!

Странные речи гостя показались энтомологу подозрительными, но он всё же выключил настольную лампу, и в комнате стало темно.

Миронов видел смутные очертания фигуры Головача. Тот в очередной раз исследовал содержимое своих карманов, что-то нашарил, удовлетворенно хмыкнул, а затем вдруг стало гораздо светлее, чем могло быть, включи энтомолог даже все лампы.

В маленькой банке из-под детского питания светилось нечто, поначалу показавшееся бабочкой. Но, подойдя ближе, Миронов удивленно ахнул и внезапно понял, насколько был прав Головач. Действительно, большие деньги выглядят именно так.

Золотистые светящиеся крылья, чуть мерцавшие, когда существо вздрагивало ими. И почти человеческая фигурка, у которой на спине эти два крыла и располагались. Более того, фигурка, скрестив на груди руки — руки?! — злобно смотрела на Миронова.

Энтомолог сглотнул, кашлянул и осторожно постучал ногтем по стеклу. Существо в ответ резко взмахнуло крыльями — при этом в банке поднялся вихрь золотой пыльцы — и, широко раскрывая крошечный рот, стало беззвучно кричать.

— Хорошее стекло, — усмехнулся Головач. — Звук не пропускает. Уж больно он пищит противно. И ещё нехорошими словами ругается…

— Оно разговаривает? — концентрация чудес в пределах одной комнаты повышалась.

— Если даже и так, — Головач пожал плечами, — то я его принес не языком трепать, а для дела. Скажите, куда его сдать можно, чтобы денег срубить побольше. Выгорит дело — вам тридцать процентов. Сохраним редкий вид для науки вместе, глядишь — и именем нашим назовут…

— А поймал ты его где? — от волнения Миронов даже перешел на «ты».

— Тут рядом, в парке. Заметил как-то вечером, думал — светляк гигантский. Потом пригляделся — ан, нет. Три ночи выслеживал, потом часов шесть сачком махал. Все пальцы искусал, пока я его в банку засовывал.

Существо стучало по стеклу кулачком, строило зверские гримасы и дрожало всем телом.

— Двое суток без перерыва шебуршится и бьется, — пробормотал Головач. — И хоть бы хны, разве что потускнел малость.

— Потускнеешь тут, в банке-то, — Миронов любил науку, но не одобрял жестокого обращения с насекомыми. Тем более, если они совсем не насекомые, а существа из сказок. — Или где ты его держал?

— Да как закрыл крышку, так сразу и в карман засунул. Всего один раз, вчера вечером, когда дома электричество вырубили, достал наружу, чтобы в коридоре посветить.

— Как же он светится? — Миронов вертел банку и разговаривал сам с собой. В мозгу проносились теории — одна удивительнее другой. — Химическая реакция? Или, может, днем накапливает…

Прежде, чем договорить мысль до конца, энтомолог протянул руку к стене и щелкнул выключателем.

По глазам ударила вспышка, ладони пронзила боль, что-то отшвырнуло Миронова в сторону. Через мгновение раздался вопль Головача, потом хрип… и тишина.

Когда энтомолог осмелился приподняться и открыть глаза, в комнате было пусто. На том месте, где минуту назад стоял гость, сиротливо высилась горка пепла. Из разбитого стекла форточки тянуло сквозняком. На паркете валялись осколки банки и что-то блестело. Миронов провел по полу подушечками пальцев и поднес их к глазам. На коже переливалась золотистая пыль.

Энтомолог поднялся и пошел на кухню за веником, по пути вспоминая милицейские сводки о потерявшихся людях, которые ухитрялись пропасть в городском парке прямо посередь бела дня при свете солнца. В газетах решили на дерзкого маньяка, но теперь Миронов вовсе не был уверен в этой версии, которая раньше казалась ему вполне правдоподобной.

Через пару дней, когда Миронов оклеивал доски объявлений очередной партией листовок, его окликнул прохожий:

— Огоньку не найдется?

— Не курю, — ответил энтомолог.

— И что?

— И то. Что я его, по мановению руки возьму, что ли? — Миронов демонстративно щелкнул пальцами.

Потом они вдвоем ошарашено глядели на огонек, распустившийся над ладонью энтомолога, и его мерцающее золотистое пламя казалось Миронову очень знакомым.

Встречаемся у памятника (очевидец Анастасия Шакирова)

Мама, мама, спрашивает маленький василиск большого, это все сделала ты? И львов на набережной, и того всадника на площади, и поэта в парке, и генерала напротив библиотеки, и…

Конечно, отвечает большой василиск маленькому. Все памятники на самом деле — работа городских василисков. Самое сложное даже — не окаменить, это, на самом-то деле, ерунда, а подстеречь красивый момент. Но ты пока мал, учись окаменять хотя бы.

Они скользят среди прохожих, огромные, нелепые, грациозные и невидимые, и петушиные гребни подрагивают на ящериных головах. Люди задевают бока василисков рукавами и сумками и даже не замечают этого.

Я попробую, подпрыгивает от нетерпения маленький василиск, я попробую!

Он оборачивается, фасеточные, переливающиеся всеми цветами радуги глаза ищут, ищут, натыкаются на добычу — вот! Девушка за столиком летнего кафе вздрагивает, осекается на полуфразе, ее взгляд застывает, плещется лимонад в не донесенном до рта стакане.

— Ленка, что с тобой? — подруга трясет ее за плечо.

— А? — Лена моргает, улыбается. — Ой! Совсем задумалась, почти, знаешь, зависла.

— Да уж, зависла. Окаменела! — девушки смеются.

Маленький василиск, повесив гребень, плетется к маме.

Не переживай, шипит ласково мама. Ты только вылупился из яйца. Вот проживешь пару-тройку сотен лет, научишься. И будешь тоже украшать город памятниками и статуями, как надо. Как мы.

Тень (очевидец Андрей Буров)

На пороге стояла Тень.

Небольшая фигура в черном одеянии с огромным, низко опущенным капюшоном. Фигура не двигалась, стояла неподвижно, лишь изредка пробегали по складкам одежды неторопливые волны, будто ветер раздувал тяжелые паруса.

Я устало оперся о косяк.

— Зачем ты пришел?

Тень чуть шевельнулась. Черная ткань зашелестела.

— Ты знаешь, — раздался голос. Глухой, тягучий, медленный. Не понять, мужчина это или женщина.

Я вздрогнул.

Они появились много лет назад. Тени. Призраки, которые приходят по ночам и забирают то, что стало не нужно. Старое пальто, устаревший телефон, ненужный комод или бабушкин шкаф.

Я вспомнил про пистолет, который оставил в спальне. Маленький черный глок с обоймой на десять патронов. Впрочем, у меня был всего-то один патрон. Больше мне и не нужно. Что больнее, пистолет или петля? Жизнь или смерть? Что больнее…

Тень наклонила голову, будто прислушиваясь.

— Жизнь, — произнес я вслух.

— Расставаться не больно, — тихо ответила Тень.

— Ты не знаешь…

Раздался тихий смешок, похожий на скрежет металла.

— Я забираю то, что больше не нужно. Я знаю.

Я обернулся.

Пустой холодный дом. На втором этаже стучит оконная рама — всё забываю починить. Кэтрин когда-то просила, но теперь смысла нет. Теперь всё потеряло смысл.

— Ты готов?

Я медленно кивнул. Какая разница, как. Главное, что будет дальше. А дальше… кто знает, что будет… там?

Тени не убийцы. Они мусорщики. Старьевщики. Последователи энтропии, они забирают только старый хлам, только то, что больше не приносит радость.

Но иногда, очень редко, они забирают и людей. Тех, кто устал от жизни. Тех, кому больше не нужна жизнь.

Тень протянула руку, обтянутую черной перчаткой. Тонкая кисть, длинные пальцы. Интересно, какая она на ощупь? Говорят, что под черным балахоном прячется скелет. Голые кости, череп, дьявольский огонь в пустых глазницах, даром, что в капюшоне ничего не видно — только темнота. Бессмысленная, как и вся наша жизнь.

— Подожди… — я отдернул руку. Тень не шелохнулась. — Подожди, мне надо… только… попрощаться.

Тень медленно опустила руку.

Я рванул в дом, вверх по лестнице, в спальню, к столику, на котором лежал пистолет и… фотография, обтянутая черной ленточкой. Кэтрин. Моя дорогая милая Кэтрин.

Тень неслышно вошла в спальню, остановилась позади меня.

— Да, — прошептал я. — Забирай. Я готов.

Тень кивнула, развела руки, словно пытаясь заключить меня в объятия, и…

Яркий свет ударил в глаза, ослепил, ворвался огненной волной, сжигая всё, что хранилось глубоко внутри. Сжигая и очищая.

А потом я проснулся.

Тень ушла. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как свежий воздух заново наполняет грудь.

За окном светило яркое весеннее солнце, чирикали птицы, и где-то далеко раздавался веселый детский смех.

В комнате ничего не изменилось, только…

Фотография исчезла.

Наши все тридцать (очевидец Наталья Федина)

В Невервилле вновь заварушка: по сообщению шерифа, в парке разбушевались деревянные людоеды. Есть первая жертва: от анонимуса остался лишь зеленый парик. Эй, я серьезно, не ходите нынче в парк, опасно!..

(радио Мбонга, программа «Невервилль-ньюс»)

Никто не в курсе, как мисс Сейфирд появилась в городке. Видимо, жила здесь всегда. Любой в Невервилле знает эту почтенную леди, по утрам бредущую к зеленщику с ручным вараном на поводке. Она выглядит такой немощной! Но по ночам в ее большом доме на Рю де Сад бывает жарко.

Бьются о стены тени, звон колокольцев сменяет шипенье варана «о-ши-бись, не по-жа-ле-ешшшь». Мисс Сейфирд, как одержимая, скачет на кровати, размахивая пеликаньим боа. Стать красивым в Невервилле так просто: достаточно заглянуть к мисс С. на вечеринку. Здесь всяк становится хорош собой: у щуплого посыльного вырастают мышцы, у бледного клерка бронзовеет кожа, и только глаза пустеют и блекнут. Но роскошное тело взамен никчемной душонки, одна безумная ночь вместо десятка скучных лет — разве не выгодный это обмен?

О, Невервилль, рваная дыра в сердце Штатов, столица скрытых страстей, и мисс Сейфирд — ее королева. Когда тебя сжирает пламя, когда не ясно, наступит ли завтра — это и есть настоящая жизнь. Отчаянные головы со всей Америки летят сюда, чтоб сгинуть, а мисс Сейфирд лишь помогает немного ускорить процесс.

В Невервилле недолго помнят об исчезнувших чужаках.

Если никто долго не откликается на безмолвный зов, мисс Сейфирд выходит на охоту сама.

Ручной варан прикусывает лодыжку, предупреждая: на пути — изогнутая ветка, похожая на змею. Мисс Сейфирд ненавидит дерево. Гадалка предсказала: оно принесет леди смерть. Мисс С. не верит в эти глупости, но в ее доме нет ничего деревянного.

А вот и жертва: прямо под табличкой No smoking дымит папироской морячок в смешной панамке. К верхней губе прилипла арахисовая шелуха, большие уши на солнце нежно просвечивают розовым. Мимо проходит одна из девочек Мадам, а он даже не оглядывается: курит, улыбается своим мыслям. Простой парень, слишком простой для Невервилля. Как его занесло в наши прерии?

— Сынок, поможешь старой леди? — мисс С. протягивает юнцу корзину с овощами.

— Есть, мэм! Покажете курс? — морячок улыбается открыто. — Я нездешний, проездом.

Мисс Сейфирд близоруко щурится. Полы ее черного плаща взлетают, как крылья ската.

Блямз — с лязгом захлопывается дверь. Щщщ — скотч спеленывает моряка.

— Поигра-аем! — в голосе мисс Сейфирд звон колокола, лай вервольфов, хруст человеческих костей. — Зови меня Манта. Сейчас ты станешь… станешь…

Варан шипит, скотч врезается в тело, но больше ничего не происходит.

— Мэм, не хочу вас обидеть, но странные у вас шутки! — морячок пытается сберечь фасон.

Мисс С. растеряна. Она делает то, чего обычно не требуется, чтобы превратить гостя в пластит: меняется сама. Она больше не смешная старушка, она горячая штучка с лицом невинным и порочным одновременно. Она жадно шарит рукой в паху морячка, но тот лишь отдергивается.

— Почему ты меня не захотел? Почему не сработало? — с обидой шепчут сочные губы.

— Я влюблен, мэм, — говорит морячок глупым голосом. В глазах плещется нежность.

Мисс Сейфирд — нет, просто Манта! — выуживает из его кармана фотоснимки.

— Кто это?

— Бетти.

Как будто этим все сказано! На карточках — простушка, не запомнить, не узнать. Никакая, обычная, серая!.. Желать такую нелепо. Манта не была такой в ее годы, не такая и в свои. Ее все хотят, ни один еще не отказался!.. Прическа и туалет меняют цвет как неоновая реклама. Вот она брюнетка в синем, шатенка в золотом, рыжая в зеленом…

Хрусть! — блондинка в алом пеньюаре разрубает пельмешку панамки мачете, брызжет кровь. Бьет снова и снова; ломая ногти, сдирает кожу с ненавистного лица, зубами рвет мясо. Тихо шипит варан, готовясь поужинать.

В эту ночь в доме мисс С. не было вечеринки. Впрочем, все к лучшему.

Тихий вечер никогда не помешает: толстые носки, блади мери (бросить сердце в комбайн, смешать, но не взбалтывать; добавить vodka и огурец для свежести) и кроссворд. Пять букв по вертикали О-БИ-ДА. Пять по горизонтали НЕР-ВЫ.

Кровь пришлось отмывать до самого утра! На рассвете мисс С. выходит в сад. Она устала, даже впервые забыла варана в доме… Чертов морячок, чтоб его. Манта внутри мисс Сейфирд хочет есть, она видит вдали, у парка, шумную толпу — одни мужчины, человек тридцать. Шумят, размахивают руками; что-то случилось? Одного-двух, даже трех тел Манте сейчас мало, она уведет за собой всех.

Мисс Сейфирд поправляет зеленый парик и несет свое сухое тело к парку. Будет славный пир…

Кумо (очевидец Наталия Лиске)

А вы бывали когда-нибудь влюблены? До боли в висках, до судорог, до мурашек от звука знакомого голоса?

Я называю это одержимостью. Когда, подобно преданному псу, среди сотен шагов слышишь одни единственные. Наклон головы, улыбка, жест пальцами, напоминающий плетение невидимой пряжи, любое её движение прикосновением ядовитой медузы обжигало моё тело. Комната, люди, вещи с её появлением переставали существовать, уходя на второй план, словно сокрытые пеленой тумана.

Кто она, откуда, сколько ей лет — было мне не известно. Да я и не хотел ничего знать.

Отель в горах — маленький привал большого путешествия. Девушка, кутаясь в легкую, словно паутинка, ажурную шаль, встретила меня на пороге. Стройная, темноволосая, с тонкими губами цвета спелой вишни, бледная, будто луч солнца никогда не касался кожи, она не показалась мне красивой. Не помню, о чем мы говорили. Но, слушая её, я терял волю. Слово за словом она аккуратно стирала из памяти прошлое, заполняя образовавшуюся пустоту собой.

Я сразу возненавидел всех, кто смел оказаться рядом. Мириады алмазных стрел ревности вонзились в сердце, а обжигающе-ледяная волна ярости лишила рассудка. Она должна была принадлежать только мне. Вечером я пригласил её на свидание.

В номере царил прохладный сумрак. Терпкий запах духов сводил с ума. Вдруг она запела. Печальный мотив перекликался с шумом ветра, погружая в транс. Тонкая, блестящая нить, подобно стальной проволоке, тянулась из её рта. Нить удлинялась и, достигнув моих ног, связала их, потом ловкой змейкой скользнула к шее. Я равнодушно наблюдал, как превращаюсь в серебристый кокон. Девушка пела и постепенно увеличивалась в размерах. Туловище раздувалось, обрастая темными чешуйками, длинные руки покрывались колючими наростами. Лицо ее уже не напоминало человеческий лик. Плоская морда чудовища десятком красных светящихся глаз пристально изучала меня, пытаясь прочесть мысли.

Толстый черный паук с золотым узором на спине заполнил всю комнату. Я чувствовал его смердящее дыхание, видел капельки вишневой слюны, стекающие на пол с острых, как кинжалы, клыков.

Но ничего не мог сделать. Или не хотел. Как ни странно, но даже в этот момент я любил её. И сильнее всего на свете желал, чтобы она поглотила меня. А разве не самая заветная мечта влюбленного раствориться в любимом?

Крик филина нарушил оцепенение. Чары рассеялись. Руки, не до конца опутанные липкой нитью, разорвали погребальный саван. Я кинулся прочь. Паук, не желая расставаться с жертвой, бросился следом. Тяжелая дубовая дверь прищемила волосатую лапу. Визг монстра, взрывающий барабанные перепонки, проникающий прямо в мозг, минуя уши, заглушил остальные звуки. Забыв все на свете, я прыгнул в машину, дрожащими пальцами вставил ключ зажигания и, боясь оглянуться, рванул под бешеный стук сердца по горному серпантину.

Больше мы не встречались. Но осенними ночами вой ветра иногда приносит пронзительно-печальную песню — это далеко в горах ждет меня моя Кумо.

Сфинкс (очевидец Наталья Маркелова)

— Он у тебя всегда такой? — Эля кокетливо морщит носик.

— Какой — такой?

— Неулыбчивый. К тому же прозвище у него какое-то странное — Сфинкс.

— Потому и Сфинкс, что неулыбчивый, — я беру стакан с соком и прячу в нём ехидную усмешку.

— Да… — Эля не уверена, что понимает.

Я милостиво поясняю:

— Улыбка сфинкса приносит несчастье.

— Слишком мрачно, — она надувает губки, — к тому же, вот я ничего такого про сфинксов не слышала. А вот то, что он загадочный и чем-то похож на льва — это точно, — Эля непроизвольно облизывает губы и поводит бёдрами. Мне не нужно уметь читать мысли, чтобы понять, о чём она думает. — И всё же, мне хотелось бы увидеть его улыбку.

— Тебе он обязательно улыбнётся.

Она вопросительно поднимает брови:

— А ты совсем не ревнуешь, молодец. Конечно, такой, как он, не для тебя, малышка, ты слишком простовата.

Эля направляется в сторону моего мужчины. А я, стараясь оставаться спокойной, наблюдаю, как она кокетничает с ним, как прикасается, как ловит его взгляд. Я видела это уже множество раз, и всё никак не могу привыкнуть. Мерзко. Я осторожно ставлю стакан с соком на стол, ещё мгновение — и я бы шарахнула его об пол.

Эля не права, я ревную.

Руки дрожат, ключ никак не хочет попадать в замочную скважину. Я знаю, что не должна была приходить сюда так рано. Я знаю, что за этой дверью они вместе.

Наконец дверь распахивается, я замираю на месте, мне страшно. Точно опять вернулась в тот день, когда мы впервые встретились со Сфинксом, в тот день, когда, стоя на краю крыши, я готовилась сделать свой самый последний в жизни шаг и…

…Я сделала его.

Но Сфинкс поймал меня за руку. Я не знаю, каким чудом он оказался в тот момент на крыше, всего мгновение назад она была пуста. Но его сильная рука поймала мою — беспомощную. И развернув, точно в замысловатом танцевальном па, он прижал меня к себе. Я помню, что в тот момент, когда наши взгляды встретились впервые, его глаза показались мне жёлтыми глазами хищника.

— Самое сложное в любви — это прощать, — сказал он…

…Я делаю шаг и осторожно прикрываю за собой дверь.

В квартире нестерпимо жарко и темно. Темнота такая плотная, что сквозь неё не видны даже очертания предметов. Я застываю на месте, мне начинает казаться, что квартира бесконечна.

В лицо мне ударяет сухой горячий ветер, я вздрагиваю, хватая ртом его обжигающий вздох, полный песка. Ощущение такое, что я оказалась в пустыне.

В темноте кто-то есть. Совсем близко я слышу тяжелое дыхание, скрип песка под огромными лапами и шелест перьев. Я чувствую запах зверя. Мне кажется, я вижу, как блестят острые зубы — зверь улыбается.

И… вспоминаю о выключателе.

Яркий свет заливает прихожую, рассеивая иллюзии, но комната всё ещё погружена в полумрак, впрочем, мои глаза уже привыкли к темноте. Я вижу своего мужчину, сидящего в кресле. Вижу скомканную постель и обнажённое женское тело на ней.

— Зачем ты пришла? — спрашивает Сфинкс.

— Я хочу знать, — мой голос почти не дрожит.

— Разве ты готова принять правду?

Я, не отвечая, смотрю на неподвижное тело Эли.

— Знаешь, я завидую им, они дают тебе больше, чем могу дать я, — за окном проносится машина, на мгновения одевая Элю в голубоватые тона. Рана на горле и брызги крови на простыне кажутся мне чернильными пятнами, — они продляют твою жизнь.

— Разве я завидую колбасе, которую ты ешь? К тому же, с тех пор, как ты взяла на себя обязанности по подбору этой «колбасы», она только высшего сорта. Ведь грех, являющийся её начинкой, всегда так сладок.

— Это всё, чем я могу помочь. К тому же, я льщу себе мыслью, что тем самым делаю мир немножечко чище.

— Так оно и есть, любимая.

— Кто ты?

— Ты знаешь. Всего несколько минут назад ты ощущала меня таким, каким я являюсь на самом деле.

— Было темно, и моё воображение…

— То, что видят глаза, не всегда является правдой. Выключи свет.

Я выполняю его просьбу. И вокруг меня тут же возникает пустыня. Жаркий воздух обволакивает кожу.

— Ты готова принять этот мир таким, каким он является на самом деле?

Зверь подходит ко мне, он огромен. Я касаюсь жёстких крыльев, провожу рукой по шелковистой львиной шерсти. И чувствую на своих губах человеческие губы. Отшатываюсь, от сфинкса пахнет свежей кровью.

— Самое сложное в любви — это прощать, — говорит мне Сфинкс.

И я наконец понимаю, что эта фраза гораздо глубже, чем я представляла её впервые. Однажды мне предстоит простить его последний раз.

Каменная глотка (очевидец Сергей Королев)

Сначала Витька увидел огромные треугольные камни, вросшие в склоны воронки. Клыки. Чудовищные каменные зубы. Тут и там на них висели куртки, плащи. Издалека создавалась иллюзия, что несчастных людей посадили на кол. Но нет, то была просто одежда.

— Жесть, — прошептал Витька.

Эта часть заброшенной свалки была отделена от остального мусора тесным кольцом пятнистых булыжников, каждый ростом с человека. Все они поросли мхом, отчего напоминали шкуры диковинных зверей.

— Не передумал? — спросил Генка.

Витька оглянулся. Чудилось, что пятнистые булыжники то и дело двигаются. Стоит отвести взгляд, они приближаются. Совсем чуть-чуть.

— А есть выбор? — вздохнул Витька. — Назад нельзя. Валдис ясно сказал: или деньги приносим, или он… пальцы отрезает.

Нехорошие легенды ходили про эту свалку. Одна страшнее другой. Больше всего запомнилась история про огромного древнего монстра, Дитя Звёзд с тысячей лап, питающегося только золотом, способного одним ударом раскалывать горы. Давным-давно боги заточили его внутри планеты. Там, где спустя многие годы зародилась жизнь. Глубоко под землёй покоилось огромное туловище, а на поверхности была видна лишь каменная глотка.

Глотка, перед которой стояли Витька и Генка. Внизу виднелись сумки с золотом, брошенные другими смельчаками.

— Кто полезет?

— «Камень-ножницы-бумага»?

В первый раз оба выбросили ножницы. Во второй раз Генка бумагу. Витька камень.

— Я тебя обвяжу, — Генка достал верёвку, осмотрелся. Рядом с Каменной Глоткой лежала старая кабина.

Витька протёр глаза. Нет же, булыжники явно стали ближе.

— Витёк, не спи. Скорее спустишься, скорее выберешься.

— А если не выберусь? Ты ведь слышал? Кто туда спускался, назад не смог вернуться!

— И ты веришь? Что случится? Глотка захлопнется? Не смеши!

Генка привязал один конец верёвки к кабине. Другим обвязал Витьку.

— Видишь, вон там, ближе к центру? Сумка. С золотом. Быстро хватай. И обратно!

Витька кивнул, сжал зубы. И рванул вниз. Ловко огибая каменные зубы, скатился к кожаной сумке. Почудилось, что рукава пустой одежды попытались ухватить его…

Не думать об этом! Он схватил сумку. Развернулся.

— Генка, вытягивай!

У обрыва никого не было.

— Генка! Ты где?

Тишина.

Витька сделал шаг вперёд. Нога моментально увязла, словно в трясине. Он рванул обратно. Бесполезно.

— Генка!

Стоило сделать ещё попытку, вторая нога тоже увязла. Ловушка. Для дураков. Чёрт, если бы не играл с Валдисом, не попал бы сюда.

Куда делся Генка? Убежал? Нет же, вон, одежда его рядом с кабиной. А сам он где?

Стоило моргнуть, как булыжники приблизились.

Витька вдруг вспомнил, как в детстве читал книжку. Про то, что маленькие паразиты селятся на теле огромного зверя, чтобы питаться благодаря ему.

И тут Витька понял. Не Каменная Глотка поедает людей. Они. Проклятые паразиты, булыжники. Здесь только ловушка, а страшные голодные твари там, подбираются незаметно, пока не смотришь…

Не моргать. Смотреть. Не…

Чёрт! В глаз попала мошка, и Витька невольно зажмурился.

Булыжники подобрались к самому краю Каменной Глотки.

Дэв (очевидец Александр Бачило)

— Анкета заполняется в двух экземплярах, от руки, синими чернилами…

Имомали не слушал, что говорит ему Надежда Сергеевна, да если бы и прислушался, все равно бы не понял. Он хотел есть. Два дня в очереди не ел. А до этого три дня в поезде ехал.

В поезде Аликпер еды не давал, только за деньги. А какие у Имомали деньги, когда он за деньгами и едет? Хорошо еще, что взяли его, хромого, в Москву на работу. Но хромому тоже есть надо.

Имомали просил Аликпера:

— Дай хлеба. Есть хочу.

Аликпер смеялся.

— А мяса не дать?

Ему легко было смеяться. Он ехал в купе с проводником и варил для него мясо на плитке. И для себя, конечно. Аликпер любил жирное мясо. Остальные двести человек в вагоне только втягивали носами запах и вздыхали:

— Москвой пахнет. Там, говорят, мясо прямо на улицах варят, жарят, режут и в лаваш заворачивают. Очереди, наверное, большие… Ничего, дождемся.

Только Имомали не хотел ждать.

— Дай хлеба, собака, — добром говорил он Аликперу.

Аликпер много кушал, ноги толстые, шея толстая, руки крепкие. Сильно Имомали бил. Иначе нельзя. Если ишака не бить, как он узнает, кто его хозяин?

Имомали перестал на голод жаловаться. Да уже и некому было. Аликпер куда-то пропал. Говорили, от поезда отстал. Может, так было, а может, нет. В вагоне много спорили. Только Имомали не спорил. И на голод больше не жаловался. Поезд дальше и без Аликпера пошел, не такой уж большой бай наш Аликпер. Так Имомали подумал. И ошибся.

До Москвы доехали — никто не встретил. Проводник сказал из вагона уходить, менты с вокзала прогнали. Лето стоит такое, как в Фергане зима. Куда идти, где спать, кто деньги даст — один Аликпер знал, а теперь никто не знает. И кушать опять хочется.

Пошли на базар, земляков искать. Очень удивились. Базарный день, а базара нет. Ворота закрыты, никто урюк не разгружает, хурму не предлагает, рахат-лукум не носит. Мясо не жарит!

Мимо добрый человек шел, только падал часто.

— Уходите, — сказал, — здесь чурок ловят, в тюрьму забирают. Базар давно закрыли, товар менты поделили на ответственное хранение.

Еще что-то говорил, но даже Музаффар понять его не мог, хотя в школе учился. Долго слушал, потом сказал:

— Песню поёт.

Заплакали люди: чем прогневили мы Всевышнего? Как допустил он в неизъяснимой мудрости своей такую несправедливость? Сытый бадбуй в теплой фуфайке песню поет, а правоверные от голода плачут, от холода дрожат, на всех одна теплая фуфайка! Совсем без Аликпера пропадем!

И смилостивился Справедливый, не дал совсем пропасть. Долго водил правоверных по каменной пустыне, но привел, наконец, к Надежде Сергеевне, в кабинет-сарай. А там уже земляков много — кто из Педжикента, кто из Зеравшана, кто из Чирчика. На два дня очередь. И все с бумагами. Опять беда! Один Аликпер знал, как бумаги по-русски писать. Имомали не знал. У Аликпера синяя ручка была, черная ручка была. У Имомали — только спичка и разбитая губа. Два дня у земляков срисовывал значок за значком, спичкой в губу макал. И очень есть хотел. Наконец, подошла его очередь, пустили в кабинет. В кабинете мясом пахнет, сидит большая красная женщина Надежда Сергеевна, вареный бигмак кушает.

Имомали бумаги на стол положил, сказал вежливо:

— Давай деньги, ханум, кушать хочу.

Надежда Сергеевна посмотрела одним глазом, синим, как степной колокольчик. Не на гостя — на бумаги:

— Документы оформлены неправильно, — говорит. — Анкета заполняется в двух экземплярах, от руки, синими чернилами. Следующий!

Имомали постоял немного, подождал. Нет, не дает деньги. И кушать не дает. Сказал тихо:

— Нельзя кушать не давать. Большая беда будет. Быстро деньги надо.

Надежда Сергеевна рассердилась.

— Я тебе русским языком объясняю — синими чернилами анкета заполняется! Такое требование. Я, что ли, их выдумываю? Будут синие чернила — будешь про деньги спрашивать.

— Не буду спрашивать, — сказал Имомали. — Скоро кушать буду.

И ушел.

Вечером Надежда Сергеевна кабинет-сарай закрыла, текила-купила, детям рахат-лукум фабрики красный бабай купила, соседу — пива, мужу — грабли. Села в машину, на дачу поехала. Три часа в пробке постояла, приехала в темноте, смотрит — что такое? Соседи спят, что ли? Никто мороз-мороз не поет, владимирский централ не слушает, в пруду голый не купается, через костер не прыгает. Странный вечер пятницы.

Зашла в дом, мужа зовет, детей. Видит — сидит в комнате на ковре Имомали, живот поглаживает.

Удивилась Надежда Сергеевна, захлопала синими глазами.

— Ты откуда взялся?

Стал объяснять Имомали:

— Отец мой, царь шайтанов Ангро-Манью, да продлятся дни его в кипящем котле подземного царства, создал произволением своим страну змей. Но пришли люди, поставили шатры в круг, а змей прогнали вовне — жить среди нечистот. Пресмыкаясь меж ядовитых отбросов, змеи понесли от людских пороков и пометали приплод — дэвов ярости и предательства, жадности и высокомерия… Вот откуда взялся и я — ненасытный Гуруснаги, дэв голода…

Надежда Сергеевна по-персидски ни слова не знала, но увидела на ковре ботиночки детей, очки мужа, шляпу председателя садового общества — и все поняла. Хотела бежать, но уже не могла. Имомали, пока рассказывал, на месте не сидел, а обматывал Надежду Сергеевну синей изолентой, как паук обматывает муху липкой паутиной. Изоленты на даче было много, очень Имомали этому радовался — еще на войне полюбил он синюю, как блестящие купола Самарканда, изоленту. Сложи два автоматных рожка валетом и обмотай — в бою поймешь, зачем.

После войны тоже довелось Имомали с изолентой повозиться. Протез попался капризный, приходилось часто подматывать, чтобы трещина не ползла, а она все равно, проклятая, прорастала, крошила пластмассу, грозила Имомали совсем без ноги оставить. И обижаться не на кого — не миной ногу оторвало, не снарядом — сам отгрыз. Нельзя дэву долго не кушать. Нельзя в пустыне жить, где людей нет. В большой город ехать надо.

— Я тебя, Надежда Сергеевна, сейчас кушать не буду, — сказал Имомали. — Я вас только от большого голода кушаю. Мне деньги надо. Работа надо. Документы надо. Имомали — честный дэв. Анкету писать будем.

Надежда Сергеевна хотела что-то сказать, но изолента рот закрывала, нос закрывала, обнимала туго, как змея. Лицо посинело, пальцы посинели, уши — и те посинели.

— Очень хорошо, — сказал Имомали.

Бумагу взял, спичку заострил.

— Теперь, синяя женщина, давай синие чернила!

И уколол Надежду Сергеевну в глаз.

Жестокая щедрость (очевидец Сергей Пальцун)

Недавно назначений Рыжим Дьяволом чёрт Куцый нервно шагал по своему кабинету, в котором ещё стоял гнусный запах плохо отмытых денег и грязных финансовых махинаций, оставленный финансовым советником старым цюрихским гномом Скупером.

