Норман Льюис

БЕГСТВО ОТ МРАЧНОГО ЭКВАТОРА. ГОЛОСА СТАРОГО МОРЯ

Художник-публицист и его книги

Видного английского писателя Нормана Льюиса (род. в 1908 г.) едва ли необходимо представлять советскому читателю: из четырнадцати его романов половина переведена на русский язык и издана в Советском Союзе[1], да и роман «Бегство от мрачного экватора» (1972), публикуемый в этом томе, уже печатался в журнале «Знамя» (1983, № 11–12). Таким образом, этот маститый автор, которого Грэм Грин в беседе с советским исследователем В. В. Ивашевой назвал одним из лучших прозаиков Великобритании, у нас хорошо известен.

Н. Льюис относится к числу писателей, обращающихся к наиболее актуальным и жгучим проблемам современности. Этнограф и антрополог по образованию, сотрудник военной разведки союзников в годы второй мировой войны, служивший на территории Северной Африки и Италии, литературную деятельность он начал с журналистики. Его первый роман «Caмapа» увидел свет в 1949 г., и с 1950-х годов Н. Льюис целиком отдается литературной работе. Уже в первых выступлениях Льюиса-романиста проявилась характерная особенность его манеры — ясно и ярко выраженное публицистическое начало. Журналистика была и остается неотъемлемой частью опыта писателя и человека, отмечавшего: «Работа журналиста дает мне возможность путешествовать и воочию наблюдать, как творится история. Собранные в поездках впечатления я переосмысливаю и воплощаю в ткань моих романов». Перо очеркиста действительно ощутимо во всех его произведениях. Первые романы Н. Льюиса «Самара» и «В лабиринте» (1951) в свое время были восприняты читателями и критикой у него на родине не столько как художественные, сколько как документальные произведения, и для этого имелся свой резон. Видимо, именно журналистика подсказала Н. Льюису для «Самара» форму романа-репортажа, где конфликт решен не в раскрытии и противоборстве человеческих характеров, а в столкновении политических реалий, где главную смысловую нагрузку несет краткая выразительная зарисовка, а действующие лица показаны «со стороны» — в жесте, поступке, произнесенном слове. Роман, повествующий о предыстории и обстоятельствах гибели алжирской деревеньки, уничтоженной колониальными карательными частями — обычный эпизод периода борьбы французских колоний Магриба за независимость, — построен в подчеркнуто репортажном «ключе», когда говорят сюжетно оформленные факты, лишенные авторского комментария.

С этой точки зрения романы Н. Льюиса иной раз оставляют впечатление большей документальности и объективности, отстраненности и фактографичности, чем его же чисто очерковые книги. Последних у него немало. Есть среди них выдержанные в традиционных жанрах «путевых зарисовок» («а travel-book») и «дневника» — «Явление дракона: Путешествие в Индокитай» (1951), «Золотая земля: Путешествие по Бирме» (1952), «Под переменчивым небом: Поездки романиста» (1959), «Неаполь’44» (1979). В последней книге автор воссоздает по дневниковым записям жизнь города накануне и после изгнания немецко-фашистских оккупантов.

Есть и написанные в жанрах, получивших распространение в послевоенное время: книги-исследования («Почитаемое общество», 1964 — разоблачение мафии как социального и исторического института) и книги-воспоминания, отнюдь не тождественной биографическим или литературным воспоминаниям. Такой и является вошедшая в этот сборник книга «Голоса старого моря» (1984).

Внимательный читатель отметит, что при всем блестящем владении искусством пейзажа и того, что принято именовать «местным колоритом», Н. Льюис в основном сосредоточен здесь, как, добавим, и во многих других произведениях, на живописании человеческих типов и обычаев, в чем, скорее всего, проявляется этнографический аспект, окрашивающий подход автора и к чисто художественному материалу. Этнографический интерес, богатая и занимательная информация антропологического плана показательны для всех без исключения книг Н. Льюиса, о чем, в частности, свидетельствуют страницы «Бегства от мрачного экватора», где автор повествует об эксперименте американского миссионера Уильямса по обращению индейцев чоло в святую веру или описывает ежегодный ритуал в честь Святой девы Лос-Ремедиос.

Опыт журналиста и очеркиста органически воплощен в стиле зрелых романов Н. Льюиса: в лаконизме письма, в умении вести повествование с ориентацией на подтекст, в емкости метафоры и эпитета, в неожиданных и оттого успешно «срабатывающих» публицистических переходах от иронии к сдержанной патетике, от пространного описания к протокольному письму, когда подчеркнутая сухость изложения, лишенного эмоциональной окраски, вступает в контраст с эмоциональной остротой эпизода. И в творческой лаборатории Льюиса это, конечно, весьма существенная сторона взаимодействия публициста, придерживающегося строгих фактов, и художника, создателя собственного художественного мира. Не менее важным, однако, представляются определяющие характеристики этого вымышленного мира, в своих главных закономерностях отражающего — и выражающего — ту реальную историческую и политическую действительность, которая есть источник, объект и жизненная среда идеологически заостренной злободневной публицистики. Впечатляет последовательность, с какой Н. Льюис снова и снова избирает местом действия своих произведений страны и регионы, которые становятся ареной ожесточенной борьбы за свободу против различных форм угнетения: Алжир периода «грязной войны» («Самара» и «Зримая тьма», 1960); Бирма и Лаос, освобождающиеся от британского господства («В лабиринте» и «Одинокий паломник», 1953); Испания с ее накалом внутренней оппозиции франкизму («День лисицы», 1955, и «Десятый год от прибытия корабля», 1962). Наконец, Латинская Америка, самый «освоенный» писателем регион: Гватемала — контрреволюционный переворот 1954 г., инспирированный США («Вулканы над нами», 1957); Куба — сначала батистовская, а затем социалистическая, охраняющая завоевания Революции от посягательств извне («Малая война по заказу», 1966; «Сицилийский специалист», 1975; «Поездка на Кубу», 1981); Боливия, где заправляет немецкая колония, основанная сбежавшими от возмездия фашистскими недобитками и превратившаяся — при небескорыстном пособничестве диктаторского режима — в настоящее государство в государстве («Компания „Гезельшафт“», 1979).

Формирование мировоззрения и стиля Н. Льюиса пришлось на конец 1940-х — начало 1950-х годов, время нарастания, расширения и обострения национально-освободительной борьбы народов, радикального углубления кризиса мировой и британской колониальной системы. Для Великобритании, самой старой и могущественной из колониальных держав, развал Британской империи и поиск новых форм сохранения своего влияния в бывших колониях явились проблемами первостепенной важности. Они, естественно, включали в себя не только экономику, но и вопросы политики, идеологии, социологии, культуры, общественного сознания и в силу этого — литературы. Естественным поэтому было обращение многих художников слова Великобритании к изображению и осмыслению послевоенного исторического процесса и его воздействия — прямого и косвенного — на умы, чувства и миропонимание соотечественников. «Закат» колониальных империй, национально-освободительные движения в угнетенных и зависимых странах, происки неоколониализма, принимающего многообразные новые личины, и выбор человеком, англичанином или представителем другой нации, достойной позиции в быстро меняющемся мире и противоборстве сторон — все эти темы властно вторглись в литературу и зазвучали у авторов, отличающихся далеко не передовыми умонастроениями или занятых совсем другими проблемами, например в «колониальных» романах Д. Хэнли «Консул на закате» (1950) и «Пьющие мрак» (1955) или в романах К. Макиннеса о лондонской люмпен-молодежи «Город черной масти» (1958) и «Абсолютные новички» (1960).

Тогда ходом истории было вызвано к жизни значительное литературное явление — английский антиколониалистский и антиимпериалистический роман, представленный книгами таких известных в Советском Союзе писателей, как Д. Олдридж или Д. Стюарт, автор «Неподходящего англичанина» (1955) и «Круглой мозаики» (1965). К числу основоположников этой новой разновидности романного жанра относится и Н. Льюис.