Куцый ещё не успел полностью войти в курс дел. Замена мебели, сбивание со стены гранитного барельефа с портретом прежнего хозяина кабинета, банкеты по случаю занятия должности занимали всё время. Чем и воспользовалась секретарь-референт новоиспечённого Дьявола, молодая, но многообещающая ведьма Анжела, тоже претендовавшая на выборах на его пост. Соблазнительно покачивая бёдрами и строя глазки, она положила Куцему на стол приказ про поздравление ведьм с женским днём. Глубокое декольте Анжелы затмило Куцему всё на свете. Он подписал приказ, не читая, и лишь пару минут назад старый гном открыл ему глаза.

— Месье Куцый, — гугнил Скупер, — Это, конечно, не моё дело, я всего лишь финансовый советник, а начальник тут вы, но должен сказать, что месье Кощей скорее умрёт, чем подпишет такой счёт. В приказе сказано, что каждая ведьма получит по случаю праздника всё, что она пожелает накануне вечером. Но ведь в зоне нашей ответственности каждая вторая, а может, даже и первая женщина — ведьма! А между тем, мои фискальные эльфы доносят, что, не без участия уважаемой мадемуазель Анжелы, в тот вечер будет транслироваться показ последних парижских мод, а во всех рекламных блоках вместо прокладок, шампуня и стирального порошка будут расхваливать меха, ювелирные украшения и спортивные автомобили. Могу себе представить, чего пожелают наши дорогие ведьмы! Вы знаете, месье Куцый, я приговорён к вечным принудительным работам в аду, так что не люблю частой смены начальства, но в таких условиях…

* * *

— Вижу, Куцый, дело у тебя серьёзное, — сказал бес Хромой, увидев на столе бутылку «Адской смолистой». Хромой был старым распутником уже в те времена, когда мелкий чертёнок, из которого впоследствии вырос Куцый, только учился пугать скифских сопляков и подбрасывать девкам за пазуху головки чертополоха. Поговаривали, что Хромым бес стал после того, как его выбросил из окна то ли Александр Македонский, без предупреждения заглянувший к Таис Афинской, то ли Юлий Цезарь, неожиданно появившийся в покоях Клеопатры. И в память об этом событии бес оставил лёгкую хромоту, напоминавшую всем, кто самый большой знаток женщин среди копытного племени.

После третьей рюмки «Смолистой» Хромой вздохнул:

— Говорил я Люциферу, когда начали внедрять феминизм, что однажды это вылезет нам боком, но…

Горько махнув рукой, Хромой продолжил:

— Главная проблема нашего времени в том, что все рассчитывают на центральный бюджет и новые технологии. Забывая о местных ресурсах и классических методах.

* * *

В понедельник после праздника Иван Домовитый встретил в троллейбусе по дороге на работу своего школьного товарища Петра Гулевана.

— Знаешь, Петька, такого со мной ещё не бывало, — громко зашептал Домовитый. — В пятницу собирались после работы посидеть, отметить, но только рабочее время кончилось, всех словно ветром сдуло. Разбежались по домам, а про бутылку никто и не вспомнил. Я тоже побежал и, представляешь, словно какой-то чёрт меня толкал — достал заначку, накупил цветов, шампанского, деликатесов всяких… Примчался домой, накрыл стол, галстук надел… Пришла моя, так я ей и пальто снял, и рыбкой назвал, усадил за стол, зажёг свечки, открыл шампанское… Представляешь? А потом словно бес в меня вселился — затащил свою мегеру в койку и только сегодня оттуда выбрался…

— Скажу тебе, Иван, не один ты такой, — задумчиво ответил Пётр. — Помнишь Нинку из «Б» класса? Красивая такая ведьмочка, полшколы её глазами пасло. Кстати, до сих пор не замужем. Так я в пятницу вдруг попёрся к Нинке — как вот ты домой. Прямо от неё сейчас. Даже жениться обещал. Что-то тут не то, то ли слой озоновый совсем порвался, то ли жрём всякое ГМО…

К разговору незаметно присоединились еще несколько пассажиров, с которыми произошли подобные жестокие казусы. Говорили про инопланетное влияние, психотронные лучи, происки мировой закулисы… Никто не вспомнил только Рыжего Дьявола.

А Куцый в то утро никуда не спешил.

— Ты ж моя золотая рыбка, — напевала на кухне Анжела, готовя кофе с бутербродами, но Куцый не вслушивался в слова. Развалившись на широкой, словно степь, кровати Анжелы, он вспоминал Хромого…

Дух (очевидец Дарья Зарубина)

Брага стояла за диваном, как раз возле Ленькиного стола. Мутноватая баланда чуть за середку заполняла десятилитровую бутыль, горлышко которой было затянуто синей медицинской перчаткой. Ленька делал математику, изредка поглядывая на бутыль, в которой что-то жило своей таинственной жизнью. Задачка была трудная, но сошлась. Ленька торжествующе глянул за диван — синяя перчатка со чпоком отогнула большой палец. Молодец, мол.

«А то», — с гордостью подумал Ленька. И охнул.

В бутыли, повернувшись к нему голой костистой спиной, сидел человечек. Маленький, не больше мыша, он сидел на поверхности браги и уныло гонял ногой пену от дрожжей. Чесал грязной ладонью тощий зад.

— Дед! — Ленька с криком выбежал на кухню. — Там кто-то есть! В бутыли!

Дед Вадя возился у древнего своего черно-белого телевизора. Шуровал плоскогубцами в дырке от треснувшего переключателя — искал нужный канал.

— Нету там ничего, — рассерженно бросил он. Плоскогубцы соскальзывали, вместо футбола грозя утроить деду вечерок в компании ведущих канала «Культура». — Ничего окромя самогонного духа.

Перчатка за диваном отогнула в пару к большому указательный — бинго!

Самогонный дух, услышав собственное имя, обернулся, вяло махнул Леньке.

— Иди чтение делай. Нечо на брагу глядеть. Скоро поспеет.

Ленька старался — глядел в книгу, да только видел… Понятно, что видел. Самогонный дух в бутыли бродил, шаркая широкими ступнями, по поверхности браги. Изредка задирал косматую голову и дул перчатке в пальцы. Иногда он приникал к стеклу ладонями и сизым носом, буквально расплющив его о стенку бутыли, и глухо спрашивал, уважает ли его Ленька. Ленька тихо, чтоб дед не заругал, отвечал, что уважает.

Перчатка сосчитала до пяти и на следующий день опала.

Дед Вадя стал готовиться к перегонке. Зря Ленька уговаривал подождать. У него что — детская фантазия. А у деда — рецептура.

В перегонном кубе дух сидел молча. Грыз широкие ногти, скреб затылок, изредка поглядывая на Леньку. Тот плакал.

Дух махнул ему широкой заляпанной ладонью — иди мол, нечего. И Ленька ушел с кухни в комнату и лег спать на диване, рядом с осиротевшей бутылью.

На вырученные от продажи самогона деньги Леньке купили в сельпо новую куртку и резиновые сапоги.

Шиш (очевидец Сергей Малицкий)

— А какой он?

— Шиш-то? Да кто его…

Матвей в лесниках уже шестой год. Бороденка у него редкая, под глазом синяк, на пальце кольцо от пивной банки. Коля, практикант из районной газеты, мнется, но спрашивает: зачем кольцо?

— От шиша, — отвечает Матвей. — Шиш железа не переносит. Нет кольца — лупи из всех стволов. Главное, чтобы он не засмеялся.

— А если засмеется? — Коля фотографирует кольцо.

— Все, — ежится Матвей. — Сквасит он тебя.

— Как это? — не понимает Коля.

— По-разному, — ощупывает приманку в котомке лесник.

— Он опасный? — беспокоится Коля.

— Не боись, практикант.

Дорожка ныряет под низкие еловые лапы. Коля гнет голову, но все одно, паутина залепляет лицо. Вот ведь угораздило. Чего ему не сиделось в Москве? Аж живот скрутило. Романтика, мать ее…

— Старший лесничий лес держал, — бормочет Матвей. — При нем шиш не выбирался. Десять лет! А вот как лесничий овдовел да запропал… Тут и…

— Не сходится что-то! — кричит Коля. Матвей оборачивается и видит, что тот выбирается из кустов, застегивая штаны. — Все его боятся, но никто не видел. Что это за напасть-то? Может, морок?

— Морок? — не понимает Матвей. — Вот как сквашиваться начнешь, сразу поймешь, что не морок это. Ты не отходи больше. Впрочем, может, оно и к лучшему. Все приятней в чужака пулять, чем в самого себя.

— Пулять? — пугается Коля.

— А как иначе? — нехорошо смеется Матвей. — Ладно. Не боись особо. Солью пулять. Дюже шиш соль не любит.

— А я тут причем? — беспокоится Коля.

— При том, — хмурится Матвей. — Пришли, однако.

Лесник долго смотрит в траву, кивает, расстилает газетку, сыплет мелочь и ставит начатую поллитровку. Отходит к орешнику, ложится пузом в траву, прикладывает к плечу берданку. За его спиной укладывается и сопит Коля. Минут через пять в лесном сумраке раздается топот и на поляне показывается еще один Коля.

— Быстро, — цедит сквозь зубы Матвей.

— Ёшкин кот, — охает вполголоса практикант.

— А ты как думал, — кривит губы Матвей. — Жуть и есть. Хорошо, что тебя шиш играет, в себя трудно пальнуть. Ну, давай, погань, повернись задницей!

Второй Коля словно слышит. Останавливается у газетки, наклоняется и, озираясь, начинает собирать мелочь.

— Точно шиш, — хихикает Матвей. — На поллитровку и не смотрит. Блестящее тырит.

— Может, он не пьет? — шепчет практикант.

— А вот сейчас мы его и спросим, — отвечает Матвей и нажимает на спусковой крючок. Раздается выстрел и второй Коля взвивается, хватается за зад и с воплями ломится в чащу через кусты.

— Дело сделано, — поднимается Матвей. — Пускай теперь в соседнем лесничестве охоту ставят. Ты там не шибко обиделся?

— Да ладно, — отвечает за его спиной первый Коля и начинает мерзко хихикать.

Спина Матвея деревенеет. Руки не слушаются. Он пытается обернуться, но не может. Тело застывает и одновременно расплывается студнем.

— Ничего-ничего, — раздается из-за спины сквозь хихиканье. — И не такие сквашивались.

— У меня ж жена… — хрипит Матвей.

— А у лесничего разве ее не было? — удивляется голос. — И что? Десять лет, душа в душу… Я ж не пью.

Шиш

Осторожно — желтый! (очевидец Наталья Васильева)

И все-таки восприятие цвета очень личное. Берем красный цвет. Для одних это весна-красна и Красная площадь с парадами, для других — кровь и боль. Вот я, к примеру, не переношу желтый. Для меня он не цыплячий пух или венок из одуванчиков, а ужас и погибель. Рассказать, почему? Извольте.

Было это в семидесятых. На летние каникулы меня к бабке в Ленобласть отправили. На бывшие торфяники. После войны там вербованные — в основном, женщины — торф добывали. Потом, кто смог, тот разъехался по городам и весям, а в бывших бараках доживали свой век старухи. Гиблое там, надо сказать, место… Но это другая история. Поболтавшись по поселку день другой, я понял, что каникулы загублены. Не было ничего — даже клуба. Вся связь с большой землей — автолавка два раза в неделю и узкоколейка с «кукушкой». На поезд одному нельзя, а бабка Лера от своего огорода — никуда. В лес опасно, вокруг болота. В общем, тоска и уныние. Даже телевизор на три барака один — у бабы Мани, которую остальные старухи окрестили «тульским самоваром» за шарообразное тело на тонких кривых ногах. Маню считали гордячкой и не любили, она отвечала взаимностью, так что смотреть телик нам не светило.

Нам — это мне и ребятам. Парней моего возраста в поселке было мало. Так что пришлось всем если не подружиться, то хотя бы сбиться в стаю. До обеда мы ишачили у родни на грядках, потом собирались на задах, гоняли по пустырю мяч, играли в «картошку» и «вышибалу». А как начинало смеркаться, усаживались под кривой березой и травили байки. Обычно страшилки. Как-то раз рыжий Витька заявил, что все это фигня для малолеток. Они в прошлом году Пиковую Даму в пионерлагере вызывали и обломились. Вместо монстра после полуночи в палату Светка-вожатая ввалилась, заорала про пожарную безопасность и отобрала свечи. Потом неделю в столовой тарелки пришлось мыть. А вот вчера его бабка, мол, после стопарика беленькой настоящий жутик рассказала.

Двадцать лет назад жила здесь тетка. Типа местной дурочки. Ходила в желтом, поэтому прозвали ее Желтухой. Тогда детей в поселке еще много было, и они эту тетку изводили почем зря. Однажды напугали ее так, что загнали в лес. Дурочка там заблудилась и то ли с голоду померла, то ли в болоте утопла. Говорят, что она в лесное чудище превратилась. В полнолуние выходит на опушку — вся в желтом и сама желтая — и если встретит малолетку, то ему не жить.

Мы над Витькой посмеялись. Кто ночью в болота по своей воле попрется? Он спорить стал. В общем, в полнолуние он, я и Мишка колпинский собрались на Желтуху смотреть. Правда, как до дела дошло, Мишку тетка поймала и не отпустила, а я сам заробел. Так что Витька один в лес отправился. Упрямый был.

Видел ли он чудовище? Врать не стану. Только домой не вернулся. Нашли его через двое суток. Менты из Центрального с собакой. Мертвого нашли. Сказали его бабке, что малец болотного газа надышался, оттого и помер. Все поверили, а мы нет. Была там одна деталька… Рука у Витька тряпкой замотана была. И тряпка та — кусок ярко-желтого бабьего платка.

Вот он какой — наш желтый!

Лизун (очевидец Олег Титов)

Лизун жил за шкафом. За огромным черным сервантом, у которого стояла Лешкина кровать. На серванте стояла фотография бабушки — они с дедушкой, еще совсем молодые, сидели на лавочке и улыбались. Он держал ее за руку.

Шкаф был неподъемный. Лешка попытался его сдвинуть, чтобы отыскать жилище Лизуна или его норку, но не смог. Бабка застала за этим занятием, отругала и, больно взяв за ухо, вывела на участок, велев копать грядки.

Лешка привычно немного поплакал в сарае, вспоминая маму, как она обнимала его и чесала затылок у самой шеи, зная, что так ему очень нравится. Но мамы не было, вот уже полгода как не было, а отец пропадал на заработках и приезжал раз в неделю. На попытки Лешки поиграть с ним рассеянно соглашался, минут десять играл в шахматы или бадминтон, но потом срочно что-то вспоминал, бежал в дом, или на огород, или начинал ковыряться в телефоне.

И тут вдруг за шкафом начало что-то иногда шебуршиться по ночам. И бабушка сказала, что это Лизун. Лешка испугался было, но бабка сказала, что Лизун не злой.

— Нашкодить может, конечно, — сказала она. — Нонче тихо сидит, а в прошлый год, бывало, чашку скинет со стола или мух в чайник накидает.

— А как он выглядит? — спросил Лешка.

— Никто его не видел, — говорила бабушка, странно поглаживая руку. — Говорят, на кошку похож. Он выходит, когда все спят, бродит по дому. Иногда лижет спящих людей. Руки лижет, лица. Оттого и Лизун.

Однажды Лешка решил выследить Лизуна. Закрыл все занавески, чтобы похоже было на ночь, и притаился за холодильником. И уже заскребся было кто-то за сервантом, но тут вошла бабушка. Поняв, что внук задумал, она подскочила к нему и влепила увесистый подзатыльник.

— Не смей его пугать! — гаркнула бабушка. — Не смей!

В голосе ее был страх.

Лешка пулей выскочил из дома и помчался к сараю. Он заперся на крючок и сидел там, глотая слезы, и тер то место, где его ударила бабушка, то самое место, которое гладила и щекотала мама.

В дверь сарая постучали.

— Лешенька, — сказал голос бабушки, — ты прости меня. Не пугай Лизунко. Хороший он. Он с духами говорит. С ним дружить надо.

Лешка ничего не ответил. Через минуту послышалось шарканье шагов. Лешка осторожно выглянул в щель над дверью. Бабушка медленно ковыляла к дому. Одна ее рука непроизвольно гладила другую.

Этой ночью Лешка никак не мог заснуть. Ему было грустно и тоскливо. Папа уехал два дня назад и вернется еще не скоро. Лизун шуршал за шкафом, но Лешке было все равно. Он лежал на боку, вспоминал маму и пытался изо всех сил не заплакать.

В этот момент что-то дотронулось до его затылка и начало его гладить и почесывать. Лешка испугался было, но понял вдруг, что это Лизун лижет своим сухим и шершавым языком. Он подумал, что, наверное, если резко повернуться, можно успеть схватить Лизуна или хотя бы увидеть его. Но Лешку обволокла вдруг приятная ленивая дремота, он закрыл глаза и сразу же заснул спокойным счастливым сном, который повторялся потом еще много раз.

Ух ты, египетская рыба! (очевидец Алексей Донской)

Что-то в мире необратимо нарушено. Изъян всегда рядом; часто он растёт — тогда мир переворачивается вверх дном, и наступает темнота. Затем дух осознаёт себя — смутно и расплывчато, как зрение, которое возвращается не сразу. Но изъян не позволяет увидеть природу разрушения. В глазах двоится — это знак дуальности мира… И голоса… Пробуждение не бывает легким.

Голова гудела. Иван с трудом встал на четвереньки и попробовал обозреть окрестности. Прямо перед ним была охотничья фляга, и фляга была пуста. Рыбалка явно удалась. Димыч лежал рядом в полной отключке, и будить его не имело никакого смысла.

Глотнул остаток минералки, умылся. Полегчало. Под руки попался спиннинг. Вид блесны пробудил все низменные инстинкты. Пора и делом заняться, раз уж мир худо-бедно выстоял в очередной коллизии.

Клюнуло сразу. Тут же показалась и сама рыба — ростом с человека. От неожиданности Иван выпустил спиннинг из рук, что его и спасло. В следующее мгновение тонкий механизм исчез в пасти чудовища. Которое теперь стояло на хвосте и осоловелыми глазами смотрело ему в лицо.

— Как смел ты, смертный, медью обмануть меня? — сказала рыба громоподобным басом. И тут же, сломав весь пафос, неуклюже опрокинулась на спину.

Иван почувствовал родственную душу, шагнул на мелководье и помог ей перевернуться.

— Минута слабости, — сказала рыба. — Медь твоя на вкус отвратительна…

— Кто ты?

— Моё имя Абту.

Иван пожал плечами. «Вот ведь, с пьяной рыбой разговариваю» — подумал он.

— Страж небесного корабля Ра, — пояснил Абту. — Мы с братом Анет плыли перед ним днём и плыли перед ним ночью, упиваясь светом Небесного Нила… Мы знаем последствия колдовства Исиды и помним, как Ра отправился на покой.

— А что теперь?

— Мир рухнул, сам Ра никому не нужен…

— А твой брат?

— Он остался в Небесном Ниле, а я — вот тут… Заблудился…

Иван почесал затылок.

— Не хочу тебя расстраивать, но Небесного Нила нет. Там космос, пустота. Может, тебе поискать брата в Южном полушарии?

— Загадками говоришь!

— Ну вот, смотри, — Иван сходил на берег за смартфоном. — Вот карта. Мы здесь. А вот Нил…

— Эта маленькая ниточка?!

— Ну да…

Абту снова попытался встать на хвост — безуспешно.

— Ночью пью свет ваших фонарей, — хмуро сообщил он. — Редкостная гадость, голова от него болит…

Иван сочувственно кивнул.

— Твоё колдовство удивительно, но я запомнил путь. Чем отблагодарить тебя, человек?

— Делов-то. Ну вот, разве что фляжку наполнить…

— Да будет полной она во веки веков! — торжественно сказал Абту и ушёл в глубину, наделав мощным хвостом немало шума.

Говорят, изъян нельзя убрать. Но можно отказаться от него, пробудившись. Тогда воды Небесного Нила сольются с водами земного, и мир восстановит целостность.

— Эй, чего там? — послышался голос Димыча.

— Рыба сорвалась…

Димыч добрался до фляги, жадно хлебнул и поперхнулся. Долго пил, утоляя жажду. Но хотелось большего, о чём тут же и сообщил:

— Ты куда водку дел, гад! Похмеляться чем теперь?

Конечно же, во фляге вода! Не золотая рыбка, подумал Иван. Египетская! Там же пустыня. Вода — величайшая ценность…

И молча засунул неупиваемую флягу в рюкзак.

Абту

Починка (очевидец Ольга Толстова)

Навигатор запутался в просёлках. Предлагал свернуть туда, где высоко поднимались мшистые сосны.

Нелли ещё раз проверила бумажную карту: красная точка, рядом выведены координаты, почерк прямой, простой, и не скажешь, что ведьмин.

Нелли бросила машину и пошла пешком.

Егор сел на камень, закрыл глаза, отдыхая от морока. Стоит поднять веки, и, как перед грозой, навалится тяжесть, а под ногами завьётся мохнатая серая нить, указывая дорогу.

От морока ныл левый висок, подёргивалось веко. Егор удивлялся: как ведун всю жизнь терпит такую боль?

Стряхнув крошки, он тяжело поднялся, посмотрел вниз: нить была тут как тут. Подёргиваясь, звала за собой.

Зоя оказалась не такой, как думалось Нелли. Кондиционер пашет на износ, за стёклами плавится июль, а от ведьмы исходит прохлада. Лицо спокойное, макияжа нет, ногти стрижены коротко, никаких украшений. Всех странностей — тату-спираль на левой руке.

Зоя выслушала её: вся жизнь, мол, наперекосяк, будто где-то свернула не туда. Ведьма прикрыла глаза, а потом вспыхнула спираль — оказалась не татуировкой вовсе.

— Есть место… — тихо сказала Зоя. — Доберёшься — исправишь всё.

У ведуна глаз намётан: Егор брёл мимо, не разбирая дороги, топиться шёл. Старик поднял ладонь, сжал кулак, Егор и встал, ноги поднять не мог.

Взгляд у ведуна был — как ледяная игла.

— Помогу тебе, — не предложил, приказал.

Егор вскинулся:

— Время вспять повернёшь?

— Минувшее не исправить, а грядущее — можно.

— А взамен? — спросил он хрипло.

— Сочтёмся как-нибудь…

Под ногами захлюпала жёлтая вода. Впереди лежало болото. По навигатору же ещё метров десять, и она у цели.

Нелли оглянулась: опускался вечер, лес мрачнел на глазах. Найдёт ли она дорогу обратно? И что там, впереди?

Нить оборвалась. Кончик её дрожал, стучал по земле. Егор прощупал палкой путь, поставил ногу на кочку. В трёх шагах дальше светилось… что-то. Висела в воздухе белая паутина, издающая тихий, грустный звон.

Когда воздух вдруг раскалился, Нелли закашлялась, согнулась пополам от боли. Сердце зашлось, она хрипло заскулила, сглатывая обожжённым горлом, и упала навзничь. Над ней зависли цветные разводы. Сотни переплетённых нитей, а в них…

…из паутины смотрело лицо — вытянутое, узкое, с огромными рыбьими глазами…

…зелёное, гладкое, инопланетное…

…поддерживаемое шеей-стебельком, ниже — слабые плечики…

…висящие, налитые груди, достающие до земли, широкое тело, толстые ноги…

…водяница подплыла к нему в своей паутине…

…склонилась, и…

Они увидели друг друга сквозь годы: как в зеркало заглянули. Одна и та же душа, два воплощения.

А существо задумалось. Люди слышали: оно сравнивает, взвешивает всё:

неудачный развод

засуха

выкидыш

пожар

авария

смерть при родах

брат потерял ноги

мёртвый младенец

тишина…

Тишина.

«Из двух ущербных судеб можно склеить одну».

Егор понял: вот то грядущее, что можно исправить. Его же время ушло. И… уступил.

Водяница кивнула. Его жизнь затрепетала в тонких ладошках, распалась, часть уплыла далеко вперёд, часть вернулась домой, в уплату ведуну, а последняя, самая малая, стала серебряной нитью в паутине водяницы.

И всё погасло.

Нелли закрыла глаза.

Старый Свэн и нерадивый Фрэнк (очевидец Альбина Сергеева)

Ветер сбивал с ног, врывался ледяной бурей под кожу, добирался до костей. Мелкий снег осколками врезался в лицо, и я почувствовал, как по щеке расползается тёплое, влажное и липкое.

— Это всё, — прохрипела Агна. Споткнувшись, она отщёлкнула лямки рюкзака и завалилась набок.

Я подошёл ближе и лёг рядом. Страшная смерть на морозе? Не так уж и страшно, если умираешь в обнимку с женой.

Вдруг шипящую и звенящую бурю разрезал странный звук:

— Хо-хо!

Я повернулся. Снег терзал лицо мелкими коготками, как многолапое чудовище. Сквозь белое покрывало бури я разглядел крепкий деревянный домик.

— Хо!

Я даже не задумался о том, как сильно нужно кричать, чтобы звук мог преодолеть такое расстояние и прорваться сквозь шум бури.

Я просто схватился за последнюю возможность выжить.

* * *

Присаживайтесь, путники.

Устраивайтесь поудобнее. Сегодня будет великолепный ужин.

Старый Свэн — гостеприимный хозяин.

Что предпочитаете? Кофе или чай? Да-да, конечно, покушать. Хо, тут любое блюдо на ваш вкус. Вот вы что больше всего любите? Мясо? Ну, конечно же!

Шорох? Хо, да, крысы в подвале. Старый Свэн уже второй год не может избавиться от грызунов.

Что же, пока готовится ваш ужин — недолго, минут десять — старый Свэн порадует вас историей..

Вы впервые у горы Найрамдал?

Хо, тогда вам есть, о чём послушать!

Старый Свэн любит хорошую историю, как вкус терпкого вина из долины Луары или как табак, собранный в Цинциннати.

Кстати, как вас сюда занесло?

Хо, понимаю! Здешние ураганы — ужас. Не повезло, что вы так заплутали.

Устраивайтесь удобнее, путники. И старый Свэн начнёт.

Наш край славен чудовищами.

Но Фрэнк не верил в сверхъестественное. Он рос скептиком.

Фрэнку было всего четыре года, когда он сквозь сон услышал из-за окон козлиное блеяние. На утро его матери не было в постели. Дед осмотрел пол, поднял пучок жёстких волос и заключил: «Броллахан»,

Фрэнк — старый Свэн напомнит, что мальчугану было четыре года — зашёл в дедушкину комнату, снял со стены ружьё и отправился в лес у подножия Найрмдал, куда не ходили самые отъявленные охотники. Да что уж там — бандиты бежали в другую сторону.

Когда стемнело, Фрэнк услышал козлиное блеяние из-за кустов.

Он выстрелил на звук. Смазанный спусковой крючок подался мальчишечьим пальцам.

Послышался треск, булькнуло и затихло.

Фрэнк так и не нашёл труп. Ни мамы, ни Броллахана.

«Брехня», — заключил он.

Так же считал и отец Фрэнка, уверенный, что жена сбежала с любовником.

Только дед кивал:

«Броллахан».

Второй раз Фрэнк услышал козлиное блеяние, когда ему исполнилось четырнадцать. Он открыл глаза, послушал тишину ещё с минуту и вновь отправился познавать, каковы на ощупь трусики Терезы.

В ту ночь пропали отец и дед Фрэнка.

На этот раз он подготовился тщательнее. Взял два ружья — ещё отцовское — вместо одного. Сходил через дорогу в дом вечно пьяного Тэда, который раньше был повёрнутым на ловле вампиров. Так у Фрэнка появились две серебряные пули.

Не то, чтобы он поверил в чудовищ — конечно же, нет! Он считал, что отец с дедом опять достали где-то настойку из облепихи, нажрались и с дуру ума сунулись в лес. В городе их никто не видел, через ворота они не проходили. Оставался только лес.

В глубине леса он увидел повешенных на одной ветке отца и деда.

Потом услышал за спиной шорох и выпустил две пули на звук.

* * *

Мясо уже приготовилось.

Я размышлял только об одном — не лучше ли было умереть там, на морозе? Агна тяжело дышала. Я чувствовал, что она едва сдерживается, чтобы не заплакать.

— Хо, вот и мясо приготовилось, — прощебетал бородатый старикашка. — А что это вы такие испуганные? Ах, два шрама от пуль на шее? Да-да, так всё и было. А вот первая, видите, здесь, на ноге. И это в четыре года, представляете!

Из-под досок прямо подо мной послышался стук и скрежет. Я попытался приподняться со стула.

— Даже не думайте вставать с места! — старик погрозил мне длинным кухонным ножом. — Хо, слышите шорох из подвала. Как вы думаете, кто это?

Он приставил четырёхпалую руку ко рту и проорал:

— Фрэнк, ты там как? Начал верить в чудовищ?

— Иди нахер, козёл! — послышалось снизу.

— Вот видите, этот мальчуган неисправим. За это я его и люблю. А ещё — он отучил меня блеять. Хо-Хо.

— Ну, что же, — старик начал расставлять на столе тарелки. — Устраивайтесь поудобнее. Сегодня будет великолепный ужин.

Пробка (очевидец Юлия Рыженкова)

— Везде пробки, — вздохнул Стас. Двигатель отцовской машины работал на холостом ходу, и кондиционер барахлил, не справлялся с жарой.

— Блин. Мы так не успеем! — хныкнула Лера с заднего сидения. — Неужели ничего нельзя придумать? Прощальный концерт ведь!

Хотя Стас и сам любил «Мегатроников», для Лерки это был культ. Название группы было написано на ее синей футболке, на всех ее сумках и даже на руке: за эту татуировку родители чуть не убили ее в прошлом году. Лерка и с Денисом познакомилась на концерте — можно подумать, стала бы встречаться с парнем, не фанатеющим от «Мегатроников»!

— Может, рискнем и поедем по нерекомендованной дороге? — робко предложил Денис. Стас и сам об этом думал, но не решался, а тут еще и Лерка радостно подхватила идею… Закрыть глаза, настроиться, выбрать одну из линий… Зеленые, рекомендованные, все заняты, желтые, нерекомендованные, тоже. Черт. На красные он соваться не хотел. Стоп. Есть же еще оранжевые! Две. Левая или правая? Ну, пусть будет правая. И Стас нажал на педаль газа.

В этой реальности оказалось ужасно холодно! Да что там, настоящая зима! Снег покрывал не только разлапистые ели по обочинам, но и саму трассу. И хоть Стас неплохо водил, но такой подставы не ожидал, да и летняя резина не предназначена для езды по снегу и льду. На полной скорости машину повело, закрутило и выбросило в кювет.

— Все целы? — прохрипел Денис, и, услышав «да», бросил другу:

— Куда ты нас закинул?!

— Оранжевая трасса… Все желтые тоже были заняты.

Повисла тишина. Подростки прекрасно знали, что означает оранжевый цвет. Все трое были в таком опасном мире впервые. Да еще и сошли с дороги! Это категорически запрещено, как говорил отец, «это ведет к непредсказуемому искривлению реальности». В шортах и футболках, с банками колы в ведерке со льдом, они смотрелись в мире зимы и снега карикатурными персонажами, но было не до смеха.

— Надо быстрей выбираться отсюда и уходить пешком, — стуча зубами произнесла Лера и толкнула дверь. Та не открылась.

— С ума сошла?! Отец за машину меня убьет! Надо вытолкнуть ее на дорогу и вернуться на ней! — рявкнул Стас.

— Да мы околеем, пока будем толкать ее! На улице минус десять!

Кое-как открыв двери, подростки вылезли и уперлись в бампер, изо всех сил толкая вверх. Увы, ров по краю дороги оказался довольно глубоким.

— Стас, бросай машину! Мы тут погибнем! — Лера подошла близко-близко и выкрикнула эти слова ему прямо в лицо. Если до того он еще колебался, то сейчас уперся окончательно. Денис метался между своей девушкой и другом, не решаясь встать на чью-либо сторону. И машину жалко — если вернуться пешком, есть большая вероятность больше не найти эту реальность, и Лерка права, они замерзли уже до ужаса, и промедление грозит обморожениями и смертью.

Лерка, плюнув на ребят, направилась к дороге. Для этого пришлось сделать крюк к лесу, огибая автомобиль. Чуть поодаль виднелась насыпь, значит, можно не лезть через ров, утопая по пояс в снегу.

Стас, будто в замедленной съемке, увидел, как из-за елки вытягивается худая, но жилистая рука и хватает Леру, зажимая ей рот. На мгновение появилось и все существо: косматое, с козлиными ногами, бородой и рогами, тулуп на нем болтался, как на пугале. Казалось, что сатир из античного мира утеплился и пришел в русский лес.

Лерка дрыгала ногами, пытаясь вырваться, но сатир даже не замечал этого. Он лишь глянул в глаза Стасу, и тому показалось, что в него вонзили ледяную стрелу. Мгновение — и сатира уже нет, он исчез за елкой так же бесшумно, как и появился.

Денис рванул было на помощь, но Стас его удержал, прошептал:

— Стой, дурак. И ее не спасем, и сами погибнем.