Творческий почерк мастеров такого романа различен: парадоксальную, глубоко психологическую, с сильным элементом гротеска прозу Гр. Грина-создателя «Тихого американца» (1955) и «Нашего человека в Гаване» (1957) — трудно спутать, скажем, с социально-философским, тяготеющим к эпичности повествованием Олдриджа или нравоописательной сатирой Стюарта, развивавшего традиции английского «романа воспитания». Однако всех этих писателей, несомненно, сближало общее понимание хода послевоенной истории, проникновение в ее социально-психологическую «механику», умение нащупать и выявить главное и характерное в привлекающем их творческое внимание жизненном материале. Нельзя не упомянуть и о том, что сам этот материал, случалось, бывал однотипным — так уж распоряжалась все та же история, — и тогда в произведениях различных авторов возникали не только идейные параллели, но и очевидные сюжетные «переклички», как, например, между «Тихим американцем» Гр. Грина и опубликованным двумя годами раньше «Одиноким паломником» Н. Льюиса.

В этом последнем романе усталому, опустошенному англичанину Крейну, управляющему филиалом британской компании в Лаосе, Н. Льюис противопоставляет американца Конфельта, «эксперта по рису», засланного сюда с отнюдь не земледельческой программой. Щедро оделяющий туземных ребятишек жевательной резинкой и сбегающий с матча по боксу (мордобой, увиденный вблизи, действует ему на нервы), Конфельт такой же чистюля в повадках и так же страшен по существу, как гриновский Пайл. Навязчивая идея Конфельта — сжечь напалмом полосу прибрежных деревень, чтобы изолировать Лаос от бывшего французского Индокитая. Несколько сотен жизней, внушает Конфельт Крейну, — не столь уж большая цена за то, чтобы «уберечь лаотянцев от поветрия коммунистической заразы». Этот людоедский вариант американского прагматизма Крейн образно именует «математическим гуманизмом». В обмен на контроль над побережьем Конфельт предлагает управляющему продление концессии еще на двадцать лет — еще два десятилетия безмятежного существования Крейна в «царстве лотоса». Крейн отказывается, больше того, узнав, что за Конфельтом охотятся патриоты, он и не думает предупреждать того об опасности.

Молчание управляющего воспринимается как суд автора над Конфельтом — точно так же, как молчание Фаулера у Грина, обрекающее Пайла на гибель, — недвусмысленный авторский приговор «тихому американцу».

Казалось бы, случайное совпадение типажа и сюжетных коллизий, но есть в нем своя закономерность: в обоих случаях оно продиктовано верностью художественных образов жизни, их соответствием реальности.

Любопытно, что, разрабатывая сюжет «Одинокого паломника», Н. Льюис обратился к сходным с гриновскими приемам письма и авторского комментария — к переходящей в гротеск иронии и «фигуре умолчания», предполагающей активное дорисовывание самим читателем изображаемой политической и психологической ситуации по тем немногим, хотя и предельно выразительным ориентирам, что содержатся в тексте. Есть моменты общности и в художественной трактовке двумя писателями латиноамериканской действительности, что неудивительно: действительность-то одна и та же. У Грина это гротеск, граничащий с гиньолем, то прикидывающийся абсурдом, то оборачивающийся жутковатой «готикой», от которой отвратительно попахивает вполне реальной насильственной смертью, — «Наш человек в Гаване», «Комедианты» (1966), «Путешествия с тетушкой» (1969), «Почетный консул» (1973). У Н. Льюиса в перечисленных выше романах и в «Бегстве от мрачного экватора» — гротеск в сочетании с хроникой событий, псевдорепортажем и тщательной стилизацией под факт.

Подняв прессу тех лет, можно было бы, вероятно, установить, «списан» ли изображенный в «Бегстве…» государственный переворот в Колумбии с действительного, и если да, то следует ли автор в данном случае исторически реальным событиям о той же точностью, с какой в «Вулканах над нами» он изобразил переворот 1954 г. Впрочем, не так уж это и важно: речь ведь идет о произведении художественной литературы, а в нем, даже когда оно создано на строго документальной основе, значима не столько точность описания конкретного факта, сколько выразительность художественной трактовки этого факта как проявления определенных тенденций, законов и обликов меняющейся действительности, которая существует в историческом и социально-политическом измерениях. С такой точки зрения «Бегство…» интересно не географической приуроченностью сюжета, а тем, что показанные в романе события и обстоятельства характерны не для одной Колумбии, но для континента в целом. Образно говоря, Н. Льюис рассказывает здесь «обыкновенную историю», повторявшуюся не раз и не два и с абсолютной убедительностью раскрывающую природу того, что происходит во многих странах Латинской Америки.

Не предваряя знакомства читателя с этой увлекательной, построенной по канонам политического детектива книгой, попробуем выделить в ее сюжете ряд узловых проблем.

Как наиболее существенные для латиноамериканской действительности Н. Льюис отмечает четыре социально-политических фактора: обнищание основной массы населения, постоянное возникновение и смена диктаторских режимов, непрекращающееся вмешательство США во внутренние дела континента и — прямое следствие всего этого — непрерывный революционно-освободительный процесс, принимающий самые разнообразные формы, подчас крайне рискованные и отдающие леваческим авантюризмом, когда революцию пытаются совершать на неподготовленной почве, при отсутствии в стране революционной ситуации.

Картины жизни угнетенных слоев народа, как уже отмечалось, очерчены в романе пером профессионального этнографа, а социальные контрасты выявлены с принципиальной меткостью и лаконичной емкостью репортажа, при том что манере Н. Льюиса чуждо смакование сенсационных подробностей, «сырого» жизненного материала, рассчитанное на любителей острых ощущений. В результате на страницах книги четко, логично и художественно обоснованно выписан классический, хотя никоим образом не устаревший феномен существования двух наций внутри одной, а такое типическое по сути и распространенности латиноамериканское явление, как режим диктатуры, утрачивает под пером Н. Льюиса оттенок некоей роковой, сугубо континентальной предопределенности (или предрасположенности), теряет привкус национального проклятия и воспринимается как естественная форма государственного устройства, способная в местных условиях с наибольшим успехом обеспечить господство верхов над низами.

Советскому читателю, знакомому с далеко не однозначными, но впечатляющими в своем закоренелом коварстве фигурами «отцов парода» из ставших хрестоматийными латиноамериканских романов А. Роа Бастоса «Я, Верховный» (1974), А. Карпентьера «Превратности метода» (1974) и Г. Гарсиа Маркеса «Осень патриарха» (1975), образ потенциального диктатора генерала Лопеса в книге Н. Льюиса может показаться мелкомасштабным, а личность генерала — маловыразительной, не отвечающей представлениям о «железной руке». Но в том-то и парадокс, что Н. Льюис тем самым ненавязчиво дает понять читателю, что вопрос вовсе не в личности, а в том, что за ней стоит. Стоит же за ней, и в этом у читателя не остается никаких сомнений, машина подавления — армия и полиция, которые по логике вещей принимают сторону консерваторов, а уж в Латинской Америке, как многократно подтверждала история, диктатура — это квинтэссенция консерватизма, его абсолютное выражение. Диктатура же, что в полном соответствии с истиной доказывает Н. Льюис, намертво сращена с особо мерзкими институтами подавления — тайной полицией, охранкой и персональной диктаторской «опричниной».

Положительные черты Лопеса, как, впрочем, и отталкивающие, для Н. Льюиса не более чем объект иронии.

Философская невозмутимость и благожелательность генерала гротескно преломлены в либеральном мягкосердечии начальника тюрьмы, который редактирует поэтический журнал своих заключенных под названием «Возрождение». Генерал Лопес «уравновешен» в сюжете шефом тайной полиции Араной и его мастерами по пыточной части, а все вместе они уравнены в том, что судьбами страны и их собственными распоряжаются не они сами, но американские монополии, руководствующиеся одним соображением: получат ли они 49 % или 51 % акций национальных рудников. Эту зависимость формулирует на демагогическом языке официальных сообщений американский миссионер, одно из главных действующих лиц книги: «Даже Лопес не в силах остановить прогресс. Машина запущена, обратного хода нет. Затронуты интересы слишком многих людей».

Суждение подтверждено всем развитием интриги и ее развязкой, в которой не последнюю роль играют два американских вертолета — их экипаж забрасывает напалмовыми бомбами индейскую деревню, заживо сжигая всех ее жителей и повстанцев из перешедшего границу отряда. Бесподобной иронии исполнен диалог генерала и двух доверенных лиц американской монополии, именующих себя «геологом» и «инженером»:

— Двенадцать человек (численность отряда. — В. С.) — ничто против целой страны.

— Не только против одной страны. Против свободного мира.