Денис ошалело несколько секунд смотрел на друга, а затем, не сговариваясь, оба уперлись в бампер и с одной попытки вытолкнули машину. Двигатель мягко заурчал от поворота ключа, Стас зажмурился и рванул, почти не глядя на линии. Зеленые не принимали вообще — пробки такие, что просто встроиться некуда — а выбирать из желтых времени не было, авось куда-нибудь попадут. Лишь бы подальше отсюда.

* * *

Они ехали уже второй час, и все это время молчали. Кондиционер сломался окончательно, внутри железной раскаленной машины не хватало лишь березового веника и ковшика с водой, но подростки на это не обращали внимания.

— Парни, да что с вами? Вы прямо меня пугаете. Ну, подумаешь, на концерт не успеваем! Я знаю, что мне этого не понять, вы фанаты «Мегатроника», не я, но, блин, не конец света же это! — буркнула Лерка с заднего сидения, поправляя зеленую футболку с Микки-Маусом.

Вирр (очевидец Александра Давыдова)

В середине лета, когда солнечные зайчики становятся особенно прыгучими, соседи купили щенка хаски. Он был смешной, с большими ушами и лапами, шумный и шерстяной. Звонко лаял и носился за собственным хвостом, вытаптывая цветы вдоль забора. Соседская девочка Мила смеялась, обнимала его за лохматую шею и не обижалась, когда щенок сбивал ее с ног, напрыгнув.

Даша наблюдала за ними три дня сквозь дырку в заборе. Потом как-то после обеда — в это время взрослые, как известно, становятся особенно добрыми — потянула маму за палец и серьезно спросила:

— А мы такого заведем?

— Нет, — ответила мама. — Зачем он нам?

— Прыгать. Лаять. Дружить.

— Это же не игрушка. Это настоящая собака, — мама присела перед Дашей на корточки и в свою очередь потянула дочь за палец, в знак серьезности. — Если бы мы жили на севере, там, где снег лежит почти весь год, хаски нам пригодились бы. Для собачьей упряжки. Возили бы тебя в детский сад, потом в школу… Но мы не на севере. И здесь такая собака просто так. Не к месту.

— А кто к месту?

Мама ничего не ответила, только хитро улыбнулась. Той самой улыбкой, за которой обычно следуют чудеса. Подарки от Санта Клауса, сюрпризы от зубных фей… мало ли волшебного в этом мире?

…

На дне рождения у Милы, когда свечи уже были задуты, торт съеден, а в прятки сыграно много-много раз, настала пора рассказывать истории.

— У нас живет шиншилла. Она гуляет по кухне, и там пропадают чипсы.

— А у нас живут два кота, и у бабушки теряются клубки. Из которых вяжут.

— Щенок крадет у меня ботинки, — горда заявила Мила. Да уж, ботинки — это вам не чипсы или клубки.

— А у нас никто не живет, — пробормотала Даша. — Но у меня пропадают платочки…

Никто ей не ответил. Наверно, не услышали. Но Даша задумалась.

А ведь и вправду. Платочки. Бантики. Шарфы. Варежки. Раньше она думала, что сама забывает, куда их положила. По крайней мере, так ворчала мама. А потом почему-то перестала ворчать. И стала улыбаться. Может, это она их прячет?

Или, если у других детей за пропажу вещей отвечают питомцы… Может, в их доме тоже кто-то живет? Тот, кто «к месту»?

С тех пор каждый раз, ложась спать, Даша закрывала глаза будто понарошку и тайком глядела по сторонам. Вдруг этот «кто-то» появится? Решит, что Даша не смотрит, и можно показаться из темного угла?

Но никто не показывался, и она засыпала. Снились ей абсолютно чудесные сны. Сказочные замки, веселые пони, разноцветные карнавалы, волшебные палочки, аттракционы и карамельный попкорн. А утром подушка рядом с головой всегда оказывалась примятой, будто там кто-то спал. Клубочком.

А еще, раскачиваясь на качелях, Даша чувствовала, что кто-то придерживает ее мягкими лапками. Или сопит в затылок. Хотя, возможно, это был просто ветер.

…

Прошло несколько лет, и Даша почти перестала верить в того, кто крадет платки и шарфики.

Во-первых, он ни разу так и не попался в ее ловушки. Не помогла ни натянутая нитка возле кровати, ни соломинки под дверью, ни хитро сконструированная система зеркал, поставленных так, чтобы можно было заглядывать в комнату из-за угла.

Во-вторых, времени задумываться о невидимом питомце почти не осталось. Уроки, экскурсии, новые друзья и, главное, огромный и страшно интересный мир вокруг. Если раньше поход в соседский двор казался настоящим приключением, то теперь уже звали другие города и страны. Те дальние страны, где летом солнце не заходит за горизонт, где пальмы разговаривают с морским ветром, где горя такие высокие, что кажется — заберись на вершину, и сможешь дотянуться до неба. В сравнении с этим потерянные варежки… это уже не очень важно, правда?

Даша возвращалась из школы и думала о путешествиях. В одной руке у нее был зонтик, другой она придерживала на плече рюкзак, а мысли витали в облаках. Шел весенний громкий дождь, тот самый, что любит пускать по лужам пузыри и стучать по жестяным подоконникам, как маленький барабанщик.

Вдруг на тротуар перед ней выскочил пес. Он громко залаял, и Даша от неожиданности оступилась, уронила зонтик в лужу и упала, больно ударившись коленом.

— Извини! — крикнула Мила, подбегая и хватая хаски за ошейник. — Он просто рад тебя видеть!

И они вместе с псом убежали. А Даша осталась сидеть на асфальте — с ушибленной коленкой под дождем. Ужасно обидно. Она уже собиралась заплакать, но тут почувствовала, что ее кто-то обнимает и гладит мягкими лапками. Как в детстве, когда она качалась на качелях.

Даша осторожно скосила глаза и наконец увидела ЕГО. Капли дождя сделали невидимого питомца чуть-чуть видимым. Он был в локоть высотой, с круглой головой, смешными ушами и длинным хвостом.

— Я тебя вижу, — прошептала Даша, забыв об обиде и больной коленке.

— Вирр! — радостно просвистело существо, проявилось на секунду, показало улыбчивую мордочку и унеслось в сторону дома, прыгая по лужам.

…

Когда Даша забежала на крыльцо и распахнула дверь, в доме уже пахло горячим какао.

— Сильно промокла? — крикнула мама из кухни. — Иди сюда, покажи коленку — надо промыть и заклеить пластырем!

Надо же, кто-то успел уже рассказать… Даша хитро улыбнулась. Той самой улыбкой, за которой обычно следуют чудеса. Особенно тогда, когда они всегда рядом. И к месту.

Вирр

Сильный бобер с ледяных пустошей (очевидец Сергей Онищук)

Ровно восемь патронов. Грань, что Беверли Боб определил для себя сам. Ружье он выкинул за ненадобностью. Зачем таскать лишнюю тяжесть со сломанным затвором и погнутым стволом: керук был проворен, и все же недостаточно везуч. Боб завалил медведя, но потерял припасы, собак и ружье. Сам — почти целый.

Шатун порвал одежду и, чуть надорвав кожу на животе и бедрах, затих.

Морда на груди смотрела укоризненно и печально. Словно вопрошая. Как так, за что?

Боб всхлипнул. Выполз из-под туши. Запахнулся в рванье: в этих краях холод забирал быстрее клыков и пуль.

Помру в этой глуши?

И сам себе, уже зло: «Не помру».

В форте Хоп было гораздо хуже. Северо-Западные территории не любили чужаков. Тогда, отощавшего и подраненного, его подобрали и выходили иннуиты. Повезло.

— Чужаков духи не жалуют, — пробормотал шаман.

Чем ему глянулся Боб, и что тогда нашептали духи?

Новое имя «Луг, где водятся бобры» и татуировка усатой морды.

Боб о нательных рисунках не просил, но шаману было виднее.

Новое имя, кстати, работало.

Бобу Смиту, одному из многих, было сложно общаться с иннуитами, эскимосами и кучинами.

Бобу же Беверли не составляло труда покупать припасы или зимовать в стойбищах. Бобер на груди ехидно подмигивал и ловко сбивал цены у местных.

Снять пулю, высыпать порох. Половину, не больше. Огниво высекает искру, сухой камыш занимается, подхватывает хворост. Холод отступает.

Прижечь раны от медведя. Загноятся. Зашить бы.

Кишки не задеты, мясо зарастет.

Миля. Другая. Палка-костыль.

Не слушать волчий вой позади. Туши медведя им хватит на пару дней.

Что, уже?

Волки рядом. Пока не рискуют: человек силен.

Рывок. Тень, не рассчитав, перелетает человека. Останавливается на краю оврага, вспарывая когтями мерзлый песок.

Но Боб уже, обессилев, падает вниз по склону. Теряя огниво, патроны и костыль.

Ледяная вода распахивает объятия, глушит боль от медвежьих когтей.

Бурлящее течение. Хруст сдавшегося лезвия — жаль, не зацепился за бревно.

Бобер на груди зло рявкает.

И бревно послушно поворачиваясь на бок, заботливо протягивает ухватистый сук, словно изгрызенный крепкими резцами.

Река. Иногда мелко. Иногда глубоко. Все равно не выбраться.

Там где мелко — в сумку камень.

Булыжник. Этот сойдет.

Отбиться.

Волки идут по течению вниз. Знают, что скоро.

Поток силен и неумолим, берега отвесны, сил нет. Вода расслабляет, и постепенно приходит сон, в который нельзя…

Грохот и рев.

Водопад.

И Боб сжался, запаниковал, отпустил бревно.

Бобер же — весело скалится. Чему?

Вдогон — унылый волчий вой.

Вот чему.

И совсем уж сквозь сон, не тормошите меня так…

— Э, парень, не спи! Да он не пустой, с добычей!

Самородок размером с голубиное яйцо кочует по рукам, но возвращается назад к Беверли.

Честные трапперы, шериф. Повезло.

Бобер на груди подмигивает.

Духи доверительно шепчут — мы же еще вернемся?

— Вернемся, — мурлычет бобер на груди, сворачиваясь в клубок.

— Вернемся, — в бреду шепчет Беверли Боб, засыпая в теплом доме компании Гудзонова залива.

Истмейн.

Куда там давным-давно перерытому Клондайку.

Дед Мазай и монстры (очевидец Олег Кожин)

Половодье жадно заглатывало сушу, выдирало траву и кусты, опасно кренило тонкие березы. На крохотном, едва ли в два шага шириной, островке, отчаянно цепляясь когтями за размокший дерн, сидела шишига. Другой бы принял за корягу или ободранный ветрами куст, но Мазай, хоть и подслеповат стал в старости, узнал ее сразу. Воткнул в бурлящую воду длинное весло, направил лодку к исчезающему под водой клочку земли.

Грести было сложно, примотанное к корме бревно болтало из стороны в сторону. Завидев лодку с одиноким стариком, шишига заволновалась. Напряглись похожие на узловатые корни передние лапы, затрепетали иголки-шерстинки. Обычно осторожная, лесная тварь дрожала от нетерпения, испуская тяжелый аромат можжевелового пота.

Весло уткнулось в размытый водой холм, удерживая лодку. Безошибочно отыскав скопление черных глаз, ягодной гроздью повисших на вытянутой морде, Мазай свободной рукой похлопал по телогрейке:

— Не боись, нечисть, пустой я, — прогудел он сквозь окладистую седую бороду. — Вывезу, если дурить не будешь…

Острые, покрытые мхом плечи недоверчиво дрогнули. Шишига переступила с лапы на лапу, недовольно стряхивая с когтей воду. Словно куст вдруг ноги отрастил, так неестественно это было, что старый Мазай не удержался, сплюнул за борт. Черные шарики глаз перекатывались, пристально разглядывая нежданного спасителя. Мазай передернул плечами и оттолкнулся от уходящей под воду тверди.

— В лодку не суйся, перевернешь! — на всякий случай он пригрозил шишиге веслом. — На бревно прыгай. Чай не потонешь…

Шишига понятливо мотнула рылом, осклабилась, засветив крошечные острые зубки. Легким паучьим шагам перетекла на бревно и вновь застыла. Заглатывая спасительный островок, чавкнула ненасытная река. Плыть спиной к шишиге было неуютно, и старый Мазай извертелся, стараясь не выпускать лесную тварь из виду. Выдохнул с облегчением, лишь когда нос лодки глухо стукнулся о пологий склон, покрытый изумрудной шерстью.

— Ну, чего расселась, как барыня? — прикрикнул Мазай на шишигу. — Давай, это… пошла отседа!

Та недоверчиво разжала лапы, бочком переступила на берег. С минуту буравила старика пустым взглядом черноягодных зрачков, а затем пригнулась к земле. Поклонилась, вроде как.

Глядя вслед шишиге, Мазай пожевал седой ус, вынул из-под полы обрез и тщательно прицелился в удаляющийся беззащитный затылок.

* * *

Шишига пригнулась перед броском. Под игольчатой черной шерстью напружинились мышцы. Пасть разъехалась, вскрывая зубы — мелкие, рыбьи, в несметном количестве. Растопырились суставчатые пальцы, коронованные толстыми расщепленными когтями.

Николай рассмеялся и щелкнул зверюгу по стеклянным глазам. Принялся было считать зубы, но сбился на шестьдесят восьмом.

— Щучьи? — со знанием дела шепнул он тестю.

Мазай пожал плечами, украдкой поглаживая повязку на пояснице. Пропитанный ядом шишиги пояс слегка покалывал, но измученные ревматизмом позвонки грел просто отменно.

— Ох, и фантазия у вас, пап! — не унимался зять. — Из чего вы их только…

Он хотел сказать «делаете», но осекся, бросив взгляд на Ваньку, что глазел на шишигу, разинув рот. Николай взлохматил сыну кучерявые рыжие кудри. Не хотелось портить ребенку сказку. Пусть даже такую жутковатую, как дедушкин сарай, полный уродливых чучел, собранных золотыми руками таксидермиста-самоучки.

— Где вы их только берете?!

Он обвел взглядом бывший овин, заставленный чучелами лешаков, трясуниц, навок и водяных, волкодлаков и упырей.

— Известное дело, в лесу. Каждую весну лезут, хотят обратно участок отвоевать, бесовы дети…

Старый Мазай задумчиво погладил бороду и вдруг заговорщически подмигнул внуку. Зять, хоть и родня, а все ж чужой, пришлый. На дочку работу не взвалишь. Женские плечи слабы, далеко такой крест не унесут, сломаются. А Ванька парень-богатырь, вон, какой здоровый растет, и не скажешь, что шесть лет всего!

— Ну что, помощник? Айда ворота отворять? Скоро туристы из столицы нагрянут. — Мазай хлопнул внука по плечу. — И бечевку не забудь! Афишу повесить надо, а то опять мимо проскочат…

Спустя минуту Ванька увлеченно помогал любимому деду растягивать на заборе новенький баннер, только сегодня привезенный отцом из города:

«МУЗЕЙ КРИПТИД, с. Малая Вежа

NEW!!! НОВЫЙ ЭКСПОНАТ!!! NEW!!!»

…И В БУДУЩЕМ ТОЖЕ

…Мы бы ничего не узнали о миссии заброшенной станции, если бы не Алена. Именно она предложила проанализировать блок звуковых файлов, которые сохранились в личных фонах пользователей. Да, это выглядит странно, но оказалось, работники станции в нерабочее время использовали архаическую форму звучащей речи. Признаться, если бы мне и пришло в голову искать звуки, то в последнюю очередь. А тогда могло быть слишком поздно. Вирус, уничтоживший большую часть данных, добрался бы и до этих файлов. Нам и так не слишком много их перепало. Обрывки разговоров, тоновые и интонационные изменения голоса (под маркером «песни») и несколько записей из личных дневников.

Судя по последним, персонал станции занимался прикладными исследованиями на стыке теории катастроф, эсхатологии и ксенобиологии. Ученые собирали все сведения о взаимодействии человека (либо гуманоидного разума) с объектами, которые можно было однозначно оценить как сугубо чуждые. Полученные материалы компилировались, затем прогонялись через аналитический алгоритм. На основании полученных результатов строились прогнозы о возможных возмущениях привычного семантического поля (а как следствие — о волне когнитивных катастроф).

У сожалению, весь этот материал был уничтожен во время аварии на станции (что было первично, вирус в системе или перебои электроконтура, на данный момент выяснить еще не удалось). Звуковые дневниковые файлы дают общее представление о работе персонала, однако не позволяют сделать выводы о том, насколько опасным было признано в итоге взаимодействие человек/чужой.

…

15\03\2144, f.gile 3340/m

…Я вот думаю, что Юрген — самый четкий командир из всех, кто у нас был. Чего только стоит правило «во время рейда не рефлексируем». Да мы бы тут через одного долбанулись, если бы начали задумываться о том, что происходит. А так — в порядке. Поцапаемся немного, и вперед, работай дальше.

Хотя не думать сложно. Точнее, не задумываться. Агенты иногда транслируют такие шутки… штуки… а, слово забыла. На голову не наденешь. Сейчас напишу его — надо не забыть глянуть, как звучит.

Юрген точно знает, где искать. Начиная с запросов в самые старые архивы на Земле, заканчивая отправкой агентов в отдельные точки будущего, хотя официально эта практика не используется. Не должна использоваться. Но он уже понял, к чему каждый раз все идет. И если мы не успеем сейчас, то потом наши преемники вполне могут и… не начать даже. Он говорит, что с каждым заходом цикл становится все короче, и я ему верю.

Завтра он отправится в радиалку сам. Как он говорит: «Туда, где все это началось», и я не могу представить — куда именно. Точнее, когда. В его отсутствие главной будет Дьюна. Не знаю, какова она в рейде — до этого мы ни разу не работали в связке, но голограммы ксеносов у нее получаются просто о… о… опять забыла. Пишу.

*шепотом: как живые.

Мечете (агент Сергей Беляков)

Она влетела на заднее сиденье кэба, словно птица — в силки. Миниатюрная деваха с тонкой, точеной шеей, раскосыми черными оливинами глаз, спрятанными за Топ-ган очками и чувственными до умопомрачения губами. При ней была также непропорционально большая для хрупкого тела, но обольстительная грудь, осиная талия и изящные, неожиданно сильные ноги.

Бразилейра. Мембер элитной команды «Колл Герлз Фром Паринья» с нелимитными килл-допусками, необузданным сексуальным аппетитом и полным отсутствием моральных устоев.

Обшарпанная поверхность сиденья скрипнула от соприкосновения с полоской кожи между короткой юбкой и кружевом чулка. Таксюган пустил длинную слюну, сдвинул шляпу-борсалино набекрень и похотливо скосил пуговицу единственного глаза на пассажирку. Получалось плохо: глаз был левым, и голову нужно было вывернуть на сто восемьдесят.

— Drive! — процедила девчонка.

Ее звали Мечете.

Злые языки утверждали, что имя подхватилось, как хламидия, из крылатого выражения одного клиента Мечете, русского киллера, который, кончив с ней в четвертый раз, прохрипел, синея орешками: «Девушка, ну вы оргазмы мечете, как бисер перед свиньями!»

Киллер сгинул. Кличка осталась.

Девчонка направлялась в «Л-Окацию», ночной клуб с утренним флёром, который на деле был подпольным цехом по изготовлению нелегальных саламандр-огневок. Рулил «Л-Окацией» некий Сан Ворри, круглолицый пройдоха с бровями «домиком» и двумя титановыми клыками. Мечете должна была укокошить Сана, убрать его любой ценой, потому что саламандры были запользованы террористами для диверсий на всех шести континентах, и боссы Евразсоюза заказали Сана ринг-лидеру «Колл Герлз», Нерди Вондерингу.

…Таксюган вжал педаль в пол. «Континентал», взыв всеми семью цилиндрами, проткнул утренний туман.

Когда кэб тормознул у «Л-Окации», девчонка собралась было намылить лыжи, не заплатив, но лапа о трех когтях ловко подперла дверь снаружи: таксюган был стреляным медведем.

— Кашляй, красапеточка, или подставляйс… — просипел голос из-под борсалино. Видал он таких… Пенсии у него нету. Машина ни в пень; продать кэб-доходягу ему не светит, а новый — не по карману.

Мечете рыбкой перемахнула через сиденье и выплеснулась в распахнутое окно водительской двери. Как в заправских кинах, она ловко прошила по правилу буравчика толпу перед красным канатом «Л-Окации», изящно миновав двух пластмассовых гномов-вышибал. Не прошло и мгновения, как Сан Ворри уже бессмысленно пялился в толпу зенками отрезанной головы…

… — ссся! — таксерист едва только завершил тираду, а Мечете уже стояла перед ним, держа голову Сана за волосы, как Персей — Медузу.

— Глупышок, — процедила она, издевательски оглядывая простроченную красными нитками плюшевую промежность. — У тебя же стручок, наверное, ватный? — Она полувсхлипнула, полухохотнула, от чего косолапый покраснел щеками.

— Ну, ладно, вот тебе плата за сюда… — Ее обольстительные перси податливо вжались в хлопковую мягкость медвежьей груди. — …а вот — за отсюда, — и она прильнула пышным бедром к красным стежкам ниже таксистского брюха.

Стежки лопнули. Бразилейра игриво взвизгнула и, полуобняв таксерюгу, покачала его торс из стороны в сторону, отчего шоферское нутро заурчало…

…Когда в опилочной голове развеялся потный, липкий туман похоти, таксюрник нашел себя все в том же месте, где он подобрал бразилейру. След ее успел простыть.

— Огонь девка, — услезился водила пуговицею глаза.

…Легенда о Мечете долго шаталась среди косолапой таксистской мафии города. Все кэбби теперь стали брать плату наличкой.

Ну, то есть, обняться-покачаться.

Чемодан (агент Александр Удалов)

Вилли растерянно смотрел по сторонам.

Только что, ну, только что чемодан был у его ног, а сейчас — исчез.

Лишь на минутку отвлекся на карту в планшете, а тут вон оно как обернулось. Еще подумал тогда, что за чемодан в автобусе могут потребовать дополнительно заплатить, а денег не так, чтобы много. Эх, как же он без чемодана?

Вилли еще раз осмотрелся.

Киоск новостной макулатуры, водители такси, менялы с оценивающим взглядом. Неужели кто-то из них?

Вилли подошел к киоску, намереваясь узнать все у продавщицы:

— Здравствуйте. Я только приехал в ваш город. У меня с собой был чемодан. Салатного цвета, с желтой полоской. Вы случайно не видели такой? Я стоял вот здесь, чемодан был при мне, а потом — раз, и нет.

— Новый чемодан был?

— Да, не так давно купил.

— Эх, туристы. Ничего-то вы не знаете. Ищите свой чемодан там, — вздохнув, женщина ткнула пальцем куда-то в неопределенность.

— Где там? — решил уточнить Вилли.

— Там. Все там, — на этот раз Вилли смог проследить направление. Продавщица указывала на кирпичное здание с тусклыми буквами над дверью: «Отвергнутое».

Еще на подходе Вилли показалось, будто внутри кто-то плачет и стонет. Но, открыв дверь, он ничего подобного не услышал.

За стойкой расположился усатый мужчина в фартуке и нарукавниках.

— Какой ваш? — сразу спросил усач.

— Что, какой? — не понял вопроса Вилли.

— Багаж. Вы же за ним пришли?

— Да. Понимаете, я только приехал в город. Отвлекся посмотреть карту, а он исчез.

— Небось, новый?

— Да, новый. А что?

— Небось, подумали что-то о чемодане. Что тяжелый, платить за перевозку придется, верно?

— Верно, — осторожно протянул Вилли. — Откуда вы все знаете?

— Я здесь, уважаемый, уже тридцать лет стою за этой стойкой. И не было еще такой недели, чтобы турист не посеял свой багаж. Ваш чемодан какого цвета? А то тут как раз один поступил. Небось, ваш, но по инструкции надо уточнить цвет.

— Салатный. С желтой полоской.

— Хех, он самый. Вон, в углу. Только вы будьте осторожнее — потерять доверие легко, а восстановить — иное дело.

Но Вилли уже не слушал.

В углу, спрятавшись за парой дорожных кофров, стоял его чемодан.

— Вот заводят себе новые чемоданы, а кто их обучать будет? Вы, уважаемый, в курсе, что они телепаты? Чувствуют, когда хозяин думает о них, как об обузе, вот и сбегают, прячутся. Или вы думаете, для чего на каждом вокзале стоят такие халупы, как моя? Для красоты? Ан нет, уважаемый. Мы даем приют всякому багажу — и отвергнутому по незнанию, и выброшенному намеренно, — продолжал бубнить служащий, подкручивая свои усы.

— Телепаты? Так он…

— Да, прочитал мысли.

— Дружок! — осторожно позвал Вилли, не решаясь подойти ближе. — Прости меня за все. Пойдем со мной. Ты мне очень-очень нужен.

И чемодан, будто только того и ждал, кинулся навстречу своему хозяину со всей быстротой, какую позволяли ему восемь тонких ножек.

Уже через пять минут Вилли стоял на автобусной остановке, прижимая к себе чемодан. Салатный, с желтой полоской.

Чемодан

Пир для короля (агент Федор Береснев)

Черные бусинки глаз смотрели мне прямо в мозг, прожигая затылок изнутри. Спина и ладони покрылись потом.

— Мне надо поговорить с королём, — сказал я больше для себя. Посланный мной мыслеобраз изображал клубок крыс и человека рядом с ним.

Пасюк фыркнул и развернулся, чтобы уйти.

— Сын пропал, очень нужна помощь, в долгу не останусь.

Картинка c ребёнком; он исчезает; крысы бегают по улицам, заглядывая во все щели; грязный, но целый ребенок спасён; гора колбас, сыров, хлеба и прочих деликатесов.

Отошедший на пару метров пасюк остановился и задумчиво забил хвостом по платформе.

Куча снеди в моём послании выросла под потолок и украсилась гигантской копчёной индейкой.

— Пожалуйста.

Пасюк решился, приглашающе махнул головой и, спрыгнув на пути, затрусил в глубь туннеля.

Я перевёл дух и заспешил следом. Начало положено, но самое трудное впереди. Средняя крыса-телепат не умнее пятилетнего ребёнка, но их король — другое дело. Он объединяет интеллект всех своих членов. О величине его IQ можно только догадываться. Что придет ему на ум, предвидеть невозможно. Потому и забеспокоились люди в высоких кабинетах.

После двух часов петляний по узким ходам, большинство которых было вырыто не людьми, мы вошли в просторный полутёмный зал. В дальнем от нас углу колыхалось сплетение серых тел. Между королём и мной, ощетинившись резцами, стояла шеренга крупных, лоснящихся крыс. Мимо них не пройти, порвут в клочья, не успеешь шага ступить. Но мне и не нужно.

«Сына нет», — утвердительно взорвалась в голове цепь образов.

Рука потянулась к поясу, но вместо кобуры расстегнула застёжку. Стиснув зубы, я пытался справиться с непослушными пальцами.

«Врать — плохо, но ради достойной цели — допустимо», — констатировал король.

Он знал, зачем я пришёл. Видимо, где-то в незаблокированных уголках мозга остались обрывки информации. Интересно, можно ли по ним собрать всю картину целиком?

Ремень с подвешенным к нему взрывным устройством шлепнулся на пол. Я попытался наклониться, но не смог пошевелить даже пальцем. В голове помутнело.

«Люди и крысы не враги».

— Опыт говорит об обратном.

«Всё меняется. Нужны новые подходы».

— Мы уверены, что стабильность лучше неопределённости. Вы — фактор риска.

«Косность. Закостенелость. Тупик. Глупо».

— Прочность. Устойчивость. Константность.

Сквозь туман в голове я еле его вспомнил. «Константность». Якорь.

Путы гипноза ослабли, оцепенение отступило, и я нырнул вниз, пытаясь дотянуться до взрывателя, но не смог. Руки будто погрузились в густой кисель, постепенно переходящий в смолу. Время остановилось.

Краем глаза я заметил, что пасюки-охранники сорвались с места. Пока один только летел к горлу, другой уже вцепился в ухо и повис. Резануло болью.

Картинка печали, посланная королём, заполнила мозг. Я стиснул зубы и молился, чтобы ментальный блок выдержал до конца. Король не должен догадаться, что оружие не динамит на поясе, а я сам. Моя плоть и кровь. Пусть крысы порвут меня в клочья и устроят пир. Он станет для них последним. Главное, чтобы они не забыли угостить своего короля.

Закрывающие (агент Сергей Онищук)

Почему открывающие выбрали символику древних египтян, никто уже не скажет. Даже те, кто стоял у самых истоков. Первые. Проклятые.

Первыми их, кстати, и положили. Во имя богов.

Ра, Сет, Баст…

Потом символика пошла проще, понятнее.

А те, кого звали, взяли, да и пришли.

Если долго кричать в Бездну и щедро лить в черное никуда декалитры крови, что-то произойдет. Неважно, верили в ритуалы призывающие богов или нет.

Главное: боги поверили в нас.

И отозвались.

Я сижу на покрышке от камаза. Греюсь у костра из книг. В руках обрез. Пули серебряные, но это дань традициям, а не мистическая фенька.

В ржавой бочке тлеет прах последнего праведника города.

Умирал он долго. Тяжело. Добавил мне седых волос. Не люблю быть штатным мучителем. Пришлось.

Жертва невинного весомее и слаще тысячи обывателей.

Впрочем, и обычных тут целая гекатомба.

Хороший был городок Тернополь.

Хвощ точит клинок из рессоры о кирпич. Тертый мужик. Из отряда осталось почти трое, но Дрон истекает кровью, болью и вонью из вырванных внутренностей рядом, за бордюром. Отходит тяжко, в муках. Скоро кончится. И это тоже привлекает тех, наверху.

Боги не могут не прийти.

Так было в Борисполе, так было в Остроге и Ярмолинцах.

Везде.

Сначала мы опаздывали. Приходя, тупо смотрели на пир. Издалека: дураков нет.

Затем научились предугадывать, а после и устанавливать место встречи.

Отряд тогда был больше.

Ра сожрал Эда. Амат растерзала Кэпа и Старика. Но изредка — дохли и те, другие.

— Скоро подойдет Птах.

Хвощ кивает. Он вообще всегда молчалив. Сейчас он еще и серьезен.

Птах. Похожий на гигантского грача, такой же черный, с огромным клювом, древний монстр опускается на тварную землю.

Такие, как он, не должны летать, а поди ж ты.

Земля стонет, принимая тяжелую поступь бога.

Задранный на миг клюв впитывает последние эманации смерти, что щедро рассеяны тут.

Дрон затихает, нас остается двое.

Переглядываемся.

Хвощ кивает.

Нас осталось двое.

На всю эту сраную область или даже планету.

Черные крылья закрывают свет. Свистящий визг режет душу. Тварь любит спецэффекты и поиграть напоследок.

Пусть.

Я все еще сижу на покрышке. Под ногами растяжка и ящик тротила.

«Грач» легко просчитывается.

Если не сработают обрез и заточка Хвоща…

Что ж.

Громко хлопнем дверью.

Я точно знаю — боги смертны.

Рубиновый дождь (агент Максим Тихомиров)

Всю неделю газеты пестрели статьями о победе героя над облачным зверем. Не в силах противостоять восхищенному блеску в глазах Надин, Альгерис приобрел два билета на воскресный тур. Экскурсия стоила всего ничего, погода была отменной, и близость возлюбленной наполняла сердце молодого человека трепетом надежды.

Дождь начался, когда «Унайдис» пробил первый из облачных пологов, и они поднялись над всхолмленной равниной ослепительной белизны. Башни и колонны из сахарной ваты, розовой в лучах уходящего солнца, вздымались над морем облаков, подпирая следующий слой туч с напитанными влагой телами. Когда капли застучали по палубе, никто сразу и не заметил, что с небес сыплет вовсе не вода.

Капли были багровыми, тяжкими. В косых лучах полузакатившегося солнца они сияли, словно драгоценные камни небесных островов. Разбиваясь, капли источали густой запах несвежего мяса. Дамы попрятались под навесы, закрывая лица надушенными платками, и оттуда недоуменно наблюдали за тем, как палуба меняет цвет на кроваво-красный.

«Унайдис» вошел в следующий облачный слой, и все вокруг скрылось в клубящейся мгле. Капитан скомандовал машинам и газовой станции малый ход; скорость подъема уменьшилась. Все затаили дыхание. Наконец посветлело, нос корвета пробил облако, солнце полыхнуло в глаза закатным лучом, и они увидели мертвого левиафана.

Мир сверкал рубиновыми искрами и был полон криком птиц. Огромные их стаи кружились вокруг чудовищной туши, дрались из-за ошметьев плоти, сходившей с обнажающегося скелета. Тонкостенные полые кости, заполненные летучим газом, удерживали мертвого гиганта в небесном течении, заставляя дрейфовать вблизи от родного для экскурсантов небополиса и обеспечивая устроителям туров постоянный доход — свидетельства очевидцев лишь разжигали огонь человеческого любопытства.

Надин, раскрыв тут же побагровевший зонт, бросилась по скользкой палубе к борту и смотрела вверх, вывернув изящную шейку и заслоняя лицо и лиф платья от летящих капель. Сохраняя приличествующее достоинство, ее спутник последовал за подругой. Настроив монокль, Альгерис с любопытством вглядывался в происходящее, пока корабль поднимался.

Левиафан был велик. Обмякшие щупальца его свисали по периметру огромной туши, почерневшие языки вывалились из безвольно распахнутых пастей, лопасти плавников обмякли; их объедали птицы. Человечек в пробковом шлеме, оседлав стремительного крылмара, выкорчевывал из мертвой плоти огромные бивни. При виде корвета он оторвался от своего занятия и помахал рукой тем, кто стали свидетелями его триумфа.

Волна зловония накатила на палубу; кто-то издал приглушенный звук, свидетельствующий о сильнейшей тошноте. Капитан поспешно повел корабль по кругу, занимая спавшую с лица публику рассказом о недавней битве героя с чудовищем.

Весь остаток экскурсии Надин, дрожа от нахлынувших впечатлений, провела в объятиях Альгериса, которого, впрочем, занимали куда более прозаические мысли — в частности, о ценах на левиафанову кость в завтрашних биржевых сводках.

Корзина для пикника так и осталась не открытой.

Шуня (агент Александр Удалов)

С бластером наперевес космодесантник Макс Линн штурмовал джунгли.

— Вжиу! — пел бластер, скашивая инопланетную поросль.

— Йо-хо-хо! — смеялся Макс.

Двигавшийся вслед за Максом проводник молчал. Вообще-то, именно он должен был идти впереди, но заросли слишком плотно сцепились друг с другом, а бластер был лишь у Макса.

— Что ты молчишь, старый хрыч? Далеко еще до твари? — Макс остановился, чтобы вытереть пот со лба.

— Идти. Недалеко. Шуня близко. Шуня ждет, — проводник закрыл глаза и отвесил поклон до земли.

— Но-но, только не надо мне тут твоих штучек! — запротестовал Макс.

— Шуня близко. Идти. Шуня ждет, — повторил проводник. Его желтые змеиные глаза показались Максу странными. Вроде бы раньше они были обычными. Или он не замечал?

— Ну, пойдем, абориген, покажешь своего Шуню.

* * *

С мачете в руках космодесантник Макс Линн шел через джунгли.

— Вжиу! — пело мачете, разрезая сплетенные лианы.

— Э-хе-хе, — устало бурчал Макс.

Проводник по-прежнему молчал, и это начинало действовать на нервы.

— Я вот все думаю, а почему в деревне, кроме тебя, никого не было? Шуня всех съел? Сбежали? Да ты чего все молчишь? Сказал бы хоть что-то. Сколько еще идти? Вон, даже заряд у бластера сел, а я его полностью заряжал перед походом. Ты меня вообще слышишь, а? — Макс ткнул кончиком мачете в грудь проводника.

— Шуня близко. Шуня ждет. Идти, — прошипел проводник, высунув раздвоенный язык.

Макс задумался, у всех ли аборигенов этой планеты такие языки? Наверное, у всех. Просто он не обращал внимания.

— Идем, идем. Когда меня нанимали на эту работенку, никто не предупреждал, что в поисках диковинной твари, почитаемой местными дикарями за бессмертное божество, придется лазить по вонючим джунглям, — тихо ворчал себе под нос Макс.

* * *

С дубиной в уставших руках космодесантник Макс Линн плелся через джунгли.

— Вжиу! — пела дубина, раздвигая плотные листья чужой флоры.

— Пф-пф-пф, — тяжело дышал Макс.

Проводник больше не молчал, он тихо шипел за спиной.

Макс начинал ощущать беспомощность. Будто это не он одолел сотни чудищ на разных планетах.

Мачете Макс потерял несколько часов назад. В наступивших сумерках ему показалось, что под руки попалась змея, и он выронил оружие. Обшарил все вокруг, но ничего не нашел. А проводник лишь злорадно усмехался и даже не думал помогать.

— Эй, ты, надо поворачивать. Ночь наступает. Хотя, все равно до темноты не успеть добраться до деревни. Далеко до Шуни-то твоего? Ты куда меня вообще завел? Озеро какое-то, болото.

— Шуня близко. Шуня ближе. Шуня здесь! — шагнув навстречу, проводник толкнул Макса к кромке мутной воды.

Его тело было длинным и гибким. И Макс удивился, что не заметил этого раньше.

— Ах ты ж тварь! Не вышло у тебя мозги мне запудрить, Шуня! Макса Линна, грозу чудовищ, не провести гипнозом! — размашистый удар дубиной свалил лжепроводника на землю.

— Шуня… здесь… — жутко смеялся поверженный монстр, указывая своей явно чешуйчатой лапой на Макса.

— Да заткнись ты уже, тварь! — последовал еще один удар.

Макс не мог остановиться. Безумная ярость полностью захватила его. Злость на чудовище, притворявшееся человеком, злость на себя, сразу не сумевшего разгадать коварство зверя, на людей, которые время от времени зачем-то присылают в эти края охотников, чтобы убить его…

* * *

— Вжиу! — пели песню клыки, разрывающие человеческую плоть.

— Чавк-чавк-чавк, — насыщался Макс.

Закончив с добычей, он посмотрел на свое отражение в темной воде озера. Тусклая луна выхватила блеск святящихся желтых глаз.

— Шшшуня ззздесь! — криво усмехнулся бывший космодесантник Макс Линн, слизывая змеиным языком кровь с лица.

Майя (агент Аркадий Рух)

За окном идёт снег. Густые белые хлопья покрывают бесконечную равнину, заставляют прогнуться узловатые ветви деревьев, имён которых я не знаю. Там, за окном, жутко холодно.

А здесь тепло. В моей маленькой уютной комнатке. Дома. Тихо играет музыка. Одна и та же мелодия, раз за разом, всё время, всегда.

Сегодня придёт Майя.

Я не видел её уже девять дней. Не знаю, что у неё случилось: она очень скрытная. Но сегодня она обязательно придёт. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Просто — знаю. Ещё ни разу я не ошибся.

Подхожу к столу и наполняю стакан водой из графина. Нужно полить фиалку. Какой-то редкий миниатюрный сорт с крошечными перистыми цветками. Это хорошо. Воды мало, и её приходится экономить. Хорошо, что фиалки не требуют много влаги: лучше не долить, чем перелить.

Ещё я протираю пыль. Ну, вот откуда она тут берётся?

Теперь с домашними делами покончено. Можно просто сидеть у окна, глядеть на медленно падающий снег и ждать Майю.

Я вспоминаю её. Тоненькую. Хрупкую. С большущими сияющими глазами. Самую. В прошлый раз я опять попытался о чём-нибудь расспросить её. Например — откуда она приходит. Майя улыбалась и молчала. Она всегда улыбается и молчит. Наверное, я люблю её. По крайней мере, кроме неё у меня никого нет. Только она, крошечная фиалка и единственная песня, повторяющаяся раз за разом.

Снег идёт всё сильнее. К утру он может совсем завалить дверь, и тогда Майя не сможет уйти. Ей придётся остаться со мной — пока не растает снег. Хочу ли я этого? Да. Хочет ли этого она? Не знаю. Наверное, нет. Иначе — почему она появляется так редко? Я не хочу, чтобы она оставалась со мною против своей воли. Пусть снег прекратится. Пусть Майя уйдёт, когда захочет — до следующего раза.

Я жду Майю. Я сижу у окна и гляжу на медленно падающий снег. Я хочу увидеть, как она проходит по нему, оставляя ровную цепочку следов. Я хочу увидеть её следы. Я никогда их не видел. Иногда они мне снятся.

Дверь открывается с еле слышным щелчком. По комнате проносится лёгкий ветерок. Майя. Она уже сбросила шубку и ботики, оставшись в моём любимом зелёном платье.

— Ты не замёрзла? — спрашиваю я.

Глупый вопрос. Майя молчит.

Я осторожно беру её за руку и подвожу к единственному креслу. Она совсем маленькая — росту в ней, как в четырнадцатилетней девочке. Она смотрит на меня снизу вверх огромными внимательными глазищами. Я присаживаюсь на подлокотник и начинаю рассказывать.

— Знаешь, Майя, я ведь только что думал о тебе. Я всегда о тебе думаю. Ты такая… Такая необычная. Наверное, я тоже кажусь тебе странным. Мы ведь очень разные. Но раз ты приходишь ко мне, значит, я хоть немножко тебе нужен. Посмотри: на моей фиалке распустился ещё один цветок.

Майя глядит на протянутый ей горшочек. Наверное, она улыбается. Мне хочется так думать, ведь по её мордашке никогда ничего нельзя понять. Я убираю фиалку и возвращаюсь к ней.

— Майя…

Мне кажется, или в её глазах мелькает вопрос? Я медленно наклоняюсь и целую её волосы. Они чуть сладковатые и пахнут… Я не знаю, как назвать этот запах. Они пахнут Майей.

— Знаешь, — продолжаю я, — ведь было же время, когда я тебя не знал. Представляешь? Вот есть я, а где-то есть ты. И я не знаю о тебе, а ты обо мне. Правда, странно? Конечно, я и сейчас почти ничего о тебе не знаю. Зато я знаю, что ты есть. Извини, что я так путано говорю. Это от волнения, а ещё потому, что я очень соскучился.

Майя молчит. Тихонько ёжится и только иногда, редко-редко, на мгновение прикасается щекою к моей ладони.

Не знаю, сколько проходит времени: часы давно остановились. Наконец Майя встаёт, мягко отодвигает мою руку и идёт к двери. Теперь я могу наблюдать, как она одевается. Лёгкие ботики плотно облегают пушистые лапки, а вот шубка топорщится трогательным балахоном, из-за которого не видно ни очертаний фигурки, ни крошечного хвостика. Последним движением она запечатывает капюшон. Дверь прихожей закрывается с тихим щелчком. Майя исчезает — до следующего раза.

Я возвращаюсь к окну. Может быть, сегодня я смогу увидеть, как она уходит, оставляя за собой ровную цепочку следов.

Там, за окном, жутко холодно. Идёт снег — так похожий на земной, но состоящий из кристаллического метана. Я один. Тихо играет музыка. Одна и та же мелодия, раз за разом, всё время, всегда.

И до Земли миллион парсеков.

Такая работа (агент Алексей Бурштейн)

Полёт изначально не задался.

Бортовой компьютер сбрасывался на заводские установки четырежды ещё до того, как Плеяды скрылись за кормой. Спустя три дня после старта сорвавшимся с креплений контейнером раздробило грудную клетку второго помощника, хотя суперкарго и оба грузчика божились, что проверяли стопперы лично. При подготовке к полостной операции какой-то умник запихнул в высокотемпературный стерилизатор все инструменты врача, включая пару одноразовых шприцов, и в результате врач остался обладателем пачки лезвий для скальпеля, двадцати метров ПВХ-трубок от капельниц и монолитного пластмассового блина с вкраплениями хирургической стали, чего для приведения в порядок лёгких было явно недостаточно. Виновного так и не нашли, а второго помощника пришлось запихнуть в медкапсулу и надеяться, что он доживёт до конца рейса.

На следующий же день бортинженера засосало в чулане — буквально; микрометеорит проскочил сквозь защиту, что само по себе ЧП, и попал точнёхонько в стык корпусных плит, вскрыв чулан, как консервный нож. Пока бригада в скафандрах добралась до разгерметизированного отсека, бортинженер, которого давление воздуха попыталось продавить сквозь щель длиной в десять и шириной в полтора сантиметра, уже посинел и перестал дышать. Второй медкапсулы на борту не было, поэтому единственным способом помощи бортинженеру осталась горячая молитва.

Затем лопнул ещё один грузовой контейнер. Явно проржавевшую тару суперкарго просто не принял бы, но эта конкретная ёмкость проржавела только изнутри, а снаружи выглядела невиннее первоклассницы на торжественной линейке. Всё было бы ничего, контейнеры взрывались и раньше, но этот содержал высокоэффективное удобрение, которое проело уплотнения, затекло под плиты пола, просочилось в сервисный туннель и через него растеклось по всему кораблю. Атмосфера в отсеках приобрела неистребимый аромат гниющей капусты.

Вишенкой на торте стал тот факт, что пищевые рационы с крабовым мясом, взятые по дешёвке на распродаже армейских излишков, оказались заражены дизентерийной палочкой. Санузлов на корабле было два, антибиотиков — одна упаковка. Считалось, что этого хватит на команду из двадцати здоровых мужчин. Как чудесно в этот век обесценивания морали встретить такое искреннее, неиспорченное простодушие!

Однако космический корабль упорно продолжал двигаться по маршруту. Такая уж у космолётчиков работа: довести порученное до конца, не поддаваясь эмоциям и невзирая на сопутствующий ущерб.

Но на двенадцатый день полёта лопнул киль, и это поставило финальную точку. Конструкторы корабля не предполагали, что метровой толщины железяка может просто расщепиться, как бамбуковая палка. Перелом гравитационных решёток дал импульс в две сотни g, и топливные элементы маневровых двигателей, испытавшие чудовищную перегрузку, взорвались. Оставшиеся без опоры отсеки раскрылись навстречу вакууму. Двенадцать человек погибли за считанные секунды, часть при взрыве, часть из-за разгерметизации, в том числе оба тяжелораненых, что в их ситуации было, скорее, благом. Шестеро остались в главном двигательном отсеке, связанном с мостиком лишь кабелями управления и несколькими лепестками покорёженного металла. Капитан и первый пилот взрывом были отброшены к дверям рубки и медленно умирали от ран и декомпрессии.

Каково же было удивление капитана, когда, подняв тяжелеющие веки, он увидел склонившуюся над пультом фигуру. Существо ростом едва ли по пояс взрослому человеку сноровисто перещёлкивало рычаги, поворачивало верньеры и набирало команды на клавиатуре несуразными, метровыми лапами с длинными узловатыми пальцами.

Существо удовлетворённо кивнуло и отступило на шаг. Показатели реактора тревожно полыхнули, индикаторы поползли в красную часть шкал. Капитан дёрнулся и набрал в лёгкие немного стремительно улетучивающегося воздуха:

— Ты! Отойди от пульта, дьявол! Кто ты, и как ты проник на корабль?

Сквозь красную пелену лопающихся в глазах сосудов капитан увидел, как существо развернулось к нему и виновато развело руками. Слова зазвучали прямо у капитана в голове, минуя уши:

— Ну, какой из меня дьявол… Видишь ли, мне по должности положено ломать, разбивать, портить и уничтожать людскую технику, а вы, ребята, как мне вас ни жаль, — просто сопутствующий ущерб… Прости, ничего личного, такая уж у меня работа. Я гремлин.

Гремлин отсалютовал капитану и растворился в пространстве. Капитан устало закрыл глаза и уронил голову. Обжигающе-белой вспышки он уже не почувствовал.

Птица Фе (агент Дарья Зарубина)

Каждым летом в Санта-Фе…

Звезда летела к нему, а может, он летел к ней на своем космическом кашалоте, неповоротливом настолько, что год вытягивался втрое, а сутки вязко липли к былому, как жвачка к подошве ботинка. Марк наступил в них, сделав первый шаг по планете, и все никак не мог вытянуть ногу. Едва удавалось стряхнуть с подошвы одной ноги вчера, как другая вязла в притаившемся в каменной крошке завтра.

Прилетает птица Фе…

Он шел, тяжело поднимая ноги, собирал камни, похожие на кости, и кости, похожие на камни, шел и летел навстречу звезде. С каждым бесконечным днем становилось все теплее. Камни днем нагревались до тихого печального звона. Они пели, едва ощутимо вибрируя в разогретом воздухе.

Марк брал их в большие термостойкие рукавицы и нес на базу, повторяя в такт шагам:

Каждым летом в Санта-Фе

Прилетает птица Фе…

Там он раскладывал камни в сканеры, анализаторы, отдавал свои находки в стерильные лапы роботов, чтобы те щупали их поющее нутро рентгеновскими лучами, ультразвуком и лазером, а сам падал на эргономичный наукоемкий топчан, зажав в руке чашку с питательным концентратом.

Каждым летом в Санта-Фе

Прилетает птица Фе…

Чтоб на пляже там лежа

Хорошенько пообжа…

Нелепый стишок крутился в голове, голос Янки звенел на одной чистой радостной ноте. В детстве она всегда хохотала, когда он читал про «птицу Фе». Когда его отобрали для экспедиции, он так и сказал ей, Янке: «Полечу за нашей птицей».

Хорошенько пообжа…

Эта строчка всплыла сама собой, когда пришли первые результаты анализа окаменелых останков. Что-то в них позволило системе исследовательского модуля сделать вывод, что древняя птица погибла в результате самовозгорания. Первым порывом Марка было рассказать все дочери. Он нес в отсек-хранилище коробку с прошедшим проверку «материалом» и придумывал, как расскажет Янке, что все-таки нашел птицу Фе…

А потом понял, что ничего не расскажет. Он вдруг под аккомпанемент крутящихся в голове строчек увидел ее — птицу. Как она неслась, далеко выбрасывая длинные ноги, по каменистой равнине и вдруг вспыхнула. Как она упала, как каталась по острой каменной крошке, гребла лапами, пытаясь погасить пожиравшее ее пламя. Как горела — и камни пели вокруг нее, вбирая тепло.

Когда на мониторе появилось, местами рассыпаясь на пиксели, лицо Янки, Марк впервые начал разговор не с их любимого стишка, а с банального «привет». Их последний разговор. Через сутки Земля не вышла на связь. Вообще больше не вышла. И корабль, который должен был поднять модель с поверхности и вернуть на Землю, не прилетел.

А звезда с каждым днем становилась все ближе. Неповоротливая планета ползла, и жадное светило тянулось к ней, словно к леденцу, большим огненным языком.

Марк уже больше недели не выходил на поверхность. Там было +297 °C. В модуле, усилиями системы охлаждения, всего тридцать. Он сидел на топчане, держа в руках последнюю находку — большой, похожий на грубо вытесанное лицо, овальный камень. Пару дней назад Марк нарисовал на нем глаза и рот. Художник он был так себе, но получилось очень похоже на Янку: курносо, щербато и любопытно.

— Знаешь, я ее нашел. — Марк погладил каменную девочку по щеке.

— Превышение допустимой температуры. Резерв системы составляет пять часов. Покиньте сектор превышения допу…

— Нашу птицу, — продолжил Марк, не обращая внимания на мониторы.

— Перегрузка системы охлаждения…

— И ее пляж…

Он знал, что, если остаться внутри, будет медленнее и больнее, поэтому взял камень в руку, приказал системе разблокировать выходы и шагнул навстречу звезде.

Камень не сводил нарисованного взгляда с упавшего на раскаленную поверхность тела. А потом каменное веко дернулось. Температура росла с каждой минутой, перевалила за тысячу градусов. Звезда наконец лизнула круглый планетный бок.

Камень треснул. Из трещины показался клюв. Потом — круглый янтарный глаз.

— Янк, — донеслось из клюва, — Янк-янк.

Птица Фе

Бумажные звезды, бумажные города (агент Шимун Врочек)

На далекой-далекой космической станции, прямо посреди невесомости, на орбите двойной звезды затменно-переменного класса…

Жила-была девочка по имени Катя.

И был у нее скафандр.

Планетоид был заселен родителями Кати и зелеными бумажными человечками.

Это был космический феномен — оживающая бумага. Он существовал только в одном месте, рядом со станцией.

Еще на станции была коллекция фарфоровых слоников со старой Земли, уничтоженной взрывом коллайдера. Коллайдер сколлапсировал и превратился в черную дыру, но прежде, чем это случилось, волна уперлась в фарфоровых слоников. Слоники отважно задержали волну. За это время родители Кати добежали до космического корабля. И даже часть слоников забрали с собой. Некоторые были повреждены черной дырой, но все равно стояли на почетной полке в гостиной, рядом с собратьями.

Родители высадились в другом конце Галактики, где нет злобных изовретиан (именно они, сказал папа, запустили коллайдер), а есть только оживающая зеленая бумага.

Человечки, которых Катя складывала из бумаги, создали цивилизацию. Их город разросся и теперь был виден из окна невооруженным взглядом. Человечки строили очень высокие дома. Скоро они стали выше станции.

Десятки небоскребов из бумаги, сотни этажей, тысячи квартир и офисов.

Однажды родители Кати увидели это — и слово проснулись. Папа посмотрел в иллюминатор и сказал «Э?», мама сказала «Я тебя предупреждала!» и вынесла папе зажигалку и пожаропрочный скафандр.

Папа шел, подпрыгивая. Плавно опускался, и на пыльной поверхности планетоида оставались следы его космических сапог. Так он прыгал, пока не добрался до города зеленых человечков.

Папа отдышался. Трудно быть мячиком в таком возрасте. Даже если ты одержим местью.

Папа смотрел на город. Бумажные небоскребы мягко колыхались от ветра, в окнах суетились бумажные человечки — работали, жили, смотрели бумажные телевизоры, встречались, влюблялись и вывозили на крошечных бумажных колясочках крошечных бумажных детей. Гуляли в бумажных парках и дворах. Бумажные машины стояли в бумажных пробках. В машинах сидели бумажные человечки и слушали бумажное радио.

Папа замер. Потом медленно поднес зажигалку…

Чирк! Чирк! Пламя занялось.

Человечки кричали. Но, как известно, в космосе никто не услышит твой крик. Даже если вокруг разреженная кислородно-метановая атмосфера. Человечки беззвучно воздевали бумажные руки к небу.

Звезды молчали в ответ.

Город вспыхнул, как гигантская зеленая спичка — и исчез. Пламя опалило папу Кати, он отшатнулся — но пожаропрочный скафандр спас его от ожогов.

Огонь утих. Осталось черное пятно на поверхности планетоида.

— Получайте, проклятые изовретиане! — кричал папа, оправдываясь. Но не слышал сам себя. Пепел прилипал к стеклу папиного скафандра.

В глазах папы стояли слезы.

* * *

Катя поняла, что бумажных человечков больше не будет.

Это наполнило ее сердце печалью. Бумага перестала оживать.

Интересно, куда подевались фарфоровые слоники? — подумала Катя мимоходом.

* * *

Папа, стоя над сгоревшим городом, кое-что увидел. Когда пламя погасло, подул ветер и разметал пепел над планетоидом. Прозрачное стекло папиного скафандра засыпало черным и липким.

Папа стер его непослушными, толстыми пальцами…

Папа замер.

Посреди черного пятна стояли фарфоровые слоники. Некоторые выглядели так, словно их повредила черная дыра. Папа смотрел. Затем повернулся и, волоча скафандровые ботинки, побрел обратно. Он больше не прыгал. Что вы хотите, возраст.

…Катя доела гречку. После Бумажного Конца Света папа изменился. Теперь он часто молчал, уставив неподвижный взгляд в стену. Иногда его губы что-то шептали. Катя прочитала Г-Е-Н-О-Ц-И-Д, но что это означает, она не знала. От этого слова шла низкая вибрация — как от работающего коллайдера.

В кают-компании было пусто. Папа ушел, не сказав ни слова.

Маму съела ложку гречки и ее затошнило. Она выбежала прочь, девочка осталась одна. Катя пожала плечами. Вдруг ей стало нестерпимо жаль себя. Чтобы не заплакать, Катя вытащила салфетку из-под тарелки и начала складывать. Раз, два. Наверное, это будет космический корабль…

Она слышала голоса родителей. Они говорили друг с другом впервые после Г-Е-Н-О-Ц-И-Д-А. Папа отвечал монотонно, потом вскрикнул…

Что-то изменилось.

Катя подняла голову и увидела бумажный звездолет. Он был опален огнем. Там была бумажная мама, бумажный папа сидел за штурвалом, а бумажные мальчик и девочка смотрели в маленькое окно. Катя помахала им. Зеленые человечки махали в ответ крошечными бумажными руками.

Бумажные человечки поднялись ввысь и направились к далекой бумажной звезде.

Основывать новые города. Жизнь продолжается, прозвучал в голове Кати голос бумажного капитана.

— Катя, — окликнули ее. Девочка повернулась.

В дверях кают-компании стояли папа с мамой. Какие-то совсем новые.

— Мы с мамой, — начал папа. Он до смешного стал похож на упругий, звонкий мяч, — должны тебе кое-что сказать…

Голос его прервался. Мама стояла рядом, сложив руки на животе. И улыбалась утомленной, бледной улыбкой счастья. И тут Катя наконец поняла.

— Жизнь продолжается, — сказала Катя.

— Да, — сказал папа. — Жизнь продолжается.

Проблемы навигации в условиях затрудненной видимости (агент Евгений Хмеленко)

— Неловко получилось, — виновато вздохнул Беовульф и украдкой почесал сломанную голень. Схватка выдалась короткой, но яростной. Обломки весел плавали вокруг лодки. Вода приобрела отчетливый цвет вареной свеклы. — Как там твой зуб?

— Цак сефе, — просвистело чудовище сквозь свежую дырку и сплюнуло кровью. — Уцонул.

— Ты пойми — ночь, шторм, все дела. Увидел тебя в темноте — думал, вот она, мамаша Гренделя.

— Она цакая се пальсая? — искренне восхитился монстр.

— Нее, — махнул рукой герой. Поморщился. Свезенный о бугристую чешую локоть саднил, как будто в него только что втерли свежий яд из тухлой рыбы. — Еще больше. Ну, не буду далее отнимать твое время. Пока.

— Пока. Плизайсий лекавь зивет на оствовах к юго-востоку, еси цо.

— Вот спасибо тебе! — Беовульф на прощание ухмыльнулся побитой рожей, кое-как уместился в лодочку и погреб одной рукой в указанную сторону.

…

— Теперь и не скажешь, кто из нас больше виноват! — капитан Титаника пытался согреться, обхватив себя руками, но получалось плохо. Все тепло, добытое с помощью самовнушения, уходило в льдину, на которой он сидел.

— Уз конесно, — злобно просипело чудовище, демонстрируя обломанный у основания рог.

— У тебя из повреждений рог. У меня — целый корабль. И много людей.

— Как зе, — раненый монстр сплюнул сквозь старую дырку в зубах, не разжимая челюсти. — У меня больсе.

Капитан поежился.

— Сойдемся на том, что туман виноват? Плохая видимость. На приборах тебя не видно. Свалю вину на айсберг.

— Идзец.

Капитан молча помахал чудовищу и погреб на льдине в закат, думая о том, что жизнь была бы гораздо лучше, появись у него под боком теплый пингвин.

…

Персонал боевой орбитальной станции с ужасом наблюдал за тем, как Земля разваливается напополам. Лишь ощущение нереальности происходящего не позволяло начаться панике.

— Ур-р-род криворукий, — бормотал капитан. — Ну, хочешь проверить орудие — в океан, в о-ке-ан пали, мать твою.

— Я в океан и целился, — у старшего помощника дергался глаз. — Там был туман. Ну и…

Неожиданно в иллюминаторе показалась злая чешуйчатая морда.

— Цы мне хвост оцстрелил! За сто я теперь цубами деззатца долзен?

— Я… — старший помощник глупо улыбнулся в стекло и, нащупав в кармане остро заточенный карандаш, стал остервенело ввинчивать его в ладонь. Чтобы проснуться. Однако морда (на переднем плане) и апокалипсис (на заднем) даже не думали исчезать.

— Зацолбали, — плюнул в стекло Уроборос. — Пусць цеперь другой кцо-нипуць экфацором порабоцаец.

Старший помощник в рекордные пять секунд проковырял ладонь насквозь и завалился набок от болевого шока. Мировой змей грустно покосился на отстреленный хвост и погреб прочь, в глубины космоса.

Нечто недостающее (агент Виктор Колюжняк)

В хижине пахло смолой, пылью и зверем. Сквозь занавешенные окна с трудом пробивался свет. Удалось разглядеть лишь гигантский силуэт под покрывалом на огромной старой кровати.

Сквозь шлемофон донеслись помехи. За стеной небольшой отряд охранял хижину, хотя никаких шансов против флуктуаций у них не было. Ни у кого в мире их не было, кроме Твари.

Ты справишься, ты сможешь, ты должна, у тебя всё получится, судьба мира на волоске и ещё куча патетичных фраз. Все они зазвучали искренне, когда лучшие умы планеты оказались бессильны перед волнами флуктуаций, которые неумолимо сходились к этой точке, уничтожая всё живое. Ещё сутки назад план Крис казался бредом, а сейчас превратился в последний шанс.

— Я принесла то, что ты просила, — сказала девушка.

Силуэт под покрывалом остался недвижим, но сквозь треск помех раздался голос Твари:

— Покажи.

Крис поставила контейнер на пол и открыла. Застывшие в полупрозрачном желе глазные яблоки; погруженный в питательный раствор нос; чуткие длинные пальцы с аккуратными ногтями; дрожащие от вибрации воздуха уши; влажный розоватый язык.

— Дура.

Судя по голосу, Тварь настолько устала, что тупость людей даже не вызывала у неё раздражения. Зато у Крис его хватало:

— Ты сказала, мы принесли! Ты сказала, что без этого и без тебя флуктуации пожрут всё, что осталось от мира. Ты сказала!

— Дура. Хочешь помочь? Покажи, что ты принесла.

— Да смотри уже!

Глаза словно выжгло огнём. Наступила тьма. Кромешная. Внешний мир утратил все очертания.

— Ты забрала мои глаза… — прошептала Крис. — Зачем?

— Чтобы лучше видеть, что ты принесла, дитя моё.

Казалось, Тварь мурлычет. Или скалится. Крис лишалась зрения, но обрела знание, чем всё должно кончиться.

— Так, значит? Ну, забирай остальное…

Тварь не пришлось уговаривать.

Крис пошатнулась, когда пропал слух. На секунду запаниковала и поскользнулась. Успела выставить руки, но всё равно больно ударилась головой о что-то.

«Контейнер», — подсказала память.

Крис почувствовала кровь на губах. Слизнула её, и не ощутила вкуса.

Затем пропали запахи, а сама Крис потеряла связь с пространством. Только пальцы всё ещё чувствовали странную ребристую поверхность пола.

«Что ты медлишь? — мысленно спросила Крис. — Вот они, пальчики…»

«Рука у меня уже была, я возьму другое. Но скажи последнее желание. Про мир — забудь. Проси для себя».

«Хочу знать, кто ты».

На секунду свет зажегся вновь. Всё та же хижина. На кровати валялось скомканное покрывало, а рядом гигантский волк замер перед прыжком.

Глаза его хищно горели во тьме. Её глаза.

Уши стояли торчком. Её уши.

Пасть разевалась, демонстрируя клыки и язык. Её язык.

Ноздри хищно раздувались. Её ноздри.

Волк взвился в прыжке и через секунду принялся рвать клыками тело. Её тело.

Закончив трапезу, Тварь выломала дверь. Жалкие остатки людишек топтались рядом, моля о спасении. То, что виделось им приближающимися со всех сторон энергетическими флуктуациями, для Твари распалось на силуэты.

Громко взвыв, Фенрир кинулся в гущу битвы богов. Туда, где виднелся силуэт Одина.

ВООБРАЖАЕМЫЕ «ДРУЗЬЯ»

*на самом деле, на предыдущей странице что-то написано, однако ты пролистываешь ее — потому что, на твой взгляд, там ничего нет*

…

Люди называют это языком, однако он является довольно бедной знаковой системой, так как служит только для описания вещей, а не для понимания их.

Тем не менее, я попробую зафиксировать полученные данные в отчете, для наглядности составленном из местных символов.

Людской разум настроен только на работу извне вовнутрь.

По этой причине они отлично анализируют и интерпретируют происходящее вне их тела, однако полностью игнорируют процессы, идущие в обратном направлении: изнутри вовне.

Так, порождения сознания, пока они находятся в теле, не интерпретируются человеком как самостоятельные объекты, но, стоит их извлечь, как они объективируются и становятся источником эмоций (вместо того, чтобы дублировать субъективность и становиться элементом диалога).

Этот момент настолько отличает людей от нас, что я считаю оправданным провести серию экспериментальных наблюдений.

Необходимо понять, насколько силен их контроль над внешними объектами, инициированными внутренним сознанием, и насколько данные артефакты могут влиять на диалоговые структуры предметного мира.

Живое воображение (наблюдатель Владимир Аренев)

— Ну, давай ещё раз, с самого начала. Чего именно ты боишься?

— Сложно сказать. Много чего. — Он молчит, сопит, думает. — Вот, например, когда скрипят в ночи. И клацают. И шорох — такой, знаете, ожидающий. Ты точно знаешь, что он или она — там, в темноте, затаился… затаилась… Затаилось. И вот-вот напрыгнет, а потом…

— Я понял. А ещё? Чего-то конкретного, вещественного?.. Понимаешь, ну, такого, что можно пощупать руками.

Молчит, сопит. Думает.

— Медведей. Железных солдат со штыками. Динозавров. Ещё — таких штук, которые ловят сны. От них пахнет перьями и пауками.

— Пауков тоже боишься?