— Ах, да, я забыл про вертолеты. Конечно, и против свободного мира.

Проникновение американского капитала, обеспечившего по каналам ЦРУ необходимые генералу вертолеты, показано Н. Льюисом как сочетание политического и прямого военного вмешательства «свободного мира» во внутренние дела суверенного государства. Как дополняющая такое вмешательство форма духовного порабощения народа трактуется в романе работа американской миссии по обращению индейцев чоло в христианство. С этой сюжетной линией в творчестве Н. Льюиса вновь возникает тема «тихого американца». Напористого и делового миссионера Уильямса, носящего гротескное имя Грааль, трудно назвать «тихим», но суть здесь не в манере держаться, а в отталкивающе бесчеловечной при внешнем ее благолепии деятельности, цель которой — поставлять на рудники дешевую и идеологически обработанную рабочую силу — находится в полной гармонии со средствами: «Накопленный опыт подсказывает, что единственным средством убеждения сопротивляющихся является голод».

Образ Грааля Уильямса обнаруживает преемственность с образом Конфельта («Одинокий паломник») и в особенности с образом Элиота («Вулканы над нами») — главы гватемальского отделения американской кофейной компании и автора «Плана по устройству индейцев-чиламов». И вновь писатель, опираясь на контраст, возникающий между ровной и сдержанной интонацией объективного описания, близкой искусству строгого репортажа, с одной стороны, и велеречивостью упоенных собою «цивилизаторов», — с другой, вскрывает существо политики американских благодетелей по отношению к коренному населению континента как демагогически закамуфлированный геноцид: «Мы помогаем индейцам обрести Иисуса доброго, кроткого и милосердного, но это требует большой организационной работы. В наше время обращение в христианство осуществляется так же, как любая программа экономической помощи. Мы разработали всеобъемлющую стратегию, которая кратчайшим путем может привести к желаемым результатам».

«Всеобъемлющая стратегия» Уильямса подобно «Плану» Элиота сводится к тому, что индейцев, как скот, содержат в военизированном городке с тюремным распорядком, и в обоих случаях индейцы находят способ противостоять — умирают в поселении Элиота, бунтуют и снова впадают в «язычество» (то есть возвращаются к древним верованиям и обрядам) в миссии Уильямса, которую метко аттестует сотрудник английского фонда «Благотворение»: «какая-то птицеферма для людей».

Фигура Уильямса настолько весома в идейном замысле книги и ее общей структуре, что именно этому персонажу автор «доверяет» непосредственно выразить параноидальный синдром, составляющий идеологическую подоплеку политического лицедейства, описанного на страницах романа: «Теперь коммунистами казались ему все — и так называемые либералы, и сторонники земельных реформ, и сотрудники организаций вроде „Благотворения“ — такие организации служили, по его мнению, ширмой для международных коммунистических агентств, — и добрая часть служителей римско-католической церкви, в которую проникли красные, захватившие власть в Ватикане. Он недооценивал их коварство, целеустремленность, их дьявольскую выдержку».

Точность политического рисунка у Н. Льюиса, однако, такова, что и без этого саморазоблачения дельца от религии, потерпевшего крах при попытке нажиться на обращенных душах, содержание романа однозначно свидетельствует: никак не черное злодейство «красных», по условия существования в стране, задавленной иноземным диктатом и доморощенным произволом, ежечасно рождают сопротивление — и стихийное, и вполне сознательное. Оно представляет собой явление чрезвычайно неоднородное, пестрое, исполненное разительных внутренних противоречий и мировоззренческих несовместимостей, и Н. Льюис, надо отдать ему должное, подходит к его художественной трактовке с той мерой объективности и верности истории, которая обязательна для серьезного автора, затрагивающего действительно острые политические проблемы, что бы он ни писал и к каким бы жанрам ни обращался.

Все сцены и эпизоды романа в своей совокупности подводят к выводу о том, что революционные процессы в стране питает сама жизнь и по-иному быть не может, ибо действительность такова, что против «ужасающей несправедливости» восстают даже служители церкви, признавая право народа на вооруженное насилие.

«…Если наш протест уходит в пустоту, то слова „революция без насилия“ из бессмысленного лозунга превращаются в нечто более опасное. Они становятся умышленным обманом, изобретенным специалистами по психологической войне для того, чтобы угнетенные сложили оружие», — так отец Альберто, персонаж Н. Льюиса, выразил в своей проповеди позицию многих коллег-единомышленников, составляющих «повое и весьма Опасное течение внутри церкви», по характеристике другого вымышленного персонажа, которую, заметим, судя по официальным заявлениям, ныне склонен разделять Ватикан.

Закономерность и неизбежность революционных выступлений, однако, вовсе не означает их оправданности и целесообразности в каждом конкретном случае. Об этом в полном согласии с исторической правдой (достаточно вспомнить обстоятельства героической и в то же время не продиктованной революционной необходимостью гибели Эрнесто Че Гевары в Боливии) И. Льюис и напоминает, вводя в книгу сцены экспедиции отряда Диаса — группы патриотов-эмигрантов, нелегально перешедших границу с целью разжечь народную революцию и взорвать ненавистную политическую систему.

Эти эпизоды образуют самостоятельную линию, непосредственно с сюжетом почти не связанную, своего рода «репортаж в романе», и то, что писатель счел необходимым ее ввести и развить до логического финала, показывает глубину и основательность аналитического подхода автора к историческим реалиям, подсказавшего ему нестандартное художественное решение темы «экспорта революции», который осмыслен как догматизм навыворот, забвение диалектики, творческих начал революционной стратегии и тактики. Тем не менее и эта акция патриотов, авантюристическая по сути, хотя и продиктованная чистым порывом, вписывается у Н. Льюиса в общую панораму революционного брожения в стране, набросанную отдельными разрозненными, но плотными мазками, в конечном счете складывающимися в единое целое. Завершающий штрих в картину вносит найденная автором с поистине журналистским чутьем ударная концовка. Едва успевает закончиться очередной переворот и новоявленный диктатор начинает по радио обращение к нации, как его речь прерывается, и голос молодого повстанца, которому удалось на миг прорваться к микрофону, произносит на всю страну: «Да здравствует сопротивление! Да здравствует революция!»

Если этот эпизод писатель придумал, то остается лишь подивиться точности его творческого воображения, потому что такой случай был на самом деле — во времена Батисты на Кубе, когда группа молодых революционеров захватила радиоцентр и один из них, ставший после революции национальным героем, успел на три минуты выйти в эфир, а затем был убит (Евг. Евтушенко написал об этом сильное стихотворение «Три минуты правды»). Но кажется маловероятным, чтобы Н. Льюис, неоднократно бывавший на Кубе, не знал об этой героической страничке сопротивления, так что финал романа говорит не о наитии, а о позиции автора, который сознательно подводит читателя к ассоциациям со «страной победившей революции», проявляя незаурядное умение извлекать из конкретного случая заключенный в нем обобщенный смысл.

Такое же мастерство освещения отдельного факта в широком социально-временном контексте свойственно и очерковым книгам писателя, достойное место в ряду которых заняли недавно вышедшие из печати «Голоса старого моря».

«За те три года, что я пробыл на фронте, в Англии все изменилось неузнаваемо. Должно быть, в поисках минувшего я и попал в Испанию — страну, которую я в некотором роде знал лучше, чем свою собственную.

Испания стала мне второй родиной, и я не раз приезжал туда при малейшей возможности», — говорится в авторском предисловии к книге, представляющей собой рассказ о трех летних сезонах, которые писатель в 1949–1951 гг. провел в Фароле — каталонской рыбацкой деревне на средиземноморском побережье страны.

Жанровые особенности очерковой книги сочетаются здесь с несколько ностальгическими интонациями и «комментарием из будущего», присущим воспоминаниям, а также с сильным элементом популярного этнографического эссе: как убедится читатель, солидное место в книге занимают описания облика, уклада, нравов, обычаев, верований и суеверий жителей двух соседних деревень — рыбацкого Фароля и земледельческого Сорта, — а также некоторых других испанских местечек, куда автор попадает со своими добрыми приятелями Себастьяном, мастером на все руки, и доном Альберто, последним отпрыском родовитого семейства.

Этот образец документальной прозы Н. Льюиса отмечен тем же стилистическим своеобразием, что и его зрелые романы, начиная с посвященного испанской теме «Дня лисицы». И здесь автор опирается на подтекст, недоговоренность, разворачивая размеренное, суховатое, окрашенное скрытой иронией повествование. Поэтому общая идея книги, ее философское содержание выходят за рамки по видимости нейтрального и традиционного, лишенного оценочно-эмоциональных тонов последовательного изложения событий и наблюдений, хотя вырастает именно из такого изложения. Как следствие возникает впечатляющая в своей документальной достоверности, выверенная до мелочей и одновременно обобщенная картина поэтапного размывания и крушения патриархально-общинных отношений в Фароле и Сорте (представляющих старую Испанию в миниатюре) под натиском послевоенного буржуазного развития страны с его всепроникающим и исподволь растлевающим «честный рыбацкий люд» и сортовских крестьян-земледельцев духом наживы.

Этот дух олицетворяет в книге предприимчивый спекулянт, нувориш и «король черного рынка» Хайме Муга, превращающий побережье в прибыльную зону отдыха для иностранных туристов, взыскующих «примитива» и средиземноморской экзотики. Наблюдения рассказчика впечатляют тем больше, что между скрупулезно протоколируемыми переменами во всех сферах жизни Фароля и Сорта лежат два сравнительно длинных отрезка времени, и оттого сами перемены воспринимаются неожиданней и выразительнее. Всем сердцем отвергая происходящее, показывая, как с новыми веяниями из жизни понемногу уходит освященный самой природой общественный уклад и порожденные им типы, а люди мельчают и утрачивают самобытность, автор в то же время честно свидетельствует об объективном характере этих изменений, их закономерности и необратимости. И вместе с рассказчиком читатель вынужден признать: да, приостановить коммерческое освоение побережья не могут ни рвение землевладельца патриархальной закваски дона Альберто, этого симпатичного обломка феодальной эпохи, который в беседах с автором неустанно и яростно поносит и феодализм, и капитализм, ни старейшины рыбацкой деревни, ни даже господствующая церковь в лице колоритнейшего отца Игнасио, вкладывающего в увлечение археологией куда больше души, чем в отправление своих прямых обязанностей.

То, свидетелем чему стал рассказчик и о чем он поведал читателю, на языке военных сводок следует назвать скорее вынужденной сдачей позиций, нежели безоговорочной капитуляцией. При всей любви к Испании «древних пороков и добродетелей» Н. Льюис отдает себе отчет в издержках закосневших способов добывания хлеба насущного, которые фактически обрекают фарольцев и сортовцев на жизнь без завтрашнего дня:

«Затем пришли голодные годы, и жизнь в Фароле, несмотря на веселье и праздники, превратилась в хорошо продуманную борьбу за существование… Рыбаки ловили рыбу как в средние века…» Такая жизнь определяет собой не только заповеданные ритуалы маленьких общин, но само миросозерцание «общинников»: «…Крестьяне были пессимистами, их пессимизм глубоко укоренился, его, можно сказать, холили и лелеяли — на ярмарке они покупали фарфоровые тарелочки, исписанные мрачными пословицами, и развешивали их по всему дому, чтобы не забывать, что жизнь — не сахар.

В основе подобных убеждений лежит, наверное, то, что в труде земледельца никакой удачи быть не может.

Плохая погода разорит хлебороба, но хорошая вряд ли принесет ему намного больше, чем он ожидает».

С большим проникновением в суть дела — и с подспудно звучащим протестом против натиска обезличивающего прогресса — описывает автор повторяющиеся ритуалы труда и досуга в Фароле и Сорте, например процесс ловли рыбы. Блестяще выявляет Н. Льюис внутренние связи между трудом и обрядом, выступая тут не только хорошим этнографом, но тонким этнопсихологом. По страницам книги рассыпана масса этнографических зарисовок, все они весьма любопытны, а некоторые обряды окутаны дымкой загадочности, как и положено выглядеть в глазах чужака древним ритуалам, о смысле и назначении которых забыли даже те, кто их повторяет из поколения в поколение, — например, действо рыбаков в пещере или хождение по угольям в Сан-Педро-Манрике. Порой мистические церемонии, о которых рассказано в книге, откровенно жестоки (жертвоприношение быка по андалусскому обычаю); некоторые заповеди и максимы, вошедшие в плоть и кровь рыбаков и, судя по всему, воспринятые праотцами из настольной книги деревни — сборника мудрых речений, изданного еще в 1598 году, который заменяет фарольцам свод житейских и моральных норм, — едва ли покажутся привлекательными (например, запрет мыться с головы до ног по достижении сорока лет). Но и милые, и непонятные, и комичные, и неприятные обычаи и привычки, как с жесткой однозначностью следует из книги Н. Льюиса, обречены на исчезновение вместе с охранявшим их образом жизни.

Цепко «схваченные» и всесторонне рассмотренные приметы воздействия послевоенной «туристизации» Испании на местный социальный микромир — одно из несомненных достоинств «Голосов старого моря». Другое достоинство заключается в искусстве портрета, коллективного и индивидуального. Общий план книги — панорамное изображение двух соседних общин; он сочетается с «крупным планом» — развернутыми портретами-характеристиками отдельных представителей этих общин, причем портреты даются методом присовокупления все новых и новых черточек к постепенно складывающемуся облику. Здесь останавливают на себе внимание и подлинно народные характеры, воплощающие честь, доброту, готовность помочь и поделиться, такт и здравомыслие, долготерпение и озабоченность более чем скромным достатком, — одним словом, все то, что отличает трудовую Испанию. Не менее интересны, однако, и другие описанные рассказчиком человеческие типы, занимательные и своеобычные. Нет необходимости перечислять все удачи Н. Льюиса, но, думается, читатель запомнит распорядительницу во всех фарольских делах, главу деревенского матриархата, фигурирующую в книге под именем Бабки, ее зятя Себастьяна, поденщицу Кармелу, донкихотствующего дона Альберто, рыбаков Хуана, Симона и Пухольса, местного Знахаря, соединившего в одном лице врачевателя, мирового судью и лоцмана-наставника во время путины, разорившегося арендатора Фонса, отца Игнасио.

Особое место в образной системе книги занимает Муга, и этого нельзя не заметить. Хотя Н. Льюис, верный своей манере, рисует его вполне нейтральными красками, избегая заостренности и собственно авторских ремарок, его отношение к этому типу недвусмысленно выдает уже та обстоятельность, с какой рассказчик фиксирует все признаки падения нравов, разрушения вековечного уклада, переоценки ценностей и распада духовных связей между членами общины — всего, чем оборачивается для Фароля и Сорта каждое новое начинание беззастенчивого мошенника и проницательного дельца.

Таким же образом — без «нажима», без заявки личной точки зрения рассказчика, за счет многозначительных недоговоренностей, продуманно отобранных деталей и умело выстроенных интонационных «ходов» — проводится мысль о неприемлемости для народа Испании франкистской государственности, о полной и безусловной несовместимости фалангистского режима с национальным характером. Мысль, добавим, для Н. Льюиса не новая — не менее отчетливо прозвучала она в романах «День лисицы» и «Десятый год от прибытия корабля», и если в «Голосах…» писатель не формулирует ее открытым текстом, так это указывает лишь на то, что ему нет нужды «задним числом» определять свою позицию, остававшуюся ясной и неизменной на протяжении десятилетий.

Тем не менее, как нетрудно увидеть, рассказчик и здесь не упускает случая отметить крайне враждебное отношение простого люда к полиции, гнетущее ощущение угрозы, вызываемое одним только появлением стража порядка. Тут даже сравнения призваны передать ощущение чего-то нечеловеческого, бездушного, холодного: «Сам капитан был в форменной кожаной шляпе, какие носили в начале прошлого века. Что-то в лице его было от древнего грека, от классической статуи, а верхом и в этой нечеловеческой шляпе он походил на кентавра… В голосе его гремела медь. Так могла бы говорить ожившая античная статуя».

Красноречивые факты, бросающие свет на режим, упоминаются как бы вскользь. Сообщается, к примеру, что в полицейском участке Знахарю отбили почки, причем в избиении принял участие донесший на него священник из другого поселка; или что Кармела попала под негласный надзор потому лишь, что к началу фашистского мятежа оказалась на острове, где сохранялась власть Республики; или что Себастьян «после поражения Республики… скрывался, был арестован и несколько лет просидел в тюрьме — обычная судьба тысяч и тысяч испанцев, живших в то смутное время».