— Пауков? — смеётся, щуря круглые глазёнки. Даже в полутьме кабинета доктору видно, как проступают симпатичные ямочки на щеках. — Чего ж их боятся? Они смешные. Но если сны ими пахнут — это плохо. Значит, опять кто-то попал в беду.

— Подожди-ка, я запутался. При чём здесь тогда ловцы снов… ну, эти штуки, о которых ты говорил.

— Это же просто: они ловят сны. Те, в которых появляются мои друзья… будущие друзья, конечно. И они — друзья — не могут выбраться. Вот совсем никак, это словно их в банку поймали или в лабиринт. И нужно их спасать. А там повсюду — шорохи, и клацанье, и железные штыки, и д-д-динозвры… А ещё вспышки. И… — Он сглатывает, говорит тихо-тихо: — И крики.

Доктор вздыхает. Всё это так знакомо — и в то же время необычно. Что за история с друзьями, да ещё с отчего-то с будущими?

— Напомни, пожалуйста, сколько тебе лет? Пять?

— Пять с половиной, скоро будет шесть.

— Но ты же смелый мальчик. Сам пришёл в кабинет, без родителей. Умный. Что тебе сделают ловцы снов?

Мальчик вздыхает:

— Эх, неужели не понимаете? Не помните? А я… я очень хорошо помню. Все мы — помним. Ну да, — говорит он скорее сам себе, — взрослые — у них совсем по-другому голова устроена. А дети, — добавляет, глядя на доктора, — всё-превсё знают. Поэтому и боятся. Спят, и во сне боятся, и представляют тех, кого боятся. А потом родители вешают им ловца снов, чтобы поймать. Поймать в бег по кругу, в дрожь, шорох, шёпот, свет, крик. В бесконечность.

Доктор огорчён, сбит с толку. Тяжёлый случай, а он-то понадеялся…

— И тогда, — снова вздыхает мальчик, — что ж, надо их выручать. Но это очень страшно. Потому что там всегда всюду скрипы во тьме. И ты точно знаешь, что тебя ждут. И повсюду притаились солдаты. Сколько раз мы… всегда… всегда одно и то же. Но мы приходим. Мы боимся, но приходим своим на выручку. Просто… я так устал бояться. Наверное, я трус.

— Вот что, — мягко говорит доктор, — давай-ка мы с тобой сделаем так… — Он поднимается, идёт к окну и раздёргивает шторы. Сеанс окончен. Его оригинальная методика здесь не сработает, будет только хуже; необходимо сперва поговорить с родителями, выяснить, в каких условиях мальчик растёт, что могло его травмировать.

— Мы, дружище, сейчас возьмём паузу…

Договорить он не успевает — за спиной раздаётся резкий крик.

Мальчик вскочил с кушетки и тычет пальцем доктору за плечо. На полки с игрушками для пациентов. С куклами, лошадками, ёжиками.

С плюшевыми медвежатами.

Мальчик кричит, захлёбываясь от ужаса; он пятится, и лицо его вдруг вспухает, как будто от пчелиных укусов, руки — тоже, потом он рывком поводит плечами, волосы осыпаются с него, выпадают клочьями, нос удлиняется, рот растягивается, из подмышек пробиваются ещё две, четыре, семь пар рук, гибких, щупальцеподобных, у одних на конце хоботы, у других миниатюрные крюки, мальчик продолжает кричать — уже густым, звериным басом, мотает головой: «Нет… не… медве…» — и доктор вдруг вспоминает то_что_ однажды летом снилось ему каждую ночь. Того, кто снился, и от кого в итоге спас только плюшевый мишка, вон тот — старый, подлатанный, на верхней полке.

Сердце колотится как бешеное. «Только бы успеть!» Он рывком распахивает окно, хватает медвежонка. Швыряет в солнечный свет, в детский гам, в хлопанье голубиных крыльев.

Поворачивается, складывает руки на груди.

— Итак, — говорит доктор, надеясь, что голос его не дрожит, — начнём с самого начала. Посмотрим-ка, чем я смогу помочь тебе и твоим друзьям.

Чудовища из сна (наблюдатель Шимун Врочек)

Няня ушла. Закрылась дверь, исчезла единственная полоска света, и тьма окутала детскую. Билли Головорез натянул на себя одеяло. Под одеялом было не так страшно. Под одеялом он чувствовал себя храбрым, как настоящий пират. Или хотя бы в относительной безопасности.

В гулкой темноте, где мерцающими пятнами плыли шкаф (днем он был бежевым с желтым жирафом), силуэт окна (синий, отсветы его лежали на полу детской), Билли чувствовал, что, кажется, зря не сходил в туалет еще раз. Писать хотелось так, что он сжал колени.

Да, можно было встать и пойти — мимо игрушек, разбросанных по ковру, мимо шкафа и игрушечной парты, открыть дверь и через коридор, минуя лестницу (там внизу мелькали голубые огни, и громкие голоса бубнили «привет, детка», «Кто заставил вас убить своего мужа, миссис Холл?»; няня, Долорес Романо, наверняка дремлет) в туалет. Там яркий свет, белый кафель, там безопасно. Возможно, там, свернувшись на коврике, он и уснет.

Потому что здесь, в темноте — Билли прислушался — могут водиться чудовища.

Точнее… Они тут точно есть.

Когда няня рассказывала истории перед сном, он чувствовал себя ироничным, взрослым и храбрым. Восемь лет, это вам не шутки. Это он уговорил Долорес, двадцатишестилетнюю пуэрториканку, рассказать страшную историю. Няня не хотела, но он пообещал два дня слушаться и не рассказывать маме, что Долорес потеряла его красную бейсболку. Долорес болтала по телефону, круглолицая, крепкая, красивая — и ее лицо вмиг постарело. Кажется, это был ее парень. Билли в свои восемь уже прекрасно понимал, что такое «моя девушка» и «ее парень». В тот миг, когда лицо Долорес постарело, «ее парень» исчез, испарился как дым от барбекю.

Только запах гари остался, въевшийся в рубашку.

Долорес после этого иногда запиралась в туалете и плакала. Он слышал сдавленные булькающие звуки, которые издавал кто-то, не очень похожий на Долорес, а после звук спускаемой воды в унитазе. Но это была она.

С тех пор она смотрела за ним спустя рукава. Нет, она «держалась», как говорит мама о соседке через два дома, у которой умер муж. Но теперь Билли мог не поужинать, а наестся хлопьев из коробки, а Долорес равнодушно сидела рядом, не шевелясь, словно кукла из витрины супермаркета.

Кажется, она была не здесь. Билли теперь не чистил зубы, просто мочил щетку и выдавливал пасту в сток раковины — из предосторожности. Но, похоже, это было лишнее. Долорес перестала проверять, влажная ли щетка, как делала раньше.

Няню сейчас волновало далеко не все происходящее в этом доме.

Но сегодня Билли попытался ее растормошить. Он испугался, что еще немного — и родная, привычная Долорес исчезнет, мама уволит ее, как уволила садовника, забывавшего подстригать розы. Кто заменит Долорес? Билли видел фильмы и знал, что няни бывают Совершенно Ужасные. Долорес была ничего. Ему нравилась Долорес.

И даже половина Долорес была лучше, чем пустота.

Временами с ней было действительно здорово. Как сегодня, когда он убедил няню рассказать историю. На пару минут ее лицо ожило, стало прежним — и Билли радовался, видя это, хотя предчувствовал, что если няня вернется до конца, он опять будет каждый день чистить зубы и завидовать друзьям, у которых няни засыпали под телек и болтали часами, позволяя делать, что душе угодно.

Эх. Прежняя Долорес — это было хорошо, но… Билли поежился. Темнота стала еще темнее. Зачем же было рассказывать настолько страшную историю?

Теперь он не может уснуть, потому что мочевой пузырь сжимается в горячую пульсирующую точку, а путь до туалета идет мимо шкафа. А за шкафом есть дверь в чулан, где хранятся вещи, которые нужно надевать в особых случаях — вроде дня рождения дурочки Нэнси или дедушкиных похорон. Там, в чулане, висит выходной костюм Билли — настоящая черная тройка, с жилеткой и клетчатым галстуком.

И теперь, если дверь чулана откроется… Билли замер, холодок пробежал по затылку и лопаткам. Если дверь откроется, там будет этот костюм — темный, как на похороны, с аккуратными лацканами и брюками с подворотами… А в костюме будет Другой Билли.

«Привет, Головорез», — скажет Другой Билли. — «Как твой мочевой пузырь?»

«Да, — скажет он, словно вспомнив хорошую шутку. — Ты ведь почистил зубы перед сном, шериф?»

Острая игла пронзила низ живота. Почему, подумал Билли в отчаянии, почему она рассказала эту историю? Я так смеялся… Сейчас ему было не до смеха. Волосы стали дыбом. На миг ему показалось, что на шкафу что-то есть. Какое-то Очень Темное пятно.

Не обманывай себя, подумал Билли Головорез. Ты знаешь, кто это.

Никакой Другой Билли не мог напугать его так, как эта история. Долорес рассказывала ее почти равнодушно, но в итоге увлеклась. Как раньше увлекалась историями о странном тонком человеке по прозванию Ключ Всех Дверей, с которым нельзя заключать договор, о Чужом Пупсе, обгорелом, оплавленном, с одним глазом и жестокой улыбкой, — Пупс служил судьей в историях о Чудовищах из Сна. Чужой Пупс был жесток, но справедлив. Там были еще разные чудовища — Князь Мерзких Пыток, Грязевая Жаба. Но хуже всех был Ватнаногг.

Если услышишь в темноте влажные, подволакивающиеся шаги — это он, говорила Долорес, глаза ее горели. Он похож на мягкую игрушку, знаешь, такую, серую, перетянутую веревками. Это мягкий динозавр… или, скорее, Годзилла — ты же видел Годзиллу в рекламе батареек? Такой смешной неуклюжий монстр. Только в рекламе он был выше небоскребов, а Ватнаногг — по пояс восьмилетнему ребенку, вроде тебя, Билли.

Но когда он идет за тобой, ты не смеешься. Любой смех осыпается с тебя, как листья с клена осенью. Шутки закончены. Ты слышишь эти шаги. Ватнаногг ходит, словно плюшевая игрушка Годзиллы, упавшая в воду — плюх, плюх, плюх. Влага, пахнущая тиной и болотом, сочится из его неуклюжего ватного тела, ты чувствуешь этот запах — и тебя чуть не выворачивает. Потому что это запах места, где были утопленники — не раз и не два. Взрослые и дети, и тот «голубок» из дома в конце улицы, что покончил с собой, утопившись в ванной. Билли слышал, как мама с отцом разговаривали… Его бросила «подружка», накрашенный латинос, и вот это случилось. Ужасно, сказала мама. Ужасно, что такое происходит. Да, сказал отец, ужасно, но разбитое сердце можно спрятать только под водой.

Не говори глупости, оборвала его мама.

Может, папа сказал по-другому, но Билли запомнил именно так. Может, он все выдумал? Мальчик стоял, полусонный, у лестницы, смотрел вниз, на огни телевизора, пляшущие на полу, и слышал голоса родителей. А потом зевнул и пошел в туалет, где яркий, такой, что больно, свет.

Билли зажмурился до пятен в глазах. Оказаться бы сейчас там, в безопасности.

Или позвать Долорес? Она не услышит. Билли вдруг ясно представил, как Долорес сидит перед телевизором — застывшая в безвременье пластиковая статуя, лицо без всякого выражения. Разбитое сердце можно спрятать только под водой, снова услышал он папин голос.

Но я же, беспомощно подумал Билли… Он заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в край одеяла. Призрачный силуэт шкафа белел в темноте, словно куда-то плыл. Если быстро встать и пробежать до двери, повернуть ручку и выскочить в коридор… Билли страстно пожелал, чтобы там был свет. Но света в коридоре не будет, только синеватые отсветы работающего на первом этаже телевизора.

Проем двери и темнота будут за спиной — в этот момент чудовища могут его схватить.

Нужно добежать до туалета, нажать выключатель, открыть дверь и оказаться внутри.

И он в безопасности.

Я оттуда до утра не выйду, подумал Билли. Пожалуйста, я хочу там оказаться.

Но на шкафу было Темное Пятно. Конечно, это может быть старая игрушка… или пакет с мячом… или коробка… или ничего, игра воображения.

Но на самом деле там ОНА.

Грязевая Жаба.

Холод пронзил Билли насквозь, кровь отхлынула от щек. Зачем, думал он в отчаянии. Зачем я слушал эту историю? Он поднял руку, согнул пальцы лодочкой и выдохнул, пытаясь уловить запах. Кажется, нет. Билли повторил. Дыхание пахло чем-то теплым и уютным.

Но была нотка… Затылок Билли заледенел. Кого он обманывает? Нотка гнили. Тот самый запах.

— К детям, что забыли почистить зубы, приходит она, — Долорес с ее легким акцентом, смешным и милым, вдруг в его памяти заговорила зловещим, мрачным голосом. — Грязевая Жаба. Она чувствует запах. Это запах пищи, застрявшей между твоих зубов и испортившейся там, вонь гниющих чипсов и шпината, запах шоколадки «хершис», что ты съел на переменке, запах кислого, когда ты хочешь пить на жаре, запах твоего страха, когда ты нервничаешь на уроке… Весь человеческий запах скапливается на твоих зубах к вечеру. И если ты тщательно не почистишь зубы щеткой с блестящими и жесткими щетинками, если не используешь зубную нить, чтобы убрать кусочки между зубов, если ты не убьешь запах клубничным вкусом пасты или мятным, — она придет.

Жаба придет ночью, когда запах нечищеных зубов особенно силен, скажет «квее», «квееее» и прыгнет тебе на голову. И ты задохнешься. Она огромная, жирная. Ты больше не сможешь дышать. К одному мальчику, который не чистил зубы три дня, пришла Жаба. И наутро он умер. Его нашли синим, с высунутым языком. Он задохнулся. Задушил сам себя, сказали копы. Но мы-то знаем…

Билли провел языком по зубам. Они не чувствовались гладкими и блестящими, как после чистки, они были шершавыми. Грязными. Теперь он не сомневался. Запах есть.

Он как-то смотрел передачу (на самом деле ее смотрела Долорес), и там ведущий рассказывал, что у акул очень тонкое обаяние. Они чувствуют единственную каплю крови за несколько километров. И приходят.

Выбора нет. Надо действовать. Он приподнялся. Если побежать быстро, быстро — мимо шкафа, к двери…

И добежать до туалета… Свет. Скорее бы мама с папой вернулись! Пожалуйста, пусть они вернутся с вечеринки прямо сейчас, взмолился Билли. Пожалуйста!

Он прислушался, надеясь уловить звук мотора папиной машины. Но кроме глухого бормотания телевизора и шума ветвей за стеной — вот они мелькают в окне — ничего не услышал. На счет три, сказал себе Билли. Три — хорошее число. Я смогу. Я…

Он подобрал под себя ноги.

Раз, он начал считать. Одеяло нужно откинуть в последний момент, перед прыжком.

Два, он приготовился. Плечи были ледяными и ненужными, как старые вещи.

Три! Он отбросил одеяло. Спрыгнул с кровати и побежал — мурашки разбегались по затылку и спине, словно вспугнутые муравьи.

Он перескочил через полицейскую машину, перепрыгнул, на мгновение коснувшись пальцами, мост, собранный из «лего», и помчался дальше. Шкаф справа, дверь в чулан за ним. Ступням холодно. Сердце билось с такой силой, что чуть не выскакивало из груди.

Билли бежал, пижама прилипла к телу от напора воздуха, он протянул руку, чтобы взяться за ручку. Всего пару шагов… она круглая и…

— КВЕЕЕ.

Он споткнулся, упал на пол, ударился коленями, попытался вскочить. Вот она, дверь.

— Квееее!

Билли замер, стоя на коленях, в глазах слезы, во рту пересохло.

Справа, с края глаза, темнело пятно. Над шкафом.

Билли медленно повернул голову, холодея до самых кончиков пальцев.

Шкаф. С желтым жирафом. И там… Билли моргнул.

Ничего. Там нет ничего, упрямо сказал он себе.

— Квеее! — сказала Грязевая Жаба. И прыгнула.

В последний момент, прежде чем наступила полная темнота, Билли увидел ее, распластавшуюся в воздухе, ее белесое мерзкое брюхо. Мочевой пузырь не выдержал, горячее хлынуло по ногам.

Билли открыл рот, чтобы закричать «Долорес!!»

— Доло!..

И в следующий миг чудовищная тяжесть обрушивалась на его голову.

Все исчезло.

* * *

— Доло…

Долорес вздрогнула и очнулась. Кажется, это был голос Билли? Нет? Она не помнила, сколько просидела так, не шевелясь и не моргая, словно в какой-то спячке, словно застывшая в капле смолы муха. Родриго подарил ей кулон на годовщину. Он был красивый: если смотреть сквозь него на солнце, идет теплый нежный свет. Янтарь, сказал Родриго. Смола миллионолетних деревьев. Этой мухе несколько миллионов лет, сказал он. Долорес до сих пор слышался его чуть хрипловатый, на надорванных связках, голос. Долорес нравилось доставать кулон и смотреть сквозь него на свет. Вернее, нравилось… до момента, когда однажды муха шевельнулась.

Почему она рассказала мальчику эти странные истории? Долорес не знала.

С того дня она жила в полусне. С того дня, как Родриго ушел — Долорес закрывала глаза и видела развороченную машину, сияющие в такт мигалки полицейских машин вокруг, раскаленный от солнца белесый асфальт и черные пятна. Кровь.

Родриго, хотела она позвать. Но вспомнила асфальт, пятна и прикусила губу. Кулон на груди был теплым… Янтарь всегда теплый, говорил Родриго своим надсаженным шелестящим голосом. Это память веков. Когда-то миром правили другие боги. Другие животные ходили под солнцем. Другие люди их убивали и ели. Другие люди убивали других людей и приносили их в жертву другим богам. Все было правильно, но по-другому.

Но сейчас кулон был ледяным. Долорес сжала его ладонью и вспомнила, что рассказала мальчику. Какие-то истории о животных, что живут во снах. Или это вудуисткие боги? С чего мне пришло в голову рассказывать это?

Надо проверить, как он там. Даже в забытьи серого равнодушия, в выцветшем мире, в котором она жила с того дня, мальчик был чем-то важным. Иногда она вспоминала, что он живой и теплый, смешной и забавный, и хитрит, и ластится, и пытается ее рассмешить. Интересно, он почистил зубы перед сном? Долорес с удивлением поняла, что не может вспомнить. Словно куски ее жизни исчезали каждый день, каждый божий день.

И только во сне иногда приходил Родриго.

Молодой и прекрасный, весь в татуировках. И смеялся. Долорес нравился его смех, хотя блеск золотых коронок, надетых на зубы, пугал ее. Однажды он сказал, что заключил сделку и теперь будет приходить чаще. Сделку? Какую сделку? Хорошую, сказал Родриго и улыбнулся. Только глаза его в этот раз напоминали кусочки янтаря. И в каждом было по миллионолетней мухе. И мухи эти шевелились — как в ее кулоне. Никогда не заключай сделку с тонким человеком, сказала муха. Никогда не заключай сделку со мной, сказал чей-то спокойный голос. Долорес подняла голову. Вместо Родриго перед ней был худой тонкий человек в черном пиджаке, белых штанах и в соломенной шляпе. Теплый свет его взгляда окутал Долорес. В глазах шевелились мухи в янтаре.

— Кто ты? — спросила Долорес. Но она уже знала ответ. Только сегодня она рассказала osito, медвежонку, эти истории. Историю про Чужого Пупса, историю про Князя Мерзких Пыток, историю про Ватнаногга и Грязевую Жабу. И про него, тонкого человека.

— Ты знаешь, Долорес, — сказал Ключ Всех Дверей. Голос его был низкий, глубокий и спокойный. Голос всех дверных проемов и тоннелей, ведущих в темные, призрачные миры. Он сам был родом из Африки. Его темная кожа лилово блестела в свете телевизора.

— Хочешь заключить со мной сделку?

Она покачала головой. Нет. Потом сказала:

— Да.

Ключ Всех Дверей кивнул, словно именно этого и ждал.

— Чего ты хочешь?

— Верни мне Родриго.

Тонкий человек медленно покачал головой.

— Ты знаешь, что это значит?

— Да, — сказала Долорес. Теперь она знала. На груди у тонкого человека поблескивал тусклый старинный ключ, сложный и тяжелый. Кажется, Долорес догадывалась, какую дверь этот ключ отпирает… Что ж, ее это устраивает. Почему нет?

— Да будет так. Еще одно, — сказал тонкий человек. Шевельнул пальцами, на среднем было массивное золотое кольцо. — Мальчик…

— Какой мальчик? — не поняла Долорес.

— Я могу ошибаться, — мягко произнес Ключ Всех Дверей. — И это не мое дело. Но, кажется, ему не помешает помощь.

— Что?

И она услышала слабый детский голос:

— Долорес!

* * *

— Доло…

Долорес открыла глаза. Телевизор светился в пустой гостиной. «Кажется, вы чего-то не понимаете», — громко сказал комиссар на экране. Долорес вскочила на ноги и побежала наверх, перепрыгивая через три ступеньки. Быстрее, быстрее. Она чувствовала, что не успевает. В боку закололо.

Но она успела.

Ноги ее подкосились. Детская озарялась беззвучными сине-красными вспышками мигалки. Пятна на полу казались черными. В первый момент Долорес показалось, что это кровь… Словно тот день, когда Родриго ушел от нее, вернулся. Долорес вцепилась в косяк, чтобы не упасть. В горле засело что-то сухое и ломкое. Пожалуйста, нет. Нет. В следующий момент она сообразила, что это включилась игрушечная полицейская машина Билли на батарейках.

Билли лежал в детской перед дверью, свернувшись в клубок и засунув в рот палец.

И не дышал.

Долорес бросилась на колени. Перевернула его на спину, засунула мальчику пальцы в рот, чтобы проверить, не застряло ли там что-нибудь. Натолкнулась на мягкое и вытащила. Это был кусок плюшевой ткани, оторванный от какой-то игрушки. Долорес отбросила ткань в сторону, в последний момент почувствовав, как та пахнет — тиной, грязью, застоявшейся болотной водой и смертью. Страшный, пугающий запах.

Билли не дышал. Лицо было бледное, заострившееся в слабом свете из окна. За стеклом прыгали тени ветвей.

Она с силой прижалась к губам мальчишки, вдохнула в него воздух, раз, другой. Затем начала давить ему на грудь. Ну же, давай.

Билли дернулся. Выгнулся. Закашлялся и вдруг — задышал сам. Долорес слышала, как воздух с хрипом входит в его легкие и выходит обратно. Билли посмотрел на нее, словно видел впервые. Заморгал, в глазах появилось узнавание.

— Няня, — сказал он наконец. — Я… я описался.

Долорес расхохоталась. Затем усадила его к себе на колени, обняла, не обращая внимания на мокрую пижаму и начала качать. Спи, спи, малыш. Я с тобой.

Так их и нашли родители, когда вернулись под утро с вечеринки.

* * *

Билли ничего не помнил. Прошедший вечер полностью изгладился из его памяти.

Долорес Романо вскоре уволилась. Мама Билли пообещала написать ей хорошую рекомендацию, но постоянно забывала это сделать. Впрочем, Долорес больше не заходила.

Через два месяца они узнали, что Долорес исчезла. Пошла на пляж и не вернулась. На песке нашли ее вещи и дешевый кулон из китайского пластика — вроде мухи в янтаре. Пошли слухи, что Долорес была подружкой мелкого мексиканского наркоторговца, убитого в перестрелке. Да, да, говорила мамина подруга. Я всегда подозревала.

Мама Билли тогда села, держась за сердце. А потом с гневом это опровергла. Подруга слушала и кивала. Конечно, конечно. Долорес была хорошей.

Долорес была святая.

…А через несколько дней катер в заливе обнаружил ее тело, раздутое от воды. Его частично объели акулы.

Она была шлюха, сказала соседка и победно посмотрела на маму Билли.

Мама Билли изменилась в лице. Она пыталась скрыть эту историю от Билли Головореза, но безуспешно — ему рассказали друзья в школе. У тебя крутая няня была, сказал Говард с завистью, она приносила тебе наркотики? Она трогала тебя в разных местах? Билли дал ему в нос.

Долорес не утопилась. Ее руки были скручены за спиной проволокой, а горло перерезано. Красивое некогда лицо выглядело страшным.

Парень Долорес, погибший за полгода до этого, действительно оказался наркоторговцем.

— Кажется, наш парень сильно переживает, — заметил папа, когда Билли третий раз принимал душ. Папа не знал, что Билли чистит зубы восемь раз в день, иначе добавил бы еще что-нибудь. Папа Билли всегда знал, что сказать.

— Не говори глупостей, — отрезала мама.

…Но в итоге папа Билли оказался прав. Разбитое сердце можно спрятать только под водой.

Спокойной ночи (наблюдатель Эня Ренцова)

Я ненавидела ложиться спать. Каждый раз родители спорами и руганью заставляли выключать свет, после чего я съёживалась под одеялом, не в силах расслабиться. Как по команде, в комнату начинали стекаться омерзительные создания — гниющие люди, демонические порождения, уродцы с других планет, озлобленные карлики, прыгающие между дверных косяков. Их было бесконечно много, они заглядывали в окна, проходили сквозь стены, просовывали свои грязные лапы под одеяло, а иногда казалось, что они наблюдают за мной глазами нашего кота.

Я знала, что стоит потерять бдительность, как они меня непременно растерзают, растащат по частям в свои чёртовы безрадостные миры. Я давно искала лекарство от этой мучительной бессонницы: включала ночник из селенита, но тени оживали, как только я отводила взгляд от источника света; писала заклинания, но не могла поверить в их силу; просила помощи у белых духов, но никто не приходил.

Моя болезнь — воображение — подтачивала меня так же, как вода разъедает опоры моста. При этом я прекрасно знала, что пережила уже десятки и сотни одиноких ночей, и это значило, что, скорее всего, смогу пережить ещё столько же. Но это знание ничуть не помогало.

Всё изменилось одним летним вечером. Я меняла батарейку в фонарике, с которым обычно пряталась под одеялом, чтобы до наступления полуночи отвлечься волшебными историями. Но моё внимание привлекла не книга, а сама батарейка.

Плюс и минус. Плюс и минус. Плюс и минус.

Если я порождаю отрицательное, то могу породить и положительное, чтобы их уравновесить! Включив фонарик, я перевела взгляд на книжный разворот с акварельной иллюстрацией.

— Ты и будешь меня защищать, — тихо сказала я нарисованному грифону и смело вылезла из-под одеяла.

С каждый годом эта сцена повторялась всё реже и реже: отвратительные твари уже не очень верили в свою власть надо мной. Голубой грифон, свернувшийся на противоположном краю постели, как огромный кот, расправлял крылья и выгонял весь этот цирк волнами света, исходящими от перьев. Он делал это в сотый, тысячный раз, апатично и слегка лениво, лишь изредка шипя на особенно реалистичных гостей.

— Почему ты стал таким усталым? — спросила я.

После долгой паузы в моей голове прошелестел тихий голос:

— Ну, понимаешь, я же не существую. Я… не то, чтобы когда-нибудь умру и обо мне забудут, меня же, типа, вообще нет…

— Зато тебе и бояться тогда нечего.

Он усмехнулся и устроился поудобнее, потому что разговор отвлёк меня от придумывания мерзких созданий, и кроме нас двоих в тёмной комнате никого не было.

— Тебе ни к чему продолжать эту игру. В этой борьбе у тебя есть и плюс, и минус, и их силы всегда равны.

— К чему ты ведёшь?

— Я думаю, что пришло время приравнять их к нулю.

К горлу подкатили слёзы от горькой жалости к себе, и я почувствовала, как воронка одиночества затягивает меня.

— Ты же знаешь, что у меня нет сил заставить тебя остаться. — Мой друг молчал. — Ведь ты — это я. И если ты уходишь, значит, я сама тебя прогоняю.

Грифон ласково накрыл меня крылом вместо одеяла, и я прошептала вслед уходящему детству:

— Прошу тебя, останься со мной… хотя бы сегодня.

И закрыла глаза.

Грифон

Крылатый еж (наблюдатель Александр Богданов)

Ночная сказка была рассказана, и я выключил свет, пожелав сыну спокойной ночи. Уже выходя из комнаты, я услышал сонный голос Димки:

— Пап, а я вчера видел крылатого ежа!

Я вернулся и присел на край его кровати, освещённой лунным светом.

— Правда? Расскажи, какой он.

— Ну он такой… Добрый. Хороший. Я его издалека видел, когда он по небу пролетал. И я сразу понял, что это он! Мне даже показалось, что он подмигнул мне. Мы тогда с Мишкой куличики из песка лепили. Я ему говорю: гляди, крылатый ёж! А он меня дураком обозвал и сказал, что крылатых ежей не бывает, потому что ему так родители сказали.

Я улыбнулся.

— Это твой Мишка дурак, и его родители тоже. Скажут же такое: не бывает! Не верь им. У каждого есть свой крылатый ёж. Просто не все их видят.

— А ты видишь?

Я вздохнул, вспоминая.

Когда отец рассказывал о крылатых ежах, они мне часто снились. Такие большие, мягкие и совсем не колючие. На них можно было сесть верхом и кружиться в небе наперегонки с ветром. И наутро становилось так хорошо, так легко! Каждый новый день начинался с радости. Хотелось бегать, прыгать, действовать, творить.

А потом отца не стало. Но крылатые ежи не переставали сниться. Они подходили ко мне и долго-долго смотрели в глаза. Без слов — просто так. Но мне и этого хватало. Вся тоска, злоба и обида пропадали куда-то, и снова хотелось жить.

Когда мне было плохо, я закрывал глаза и представлял, что крылатые ежи летят ко мне и снова делятся светом и добром. Когда мне нужен был совет, я снова взывал к ним. Решения принимал сам, но всегда старался поступать правильно, чтобы не было стыдно перед крылатыми ежами.

Крылатые ежи радовались вместе со мной всем успехам и грустили из-за неудач.

А потом я повзрослел. Первая любовь, первый алкоголь, сложные решения, ответственность. Надо было учиться, потом — работать. И крылатые ежи исчезли.

Я даже не могу сказать точно, когда это случилось. Просто однажды вдруг понял, что их уже давным-давно нет рядом.

— Нет, сынок. Раньше видел, а теперь уже нет. Но это не значит, что они исчезли. Они смотрят за мной, как и за всеми людьми. И ты не должен поступать так, чтобы тебе было совестно потом рассказать им об этом.

— Почему?

Я задумался.

— Ну… Однажды, через много тысяч лет, настанет час, и все увидят крылатых ежей. И они тогда со всех спросят по заслугам. Как ты будешь смотреть в глаза своему крылатому ежу, если всю жизнь врал, грубил, делал гадости?

Тихое сопение сынишки было мне ответом. Я осторожно вышел из детской, и, не включая свет, присел на подоконнике кухни.

— Ну, как он? — раздался в тишине знакомый с детства голос.

— Растёт. Ищет. Развивается. Прокладывает свои тропки в этом большом и разнообразном мире. За плечами — мешок с мотыгами и граблями, которые он радостно разбрасывает перед собой, чтобы потом наступить на каждую. Но он не свернёт со своего пути, я уверен. Вы же поможете ему? Как когда-то помогли мне?

Не глядя на собеседника, я почувствовал, как он улыбается.

— Конечно. Мы всегда помогаем тем, кому нужны. И даже когда он решит, что может без нас — мы будем рядом.

Я потянул руку и дотронулся до мягкой серебристой шерсти, поглаживая крылатого ежа. Сколько же лет я не делал этого?

А потом он улетел, и я долго смотрел на полёт меж ночных тучек, пока он не растворился в неведомых далях.

Он не обещал вернуться. Но это и не было нужно.

Потому что мой крылатый еж всегда со мной.

Маринование дикого морского имбиря (наблюдатель Наталья Федина)

— А нас не выгонят отсюда? — Егор легонько стукнул пальцем по стеклу. Рыба-ромб не отозвалась на его зов — ее засушили ещё лет тридцать назад. Егора тогда и на свете-то не было.

— Кто, если я сегодня за сторожа? — Маша покрутила на пальце ключи и засмеялась немного деланно. — Тут только мы с тобой.

Они с Егором встречались почти месяц, но как-то было всё у них… непонятно. Не целовались даже ни разу, а ведь им давно не по тринадцать. Некрасивая она для него, что ли? Зеркало уверяло, что очень даже ничего. Но с Егором этим Маша чувствовала себя порой чудищем каким-то, которого нет ни в одном зоомузее мира. Диким морским имбирем, как в том кино, помните?

— Только мы? Тогда я…

Егор взял Машино лицо в ладони, она закрыла было глаза и вздрогнула от звука, раздавшегося сперва тихо-тихо, но быстро начавшего набирать силу.

— Что это? Словно шлепки по воде.

— Господи, ну почему сегодня?! — Маша всплеснула руками, ключи полетели к стенду с земноводными. — Расписание вообще кто-нибудь проверяет здесь?!