Одного наблюдения и одной ремарки рассказчика хватает, чтобы исчерпывающе охарактеризовать политическую ситуацию в стране: рыбаки дают своим лодкам имена, скрывающие издевку над лозунгами фашистской пропаганды; в одном из первых объявившихся в Фароле туристов рассказчик «заподозрил шпика, которых в те годы в Испании было чуть ли не больше, чем честных людей».

В этом контексте выделяется многозначительный эпизод поездки автора с Себастьяном в городок на испано-французской границе, где Себастьян передает деньги бывшему лейтенанту республиканской армии, которому нужно бежать во Францию. Эпизод с непреложностью документа свидетельствует о том, что для простого испанца помочь антифашисту — не просто хороший поступок, а нравственный императив. Простым испанцам и отдает рассказчик свои симпатии: «Это была моя Испания, — пишет он о случайных дорожных попутчиках в вагоне третьего класса. — Я узнал и полюбил ее, так же как узнал и полюбил Себастьяна, этого худого человека с грустными глазами, поэта, не писавшего стихов, безоружного бойца, побежденного, но не сдавшегося…»

Сорок с лишним лет тому назад великий художник слова, представитель другой страны, писал о молодом испанце-республиканце: «Пусть, кто хочет, ставит на Франко, или Муссолини, или на Гитлера. Я делаю ставку на Ипполито»[2]. Норман Льюис делает ставку на Себастьяна — прогрессивные традиции в литературе так же прочны, как жизнестоек прошедший сквозь жестокие испытания прекрасный народ.

В. Скороденко

Бегство от мрачного экватора

Flight from a Dark Equator

Перевод с английского А. Герасимова

Глава 1

Февральским днем в аэропорту Лос-Ремедиоса приземлился «Дуглас» ДС-6В; двое таинственных мужчин атлетического сложения спустились по трапу и на ожидавшем их «мерседесе» допотопной модели направились в главный город департамента, во дворец губернатора.

Оба эти человека (хоть и значилось в паспорте у одного — инженер, а у другого — геолог) были опытными специалистами по работе с латиноамериканскими политическими деятелями, и на обоих старый черный «мерседес» произвел благоприятное впечатление. Последний раз они ехали на встречу с потенциальным диктатором на «роллс-ройсе» с золоченой решеткой радиатора, и вульгарная роскошь вызвала у них отвращение.

Это впечатление усиливалось с каждой минутой. На пикетах, мимо которых они проезжали, солдаты, пребывавшие в дремотном состоянии, тотчас вскакивали, словно кто-то дергал их за невидимые ниточки, отдавали честь и махали вслед рукой; улицы освобождались от транспорта и пешеходов при одном приближении их автомобиля, хотя машина шла без сирены и эскорта.

Во дворце им не пришлось томиться в приемной — напротив, их немедленно провели к губернатору, в весьма небогатые покои.

В маленькой комнате, убранство которой отдавало безвкусицей местного варианта викторианского стиля, заморские посетители, по горло сытые общением с так называемыми сильными личностями, нередко находили понимание и поддержку.

Облик генерала Серверы Лопеса Балсеяна гармонировал с убранством комнаты. Потомок англичанки по фамилии Харви, этот коренастый человек унаследовал ее внешность. Инженеру он напомнил увлеченного ловлей рыбака с обложки старого издания «Сатердей ивнинг пост», рисунок Нормана Рокуэла. Геолог обратил внимание на беспрестанную изысканную жестикуляцию небольших белых рук и на привычку генерала дотрагиваться до близлежащих предметов кончиками пальцев, словно он хотел убедиться в реальности их существования.

Немолодая служанка принесла бокалы с густым хересом и сухое печенье, и после краткого обмена приветствиями начался деловой разговор.

Оба посетителя заранее изучили соответствующую информацию о деятельности генерала как в прошлом, так и в настоящем, его взгляды, характер, его симпатии и антипатии и полностью согласились с рекомендациями, данными на совещании. «Говорите с ним так, как вы стали бы говорить с деловым человеком, а не с политиком. Сразу переходите к сути. Не пытайтесь ее завуалировать. В разговоре старайтесь быть краткими.

Этим вы скорее завоюете его симпатию. И помните: английским он владеет лучше вас».

— Генерал, я рад сообщить вам, что мое Управление высказалось за предоставление займа.

— Только высказалось?

— Извините. Мы так обычно говорим. Вы получите три миллиона.

Генерал никак не отреагировал на названную сумму. Он надеялся на пять миллионов, но теперь говорить об этом было бесполезно.

— Три миллиона меня устроят.

«Что за прелесть этот генерал, — подумал инженер. — Приятно, когда не надо ходить вокруг да около».

Он сравнивал Лопеса с трусливым старым хитрецом из Доминиканской Республики, с Трухильо, который вынудил их пройти через весь фарс многодневного безделья в отеле «Харагуа», в городе Трухильо, пока они не вышли на посредника, через которого должна была совершиться сделка. Инженер опустился на глубокий старомодный диван и пояснил:

— Вы получите максимальную сумму, которую мое Управление вправе предлагать самостоятельно. Это вовсе не означает, что впоследствии конгресс не сможет ее увеличить. В том случае, если события будут развиваться в соответствии с нашими ожиданиями.

Прищурившись, генерал пристально посмотрел перед собой, точно хотел снять с крючка очень маленькую рыбку.

Внезапно он улыбнулся:

— В этом можно не сомневаться.

— Воспринимайте заем как выражение уверенности в том, что выборы завершатся вашей победой. Две трети будут выплачены, когда вы станете президентом, а пока в качестве аванса вы получите одну треть. Мы предпочитаем не переводить деньги через банк. Мы привезли их с собой наличными.

Все трое едва заметно улыбнулись, и генерал одобрительно кивнул.

— У нас есть одно-два маленьких условия, — сказал инженер.

— Это даже не условия, — сказал геолог. — Скорее просьба.

Лопес снова приветливо улыбнулся:

— Я вас слушаю.

Инженер поднялся с дивана.

— Мое правительство обеспокоено возрождением партизанского движения в Латинской Америке.

— В нашей стране его нет, — сказал генерал и сделал жест, совсем не свойственный человеку англосаксонских кровей, будто хотел отмахнуться от назойливой мухи или комара, чем впервые выдал свое латиноамериканское происхождение.

— Пока что нет, но, по нашим разведданным, оно скоро появится. В Колумбии формируется Движение Восьмого Октября.

— Восьмое Октября… Дата смерти Гевары[3], если не ошибаюсь. Интересный был человек. Хотел бы я познакомиться с ним.

Геолога удивило, что генерал мог находить Гевару интересным, но сама нешаблонность мышления поднимала Лопеса в его глазах.

— Мы бы хотели, чтобы партизанское движение было раздавлено в зародыше.

— Что вы предлагаете?

— Для начала вы могли бы прижать студенческие группы.

— Удивительное совпадение, — сказал Лопес. — Именно это я и собирался сделать.

— Помимо действий городских партизан, вам следует быть готовым к волнениям в горах. Одна банда из Эквадора уже собирается перейти границу.

— Вот это представляет гораздо большую опасность, — сказал генерал. — В департаменте тысячи квадратных километров гористой местности, значительная часть которой не изучена.

— У нас есть свой человек в этой группе. Они хотят обработать индейцев. Боюсь показаться пессимистом, генерал, но это что-то совершенно новое.

— Я с большим интересом прочитал дневники Гевары, — сказал Лопес. — В них много полезных сведений. Гевара потерпел неудачу именно потому, что пренебрегал индейцами в стране индейцев. Должно быть, эта ошибка и учтена сейчас.

— Вы способны справиться с ситуацией своими силами?

— Нет.

— Можем ли мы помочь?

— Да.

— Чем именно?

— Вертолетами.

— Вы просите луну с неба, генерал.

— Представляете ли вы хоть немного характер местности?

— Немного представляю, — ответил инженер.

— Тогда вы должны понять, что другого способа нет. У вас же есть представительство в столице.

— Нашего посла выставили бы из страны, если б только узнали о нашем разговоре.

— Я не настолько безрассуден, чтобы послать горстку пехотинцев в горы. Когда я получу вертолеты?