Егор огляделся и почувствовал, что сходит с ума.

Морские звезды за стеклом покачивали лучами, бабочки трепетали, ящерки, совсем не похожие на засушенных, били хвостами по подставкам. Под потолком музея парил полупрозрачный скат. Свет проходил сквозь него. Маленькие черные глазки смотрели прямо на Егора.

— Бежиииим!

Маша схватила его за руку и они — побежали.

Животные вокруг оживали. Егор видел этого ската десять минут назад, и он не выглядел так… страшно. Он вообще был не похож на настоящего, несмотря на табличку «Выполнено таксидермистом Колос А. Г.» Слишком много гипса и краски.

— Мы… умрем? — Егор чувствовал, что спрашивает какую-то глупость отчаянную, но что спросишь вообще, когда происходит такое?

— Наверное, нет, — в голосе Маши не было уверенности. — Никто не умрет, но что-то родится. Этого не было в расписании!

Мимо скелета мамонта, гремящего костями, они влетели по лестнице на второй этаж.

Тигры бились мощными лапами в стеклянный куб. Волки выли, голова лося, лежащая в снегу из ваты, неожиданно открыла глаза.

— Сюда, к жирафу, тут безопасно! — Маша буквально выдернула Егора из когтей гигантского альбиноса, пикирующего с потолка. — Здесь место перемирия, как водопой в дикой природе, знаешь?

Они забились в закуток между жирафом и зеброй. Пятнистая шея жирафа была неровно сшита светлыми нитками. Жираф улыбался.

Маша взяла лицо Егора в ладони.

— Устала ждать. Сама тебя поцелую.

— А мы точно не умрем? — Егор устал бояться, ну, и чего бояться, если тут такой жираф? Если тут такая Маша.

Она улыбалась тоже.

— Не сообразила я сразу… Сегодня — история про любовь. Любовь рождается не по расписанию.

Маша прильнула к Егору горячими губами. Из-под ее джемпера выскользнул серебристый кокон, похожий на сигару, и начал медленно разворачиваться. Маленький скат расправил крылья и взлетел к полку.

Прошлое подобно камнепаду (наблюдатель Виктор Колюжняк)

Телефонный звонок раздался на рассвете. Трубка протяжно засвистела, и от этого звука заныли зубы — верный признак того, что хороших новостей ждать не стоило.

— Да? — спросил я.

Собеседник молчал. Даже дыхания не доносилось с другой стороны. Только полная тишина, какая бывает, когда в работающем цеху разом остановятся машины.

— Что нужно? — на всякий случай уточнил я, подождал ещё пару секунд и повесил трубку.

Зубы продолжали ныть. Пришлось даже выпить таблетку болеутоляющего.

* * *

Шестерёнки в больших часах, занимавших всю стену, лопнули в десять часов десять минут. От такой симметрии у меня заслезились глаза.

— Давайте не надо? — попросил я.

Часы пришлось занавесить тряпкой. Снять их рука не поднялась — всё-таки память детства.

«Звонок и шестерёнки взаимосвязаны», — мелькнула мысль, и я не стал её отбрасывать. Не знаю, сколько времени провёл в размышлениях, но постоянно приходилось утираться салфетками.

Слёзы и не думали останавливаться.

* * *

Дверной звонок прогрохотал ближе к вечеру, и барабанные перепонки лопнули. В установившейся тишине я двинулся к двери.

— Кто там? — шепот был или крик, я уже не различал.

Поскольку ответа всё равно не удалось бы расслышать, я открыл дверь. Гигантский грач с оборванными крыльями смотрел на меня укоризненно. Клюв его был погнут. На боку птицы виднелся отпечаток детского ботинка.

— Прости…

И вновь я не различил, шёпот или крик сорвался с моих губ.

* * *

Грача я помнил. Пожалуй, слишком хорошо, чтобы считать произошедшее несправедливостью.

У нас во дворе жил маленький злой мальчик. Наверное, он не думал, что он злой, просто руки у него болели. И ноги. И хорошо им было только в те минуты, когда кому-то было плохо.

От этих самых рук и ног.

В жертвах мальчика числились все окрестные кошки и собаки. И муравейник. И гусеницы. И жуки. И даже грач.

Последний, впрочем, излечил мальчика надолго. Почти навсегда. Руки и ноги перестали болеть, хотя добавилось других проблем.

Например, зубная боль от новостей, слёзы от симметрии, потеря слуха от дверных звонков.

* * *

Я закончил работу уже ночью. Руки дрожали от усталости, ноги упорно не желали стоять ровно, но слёзы наконец-то прекратились, а зубная боль ушла.

— Кажется, всё, — сказал я, чтобы услышать собственный голос.

Грач по-прежнему смотрел укоризненно, но мне удалось сконструировать ему пропеллер из стрелок — секундной и минутной. А с помощью часовой я выправил клюв, хотя пришлось повозиться, прежде чем у меня получилось что-то сносное.

— Я уберу, подожди немного, — попросил я и принялся вытирать след от ботинка.

Когда птица с громким свистом от винтов взлетела с балкона, маленький злой мальчик из далёкого детства наконец-то заслужил прощение.

Пыль (наблюдатель Александра Давыдова)

Если держать язык за зубами, с тобой ничего не произойдет. Возможно, на тридцатом году жизни ты научишься правильно готовить сырники или разбирать карбюратор, и будешь считать это настоящим достижением. На фоне рутинного штиля этот маленький подвиг выглядит, как девятый вал. Но как только начнешь говорить, слова превратятся в реальность. И ты застрянешь между собой-настоящим и собой-сказанным, как это произошло со мной.

…

Не так был страшен звук бомбежек, дрожь земли и зарево на горизонте, как пыль. Разноцветная кирпичная пыль от разрушенных домов. Одетые в нее деревья выглядели как седые мертвые статуи. Кусты, трава, земля, люди — все стали будто каменными. Даже глаза — тусклые, будто пролежали полвека в забытой вазочке на серванте.

Почему-то именно о серванте больше всего горевала бабушка, когда в наш дом попали. Он был оплотом того самого прошлого, которое с начала века то разбивали на осколки, то собирали заново, а теперь оно разлетелось совсем в пыль.

Лазить по развалинам мне строго-настрого запрещали, но если бы я послушалась маму, то никогда не нашла бы Кузю. У него был суровый вид, неровные усы, шерсть неопределенного цвета и белая полоска на лбу, как будто кот поседел от бомбежки. Еще он царапался и возмущался, когда я пыталась его нести в ненужную сторону. И с аппетитом поедал хлеб из отрубей.

Отмытый в затопленном подвале склада, Кузя не приобрел четкого цвета, зато уверился в моем слабоумии — еще бы, кота вздумала купать! — и стал опекать меня, бродя следом.

…

Каждый раз, когда я вспоминаю эти куски из своей — или чужой? — расколотой жизни, у меня глаза на мокром месте. Аллергия. У меня страшная аллергия на кошек. Как будто кто-то дал мне второй шанс — и вместе с ним подсказку. Не связывайся, дура. Не играй в игру, кто из вас жив, а кто — мертв.

Сначала мне было интересно уточнить, где-и-когда это самое прошлое. Куда проваливается ум каждую ночь, стоит мне заснуть, отдавая ей половину жизни. Я даже потом проходила по этим улицам — сердце не ёкает. Вокруг стоят дома-новоделы, глаза у прохожих живые, блестящие, и главное — здесь нет пыли.

…

Не знаю, зачем я бросилась спасать Кузю, когда стена склада начала обваливаться. То ли привыкла к нему за год — но ведь к бабушке я тоже привыкла за всю жизнь, а когда она умирала, не вытащила ее в жизнь. То ли не сообразила, что мне — человеку — будет гораздо сложнее увернуться от обломков, чем юркому коту. Если бы мне отмеряли времени после — я бы обдумала и смогла гораздо точнее описать происходящее. Но для меня время закончилось ударом в затылок. Я даже не успела понять, насколько бесполезным был мой подвиг. Возможно, стоило поберечь себя до сырников. Или карбюратора. Ну, хотя бы дожить до тридцати.

…

Когда я досмотрела сон прошлого до момента смерти, она стала бродить за мной по пятам и в настоящем. Подглядывать из-за плеча. Подстерегать на перекрестках. Прицеливаться с крыш домов. Сотнями глаз — тревожных случайностей. Хотя допускаю, тот, кто смотрит криминальную хронику и без таких снов о гибели альтер-эго может превратиться в параноика. Утешало одно. Аллергия на котов точно помешала бы мне сознательно пожертвовать собой.

К сожалению, у меня не было аллергии на людей. С хмурым взглядом, неровными усами и седой полоской в волосах на лбу. Когда я поняла, что на самом деле он — кот, было слишком поздно.

…

Если держать язык за зубами, никто так и не узнает, как было на самом деле. На самом деле, каждый, кто спасает кота, получает от него одну из девяти жизней и шанс прожить ее заново. А аллергия… всего лишь для того, чтобы в следующий раз у глупого человечка получилось выбрать себе в напарники существо своего вида. И только тогда сказанные слова, превратив жизнь придуманную в настоящую, станут неважной пылью.

Памятники (наблюдатель Эльдар Сафин)

Лиза забыла забрать Чу из садика.

— Твоя очередь, — сказала она, когда мы оба оказались дома.

— По вторникам ты забираешь, — парировал я.

Она задумалась, а потом чувство беспомощности отразилось на ее лице. Одно дело — потерять полтинник или пуговицу, и совсем другое — забыть забрать дочь из садика.

— Я заберу.

Я соврал воспитательнице, гуляющей с Чу вокруг закрытого сада, что-то про пробки.

Потом были несколько дней, в которые, вроде бы, ничего такого не происходило, а потом Чудо заявила, что мы с Лизой обещали ей куклу. За то, что она не будет нам мешать смотреть «Гарри Поттера».

Дальше посыпалось, как из рога изобилия. Мы забывали вещи, важные для других. Обещания, просьбы, обязательства, планы… Теперь мы часто звонили друг другу, уточняя буквально все. Спрашивали — не забыли ли чего? И все равно ссорились — количество забываемого увеличивалось.

Лиза забыла про день рождения моего отца. То есть я-то про него забывал всегда, но Лиза напоминала — а тут забыла. Я купил ее лучшей подруге орхидеи, хотя у нее на них аллергия, и я раньше это знал.

Обидно было, когда она заплакала в постели, во время ласк, и с горечью прошептала:

— Господи, как такие-то вещи можно забыть?

Я понятия не имел, что забыл — но секса у нас больше не было.

Невролог, а затем психотерапевт развели руками. Выписали цитофлавин и что-то еще по мелочи, но лекарства не помогали. Лиза притащила домой пожелтевшую стопку отпечатанных на машинке страниц — там был гигантский список причин всех возможных недомоганий и проблем, начиная от «пяточной почесухи» заканчивая «горбатым приворотом».

— Не смейся, — сказала она. — Наука нам не поможет. Будем искать другие способы.

Я и не смеялся.

— Памятники! Они называются «памятники»! — крикнула жена ближе к полуночи.

— Нерукотворные? — поинтересовался я.

— Это типа домовых, только злые, — не отреагировала на шутку Лиза. — Жрут нашу память. Потом ускоряются и сводят с ума.

— И как от них избавиться?

Лиза некоторое время шуршала бумагами, а потом подняла на меня испуганные глаза и сказала:

— Никак.

— Что?

— Нет двух страниц.

— В инете есть все, — уверенно сказал я.

Но, к моему удивлению, домовых-«памятников» там не было. Их не было нигде. Хуже того, чтобы вспомнить их наименование, мне приходилось все время заглядывать в статью. Я не успевал забить запрос, как снова их забывал.

— Это они, — сказала Лиза. Она напечатала две страницы А4 с надписью «Памятник!!!» и протянула одну мне. — Ищи, как избавиться от домового!

Я смотрел на ее лицо и пытался вспомнить, кто она и зачем дает лист с символами. Я заплакал. Мне было тревожно от происходящего. Она подошла ко мне, обняла и тоже заплакала.

Потом к нам подошел маленький человек в платье и тоже обнял и заплакал.

Я чувствовал, что, если закрою глаза, случится страшное.

А потом понял, что не знаю, что значит «страшное», и закрыл глаза.

А как их открыть, уже не вспомнил.

Я свернулся колечком и расслабился. Я ничего не помнил, ничего не боялся, ничего не ждал. Мне было хорошо.

Но было бы лучше, если бы рядом никто не хныкал.

Яоман (наблюдатель Александр Бачило)

ГЛОНАСС показывает 71° 4′″N, 155° 54′″E. На карте чисто. Беру бинокль. Так и есть — стойбище. Небольшое, всего пара-тройка чумов. Людей, собак не видно, дыма над макодаси — тоже. А главное, нигде в пределах обзора нет оленей. Странно. В это время года они обычно пасутся на взморье, по южным уклонам, где раньше тает тундра. Стада медленно бредут вдоль берега, а люди кочуют за ними. Если только…

Снимаю с плеча свой старенький СКС. Не Бог весть какая убойная сила, но надежен и пристрелян — в случае чего и медведя остановит. Только вот из-за медведя стойбище не бросают.

Однако не будем торопиться с выводами. Если здесь побывал яоман, что-нибудь я найду.

Первый же чум, слегка покосившийся, заставил насторожиться. Полог, закрывающий вход, располосован сверху донизу, сломана пара жердей, ветер хлопает оторванной шкурой. Все ясно. Воришка людей не застал, влез через дверь, похозяйничал в чуме, а вышел прямо сквозь стену — слишком был здоров, не повернуться.

Я скинул лыжи, приблизился к чуму, слушая ветер. Стволом карабина отогнул край задубевшей шкуры, включил фонарик, посветил внутрь. Так и есть. Все перевернуто, продуктовый ящик раздавлен, как яйцо. Типичный полярный грабеж. И нисколько не похоже на повадку яомана. Хотя, что мы знаем о его повадках?

Остальные два чума оказались нетронутыми. Видимо, вора спугнули. Пришли люди и погнали зверя в тундру. Все просто.

Я обошел стойбище по кругу и действительно набрел на еле заметную цепочку лужиц. Вода проступила там, где ягельник был примят тяжелыми толстыми лапами. Но след уходил не в тундру, а за покатый вал, отделявший ее от моря. И зверь вовсе не бежал скачками в испуге, а спокойно шел по прямой, будто его не гнали, а наоборот, приманивали.

Приманивали со стороны моря. Кто это мог быть? Медведица? Так, вроде, не сезон. Подозрительно, однако! — сказал бы охотник Боггодо. Эх, вот кого мне сейчас не хватает! Уж он-то живо разобрался бы.

Шлепая по сочащемуся, как мочалка, ягельнику, я двинулся к берегу, поднялся на продолговатый холм, закрывавший от меня полосу прибоя, и оказался у края широкой наледи. Брызги волн, застывая, обычно покрывают покатые участки берега скользкой белой коркой. Но в этот раз наледь оказалась красной. Кровавый цвет был таким густым, что я не сразу заметил тушу. Впрочем, от туши там мало что осталось: насквозь пропитанная кровью шкура и отдельно — круглая носатая голова здоровенного полярного медведя, расколотая по темени, как спелый арбуз.

А вот это уже точно — работа яомана.

71° 3′″N, 156° 02′″E. Устал. Надо было передохнуть в стойбище, поесть горячего. Вряд ли яоман вернется на старое место охоты, до сих пор за ним такого не замечалось. Но что мы знаем о повадках яомана?

Он умеет приманить добычу. Прожорливый мишка, забравшийся в чум, бросил недоеденные продукты и пошел на зов, чтобы превратиться в кровавые ошметки и лишиться головного мозга. Яоман любит лакомиться мозгом.

Может быть, до медведя той же дорогой прошли и люди. Но где останки? Ни песцы, ни ласки к трупам не подойдут, если это добыча яомана.

Однако, не слишком ли далеко я ушел от берега? Сам не заметил, как стал забирать к югу. От страха, что ли? От навязчивого чувства, что кто-то смотрит в спину? Не знаю, в чем тут дело, могу сказать только, что по мере удаления от берега это впечатление не уменьшалось, а росло.

Я встряхнулся. Неважно, далеко от меня яоман или рядом. Встретить его можно где угодно, он сам выбирает место. Ни предотвратить, ни ускорить встречу невозможно, потому что невозможно понять логику этого существа. Она вырабатывалась еще до Ледникового периода. Спасибо глобальному потеплению — короткий послеобеденный сон яомана кончился, и он проснулся с волчьим аппетитом.

Но ведь и охотников на яомана никогда раньше не было. Боггодо первый. Я второй. Правда, теперь — единственный…

71° 2′″N, 156° 15′″E Озеро Обрывистое. Слава Богу! Наконец-то люди. Из трубы жилой избушки метеостанции валил приветливый, какой-то даже издали аппетитный дымок. Кашу, небось, варят. Значит, пожируем.

Что хорошо у нас на северах? Совершенно неважно, знают тебя те, к кому ты пришел, или видят в первый раз. Встретят, как родного, накормят и выпить поднесут, если осталось. Чужие здесь не ходят.

Под заливистый собачий лай я толкнул утепленную войлоком дверь и сразу понял, что не ошибся. Меня и спрашивать не стали, откуда да зачем. Торбаса, кухлянку — в сушилку, самого — за стол. Бородатый Вадик, начальник станции, плеснул протирочного, симпатичная Марина-гидролог принесла сковородку с салом — я чуть слюной не подавился, пока вареную картошечку шкварками поливал. Юра, практикант, совсем мальчишка, слазил в погреб за бочковыми груздями. И только когда разлилось тепло по телу и в ноги ударило, когда поутих первый жадный хруст за ушами, тогда и разговор завязался сам собой.

Сидят они тут уже месяц без малого, вертолета ждут со дня на день — вахта кончается.

Рассказал и я о себе кое-что. У Юрки сразу глаза загорелись.

— А ты не тот ли Баташов, который, говорят, яомана видел?

— Видел — понятие растяжимое, — ответил я. — Не тот это зверь, которого легко увидеть, а главное — узнать. В справочнике Брема его не найдешь. Есть тип хордовые, есть членистоногие. А есть яоман. Краниофаг Колониум. Фотографий его нет. И не будет.

Бородатый Вадик кивнул.

— Охотник Боггодо то же самое говорил. Вы, наверное, вместе работаете?

Я помолчал. Как им объяснишь?

Марина сразу почуяла, что говорить мне не хочется.

— Ну, что вы пристали к человеку?! — прицыкнула она на своих. — Видите, он и так уже сов считает! Давайте-ка по спальникам. С утра поболтаете.

Все-таки женщина есть женщина. Соорудила мне в аппаратной шикарное ложе на топчане. Давно я на чистых простынях не спал! На стеллажах уютно перемигивались огоньками регистраторы, во дворе тихо фырчал генератор. Стена рядом с топчаном оказалась жарким боком большой русской печки, хорошо протопленной и теперь медленно отдававшей тепло дому. Примерно таким я всегда и представлял себе райское блаженство…

Но сна не было ни в одном глазу. Дождавшись, когда свет в доме погаснет, я осторожно нащупал холодный затвор карабина и бесшумно снял его с предохранителя. Потом поднялся, включил фонарик, заранее укрепленный на стволе, шагнул к двери и вышиб ее ногой.

Первой мне попалась Марина. Я послал в нее две пули — в грудь и в голову. Не меняя выражения лица, она завалилась на спину, задергалась, стуча затылком по полу.

Откуда-то сбоку вдруг выскочил Юрка. Я отбросил его ударом приклада, дважды выстрелил вслед, и он затих.

А вот за Вадиком пришлось побегать. Он рывками передвигался в темноте, уходя от луча и стараясь, чтобы между нами все время оставалась печка. Что тут делать?

Левой рукой я сорвал с пояса нож вместе с ножнами и бросил ему в лицо. Вадик поймал его зубами и с хрустом разгрыз пополам. Но эта секунда — моя, она дала возможность прицелиться. Череп Вадика брызнул черным фонтаном.

Здесь все. Круша уже рассыпающиеся стены, я выскочил во двор и успел расстрелять остаток магазина, целясь в темные пятна, стремительно удаляющиеся в сторону озера. Вряд ли я попал хоть раз, но поле битвы осталось за мной.

Дурак этот яоман, хоть ему и за миллион лет. Небось легко было морочить мозги тупым индрикотериям, привык охотиться на них, как на уток с чучелами. Но времена изменились. Если медведя еще можно приманить на фальшивую медведицу, оленя — на вылепленные фигурки стада, то с человеком этот номер не пройдет.

Марина Леонова, моя Маринка, погибла в экспедиции пять лет назад. На дне пропасти в ущелье Большого Хингана она умирала на моих глазах, пока я сползал к ней, раздирая руки обледенелыми стропами. Увидев ее сегодня на пороге метеостанции, я чуть не испортил себе охоту, но все-таки сумел не подать виду. С бородатым Вадиком было проще — он всего-навсего персонаж любимого сериала про таежных первопроходцев. Лицо из телевизора, с приклеенной бородой и гримом под глазами. А Юрка Толоконников — друг детства, одноклассник. Таким, как здесь, он был в прошлом веке…

Краниофаг Колониум — существо из многих тел, зверь с интеллектом осиного гнезда — попытался вынуть из моей головы образы, на которые меня можно приманить, усыпить и сожрать.

Но я раскусил его первым — понял, что передо мной всего лишь щупальца яомана, и отстрелил их, как учил меня охотник Боггодо. Придет время — отстрелю и остальные. С чудовищем, влезающим в души ради насыщения утробы, нам на одной планете не жить…

Имя мне… (наблюдатель Лев Самойлов)

Угольком я черчу рожицы. Смешные, забавные рожицы, переплетающиеся друг с другом, дразнящиеся, извивающиеся. Угольком, на белом кафеле стен, на мраморе пола. Мне холодно. Я бос и танцую меж нарисованных линий, стараясь ничего не задеть, не нарушить узора, не прервать своего маленького волшебства. Здесь найдётся место каждому, каждому моему знакомцу!

Вот ПалПетрович, с его отвисшими щеками, щетиной и одышкой. Я помню, как он сломал мой замок, а я оказался виноват.

Вот Верочка. Надежд мне она не подавала, и любовь к ней умерла, не успев окрепнуть.

Вот Тамара, терроризировавшая наш подъезд. Нос короткий, картошкой, а кажется — острый, как у крысы, влезающий в каждую щель без разбора. И зубы, идеальный прикус — и не сказать, что вытягивала она на свет такую дрянь, которой лучше оставаться неизвестной.

Вот беззлобный Василич, работавший учителем. Тихий, чуточку манерный гей, погибший при неясных обстоятельствах. То ли отравился, то ли помог ему кто…

Вот Иванна, создавшая свою секту свидетелей здорового образа жизни, а вот Неллочка, которую этот образ свёл в могилу.

Каждому, каждому находится здесь место. Улыбаются и плачут, ненавидят друг друга и пьют друг из друга силы и сок.

Вот Викторовна с Санной спорят о химии. То ли о пропорциях разведения спирта в воде, то ли о том, как в домашних условиях получать цианид.

Вот Лямов со своей очередной пассией спивается от горя и одиночества.

Я танцую среди них, добавляя чёрточки угольком. Мне холодно, жутко холодно. Ноги как ледышки, если я не сделаю всё быстро, то нарисованные лица, уже корчащие рожи в неровном свете свечей, заплачут кровью, причём кровью моей.

Я продолжаю рисовать.

Всех, всех, всех!

Кого помню, кого не помню, тех, кто врывался в мою жизнь ураганом, тех, кто разрушил её, тех, кому я сам стал самой горькой из возможных пилюль.

У меня есть цель, и эта цель так близка!

Она манит, греет своим сиянием, поддерживает!

Наивно, как кормить ребёнка собственной плотью и греть у трепещущего сердца, в рассечённой груди. Наивно и… правильно.

Рожи смотрят на меня с одобрением, переползают на правильные места, оживают. Одна за другой распахивают нарисованные глаза пошире, щурятся, беззвучно смеются, когда я наконец занимаю своё место на полу, в самом центре узора.

Вот они, алчные, жадные, мерзкие в своей человечности и очень голодные. Самая малость отделяет моё детище от всех, кто «помогал» его создавать. Я чувствую, как мрамор волнами перекатывается под спиной. Остался последний шаг, и я его сделаю.

— Имя, имя, тебе нужно имя? Известное всем, искреннее, откровенное. Я знаю его, а сейчас узнаешь и ты.

Холодно, одиноко. Но это уже ненадолго. Я чувствую, как за тонкой границей оно ждёт открытия пути, оно готовится принять меня в свои жаркие, тесные, липкие, влажные объятия. Сделать частью себя, счастливой и безрассудной. Я чувствую тяжесть кинжала. Сейчас будет больно, но ненадолго.

— И имя тебе — мне — нам! Имя тебе…

Кинжал пробивает грудную клетку, сердце, мрамор, впуская его сюда, вбивая меня в него.

— ИМЯ НАМ — ЛЕГИОН!

Демон обыденности (наблюдатель Виктор Колюжняк)

Он не первый в иерархии. Там вообще никакой иерархии нет. Просто есть те, о ком ты не знаешь, а есть такие, кто сразу всплывает в памяти, когда вспоминаешь о них.

Вот он как раз из последних. Из тех, что всегда приходят нежданно, одолевают и никак не желают помыслить о том, что без них жизнь была бы не в пример лучше и спокойней. Да что там! Без них жизнь была бы, а с ними — никакой!

Такая, знаете ли, у него подчёркнутая интеллигентность пополам со снобизмом. Подтянут, гладко выбрит, сухощав. Часами может блаженствовать в кресле, потягивая коньяк. Из горлышка. Эпатажничает малость.

— Мон ами, ну что за жизнь пошла? — вопрошает с тоскливой ноткой. — Всё изъезжено, всё испробовано. Давеча маман завела разговор о женитьбе. Подумать только: женщина, всю жизнь страдавшая от неправедной судьбы; выевшая в муже дырку от пули, собственноручно им в себя пущенную; фригидная; без малейшей капли кокетства… и всё туда же.

Главное — не обращать внимания. Не смотреть, как он будет поглаживать пальцами манжету рубашки. Не видеть там засохший пот, какие-то пятна, помаду. Не замечать его, пока он не уйдёт. В ином случае начнёт разглагольствовать о временах, о нравах. Вставлять затёртые остроты, над которым натужно хихикнет сам же и тотчас скривится от отвращения. Бросит взгляд слегка виноватый. Мол, извини, старик, сам понимаю, что не смешно, но кому сейчас легко? Ты меня не веселишь, вот я и… и тон ещё этот. Подчёркнуто безразличный, с долей цинизма. Той самой долей, которая будет раздевать всех знакомых женщин на словах; вспоминать, как это было; размышлять, как оно ещё будет; сетовать, что все доступны, а кто недоступны — те лишь набивают себе цену, потому что… потому что слышать больше не могу эту иностранщину, вплетаемую в родную речь; злословие; банальности и псевдофилософствования; неверие пополам с истовой убеждённостью, что все там будем и под одним ходим. И не стоит понапрасну гневать его, иначе… иначе не отстанет. Не отстанет.

А лишь уйдёт, лишь сгинет — тут же надо схватить оставленную бутылку, влить в себя остатки, занять тёплое кресло, развалившись в подобие ушедшего. Примерить на себя чужую личину, пока не улетучилась следом за хозяином. Задуматься, улыбнуться, пробормотать с тоскливой ноткой:

— А ведь удобно, чёрт побери! Удобно!

И тут же, пока завис на этой грани между собой и кем-то навязанным — бросить бутылку в стену, насладившись звоном.

Встать.

Оправить рубашку.

Дойти до дивана.

Упасть и… и думать всю ночь напролёт. Чувствовать. Вытеснять чужой запах, чужой образ мысли, чужие чувства. Давать себе обещания, что больше никогда не помыслишь, никогда не станешь пробовать, никогда… ничего… ни разу!

Проснуться. Усмехнуться. Собрать осколки. Ждать, пока всё вновь не повториться. Думать, что будешь готов. Думать, что будешь…

Шуршунчик ляпотный (наблюдатель Эльдар Сафин)

Я подцепил его на границе Литвы и Польши. А обнаружил, когда оформлялись на таможне в Москве.

Пока не знаешь, оно не беспокоит. Средний человек таскает штук двадцать и ничего, даже изредка чувствует себя счастливым. А меня Ленка — мой первый друг — научила различать этих тварей, и теперь нет мне ни сна, ни покоя, пока не скину с себя прицепившегося урода.

От цыкалок — «ээ», «ии», придыханий — избавиться просто. Меня смешат политики, на которых висит по дюжине цыкалок.

От чмокалок, трясучек и горбаток есть простые приемы — и вот ты не горбишься, не жуешь губы и не дергаешься. Хватает контрастного душа и простых дыхательных практик.

Но я поймал не абы что — а шуршунчика, да еще ляпотного!

С шуршунчиком молчащий человек может выглядеть здоровым.

Самые частые — склочники. Эти жалуются на близких. Носитель отлично работает и общается, но едва заходит речь о родственнике (теща, невестка, сын, мать), как у носителя шуршунчика склочного срывает крышу, и он начинает выставлять родственника исчадием ада.

Реже встречаются забавники — это когда носитель шуршунчика рассказывает всем смешные истории о близких.

Еще бывает апокалиптик, носитель выносит мозг, рассказывая, как все будет плохо. Пример — механик Зеленый из мультика про Алису Селезневу.

Смешной «правдник» — это когда человек режет правду-матку. А смешон он тем, что это единственный шуршунчик, которого можно вылечить, надавав тумаков носителю. Я в таких ситуациях всегда помогаю.

Эти простые. А своего я бы не обнаружил, если бы напарник на таможне не сказал:

— Эх, Федька, душевный ты человек! Я раньше думал, ты козел, но эта поездка все изменила!

Тут-то меня и накрыло.

Я-то ведь не душевный, а именно что «козел» — ну, то есть на работе я работаю, пьяных не покрываю, в пивнуху после рейса не иду, а личное все у меня дома, с семьей.

А тут ретроспективно взглянул — мама дорогая! С Литвы Коле байки травил, вечерами с ним водку пил и смеялся его рассказам про похождения, которые если и были, то по-хорошему Коляна надо бы лет на пять в колонию, а оттуда сразу в бедлам.

Шуршунчик ляпотный делает человека душой компании, но лишает воли. Его носитель пьет со всеми, кто предложит, и женится на каждой понравившейся женщине, разводясь с предыдущей. У женщин ляпотка выглядит еще страшнее.

— Колян, дооформи, с меня причитается.

Я поднялся на крышу, переступил через парапет и, держась сзади руками за оцинкованный отлив, начал покачиваться над далекой улицей внизу. Было очень страшно — но остаться с ляпотником пугало сильнее.

И минут через пять я понял — он сбежал. Шуршунчики трусливы, и если они не успели прижиться, их легко выгнать сильным стрессом — лучше всего страхом.

А вообще я задумался о том, чтобы запустить к себе кого-нибудь попроще. Шуршунчики, они такие — не выносят соседства себе подобных. Пущу правдоруба или апокалиптика, зато ляпотник или подъюбочник не полезут.

Я перекрестился облегченно.

«Перекрестился?»

Черт! Подцепил голяшку соборную! Теперь месяца на три на сырое мясо, а жена с прошлого раза смотрит косо…

Бессилие (наблюдатель Виталий Придатко)

Доктор не был доктором. Максимум — паршивым интерном, застрявшим в неотложке по причине не слишком пристойных результатов на экзаменах, обуявшего страну кризиса и вполне определенной бестолковости.

Уж в этом Дарья Никитична знала толк!

Доктор, конечно же, не мог быть настоящим врачом, хотя бы уже потому, что настоящий врач не имеет права заявлять: понятия, мол, не имею, что за дрянь с вами стряслась, да еще смотреть при этом так…

Будто хотел бы немедленно смыться.

Ну, допустим.

Предположим, только предположим, что у Дарьи Никитичны в доме попахивало. Пованивало, как сказала бы повернутая на чистоте ее матушка, случись оной оказаться на пороге собственного дома сейчас, спустя тридцать лет после смерти.

Впрочем, полагала Дарья Никитична, вполне реалистически мысля, матушка, окажись она нынче здесь, пованивала бы и сама, да еще как. Пожалуй, было бы даже любопытно узнать, чем несносная карга предложила бы извести из дому ее собственный запах. Да, очень было бы интересно. Очень.

Но и без приблудных покойняг пахло у Дарьи Никитичны — будь здоров, что она сама признавала. Однако доктор есть доктор — и путный эскулап нипочем не позволил бы себе подобных гримас.

Этот, что прикатил на неотложке, путным считаться не мог бы даже в Уганде, решила женщина. С проблемой, что терзала ее уже не первую неделю, со страшными смердящими язвами, возникающими на теле, стоило только выйти из дому, безусый прыщеватый пацан разобраться так и не сумел, предложив разве что госпитализировать, потому как без консилиума не обойтись.

— Какого еще консилиума? — вкрадчиво спросила Дарья Никитична, не запнувшись на небудничном слове, благодаря воскресным кроссвордам в газетке.