— Думаю, вопрос может быть решен лишь в Управлении, когда мы вернемся.

— В случае положительного решения когда вертолеты будут доставлены?

— Говорить о сроках преждевременно.

— И все же когда? — твердо повторил генерал.

— Возможно, недели через две. В случае положительного решения вертолеты будут присланы вместе с военными советниками.

Лопес взял в руки пустую серебряную чернильницу, постучал по ней пальцем и поставил на место.

— А нельзя обойтись без советников?

— Советники — это часть комплексного соглашения.

К сожалению, правила устанавливаю не я.

— Хорошо, я принимаю ваши условия.

Геолог, поглощенный до этого момента разглядыванием деталей картины «Похищение Елены», написанной блеклыми красками по стеклу, сделав глубокий вдох, вступил в бой.

— У вас, генерал, есть в Ультрамуэрте оловянный рудник, который сейчас никому не приносит пользы.

Мы считаем, что при соответствующих вложениях добыча руды могла бы стать весьма значительной.

— Что вы предлагаете?

— Одна из наших добывающих корпораций хотела бы приобрести пятьдесят один процент пакета акций.

«Олово, — подумал генерал, — вот что привело их сюда. Новые волнения в Боливии, падение правительства, захват рабочими рудников, рост цен на олово, запасов которого хватит лишь до 1992 года. Оловянная руда — вот единственное серьезное достоинство департамента».

— Там весьма устаревшее оборудование, — сказал генерал. — Рудник был законсервирован десять лет назад.

— Предполагается его модернизировать. Думаю, дешевая рабочая сила здесь найдется.

— Индейцы будут работать за пятьдесят центов в день, — сказал генерал.

Блестящая идея осенила Лопеса: одним выстрелом убить двух зайцев. Выражение его лица не изменилось.

Осложнений с профсоюзами не возникнет?

— У нас нет профсоюзов. Вы получите сорок девять процентов.

— Цена акций должна быть приемлемой.

— Я постараюсь, — обещал генерал.

— Когда мы сможем получить окончательный ответ?

— Вы получите ответ в тот же день, когда я узнаю о вашем решении насчет вертолетов.

Глава 2

Прошло полтора месяца, и тем же самолетом в Лос-Ремедиос прилетел Роберт Хоуэл.

В аэропорту его встретил Седрик Харгрейв, руководитель латиноамериканского сектора «Благотворения».

Харгрейв подвел Хоуэла к застекленной конторке с окошечком, за которым находился чиновник иммиграционного бюро, посадкой головы напоминающий грифа.

Хоуэл уже был предупрежден Харгрейвом, что здесь его сфотографируют скрытой камерой. Все в Хоуэле — моложавость, энергия, чересчур быстрые для местного климата движения, деловитость горожанина — выдавало в нем приезжего; стоявший рядом небрежно одетый Харгрейв, мужчина средних лет, с пропеченной солнцем кожей, производил впечатление человека давно адаптировавшегося.

Птичья головка чиновника повернулась к ним.

— Прочтите предупреждение, — попросил чиновник.

Над окошечком висела картонка с предупреждением о суровых наказаниях за сообщение ложных сведений при заполнении иммиграционных форм, а также за сокрытие истинных.

— Засмейтесь — увидите, что из этого выйдет, — шепнул Харгрейв.

Хоуэл устало улыбнулся.

— Пожалуйста, отнеситесь серьезнее, — снова попросил чиновник, — прочтите предупреждение.

— Я уже прочитал.

— В таком случае прочтите, пожалуйста, еще раз.

Склонив голову набок, он с птичьей настороженностью следил за Хоуэлом, и когда тот сделал вид, что читает, чиновник сунул руку под столик.

— Вы испортили ему первый кадр, — сказал Харгрейв, повернувшись к чиновнику спиной, чтобы тот не мог его услышать. — Органы безопасности у них вполне на уровне.

— Я уже в столице устал от проверок.

— Вы же в Латинской Америке. Здесь к иностранцам относятся с недоверием. Шеф местной полиции черпает идеи из книг о Джеймсе Бонде. Никогда не угадаешь наперед, что еще он выкинет. Вы раньше бывали в этих краях?

— Нет, в Латинской Америке я впервые.

— Надеюсь, вы быстро привыкнете к здешней жизни. Пройдет несколько дней, и все эти штучки перестанут вас раздражать. Хотите выпить кружку пива?

— Хочу, и не одну.

— Тогда мы поедем в город и поищем местечко, где можно отдохнуть. Между прочим, нам предстоит проехать три пикета.

Через полчаса они сидели в пивной, расположенной на одной из тихих улочек. Харгрейв пытался скрыть нервозность притворным кашлем, от которого у него слезились глаза. Зачем приехал сюда Хоуэл? Почему он так внезапно свалился ему на голову? За окном, точно картина, написанная в ярких топах художником-кубистом, нагромождением бетонных коробок, отбрасывающих резкие тени, вставал Лос-Ремедиос, главный город департамента.

На тротуаре сидел человек с лицом эскимоса и тыкал палкой в большую гремучую змею: этим он надеялся привлечь внимание к своему товару — разным снадобьям.

— Средняя температура — тридцать два градуса по Цельсию, и днем, и ночью, — заметил Харгрейв. — Тут нет ни лета, ни зимы, ни сезона ливней. Дождь идет когда ему вздумается. Слава богу, хоть кондиционеры есть.

Он засмеялся сухим, едва отличимым от покашливания, отрывистым смехом, который следовало понимать как извинение за недостатки местного климата и странности здешних людей. Харгрейв примерно соответствовал тому представлению, которое заранее сложилось о нем у Хоуэла на основании обрывочных сведений: человек неопределенного возраста, прикрывающий свои упущения показным энтузиазмом. Борода смягчала контраст доброго и злого в его лице.

Харгрейв жестом попросил принести еще два пива.

— Ну и времечко же выбрали вы для приезда! Губернатор нашего департамента в любой момент может попытаться захватить власть в стране. Готов держать пари, он сделает это первого мая. Здесь первое мая — излюбленный день для всяких переворотов, не то пасха, не то рождество, не то оба праздника вместе. Обычно в этот день народ устраивает шествия, гулянья.

Возможно, и танки на улицу выкатят, и бомбежка небольшая будет, если произойдет переворот.

Он улыбнулся загадочной улыбкой, прищурил глаза, предвкушая надвигающиеся события.

— Это в том случае, если либералы не ухлопают его раньше. Губернатор принадлежит к партии консерваторов, поэтому по конституции его помощник — либерал.

Оба терпеть друг друга не могут, но на людях — лучшие друзья. Лично я голосовал бы за губернатора. Он человек жесткий. Образование получил в каком-то североамериканском университете, как и большинство местных политиков. Этих деятелей не так-то просто раскусить. Кажется, партизаны собираются активизировать свои действия. Так что скучать вам не придется.

Проехал автомобиль, поднимая клубы пыли, а когда пыль рассеялась, за окном вновь возник, словно зловещий джинн, вырвавшийся из бутылки, человек с гремучей змеей.

— Страна чудес, — с горькой иронией проговорил он, едва шевеля губами. — Эта пивная называется «ie Esperare a tu Vuelta»[4], потому что заключенные сразу после освобождения из тюрьмы, что находится неподалеку, приходят сюда выпить. Я не имею в виду политических — они, попав в тюрьму, уже из нее не выходят. Для нас уличные перестрелки — дело привычнее.

Он не без гордости указал на следы пуль на потолке:

— Новые. На прошлой неделе их не было.

Эти перестрелки, как бы говорил Харгрейв, — часть моей жизни. Они были предметом его сдержанной гордости, как лютые морозы для исследователя Антарктики или бессмысленная жестокость казармы для солдата.

Уличная пальба как средство развеять скуку, гремучая змея на тротуаре, насилие в самых разнообразных проявлениях, раздирающая горло пыль, жара, не выпускающая из своих объятий ни днем, ни ночью, как ненасытная любовница, — многое мог бы он рассказать о жизни в Колумбии.

Хоуэл, оторвав взгляд от пылинок, танцевавших в столбе солнечного света, заметил вдали, на противоположной стороне улицы, несколько темных рваных мешков, лежавших на земле у стены.

— Это индейцы, — пояснил Харгрейв. — Наверное, больные. Они часто лежат на тротуарах. Двоих недавно загрызли ночью собаки. Пресса подняла было шум, по местную газету оштрафовали: нечего портить репутацию города.

— А что делает в связи с этим ваш сектор? — спросил Хоуэл.

Харгрейв удивленно посмотрел на него:

— Мой сектор состоит из двух человек. А по территории страна равна половине Западной Европы.

Шансов на успех не больше, чем при попытке заткнуть пальцем дыру в плотине.

— Вы писали об этом случае в своем отчете?

— Этот случай — лишь один из ста. Обо всех не напишешь, — терпеливо объяснил Харгрейв. У него снова вырвался короткий виноватый смешок.

— Я слышал, вы проработали год в «Красном Кресте», — добавил он.

— «Красный Крест» — моя временная работа, — пояснил Хоуэл. — Я и сейчас там работаю. Им нужен был человек, способный провести расследование. По возвращении из этой поездки я собираюсь вернуться в «Благотворение». Во всяком случае, на какое-то время.

Харгрейв решил воспользоваться удобным случаем.

— Ваш приезд связан с деятельностью «Красного Креста»?

— Точнее, с моей работой в Колумбии. Я только что из Плапаса, был у индейцев гуахибо — правда, ничего полезного сделать не удалось, — и Чарльз попросил меня заехать к вам, раз уж я оказался в этой стране. Кажется, он имеет слабое представление о расстоянии между Планасом и Лос-Ремедиосом.

«Я уверен, „Красный Крест“ не станет возражать, если вы возьмете отпуск на несколько дней, — сказал Чарльз. — Все расходы мы вам оплатим. Раз уж вы едете в Колумбию, напишите, пожалуйста, докладную о нашей деятельности в Лос-Ремедиосе. Если у вас останется свободное время. Главная же ваша задача — заставить Лиз Сейер вернуться домой».

«Но что я могу сделать, если она не хочет возвращаться?»

«Роберт, вы должны уговорить ее. Делайте что хотите, только увезите ее».

Он посмотрел на Хоуэла добрыми живыми глазами, и Хоуэл в который раз поразился его почти гипнотической способности привлекать людей на свою сторону, заражать своей убежденностью. Может быть, это объяснялось тем, что Чарльз сам все принимал близко к сердцу.

«А из-за чего столько волнений?» — удивился Хоуэл.

«Она попала в ужасную ловушку. Я не сомневаюсь в этом. Я долго беседовал со Смолдоном после его возвращения оттуда. Он говорил весьма сдержанно, даже слишком сдержанно, но, судя по тому, что мне удалось узнать, дела действительно обстоят неважно. Мне кажется, у нее неприятности с властями».

«Пошлите ей билет на самолет и прикажите вернуться», — сказал Хоуэл.

«Так мы ничего не добьемся. Кто-то должен поехать и увезти ее».

«Мне не хочется делать этого, Чарльз. У меня нет над ней власти, а главное, я просто не люблю вмешиваться в чужие дела. Не могли бы вы поручить это кому-нибудь другому?»

«Нет, не могу. Только вы обладаете необходимым тактом и опытом. Да и не можем мы тратить средства на то, чтобы только за этим посылать человека из Лондона. По счастливому совпадению вы едете в Колумбию. Я не теряю надежды убедить вас».

В конце концов Роберт Хоуэл дал согласие.

«Вы очень нужны „Благотворению“, — сказал Чарльз. — Вы и представить себе не можете, как я буду рад, когда вы к нам вернетесь».

Послышалось приглушенное дорожной пылью цоканье копыт о мостовую, и в лучах солнечного света появился небольшой отряд верховых на мулах. Хоуэлу бросились в глаза стройность животных, горделивая осанка всадников в расшитых костюмах, а больше всего — выражение дьявольского безразличия на их чеканных лицах. За спинами у людей болтались ружья, а с седел свисали арканы.

— Личная гвардия губернатора, — пояснил Харгрейв. — Преступники, приговоренные к длительным срокам заключения и выпущенные из тюрем, — в нынешних чрезвычайных обстоятельствах они могут оказаться весьма полезны. Специалисты по грабежам, насилию и убийствам.

И снова в его голосе звучала гордость.

— Похоже, губернатор — зловещая личность.

— Да. Тем более что в личном общении он кажется весьма здравомыслящим человеком. Говорят, он сам изобретает орудия пыток, но этому я не верю. Раньше, когда он еще был доступен, я нередко встречался с ним на коктейлях. Он ничуть не хуже любого другого политика. Наверно, даже лучше. Он способен признаться вам, что в этой стране политический деятель может купить голос избирателя за один доллар.

— Но иностранцев-то хоть не трогают?

— Не трогают. И потом, дорогой мой, девять избирателей из десяти сами предпочитают иметь сильную личность во главе государства. География края такова, что многие районы практически недоступны, и, поверьте мне, до появления на политической арене Лопеса в департаменте царил хаос. Я всегда считал себя либералом, но если бы вы прожили, как я, десять лет в атмосфере полной анархии, вы тоже нашли бы аргументы в пользу сильной личности. А генерал не просто сильная личность. Однажды он сказал, что Колумбия, когда придет время, шагнет из феодализма сразу в современный капитализм, и ничто не сможет этому помешать. Я верю, что так и будет, — сказал Харгрейв.

— Есть ли у него какие-нибудь человеческие слабости? — спросил Хоуэл.

Харгрейв задумался.

— Полагаю, есть, — ответил он. — Лопес суеверен.

Очень суеверен.

Они снова сели в большой американский автомобиль и по узким улочкам стали выбираться из города. Харгрейв, опустив стекло на несколько дюймов, осыпал пешеходов невразумительными проклятиями на местном диалекте.

От раздражения на его обожженном солнцем лице выступили веснушки.

— Должно быть, я здесь слишком давно живу. Собаки, бросающиеся на людей, другие ужасы — многое я уже не воспринимаю. Просто не замечаю.

Хоуэл готов был поверить, что Харгрейв не преувеличивает. Потеря восприимчивости — так называлась болезнь, симптомы которой он быстро распознал.

Они ехали по грязной улочке мимо проворных калек и полоумных нищих, а расположившиеся на обочине торговцы укладывали в жаровни куски отвратительного на вид сырого мяса. Кающиеся грешники ползли на коленях по каменным плитам к дверям церкви, напоминавшей византийскую крепость.

«Он ничего не видит, — думал Хоуэл. — Ничего не чувствует. Точно в скорлупу забрался».

Хоуэл только что побывал в безликой индейской пустыне, где нет ни красок, ни звуков, ни движения жизни, наедине с ветром да звездами, мерцающими в ночном небе, а теперь поток впечатлений захлестывал его почти до дурноты. Ему казалось, что у Харгрейва развилась профессиональная болезнь, проявлявшаяся в постепенной, но неуклонной потере чувства сострадания, в угасании всякого интереса, болезнь, приводившая к тому, что люди, которым сотрудники «Благотворения» должны были помогать, начинали их раздражать.

— Когда-то и у меня сердце кровью обливалось, — подтвердил Харгрейв его мысль. — Но со временем острота восприятия притупляется. В местной тюрьме человеку могут перевязать член и ждать, пока у него не лопнет мочевой пузырь. От всего этого можно с ума сойти, но никто не сходит. Это не воспринимается как реальность. Воображение не справляется.

Церковный купол врезался в бронзовое небо вместе с кружившими стаями голубей, перезвон колоколов заглушал шум кондиционера. На рысях проехали всадники с патронташами на груди. Женщины выхватывали детей из-под копыт мулов.

Харгрейв, погруженный в будничные заботы рабочего дня, с невозмутимым видом вел машину.

— Обычно мы добираемся до Дос-Сантоса[5] за час, но сегодня мы потеряем время на пикетах. Часа за два доедем.

— Чарльз не понял, что вынудило вас туда перебраться.

— Нам приходится иметь дело с местными миссионерами. У них там асьенда и они предоставили нам помещение. Плата за него меньше, чем в городе. Между прочим, этот автомобиль принадлежит миссионеру Граалю Уильямсу, он очень полезный человек.

— Должно быть. А своего автомобиля у вас нет?

— Есть, но без кондиционера. Для поездки в город все просят автомобиль у миссионера.

— Вы считаете, что для работы вам полезнее находиться в Дос-Сантосе?