— Нужно мнение авторитетных врачей…

— Вот-вот! — торжествующе воскликнула женщина, вскакивая на ноги. — Вот же ж и я говорю: пришлите сюда авторитетных! Что это вы ездите такие?!

Не вполне доктор заметно оскорбился, но Дарью Никитичну это не смущало.

— Это может быть заразным, а вы тут!

Доктор вздохнул, сдавленно и с видимым усилием заглотав воздух. Дарья Никитична возмущенно метнулась в угол, сдернула с хрустальной конфетницы вязаную салфетку и торжественно вручила посудину бедному медику.

Тот послушно заглянул внутрь, полиловел, побелел и понесся во двор. Оттуда раздались странные клокочущие звуки. И плеск.

Дарья Никитична стояла, незаметно почесываясь, и неодобрительно качала головой. Тело чистюльника, до последнего остававшегося с нею, даже когда домовой уже удрал в поисках дома почище и поуютнее, выглядело вполне нормально, если учесть, от чего он скончался.

Она тяжко вздохнула, вспомнив, как мучился от язв обессилевший чистюльник, как умолял ее хотя бы помыться… она ведь так и не призналась растрепанному изможденному существу, что мыльная пена уже давно начала причинять ей настоящую боль, все более сильную.

Что даже свежий воздух…

Доктор блеванул снова, и Дарья Никитична встрепенулась.

— Жаловаться на вас буду! — громко завопила она вслед врачу, а потом пошла и захлопнула дверь.

Сразу стало легче. За двором рыкнула и мягко укатила прочь неотложка.

Усевшись в кресло, женщина принялась смотреть, как гоняются друг за дружкой комочки пыли, как панцирные комья старой грязи, приползшие из сеней еще позапрошлой весной, охотятся на бестолково порхающую по комнате паутину. Кожа сразу начала подживать, язвы подсыхали и отваливались, на полу превращаясь в странных многоногих букашек.

— Никуда я сегодня не пойду, — заключила Дарья Никитична, прислушиваясь к себе. Бессилие, мучавшее ее при одной только мысли о необходимости идти за покупками на рынок, чувствовать на себе презрительные взгляды, выслушивать бесконечные шепотки, сгинуло. Она задумчиво поймала комочек пыли пожирнее и сунула его в рот. Зажмурилась.

Было на удивление вкусно.

Пришлось поймать еще один, и еще…

Наевшись, Дарья Никитична вернулась на свое место и прикорнула.

Она не проснулась, когда грязь, плесень и пыль с чердака, слипшись в чудовищную бесформенную амебу, пробрались в комнату и нависли над спинкой кресла. Не проснулась и позже, только тихо вздохнула — один раз, а потом осталось только влажное хлюпанье и вязкий шелест.

А спустя полчаса из-под плотно затворенных окон дома Дарьи Никитичны потекли густые ручейки пыли.

Плесень (наблюдатель Александр Подольский)

Шкет был пьян вдрызг. Он подпирал фонарный столб и пытался прикурить. Ливень тарабанил по немытой голове, по рваному бушлату, заливал сапоги. Норовил смыть с тротуара. Шкет выругался. Окна дома пялились на него, осуждали. Давным-давно, когда у Шкета было нормальное человеческое имя, он жил в этой пятиэтажке. Однако со своими гулянками даже не заметил, как оказался на улице. А теперь его и из родного подъезда вышвырнули.

Ноги еле-еле волочились по дороге, промокшая насквозь одежда камнем тянула вниз. Городское небо перечеркивали молнии, во дворах ревели автосигнализации. Нужно было где-то переночевать, и Шкет вспомнил о «двушке». С тех пор, как везде поставили кодовые замки, жить стало тяжелее. Но бывшее военное общежитие никогда не запирали. Шкет знал, что о нем рассказывали, но во время редких ночевок странностей не замечал. Если не считать трупа кошки, покрытого толстым слоем плесени.

Свет не горел даже у входа в единственный подъезд. С козырька тянулись дождевые нитки, покрытая копотью дверь висела на одной петле. Шкет прошел внутрь и замер посреди длинного, во все здание, коридора. Слева и справа уходили в темноту два ряда квартир. Большая часть из них опустела после пожара, но кое-где еще жили. Шкет чувствовал родство со здешними погорельцами, ведь, если они остались в этом склепе, им тоже некуда деваться.

Под ногами шуршали куски каменной плитки, по сторонам фанерные двери соседствовали с темными провалами. Мрак пожрал все лампочки, отправив дом в вечную ночь. Шкет, хватаясь за ржавые перила, поднялся на второй этаж. В дальнем конце коридора, у другой лестницы, мелькнул зеленый огонек. Наверное, кто-то из жильцов. Шкет затих. Не хватало, чтобы его и отсюда выгнали.

Лестница продолжала загибаться крюком, утыкаясь в чердачную дверь. Шкет приземлился на широкой площадке, которая нависала над вторым этажом. Чердак, запертый аж на три замка, его не интересовал. На грязном полу ему было по-королевски комфортно. Он скинул сапоги, постелил промокший бушлат вместо простыни и завалился сверху. Сон вполз в него быстро и разом высосал сознание из продрогшего тела.

Его разбудил звук снизу — то ли кашель, то ли лай. Всюду густел мрак, ветер гудел в щелях старого дома. Пахло плесенью. Шкет привстал и выглянул на лестницу. Этаж исчез, словно здание затопило нефтью. В темноте тут и там вспыхивал зеленый огонек.

Шкет шумно сглотнул. В памяти всплыли разговоры с дружками. «Плохой это дом, даже зверье чует», «Поселилось там что-то после пожара», «Думаешь, все сгинувшие жильцы переехали?»

Ступенька за ступенькой растворялась лестница на чердак. Шкету стало тяжело дышать. Прогоняя хмель, крепла вонь. Чернильная река поднималась, а вместе с ней что-то еще. Оно на мгновение вынырнуло из укрытия — неправильное, нескладное, огромное.

Пальцы не слушались, но Шкет все же нащупал в кармане зажигалку. Он вытянул руку вперед и надавил на кнопку.

Щелк.

В маленьком кусочке света Шкет успел разглядеть поросшее мхом лицо. Зажигалка чуть не выпала из руки. Пламени не хватило надолго, и спустя несколько секунд все пространство заволокло тьмой. Лицо было в паре метров от Шкета, а за ним… болотного цвета туловище, вросшее в стены и потолок.

Щелк.

Никого, только юркие тени на осколках пола. Огонь вновь потух, и что-то дернуло Шкета за ноги. Отсчитав копчиком несколько ступенек, он вырвался и стал ломиться в чердачную дверь. Шкет ее не видел, он не видел вообще ничего, словно ему вырвали глаза. А вот запах он чуял, и от одного этого заплесневелого духа в тощем животе переворачивались внутренности. Сжимая зажигалку, Шкет повернулся к лестнице. Казалось, тьма залезла в каждый кусочек этого здания, в каждую щель, а теперь решила поселиться и в нем. Руки тряслись, зажигалка в ладошке приросла к коже. Шкет нащупал кнопку, но выпустить наружу огонь не хватало духу. Он знал, что увидит в неровном свете, знал, что никогда больше не покинет этот дом. Шкет знал, что прямо сейчас умрет.

В лицо дунула теплая волна гнили, что-то коснулось плеча. Шкет последний раз в жизни поднял зажигалку.

Щелк.

Чисть (наблюдатель Дарья Зарубина)

— Люсён, мне очень-очень нужно, чтоб ты приехала.

Голос у Лерки был такой, что у меня сердце скатилось в пятки.

— Что случилось? Валерия, хватит меня пугать!

— Ты приезжай, ладно, — повторила Лерка мертвым голосом.

Я схватила такси, внутренне готовясь к худшему, и совершенно не в силах представить, в чем это худшее могло заключаться. Лерка жила одна, ни с кем не встречалась и была такой лентяйкой и пофигисткой, что привести ее в настолько угнетенное состояние могло лишь что-то поистине ужасное.

Я, в отличие от нее, никогда не отличалась слоновьим спокойствием, поэтому за двадцать минут пути так себя накрутила, что готова была увидеть заляпанные кровью стены, разбросанные повсюду вещи и порубленные на куски тела Леркиных соседей, которые та неумело толкает в черные мешки для мусора.

Я так качественно приготовилась закричать от ужаса, что даже открыла рот, когда Лерка молча впустила меня в квартиру — и осталась стоять с открытым ртом.

По счастью, трупов и крови не было. Но это было не так удивительно. Не было груд барахла. Не было заваленных одеждой стульев, брошенных где попало чулок и трусиков. В мойке не оказалось ни одной грязной тарелки, и сама мойка и — о, ужас! — электроплита сияли чистотой.

— Лазарева, тебя похитили инопланетяне? Подменили? Или ты завела мужика, и он наконец научил тебя «пылюку вытирать»? — брякнула я первое, что подсказала фантазия.

Лерка, бледная, с темными кругами под глазами, смотрела на меня с отрешенной ненавистью.

— Если ты сейчас прохрипишь: «Мозги!», я закричу и убегу, — предупредила я, надеясь, что Лерка наконец скажет хоть что-то, чтобы я удостоверилась, что она живая. Видок молчащей, бледной до синевы Лерки в чисто убранной квартире вызывал самые тревожные мысли.

— Дура ты, Люсёна, — выдавила подруга. Пошатнулась, прислонилась к стене. — Какой мужик, какие мозги! Прокляли меня, — и в ответ на мой удивленный взгляд добавила, — вот этим всем и прокляли.

Я поставила сумку на пол, бросила на столик у зеркала шарф и, скинув у двери туфли, прошла к плите, где стоял отдраенный до блеска Леркин стальной чайник. Рядом на идеально чистой белоснежной салфетке стоял заварочный чайничек.

— В смысле? Давай ерунды не будем говорить. Чайку врежем, и расскажешь, кто тебе такую чистоту навел. Может, я бы тоже к себе наняла. А то моего благоверного никто что-то никак чистотой не проклянет. Устала за ним грести.

— Навел чистоту… — явно не вслушиваясь в мои слова, повторила Лерка. — Только не мне, а на меня. Как порчу.

Я почти силой усадила ее на стул. Засыпала чай в совершенно чистый чайничек, залила шепчущим кипятком. Несколько капель свежей заварки упали на стол, но, когда я поставила перед дрожащей Леркой чашку и повернулась, чтобы вытереть их, от капель не осталось и следа.

— Когда ты успела? — я и сама не знала, каким должно быть окончание фразы. Что «когда»? Когда успела вытереть капли или когда стала настолько повернутой на уборке?

— Это не я, — мрачно сообщила Лерка, словно к чему-то прислушиваясь. Я тоже невольно замерла, оглядывая с тревогой ее небольшую квартиру-студию, где все было как на ладони. Видимо, я побледнела, потому что Лерка вскочила и подставила мне стул.

— Сумка… Шарф… — Мысли прыснули врассыпную. Моя сумка, которую я только что бросила на пол, аккуратно стояла, застегнутая, на открытой полочке в шкафу, а шарф переместился с тумбочки на вешалку. Туфли кто-то задвинул под обувницу, идеально симметрично.

— Только не кричи. Он не любит, когда кричишь, — глухо подсказала Лерка. — Он от этого начинает двигать мебель и мыть плинтус.

— Это бара… домо… — никак не получалось подобрать правильное слово. Барабашка стучит и пугает. Домовой, конечно, приглядывает за домом, но… это все домашняя нечисть. А тут какая-то… чисть.

— Не знаю, кто. Я тоже думала, домовой. Он сначала нормальный был.

— Был? Хочешь сказать, это у тебя давно? Мы ж неделю назад виделись!

— Ну, я раньше, когда что-нибудь найти не могла, говорила в шутку… — Лерка смущенно замялась. — Ну… говорила, барабашка, поиграл и отдай.

— Часто говорила? В твоем-то бардаке, — я достала из бара начатую бутылку коньяка и плеснула обеим в чай.

— В общем… да. А потом вещи стали не пропадать, а как бы… находиться. То есть, например, ищу ключи там, где бросила, а потом раз — они на гвоздике для ключей. А я их туда никогда не вешаю. Мама вешала. Отец вешал. А я так и не научилась. Это же как рефлекс. Слышишь?

Она настороженно подняла палец, и мы обе прислушались. В холодильнике едва слышно что-то шуршало и двигалось.

— Продукты сортирует, гнида психованная, — пробормотала Лерка со злостью. — Все отмыл и вычистил, так все равно что-нибудь найдет и начнет скрести.

— А может, это мыши? — ляпнула я, все еще не в силах поверить.

— Угу, мыши-психопаты, повернутые на уборке. О, эксперимент хочешь? — Лерка исподлобья глянула на холодильник и, словно неудачно повернувшись, уронила со стола чайную ложку.

Мне показалось, я только моргнула. Прошло меньше секунды. Ложка исчезла. Словно бы на грани слуха почудился шум воды. Но тоже всего часть мгновения, не дольше.

— Вымыл и в ящик убрал! — с каким-то отчаянием произнесла Лерка. — Я открываю шкафы, он закрывает. Платье достану, не успею отвернуться, уже висит в шкафу. И ведь не видно его. Так хоть знать бы, где эта дрянь сейчас копошится. А то все время кажется, что он за спиной.

— Может, тебе батюшку вызвать? — предложила я, чтоб хоть что-то сказать. Все это никак не укладывалось в голове.

— Угу, и кришнаитов с бубнами, — саркастически парировала Лерка. — А потом мне бригаду вызовут и в дурку упекут. Баба с манией уборки. Люсёна, ты же умная и адекватная. Придумай, как быть. Квартиру пока продать не могу, в наследство никак не вступлю. От своей в съемную ехать — дико. Да и с работы опять поперли. Я ж четвертый день не спавши, вчера запуталась в расчетах, ну и… вот.

— А не спишь тоже из-за него? Шумит?

— Да пес с ним, шумом. Шуми на здоровье, фиг ли, — рассердилась Лерка. — Ладно, кровать трижды заправлял обратно, пока я в ночнушку переодевалась. Легла спать, он что-то в шкафу раскладывал. А проснулась… Люсь, ты знаешь, я крепко сплю. В общем, проснулась: лежу навытяжку, на одеяле не морщинки, волосы уложены, руки так крестом на груди. Как у покойника. Блин, я так перепугалась. Вскочила. Стала орать, чтоб шел на хрен и оставил меня в покое. Оборачиваюсь — кровать застелена, и тапки у кровати ровненько стоят. И не могу больше спать. Можно я у тебя немного поживу? Может, если выспаться, придет в голову что-то толковое. Я уже ничего не соображаю. Словно в тумане все.

Лерка отчаянно потерла слипающиеся глаза, всхлипнула и потянулась за салфеткой. Вытащила, комкая, одну, рассыпала остальные. Злясь на себя, принялась дрожащими пальцами запихивать обратно. В отчаянии ударила по столу, поняв, что не справится не то что с происходящим, даже с салфетками. Стоило ей уронить ладони на колени, и невидимая рука — рука ли? — тотчас расправила бумажные квадраты и, аккуратно сложив уголком, пристроила обратно в салфетницу.

— Слышишь, тварь? Ты достал уже!

Лерка вскочила, швырнула салфетницу в угол. Идеально симметричные белые уголочки спланировали самолетиками на пол. Не находя выхода гневу, выдернула из кухонного стола ящик. По полу покатились ложки, вилки.

— Лер, я нам такси вызову, — она не слышала и, кажется, вовсе забыла о том, что я рядом, а я не знала, как ее остановить, да и стоит ли. Если бы кто-то мне не давал спать четверо суток, не знаю, что бы я сделала и до какого состояния дошла.

Переходя от шкафа к шкафу, Лерка открывала дверцы, вываливала без разбора на пол содержимое. А за ней шел кто-то невидимый и с упрямой методичностью возвращал все на место.

— Меня нельзя упорядочить, тварь ты этакая! Люсёна, объясни ему, что ни хрена не выйдет! Есть то, что нельзя убрать! Так невозможно жить.

Я трясущимися руками набрала с ее телефона номер такси и назвала адрес. Я боялась даже пошевелиться. Сообщение о том, что машина подъехала, пришло через пятнадцать минут. Лерка, обессиленная и измотанная истерикой, сидела на полу посреди идеально чистой комнаты, и кто-то невидимый прядь за прядью расчесывал и укладывал ей волосы.

— Лера, — я боялась подойти. — Идем.

Она кивнула, попробовала встать, но без сил снова опустилась на пол. Мне казалось, он схватит меня. Я готова была закричать от любого прикосновения, но нужно было что-то делать. Я подошла и потянула Лерку за руку, попробовала взвалить на себя, но из нее словно все кости вынули.

Я все тянула и тянула, не осознавая, что не смогу не то что дотащить ее до машины, даже подвести к двери. Крикнув что-то бессмысленно ободряющее, я рванула вниз и как-то умудрилась уговорить таксиста подняться со мной и помочь забрать «больную подругу».

Дверь была закрыта, но не заперта. В холодильнике что-то шуршало. Лерка лежала на кровати. Неподвижная, идеально причесанная и одетая, с фарфорово-бледным лицом — она походила на большую куклу, на синеющих губах которой ветер оставил маленькое перышко от лежащей рядом аккуратно взбитой подушки.

Театр (наблюдатель Сергей Пономарев)

Мы подходили к театру со стороны улицы Космонавтов. Лёня шёл, пригнувшись, как партизан в окопе. Я топал следом.

— Не стоит такой риск десяти тысяч, — процедил Лёня и сплюнул на асфальт.

Я кивнул. Не стоит.

Мы подобрались к бывшему зданию почты. Лёня выхватил из-за спины ружьё и заглянул за угол.

— Вроде тихо, — прошептал он.

Я подошёл к Лёне, жестом показал отодвинуться, присел рядом и посмотрел на театр.

Разрушенные колонны напоминали выбитые зубы. Пустые окна гипнотизировали чёрными провалами многоглазого чудовища. Только прекрасно сохранившаяся дубовая дверь напоминала о былом величии театра, куда стекался весь город в поисках зрелищ, новых знакомств и незабываемых эмоций.

— Скоро ночь, — буркнул Лёня. — Надо идти, иначе и нас сожрёт, — он кивнул на театр.

— Сожрёт, — повторил я.

— Знаешь, почему в трёх кварталах отсюда не осталось даже плешивого бомжа?

Я кивнул. Знаю.

— Потому что эта дрянь сжирает даже собак.

Спасибо.

— Ладно, чё встали-то, Сань, — он махнул рукой. — Если начнёт темнеть — я туда и за тридцатку не сунусь.

Перебежали дорогу.

Попытались открыть дверь. Били минуты две. В ответ слышали только уханье. Из-под двери поднималась пыль.

Пошли через окно. Я подсадил Лёню, потом он подал мне крепкую руку.

Шли по пустым коридорам и слушали тишину.

Вышли в зал.

— И что ты ожидал здесь увидеть? — спросил Лёня, доставая сигарету.

Да. И впрямь, что ожидал? Что Марина тут живая стоит и ждёт меня?

Покосившиеся стулья, сцена с чёрными провалами, повисшие с балкона остатки люстры, хрусталики под ногами — всё, чем встретил нас великий театр.

— Твою жену не вернуть. Мне жаль, — Лёня сказал то, что должен был.

Я кивнул.

— Зачем ты меня-то брал? — спросил он, разрезая спёртый пыльный воздух кольцами дыма. — Ещё и чирик дал? Может, верну половину, а?

Вот это он говорил искренне.

— Боялся я один, — пробормотал я и уселся на крайнее кресло.

— Пора идти, — Лёня пошёл к выходу.

— Иди.

— Ты остаёшься? — спросил он без удивления. Проницательный оказался малый.

Я не ответил.

Шаги удалялись. Оставался запах табака.

Лучи солнца перестали попадать в окна театра через час. Я сидел неподвижно.

Вдруг услышал, как скрипят двери.

Увидел абсолютно ровную сцену; люстру, которая висела там, где надо, и освещала зал; осанистые крепкие стулья с гладкой зелёной обивкой.

На сцену высыпали актёры.

Заиграла музыка.

На сцене я увидел Лёню. Он пожал плечами, обводя глазами зал:

— Не отпустил, — потом указал на стул рядом со мной. — Одевайся. И иди к нам.

Я увидел на соседнем месте воинские доспехи. Их украшал герб из красной розы и огромного медведя, вытянувшего лапы к цветку.

А потом на сцену вышла Марина:

— Привет, дорогой, — на пальце блеснуло обручальное кольцо. — Я ждала.

Я посмотрел сначала на пистолет. Задумался, как можно прекратить галлюцинацию.

Потом глянул на доспехи.

Потом на Марину.

И сделал единственно верный выбор.

Стены задрожали. Из подвалов поднимался звук, напоминающий приглушённый смех. Театр радовался, что нашёл-таки идеального актёра на роль воина.

ГУП Мосгортранс (наблюдатель Татьяна Вуйковская)

— Не смотри туда, они не любят взглядов.

Даша вздрогнула, но не обернулась. Она знала, что увидит офисную крысу, влюбленных, школьника — обычных пассажиров метро по утрам. Больше ничего.

Она опустила глаза, когда поезд метро пролетел мимо. В прошлый раз слишком хорошо было видно, что в кабине не машинист.

Теперь главное — не касаться вагона снаружи. И не держаться за поручень. И не прислоняться к дверям. Кто-то однажды сделал поезду татуировку «Не прислоняться», Даша оценила подвиг, но это не помогло. Не верят.

«Если вы упали на путь — лягте лицом вниз в лоток между рельсами головой к поезду и старайтесь не шевелиться».

Даша всегда вяло любопытствовала, зачем нужен этот лоток, и однажды увидела. Светловолосая провинциалка — белые брючки, розовая помада, распахнутые глаза — не удержалась на высоченных каблуках, оступилась и упала на рельсы. В первый момент ее больше ужаснули пятна креозота на коленях. Пока она пыталась стереть их ладошками, на платформе кричали: «Давай руку! Давай! Иди сюда!»

И только увидев фары поезда, она поняла, что сейчас будет. Выбираться было поздно.

«Ложись в середину!» — кричали ей.

Она упала обратно на колени, потом на живот, в ужасе закричала, и в этот распахнутый розовый ротик ворвалась закрученная спиралью склизкая толстая елда электропоезда. По всей его длине прошла ребристая волна, встопорщивая вагоны, раздался омерзительный визг-вой, фары закатились под самую крышу. Поезд подался обратно и снова надвинулся, елозя мокрым, в какой-то смазке членом в горле блондиночки. Спиральный хрен разбухал, начинал вращаться, разгоняясь все сильнее и сильнее, пока в стороны не полетели ошметки плоти, а тело девушки не обмякло. «Дура, голову подняла!» — кричали на платформе. В этот момент поезд снова весь передернулся, расслабил двери и осел, выпустив излишки пара и опалесцирующую жидкость.

Даша больше никогда не подходила близко к краю. Плакаты с призывом ложиться между рельсами она срывала и уже получила за это три штрафа.

— Садитесь, девушка! — парень лучился довольством. Сейчас телефон попросит. Даша замотала головой. Она однажды уже ощутила, как упругость вагонного дивана подается вниз… не хотелось знать, что дальше.

Если стоять посередине вагона, расставив ноги пошире, можно не прикасаться к нему. Совсем. Если слушать подсказки, которые шепчут на ухо, можно избежать ошибок.

Тук-тук-тук… Что может так размеренно стучать по крыше поезда на полном ходу? Даша знала. Она закрыла глаза, когда свет мигнул, открыла — и увидела свободное сиденье. Секунду назад там читала журнал изысканная пожилая дама в соломенной шляпке. Гурман… Поезд сыто зашипел и пошел намного медленнее. Так и на работу можно опоздать!

Кто бегает вверх по эскалатору? Даша, которая опаздывает. До офиса двадцать минут пешком, семь на троллейбусе, а до начала рабочего дня — пятнадцать.

— Давай сюда! Опоздание — минус премия! — дизайнер Лиля махнула ей, запрыгивая в троллейбус. Рогатая тварь захлопнула воняющую гнилью пасть и отползла от остановки. На ее место тут же запрыгнула острозубая маршрутка, вываливая на ходу синий язык.

Даша вздохнула — до конференции меньше месяца, а нового дизайнера еще придется поискать.

«Почему ты не ездишь на троллейбусе, если так боишься метро?» — спрашивала вчера эта Лиля. Пришлось что-то мямлить про другой конец Москвы и пробки. А потом возвращаться дворами, потому что вечер был теплым, и многие пошли до метро пешком, поэтому голодные твари выхватывали прохожих прямо с тротуара. Метро хоть сытое. Даша любит метро.

Зверь с серебряной шкурой (наблюдатель Карина Шаинян)

Мокрое седло, мокрая лошадиная шкура, мелкие серые волоски противно липнут к рукам. Капли гулко стучат по капюшону. Мерное покачивание усыпляет, скользкий повод выпадает из рук. Скорчиться в седле, не шевелиться, тогда хоть что-то останется сухим. Какой тяжелый перевал…

— Палатки-то в темноте ставить будете, — оборачивается проводник. С козырька его клетчатой кепки течет.

Тонкая дождевая струйка вкрадчиво пробирается в сапог. «Мы просто попали в тучу… Где-то солнце: туман не серый — серебристый, серебряный… Зверь с серебряной шкурой, который живет в зарослях, а ночью выходит на охоту, и охотники бледнеют, услышав его имя… Этот, пожалуй, побледнеет…» На краткий миг Ника одолевает дремота, и во сне он пытается рассмотреть зверя в зарослях. Зверь где-то очень близко; он ждет, подкарауливает, сливается с ветвями. Мерцает серебристой шерстью.

Туман рвется на отдельные клочья, и Ник видит долину. Узкая полоса кедрача вдоль реки, небольшая поляна — и только; остальное заросло карликовой ивой в рост человека, корявым кустарником с узкими серебристыми листьями. Вскоре тропа становится похожа на тоннель. Лошади спотыкаются об узловатые корни, выбитые копытами из земли. Крепкая ветка цепляется за стремя, выворачивает ногу, и на мгновение Нику кажется, что чьи-то когти пытаются выдернуть его из седла.

Тучи ушли. Луна такая яркая, что при ее свете можно писать. Костер, обжигающий суп, сухая одежда, — жизнь налаживается. Кто-то пускает по кругу фляжку. Водка развязывает языки. Ник клюет носом. Глаза закрываются сами собой; пахнет дымом и мокрой шерстью. Голоса вокруг — как неясный гул ветра в кустарнике. Нетвердый дискант мальчишки-конюха ведет мелодию:

— …все время пропадают, в прошлом году майминцы троих так и не нашли…

— Не ссы, я еще ни одного коня не потерял, — это проводник, Чап. Ник чуть поворачивается, ловя другую нить:

— …оказалось, у бедняги была шиза в длительной ремиссии, она в поход даже таблеток не взяла, а тут… пришлось спускать, еле до базы добрались. Да как раз отсюда, да… — это повар.

— …такие заросли, прямо лабиринт… даже не по себе как-то…

— …а кони…

— Пасутся где-то. Не кипиши, медведь не скушает, завтра соберем.

Ник напрягает слух, но не различает ни ставшего привычным за поход звона колокольчика, ни хруста травы на зубах. А рожа у Чапа совершенно уголовная, думает он. Ива под луной как серебряный мех. Сверху видны проходы — будто кто-то большой с треском ломился сквозь кусты. Наверное, кони.

Каждый ивовый лист покрыт коротким серым пушком. Далась тебе эта ива, вяло раздражается Ник и задремывает.

Зверь с серебряной шкурой никогда не показывается. Все о нем знают, но никто не говорит. Краснолицые охотники боятся его в полнолуние, бросают в кусты кровавые куски мяса. Иногда кто-то начинает грустить и задумываться. Таких выводят в лунную ночь к тропе-тоннелю. На рассвете узкие листья покрывает серебристо-розовая роса и прячет все следы…

Спать расходятся рано. Чап шумно раскладывает пенку и спальник прямо у костра, на покрытом золой истоптанном пятачке.

— Да я забаиваюсь здесь по ночам ходить, — отвечает он на вопросительные взгляды туристов. Те с готовностью хихикают.

Ива начинается в нескольких метрах от костра. Она почти светится под луной. Ветра нет, а ветки шевелятся. Из черных провалов там, где кусты изломаны лошадьми, едва уловимо веет тухлятиной. Хочется нырнуть в одну из этих дыр и посмотреть, что будет.

Между Ником и зарослями — чернильные пятна теней и широкая спина спящего проводника, освещенная гаснущими углями. Ник пытается перешагнуть через него и, конечно, спотыкается. Чап тяжело ворочается. В лунном свете видно, что он спит прямо в кепке.

Ник выходит из-под кедров на поляну, залитую зеленым лунным светом. Ива стоит перед ним стеной, шевелит листьями. Ждет. Тропа кажется гибкой трубой, полной жидкой черной пустоты. От нее тянет болезненным теплом.

— Ну, чего встал? Иди, иди… — хриплый тенор Чапа за спиной. Ник оглядывается. Тень от кепки полностью скрывает глаза проводника.

— Что делать-то? Надо, так иди, — Чап бросает окурок. Коротко шипит гаснущий огонек.

Качнувшись, Ник шагает на тропу.

На рассвете листья ивы покрывает серебристо-розовая роса.

— …вроде нормальный был, только тихий…

— Может, еще оклемается.

— Да что ж он орет все время, давно уже охрип… Доспать уже не выйдет, да?

— Руки все в шерсти какой-то, глянь…

— Вроде коня его, серая… длинная только какая-то.

— …кляп?

— Взбесился, что ли?

— Да тут сам рехнешься от этих воплей.

— …и, главное, здесь же, на этой же стоянке…

— Может, еще…

— Нет, придется спускать.

— А так и не понять было, что псих…

Снова накрапывает, низкие облака стекают по склонам. Кони сбились в кучу под кедрами; Чап мимолетно пробегает по ним взглядом, пересчитывая.

Остиль (наблюдатель Алексей Провоторов)

— Ну, где ты…

Ночь мешала, будто нарочно. Колотила ставнем на ветру в брошенной деревне, шуршала рогозом вдоль торфяников, скрипела горелым сухостоем. Гудели на болотах жабы. Где-то вблизи орала, не замолкая с заката, рябая птица-дергач, и Остиль придерживал шляпу, чтоб часом не унесла.

За бесконечными лентами облаков вращала мутным глазом беспокойная ущербная луна.

Остиль покосился на неё. На луне, судя по сполохам сквозь сизую пелену, была гроза. Размытое голубое гало помигивало в такт небесным вспышкам.

— Ну, где ж ты есть, скотина, — повторил Остиль. Ему надоело молчать.

Шёпот утонул в ветру, утонул в туманах, затерялся в шорохе рогоза. Где-то мерзко, как пёс костью, хрустело дерево.

Попробуй услышь здесь эту заразу. Олаф всадил ей в хвост стрелу с колокольчиком, так теперь Тварь можно было попробовать отловить на слух.

Жаль, у Олафа не было ружья, а нынешнюю Тварь из лука уложить не выходило. Олафа нашли утром, головой в чёрной торфяной воде, с располосованной спиной и выеденной шеей.

Остиль сжимал оружие, поглядывая на длинный, слабо бликующий кромкой штык. На штыке фосфором было написано слово, которое лучше и не читать, не то что произносить. Оно же значилось на ружейном пыже.

Нехорошо в ночи ходить с таким словом, да иначе Тварь не убьёшь.

Правда, если его прочитать глазами, или просто долго смотреть боковым зрением, можно заблудиться, или чего-нибудь блазниться начнёт. Остиль жевал корень травы-головы, но от колдовского слова помогало мало.

Колокольчик, думал Остиль. Где ж тот колокольчик, как ты его услышишь — там хлопает, там хрустит, там шумит. И так уже кажется где-то песня, а песни-то и нету никакой.

Остиля волновало, правда, что каждый год Тварь приходила похуже предыдущей — позапрошлая умела прыгать не только на десяток ярдов вбок, а ещё и на пару секунд в прошлое, а прошлогодняя могла нырять в свою тень, как в прорубь.

А это что-то вообще никак не давалась, уже троих задрала, и всех со спины, а сколько коз унесла, и считать больно. Скоро и морозы ударят, тогда она по льду на Большую землю уйдёт, и с него три шкуры спустят за такое.

Гроза на Луне почти утихла, сделалось темно, и, видно, задремала птица. Стало тише, и Остиль услышал колокольчик, там, впереди, за узким перешейком.

Он умел ходить тихо. И шёл, крался, глядя, как открывается в свете гнилушек, выплывает из тумана смутный силуэт: мощные, словно у громового оленя, тёмные ноги, пудовые копыта, окровавленная тряпка хвоста, косая стрела с серебряным колокольчиком. Дальше туша терялась в тумане.

На этот раз его черёд заходить со спины.

Он как раз высматривал, куда бы выстрелить — чудовищная отдача ружья в прошлый раз обошлась ему вывихом плеча, но било оружие наверняка, — когда почувствовал дыхание на шее.

В этот миг полыхнуло на луне, осветив небо жемчужным светом, и удивлённый Остиль увидел, что холка, шея, голова Твари не утопают в тумане — их просто нет.

Он хотел обернуться, чтобы глянуть на переднюю её половину, зашедшую со спины, на рога, отбросившие такую большую тень, но не успел.

Земляной (наблюдатель Александр Подольский)

Юля вспомнила о подземном чудовище, только когда ее похоронили заживо.

Гроба не было, поэтому пошевелиться она не могла. Холодная земля сдавливала со всех сторон. Это напоминало сонный паралич, бодрствование посреди кошмара. Сознание будто заперли в мертвом теле. Юля ослепла, провалилась в черное ничто. Совершенно беспомощная, она растворялась в пустоте и собственных мыслях.

Когда в детстве они с сестрой гостили в деревне, бабушка рассказывала о Земляном. «У него двенадцать когтистых лап, чтобы рыть. У него огромная пасть, чтобы глотать землю. Он ползает под домами людей и слушает. Когда кто-то ведет себя плохо, Земляной выкапывается. И уж если выкопался…»

Юля стала задыхаться. Как она могла забыть такое? Как могла оказаться здесь? По щекам катились слезы, сердце пробивало дорогу на поверхность — из грудной клетки, из могилы, из тьмы. Юля превратилась в ту маленькую девочку, которая обходила стороной ямы и каждую ночь в ужасе прислушивалась к звукам из погреба. Но теперь рядом не было старшей сестры, чтобы ее успокоить.

Все изменилось часа через три после захоронения. Юля вдруг поняла, что до сих пор жива. Более того, она научилась видеть на многие километры вокруг. Бесконечная система корней стала ее глазами и чувствами. Пришли вспышки. Люди, машины, города… Юля могла заглянуть куда угодно. Деревья, точно антенны, принимали сигналы с поверхности и передавали фантастически яркие образы вниз. Туда, где лежала новая хозяйка подземного царства.

Юля рассмеялась. Земля переварила ее, и проблемы ушли вместе с физической оболочкой. Загубленная карьера, неудачный брак, выкидыш — все это казалось мелочью в масштабах мира, который наконец ей открылся. Теперь она была центром планеты, ее ядром. Ей подчинялись растения и ползучая живность, она управляла течением рек, повелевала горами и холмами. Юля сама стала матерью землей.

И тут она услышала Земляного. Краски потускнели, вернулась чернота. Затих шепот деревьев. Только чудовище рыло ход к жертве.

Юля все поняла. Земля играла с ней, заманивала в ловушку, отвлекала… Чтобы накормить выползшее из ее чрева создание.

Юля пыталась кричать, звать на помощь, но лишь зря расходовала кислород. Под ней ворочалось, в бездонную тьму осыпались комья грязи. Лапы скребли рядом, земля дрожала. Что-то ухватило за ногу, и Юля взвыла. Царапнуло, хлынула кровь. Много крови. Она текла подземным ручьем, питая почву, вымывая неподвижное тело из ямы, заливая глаза, рот. Юля захлебывалась, перед ней кружили алые пятна. В каждую частичку ее кожи будто ввинчивались черви. Земляной ел.

…Свет резанул глаза. Юлю раскопали, сняли маску с дыхательным шлангом и вытащили из ямы. Ее подбадривали, поздравляли, хвалили, что продержалась целых двадцать минут. Кто-то аплодировал. Юля вдохнула полной грудью, вытерла слезы и улыбнулась. Ее до сих пор трясло, онемевшие конечности покалывало, из прокушенной губы сочилась кровь. Но на душе было так хорошо, спокойно. Словно все беды действительно остались в могиле. За время под землей в Юле что-то поменялось.

— Галлюцинации были? — хитро прищурив глаз, спросил инструктор.

— Черт, да. Обалдеть можно.

— Потом расскажешь. Пойдем сестрицу твою вызволять.

Это Катя привезла ее на тренинг «Перерождение». Организаторы завлекали возможностью открыть себя заново, заглянуть в неизведанные глубины души. И многое переосмыслить. Оказавшись в могиле (пусть даже неглубоко и под контролем профессионалов), смотришь на вещи совершенно иначе. Куче народу это помогло изменить жизнь.

Они подошли к захоронению, которое располагалось чуть дальше в лесу. Из земли торчал шланг, ребята раскидывали грязь руками, чтобы лопатой ненароком не покалечить клиента. Юле было немножко обидно, что ее вытащили из-за стонов и всхлипов, а сестра продержалась все сорок минут. Но Катя — это Катя. Она даже Земляного в детстве не боялась.

— Осторожно!

Земля просела и обвалилась. Инструктор отбросил в сторону перекушенный шланг. Это была не яма, а настоящий туннель. Стены его покрывали волосы, куски плоти, одежды. Он уходил вниз и резко загибался в сторону. Там, в сыром мраке, хлюпало и чавкало.

Земляной ел.

Эхо под мостом (наблюдатель Фредерик Канрайт)

Холодно.

Холодно-холодно-холодно, мама, почему всегда так холодно?

Мама, где ты?

Джонни лежал под мостом, забившись в самый темный угол, и тихо поскуливал. Он хотел есть. Он всегда хотел есть, сколько себя помнил. Хотел есть и боялся — боялся выглянуть из-под моста до захода солнца, боялся, что опять спустятся эти и будут его бить. Но больше всего он боялся, что ночью мама не придет к нему — или придет и будет молчать.

Он ненавидел, когда та молчала.

Сегодня опять была дохлая рыба. Она долго билась вспухшим брюхом о камни причала рядом с мостом, прежде чем Джонни заставил себя выудить ее из воды. От мертвых рыб ему было плохо, запах, этот запах преследовал его днями и ночами, но…

Но, в конце концов, какая разница, если с темнотой вернется мама, и все снова будет хорошо?

Хотя бы до утра.

Сколько Джонни себя помнил, он никогда не мог заметить момента, когда мама приходила. Просто становилось темно, и она появлялась, шептала «Джонни, мой маленький, маленький Джонни», тянула к нему руки, и Джонни плакал, слыша свое имя, и звал ее, и полз к ней. Только никогда не мог дотянуться.

И ни разу, сколько бы ни было таких ночей, он не видел ее лица.

Этой ночью мама не пришла.

Незадолго до рассвета в куче неподалеку — там, куда сверху скидывали мусор, отходы, а иногда и тела — он услышал то ли шорох, то ли поскребывание чего-то острого о камни.

— Мама?

Голос прозвучал хрипло, испуганно. Мама никогда не приходила извне. Она всегда была с ним. Внутри него.

«Джонни».

Голос. Это был ее голос. Джонни сорвался с места, подскочил к куче и начал рыть — голыми руками, отбрасывая полусгнившие рыбьи головы, банки, кости, тряпье. Пальцы разболелись, из-под ногтей сочилась кровь. Джонни дрожал всем телом, но продолжал раскидывать отходы, скапливавшиеся тут годами.

Из-под мусора показалось что-то тонкое и очень бледное, словно бы овитое пульсирующей паутиной, черной и маслянистой на ощупь. Джонни вскрикнул и отскочил. Споткнулся, рухнул на тощий свой зад и замер.

Из-под завала торчала детская рука.

«Джонни, ну, что же ты».

Он не мог заставить себя шевельнуться, но и отвести взгляд тоже не мог.

«Иди ко мне, Джонни».

Рука дернулась и стала шарить вокруг.

Джонни закричал. То, что выползло на камни, не могло быть его мамой. Оно и человеком-то быть не могло — не походило ни на одного из тех, что спускались под мост или тех, кто ходил по мосту. Даже на тех, кого сбрасывали вниз на кучу или изредка приносила река, оно не походило.

Но… ведь только мама и он сам знали, как его зовут.

Так?

Худое, слишком худое тело — словно рыбий скелет, с которого съели почти все мясо. Скелет, обтянутый бледно-синюшной шкурой, а поверх — что-то черное, пульсирующее, вьющееся по детским рукам и ногам, заползающее под длинные спутанные девичьи волосы и выше — по горлу к…

К лицу.

Если бы у нее было лицо.

На месте, где у людей обычно располагаются глаза, рот, нос, кости черепа — что угодно! — не было ничего. Только темнота — клубящийся, подрагивающий, постоянно меняющий форму сгусток тьмы. И голос, раздающийся у Джонни в голове.

«Что же ты, мой мальчик? Джонни, маленький мой, что же ты?»

Джонни зачарованно смотрел на стоящую перед ним фигурку.

Джонни еле дышал.

Джонни не мог поверить.

Это лицо — то есть, его отсутствие, тьма вместо него — именно так и выглядела мама. Когда приходила к нему. Когда звала его. Звала — этим самым голосом. Джонни медленно встал.

— Мама?

В ответ лишь молча протянулась рука — костлявая, страшно худая, обвитая черными нитями. Но Джонни даже не взглянул на нее. Он смотрел во тьму и видел лицо своей матери. Сделал шаг, другой. Наконец, не выдержал, обнял хрупкое тело и прижался к нему, закрыв глаза.

— …мама-мама-мама-так-холодно-мама-почему-так-холодно-мама-почему…

Джонни уже не видел, как из-под кожи существа начали выползать новые черные нити и медленно, одна за другой, впиваться в его собственное тело.

Через несколько минут все было кончено.

Джонни стоял с закрытыми глазами, держа в объятиях маленький бледный труп, не замечая, что с того исчезла черная сеть. Стоял и слушал раздававшийся в голове шепот: о том, что он теперь не один, что не придется голодать — никогда больше, — и никогда больше ему не будет так холодно, потому что они вместе, вместе…

Ночью мальчик Джонни вновь лежал под мостом, забившись в самый темный угол. Рядом белели дочиста обглоданные кости. Джонни свернулся в полудреме и тихо, сыто урчал. Мама снова была с ним. Внутри него.

Теперь уже навсегда.

Кажется, что-то не так (наблюдатель Аглая Вещикова)

В общем, я знаю, что не так. Примерно все. Все, к чему я прикасаюсь, ускользает, превращается в пиксели и распадается на глазах.

Началось все с одной маленькой точки грязно-черного цвета. Она жила и ждала на периферии взгляда. Она была совершенно обычной, скучной и распространенной проблемой, которую даже не озвучивают. До тех пор, пока не пропала. И этого я тогда не заметил, потому что начали пропадать вещи. Подумаешь, носок, он мне никогда не нравился. Подумаешь, чеснокодавилка, меня по-настоящему раздражало мыть все эти ее отверстия. Но пропуск. Но фотография кота. Тебе не предоставят никакого выбора. Теперь-то я это понимаю.

Я встретил ее однажды, задумавшись и остановившись посреди комнаты. Она прошмыгнула по коридору. Маленький черный зверек, размером с небольшую собаку. Небольшая собака — это все-таки довольно крупное животное для человека, у которого нет в доме никаких животных с тех самых пор. Где, кстати, моя фотография кота?

Мне уже чудятся всякие неведомые зверушки, надо же! Я с любопытством разглядывал себя, пытался увидеть, понять, что со мной не так, а надо было всего лишь обратить внимание на эту пробегающую мимо тварь.

Люди и вещи продолжали исчезать из моей жизни в произвольном порядке. Как будто я разрушаю четко выстроенный посудный мир своим слоновьим прикосновением. Постепенно сломалась вся техника, потерялись друзья, тихо не стало работы, и, не то чтобы я был особо близок с сестрой, но вот и она перестала отвечать звонки. И это ощущение распада на ровные кубики захватило меня в какой-то поток, и тогда я наконец увидел это.

Трехмерная восьмибитная тварь сидит посреди пустого стола, как будто (если бы могла) выпучив на меня свои пиксельные глаза, протягивая ко мне свои пиксельные щупальца.

На ней невозможно сфокусировать взгляд, как, впрочем, и на моей собственной руке. Мне показалось, что пальцы стали распадаться на ровные кусочки, и вот моя черепная коробка с треском ломается, отделяется ровный кусочек, делится на двадцать четыре кубика, каждый из которых делится еще на двадцать четыре, и…

Оно ненастоящее! Ненастоящая вещь, ненастоящая мысль. Но я настоящий! И я могу думать настоящими мыслями. Что делать с чудищем, которое расщепляет материю, с легкостью помахивая расщепляющимся в ноль хвостом? Выбросить в вакуум?

Я сижу один посреди комнаты, из угла рта капает слюна. Я притворился мертвым. Я очень хорошо притворился мертвым, и для этого зверька я больше не интересная игрушка. В комнате очень пусто. В очень большой комнате очень-очень пусто.

Исидор (наблюдатель Виталий Придатко)

— Здравствуйте, меня зовут Исидор, и я выневыживший.

— Здравствуй, Исидор!

Наступает тишина, мы все молчим и смотрим. Исидор похож на любого из нас, наверное. Он лысый, рыжий, чисто выбрит, баки курчавятся, брови куцые и густые, длинные и тонкие, глаза синие, черные, как смоль.

Насколько можно судить, он из простых выневыживших, ничем не отягощенных. Я вздыхаю: мне веселее всех. Всегда. Сегодняшний вечер не исключение.

— Расскажи о себе, Исидор, — предлагает Марта/ин, смачно почесывая в паху и разглядывая лак на ногтях одновременно.

— Я родился в простой семье, то есть, я хотел сказать, в неполной семье… — Исидор запинается. Понятное дело, так сразу рассказать о себе, чтобы было понятно, как трудно взрослеть двоесущностному человеку, — задачка не из легких. Впрочем, надо только вспомнить, что ты на собрании анонимных выневыживших, и тогда все заладится.

Мы, в принципе, скроены на один манер. В смысле, на минимум два разных — каждый.

— Начни от бифуркации, — доброжелательно советует Марта/ин, кивая и сморкаясь.

Исидор вздрагивает, но тут, среди своих, можно использовать даже настолько откровенные определения.

— Мой отец выиграл в лотерею поездку на Титан, включающую сафари.

А, ну, тут все ясно: классический случай, вероятностная акулопусия, как у Терри Твена или Летиши Каймс. Бывает. Вот мой старикан поехал на Шри-Ланку и там нарвался на настоящего тигра Шредингера. Уникальная тварюга, доложу я вам! Какая-то изощренная экспериментаторская сука ухитрилась вывести ген двойственного состояния и вкатить не самому добродушному созданию. А уж обнаружив, что он одновременно жив и мертв, тигруша съехал с катушек в темпе цепной реакции.

Недаром в контрактах на охотничьи вылазки в Шри-Ланку всегда стоит пункт о том, что ответственность полностью остается на кретине, который лезет в настоящий ад. Безлюдный с тех самых пор, как тигр закончил с лабораторией.

— Во время сафари не случилось ничего необычного, папа сумел убить подростка акулопусии и привезти его домой.

Мы ждем продолжения, слегка заинтригованные. Разные черты разрывают образы моих соседей все чаще. Волнение сказывается, что уж.

— Но мама, наслушавшись про Титан… всякого… в общем, она не совсем ждала папу, — Исидор мнется. И меняется. — Совсем не ждала.

Кто-то заржал — и заплакал одновременно. Кажется, Иволга Мартиника.

— Словом, папа застрелил любовника. Из ружья для охоты на акулопусию. А потом, когда мама ткнула папу ножом…

ПАПУ.

Я понимаю, что теперь уже хохочу в голос. Но остановиться — это выше человеческих сил. Одна радость — что другой я одновременно рычит от ярости, а может, от сочувствия.

Мы хлопаем отважному Исидору, покачивая головами. Мы смеемся украдкой, утирая слезы с морд.

Нет ничего удивительного в том, что монстры Шредингера убивают людей, которые одновременно становятся мертвы и живы не хуже самих чудовищ. Нет ничего удивительного и в том, что дети таких людей оказываются выневыжившими и страшно страдают в мире определенности, однозначности и линейности.

Но иногда это бывает смешно.

Адам (наблюдатель Юрий Некрасов)

У Владика были роскошные волосы. Густая львиная грива.

Мама так ими гордилась, расчесывала и всегда приходила вытереть голову после ванны.

— Смотри, какой хорошенький, — восхитился Владик, показывая на мелкую черную завитушку на белоснежном полотенце. Мама присмотрелась и завизжала.

— Это же вошь! — вот почему он так чесал голову в последнее время. Мама выскочила из ванной, а Владик еще раз прошелся полотенцем по волосам. На него высыпались сразу несколько вшей.

Машинки дома не было, а резать волосы канцелярскими ножницами мама боялась.

— Вроде, их мыли керосином, — плакала она, — там же еще гниды!

Владик рассматривал в зеркале белые точки вшиных яиц и совсем не переживал.

— Ну, ладно, чего ты? — утешал он маму, но та рыдала еще сильнее. Владик даже позволил залить себе голову «Дихлофосом» и лег спать в шапочке из полиэтиленового пакета из-под хлеба. Крошки сыпались ему на уши, но он терпел ради мамы.

Мама долго не могла уснуть. Владик видел это по свету из-под двери. Наконец она утихомирилась. Свет погас.

Голова болела. «Дихлофос» делал мысли липкими. Они медленно текли по лбу.

Владик почти уснул, когда почувствовал, как что-то толкается у него в кулаке. Он не стал включать лампу, а посветил телефоном. На ладони сидел вошь. Был он с ноготь размером.

— Поговоришь со мной? — у вши оказались внезапно умные, грустные глаза.

— Угу, — кивнул Владик. Глаза слипались, но вошь был такой одинокий.

— Ничего, если я закурю?

Мальчик помотал головой.

Вошь сел на заостренный хвост панциря, закинул нижнюю ногу на ногу, достал трубку с длинным чубуком и спросил:

— Плохо?

— Мама, — поджал губы Владик.

— Мама твоя добрая, богобоязненная женщина, — сказал вошь, с удовольствием затянувшись, — но нельзя забывать: мама — не Бог! Ты.

Мальчик зевнул. Спать хотелось немилосердно.

— Может, я пойду спать туда? — вошь ковырялся средней лапой в трубке и явно чувствовал себя неловко.

— Ладно, — уронил голову Владик, вошь сполз с ладони и нырнул под дверь.

Мама не разбудила его утром, не позвала Владика к завтраку и в школу его не повела. Мальчик вышел в коридор, дверь в мамину комнату оказалась плотно закрыта. Он постучал, но никто не ответил.

Владик нашел в холодильнике молоко, помыл яблоко, но есть не смог. Голова гудела, мир плавал в мутной мыльной воде. Только теперь мальчик вспомнил о «дихлофосной» панаме. С удовольствием содрал ее, скомкал и выбросил в мусорку.

Где же мама? Владик набрал ее номер, но звонок донесся из маминой комнаты. Она не любила, когда сын входил без спроса.

Владик постучал. Никто не ответил.

Здесь было темно. Мама лежала, зарывшись в одеяло. В комнате скверно пахло. Владик раздернул шторы. Мама шевельнулась.

— Мам, — Владик испугался, что сейчас она начнет кричать, но это была не мама. Владик увидел заостренный хвост вши, исчезающий под одеялом.

— Мам! — уже испуганно крикнул мальчик. Что-то происходило там, под одеялом. Страх обжег низ живота, Владик прижал к нему ладони, чтобы не описаться.

— Мама! — наконец он сдернул одеяло и увидел, что вошь вырос до размера кошки и пытается спрятаться в маминой подмышке.

— Вылезай оттуда! — завопил Владик, мама лежала так неподвижно, он схватил ее за плечо и тут же отдернул руку. Холодное! Твердое!

Вошь дернулся и исчез где-то под мамой. Владик заревел и бросился в ванную, схватил «Дихлофос» и швабру. Сейчас он ему покажет.

Вошь сидел на подушке, рядом с маминой головой. Что-то странное произошло с ее кожей и волосами. Они стали белыми и жесткими.

— Не надо, — поднял верхние и средние лапы вошь. — Ты же Бог, Царь, ты создал меня по образу и подобию.

— Я тебя не хочу! — завопил Владик. — Уходи!

— Вот, — растопырил лапы вошь, — вот именно! Я пошел. Мне надо наружу. Я буду давать имена зверям и предметам. Они ведь забыли свои имена. А иначе — смерть! Безымянные, они просто сойдут с ума. Как ты пра…

Владик ударил его шваброй, и когда вошь полетел на пол, направил на него густую струю «Дихлофоса». Вошь упал на спину и забил лапами. Мальчишка еще несколько раз ударил палкой, как дубиной, потом как копьем.

От «Дихлофоса» в комнате нечем стало дышать. Кашляя, Владик распахнул окно. Во дворе бегали маленькие дети, катали снеговика. Потом отвлеклись на собаку, которая бежала и вдруг упала.

За спиной раздался шорох. Мальчик дернулся и выставил перед собой швабру.

Мама сидела на кровати и до предела разевала рот, точно кусала воздух. На полу лежал папа, в одежде и ботинках. Владик так давно его не видел.

— Где был папа? — тот лежал на спине, широко открыв глаза и рот. Из его ноздри вылетела муха, ударилась о плафон на потолке и упала на кровать.

— Владик, — мама подняла на мальчика мокрые злые глаза, он попятился. Уперся в окно и через комнату отскочил к двери.

— Почему папа так лежит? — не уступил он, отступая в коридор.

— Он хотел уйти от нас, — мама встала и пошла к сыну, раскачиваясь из стороны в сторону. Владик увидел, что щека у нее сухая и треснувшая, как скорлупа, и внутри ничего нет.

— Не надо, — захныкал мальчик. Левая нога мамы подломилась, она упала. Владик увидел, как крошатся пальцы на ее руке, будто мелки. Он не выдержал, захлопнул дверь и прижался к ней лопатками. В дверь слабо стукнули. Что-то трещало и сыпалось с той стороны. Мама его звала? Мальчик держал изо всех сил. Потом все стихло.

Так он просидел чуть больше часа. В животе заурчало. Владик пошел на кухню, налил молока, отпил и выплеснул. В кружке плавала черная пенка. Из всей еды съедобным оказалось только яблоко. Откуда оно взялось, Владик не помнил. Он съел его вместе с огрызком и косточками. По телу разлилось тепло. Мальчик улыбнулся. Зато не надо идти в школу.

Он вернулся к себе в комнату, достал «Лего» и начал строить замок в пустом аквариуме. Тот пах засохшим морем.

О подоконник что-то ударило. Потом размазалось о стекло. Владик встал.

За окном шел дождь из птиц. Они падали и падали.

Владик поплотнее задернул шторы и надел наушники.

Книга на полке над пустым аквариумом

…Важно упомянуть, что при Амьенском монастыре был скрипторий — целый лабиринт из узких длинных комнат, где днем и ночью при свечах работали переписчики. Именно там родились книги, которые ныне являются жемчужинами в коллекциях исторических музеев и частных библиотек. Например, правила управления консисторией «Веселой науки» Гильома Молинье, или четыре книги истории Рихера Реймского, или «Песнь о крестовом походе против альбигойцев» за авторством клирика Гильема из Туделы и анонимного поэта из свиты Раймона VII.

В 1939 годы было найдено письмо одного из настоятелей монастыря. Судя по его тексту, все книги, проходившие через руки переписчиков в Амьене, обязательно получали дополнительный, «дублирующий» экземпляр, который отправлялся в местное хранилище. В стенах и полу скриптория было скрыто четыре обширных шкафа, которые на протяжении нескольких столетий наполнялись редкими текстами. К величайшему сожалению историков, тщательное обследование здания показало, что эти хранилища пусты, причем опустошены они были совсем недавно, судя по свежим царапинам на замках и дверцах.

Остается лишь надеяться, что через некоторое время потерянные фолианты всплывут в частных коллекциях. Особенную ценность, по мнению медиевистов, представляет «Книга странных существ» — бестиарий, привезенный для переписи в Амьен из Тулузы в 1208 году трубадуром Юргеном Авени.

Благодарности

Благодарности писать сложно. Вроде как, надо всего-то сделать подводку в духе «хей-хей, у нас все получилось, и книга родилась на свет», однако в тот момент, когда я пишу эту строку, книге еще только предстоит отправиться в долгое путешествие через издательство и типографию, а потом по городам и странам. А я составитель-полуночник, застрявший в тексте между настоящим и будущим, в поиске слов, которыми очень сложно передать всю степень «спасибо» для читателей.

Но я все-таки попробую.

Во-первых, спасибо Алене и Юргену — людям, которые сделали максимум для того, чтобы «Бестиарий» состоялся. Причем это был не просто материальный вклад. Они беспокоились о судьбе книги, писали мне, дарили кучу вдохновения. Некоторых сюжетов без них просто не было бы. Именно для Алены у существа с обложки появилось имя (теперь я знаю, что его зовут Вирр), а Юрген стал ключевым персонажем редакторского разудалого постмодерна.

Во-вторых, спасибо тем людям, для кого написаны отдельные сказки. Я очень надеюсь, что вам понравится. Конечно, можно было бы угадывать, что для кого, но это уж слишком — поэтому напишу, как есть. Для Вали придуман «Дырчатый берег» и мир, в котором ласточка считается волшебным существом, для Люси — «Фаленопсис» и люди-бабочки, а для Даши — «Вирр», который может быть невидимым, но всегда рядом и приносит радость.

Пункт «в-третьих» будет огромен. Как и мое ощущение тепла от существования в мире этих читателей.

Персональная благодарность и вот такая вот охапка «спасибо!». «ура!» и «как здорово, что вы есть!» для следующих прекрасных личностей: Trin, Aberforth, Amon-Shi, Светлана Чирва, Дмитрий Лазарев, Tallos, Артем Харламов, Любовь Воробьева, Лена Bulyukina, Михаил Левитин, Дмитрий Константинов, Сергей Пляка, Александр Горбачев, Anika, Darkmeister, I.E.Borunov, Анна Бурденко, Laad, Андрей Малышкин, Василина Власова, Gest025, Владимир Шенкель, Antimony Fyr, Darwen, Алекс де Клемешье, Lenbur, Лора Радзиевская, Полина Матыцына, Fiodor, Tigra178, Владимир Макаренко, Ellf.ma, Ivan Sennikov, Halva, Zwezda, Лада Черненко, Михаил Кашников, AliaMayuri, Илья Стюжнев, Елизавета Ласкина, H3LL0KITTY, Екатерина Гракова, Artana, Alldsaiw, Дима Малков, Shack4839, Nelle, Кирилл Кованов, Dreamwalk3r, Karsagirl, Greymage, Imoto FF, Гема Власова, Benedict, Kupp, Мария Волкова, Анна Степанова, Alek, Arve_veri, Aza3ello, Брисоль, Alsu, Kitycool, Blimnula, Аня Татьянкина, Настя Золотова, Татьяна Золотова, Елена Дорохова, MaxKamm, Ян Науменко, Katenkart, Евгений Байдаков, Яна Шафранская, Людмила Зимина, Александра Щапова, Ильмаяр, Евгений Шилин, Фантом, Ольга Синенькая, Антон Красильников, Дана Климашевская, Михаил Нейжмаков. Вы очень классные.

Также спасибо всем тем, кто купил просто электронную версию книги, кто рассказывал о нашем проекте на своих страницах в соцсетях, кто преодолел систему авторизации на сайте, кто заинтересовался странными существами — и этим самым дал им пинка в сторону «живи давай! на бумаге, на экране, в текстах и вообще».

Теперь можно выдохнуть и перейти к художникам. Ребята, вы неимоверно крутые. Катерина Покидышева, Татьяна Холопенко и Борис Рогозин, вы делаете такие иллюстрации, что… Короче, вы все и сами знаете. Много раз говорила до этого и потом еще скажу: это именно то, что нужно.

Отдельно хочется просто обнять Надежду Сиверс вместе с существом с обложки. Ты делаешь настоящее волшебство. Как-то так:)

Но главные люди, без которых «Книги странных существ» не случилось бы — это авторы. Именно вы сделали мир «Бестиария» живым. Ваши рассказы — это то, что вдохновляло меня, когда этот проект был еще только задуман. И именно вас благодарю за то, что он в итоге получился. Спасибо! Я желаю вам, чтобы вашими рассказами зачитывались, чтобы ваших странных существ любили и боялись, чтобы им удивлялись, чтобы задумывались о них и запоминали, чтобы над ними смеялись и печалились. Пусть текст вырастает во что-то большее, чем просто текст. В конце концов, это и есть та книжная магия, которую мы любим больше всего.

Content

Бестиарий
Книга странных существ

БАЙКИ О ПРОШЛОМ

Книга странных существ

Радужный Зверь (скриптор Олег Титов)

Желанник (скриптор Александр Удалов)

Ночная кобыла (скриптор Анастасия Шакирова)

Зелье (скриптор Наталья Козельская)

Имраска (скриптор Максим Тихомиров)

Bergatrollets frieri (скриптор Фредерик Канрайт)

Мелодия (скриптор Анастасия Неведрова)

Дырчатый берег (скриптор Александра Давыдова)

Любимица (скриптор Максим Тихомиров)

Чудовище (скриптор Наталья Котрасева)

Дети Арахны (скриптор Наталья Васильева)

Черный кочегар (скриптор Дмитрий Колодан)

Дожди по вечерам (скриптор Виталий Придатко)

Цезарь хочет, чтобы ты умер (скриптор Фредерик Кантрайт)

Не думать о белой обезьяне (скриптор Ирина Сереброва)

Курица Раба (скриптор Дмитрий Висков)

Вера (скриптор Виталий Придатко)

ОНИ СОВСЕМ РЯДОМ…

Упорно ищем. Ждите (очевидец Виктор Колюжняк)

Под собой не чуя ног… (очевидец Виталий Придатко)

Найденная на дороге (очевидец Татьяна Минасян)

Феденька (очевидец Татьяна Томах)

Шесть (очевидец Алексей Бурштейн)

Улитка (очевидец Андрей Загородний)

Ммузыка (очевидец Анастасия Бушмакина)

Фаленопсис (очевидец Александра Давыдова)

Бабочка из баночки (очевидец Алексей Верт)

Встречаемся у памятника (очевидец Анастасия Шакирова)

Тень (очевидец Андрей Буров)

Наши все тридцать (очевидец Наталья Федина)

Кумо (очевидец Наталия Лиске)

Сфинкс (очевидец Наталья Маркелова)

Каменная глотка (очевидец Сергей Королев)

Дэв (очевидец Александр Бачило)

Жестокая щедрость (очевидец Сергей Пальцун)

Дух (очевидец Дарья Зарубина)

Шиш (очевидец Сергей Малицкий)

Осторожно — желтый! (очевидец Наталья Васильева)

Лизун (очевидец Олег Титов)

Ух ты, египетская рыба! (очевидец Алексей Донской)

Починка (очевидец Ольга Толстова)

Старый Свэн и нерадивый Фрэнк (очевидец Альбина Сергеева)

Пробка (очевидец Юлия Рыженкова)

Вирр (очевидец Александра Давыдова)

Сильный бобер с ледяных пустошей (очевидец Сергей Онищук)

Дед Мазай и монстры (очевидец Олег Кожин)

…И В БУДУЩЕМ ТОЖЕ

Мечете (агент Сергей Беляков)

Чемодан (агент Александр Удалов)

Пир для короля (агент Федор Береснев)

Закрывающие (агент Сергей Онищук)

Рубиновый дождь (агент Максим Тихомиров)

Шуня (агент Александр Удалов)

Майя (агент Аркадий Рух)

Такая работа (агент Алексей Бурштейн)

Птица Фе (агент Дарья Зарубина)

Бумажные звезды, бумажные города (агент Шимун Врочек)

Проблемы навигации в условиях затрудненной видимости (агент Евгений Хмеленко)

Нечто недостающее (агент Виктор Колюжняк)

ВООБРАЖАЕМЫЕ «ДРУЗЬЯ»

Живое воображение (наблюдатель Владимир Аренев)

Чудовища из сна (наблюдатель Шимун Врочек)

Спокойной ночи (наблюдатель Эня Ренцова)

Крылатый еж (наблюдатель Александр Богданов)

Маринование дикого морского имбиря (наблюдатель Наталья Федина)

Прошлое подобно камнепаду (наблюдатель Виктор Колюжняк)

Пыль (наблюдатель Александра Давыдова)

Памятники (наблюдатель Эльдар Сафин)

Яоман (наблюдатель Александр Бачило)

Имя мне… (наблюдатель Лев Самойлов)

Демон обыденности (наблюдатель Виктор Колюжняк)

Шуршунчик ляпотный (наблюдатель Эльдар Сафин)

Бессилие (наблюдатель Виталий Придатко)

Плесень (наблюдатель Александр Подольский)

Чисть (наблюдатель Дарья Зарубина)

Театр (наблюдатель Сергей Пономарев)

ГУП Мосгортранс (наблюдатель Татьяна Вуйковская)

Зверь с серебряной шкурой (наблюдатель Карина Шаинян)

Остиль (наблюдатель Алексей Провоторов)

Земляной (наблюдатель Александр Подольский)

Эхо под мостом (наблюдатель Фредерик Канрайт)

Кажется, что-то не так (наблюдатель Аглая Вещикова)

Исидор (наблюдатель Виталий Придатко)

Адам (наблюдатель Юрий Некрасов)

Книга на полке над пустым аквариумом

Благодарности