— Несомненно. В относительной прохладе, в приличных условиях и работается лучше. В доме тоже установлен кондиционер. Есть все современные удобства. Я думаю, вам у нас понравится.

Разговор прервался на минуту, затем Харгрейв добавил:

— Зачем лишать себя удобств, если это не продиктовано необходимостью?

«Оправдывается», — подумал Хоуэл.

Внезапно городской пейзаж перешел в череду живописных сельских домиков. Кусты на обочинах сменились вскоре деревьями — сначала со спиленными на дрова нижними ветвями, затем уже не тронутыми человеком. Вместо городских ласточек появились маленькие птички с ярким оперением, носившиеся над дорогой, а когда начался тропический лес, из зарослей выпорхнула голубая бабочка и, ударившись о ветровое стекло, распласталась на нем, будто кто-то приколол ее булавками.

— Я совсем не потею, — сказал Харгрейв. — Поэтому жару переношу хуже других. Вообще-то мы придерживаемся вполне спартанского образа жизни. Например, сами выращиваем почти все, чем питаемся.

— Как дела у Лиз? — спросил Хоуэл.

Он заметил настороженность Харгрейва, хотя в лице того не дрогнул ни один мускул.

— Нормально, — ответил Харгрейв.

— Работой довольна?

— Работой? Да, довольна.

У Харгрейва едва заметно перекатился кадык.

— Да, думаю, довольна.

— У Смолдона другое мнение.

— Он вам сам это сказал?

— Он говорил с Чарльзом.

— Они с Лиз не очень-то ладили. У них были разногласия.

— Я так и думал.

— Чарльз вечно делает из мухи слона.

— Мне кажется, это не тот случай, — сказал Хоуэл.

— Насколько мне известно, у Лиз все в порядке, сказал Харгрейв. — Но вы сами сможете проверить.

Харгрейв умолк, и Хоуэлу показалось, что сейчас он скажет что-то еще.

— Она занимается очень полезным делом, — сказал Харгрейв.

Хоуэл ждал совсем других слов.

— Красивая девушка, — сказал Хоуэл. — Я видел ее однажды на вечеринке, которую устраивали на площади Слоан. Она меня, наверно, и не помнит.

Густую растительность, обступавшую с обеих сторон извилистую дорогу, сменили высокие, стройные деревья, сквозь которые проглядывали очертания плоских, сглаженных гор. Люди негроидной расы неподвижно стояли возле хижин, вдыхая красноватую пыль, поднимавшуюся из-под колес.

Наконец Хоуэл увидел местных индейцев. Они шли вдоль дороги, сгибаясь под тяжестью не то воображаемого, не то реального груза; на головах у них были широкополые шляпы. Дети на слабых, тонких ножках едва поспевали за взрослыми.

— Дальше первого пикета им не пройти, — сказал Харгрейв.

— Почему?

— Новая тактика генерала. Он хочет очистить от индейцев горные районы. Индейцы, пришедшие в Лос-Ремедиос, уже не могут вернуться назад.

— Для чего он это делает?

— Он хочет, чтобы они ассимилировались. Так он это называет. На самом деле их отправляют работать на плантации или рудники.

— Индейцы, должно быть, сопротивляются?

— А вы как думаете? Отец отправляется в город что-то купить или продать, а вернуться домой не может. Что прикажете делать его семье?

— Но ведь он может подняться в горы, сойдя с дороги?

— На протяжении первых двадцати километров от Лос-Ремедиоса он не может сойти с дороги, не рискуя при этом жизнью. Такова одна из многих мер, введенных Лопесом в интересах государственной безопасности. Сходить с дороги запрещено. Иначе пикеты теряют всякий смысл.

— Я надеюсь, вы расскажете мне обо всем подробнее.

— Если хотите.

— Мне надо написать докладную.

— Для «Красного Креста»?

— И для Чарльза тоже. Он заинтересовался жизнью индейцев. Я потом объясню, с чем связан его интерес.

Хоуэл заметил, что при упоминании об интересе Чарльза к жизни индейцев Харгрейв снисходительно улыбнулся.

— Учтите, если смотреть вперед, такая политика совсем неплоха. В горах индейцам туго приходится.

Хозяева кофейных плантаций давным-давно расхватали все приличные земли. Но мне кажется, что Лопес руководствуется и другими соображениями. Я подозреваю, что он хочет вытурить индейцев из горных районов, пока партизаны не взяли их в оборот.

На перевале они увидели пикет, по обе стороны от него вытянулись колонны замерших машин.

— Что за невезение, — пробормотал Харгрейв. — Раньше такого не бывало. Слава богу, что нам не надо в город. Той колонне и конца не видно.

Они пристроились в хвост. Солдаты тщательно обыскивали первую машину.

— Надо же, какие дотошные стали, — сказал Харгрейв. — Наверно, оружие ищут.

Они вышли из машины.

На высоте три тысячи футов над городом жара была терпимой. Впереди, уходя вершинами в небо, высились горы вулканического происхождения с абсолютно гладкими склонами. Вытянувшиеся свечи кактусов живой изгородью обступали дорогу. Песчаная почва, на которой они росли, быстро впитывала в себя ручейки, оставшиеся после прошедшего недавно ливня.

Двое тощих темнокожих солдат, не умолкавших ни на минуту, по приказу несколько более упитанного смуглолицего сержанта вытащили из машины запаску и начали демонтировать покрышку; полный белый офицер наблюдал за их действиями, стоя поодаль. Индейцы, выражая своим безучастным видом готовность покориться судьбе, расположились в сторонке, сидя на корточках двумя группами — мужчины и женщины отдельно. Солдаты, обыскивавшие автомобиль, возбужденно закричали. «Надо завести дневник и фиксировать впечатления», — подумал Хоуэл. Индейцы оставались спокойными, флегматичными, молчаливыми. Метисы — те, наоборот, были подвижны, держались оживленно и непосредственно. Различное питание, наследственные факторы — в чем крылась причина?

Вдруг что-то произошло.

— Они обнаружили двух индейцев, которые хотели пробраться тайком, — пояснил Харгрейв.

Один из солдат распахнул дверцы старого, видавшего виды фургончика и забрался внутрь. Он ухватил чьи-то длинные черные волосы, намотал их на руку, дернул изо всех сил; из фургончика кубарем вылетела индеанка и растянулась на траве вместе с ребенком, привязанным к спине. Не отпуская волос, солдат поставил ее на ноги. Платок ослаб, и ребенок вот-вот должен был упасть.

«Он же сейчас разобьется», — подумал Хоуэл и, подбежав к солдату, схватил того за плечо; солдат тотчас отпустил женщину, перебросил винтовку в правую руку и резко ударил Хоуэла стволом под дых. Хоуэл почувствовал сильный толчок, ощутил, как ствол с массивной мушкой вонзился в солнечное сплетение, но боли не испытал. Он перегнулся пополам и упал на землю; подтянув ноги к животу, он хватал ртом ускользающий воздух. В ушах медленными глухими ударами дедовских курантов пульсировала кровь. Сквозь мутную пелену, которая застилала глаза, он смотрел на уходившую из-под него землю, усеянную муравьями.

Мрак обступил его со всех сторон, и он провалился в кромешную тьму; из раскрытого рта потекла слюна.

Затем он услышал неразборчивый отрывок фразы, которую произносил склонившийся над ним Харгрейв, и понял, что сидит на скамейке.

— Я, кажется, отключился.

— Да, — сказал Харгрейв, — и еще как. Крепко вам досталось. Голова кружится?

— Немного. И тошнит. Ничего, пройдет.

Он вытер навернувшиеся слезы, и окружающие предметы вновь обрели резкие очертания.

— Вам крупно повезло, — сказал Харгрейв. — Уильямс совершенно случайно проезжал мимо. Теперь он все уладит.

— Уильямс?

— Грааль Уильямс. Миссионер. Я вам рассказывал о нем.

— Да, вспоминаю. Что он уладит?

— Договорится, чтобы вас отпустили. Офицер хотел арестовать вас за сопротивление властям. Он был просто в бешенстве.

Горизонт чуть накренился, затем вернулся в прежнее положение. Тиканье в ушах внезапно прекратилось.

— Что же такое, по их мнению, я натворил?

— Вы помешали представителю вооруженных сил исполнять его обязанности, а это — тягчайшее преступление. Так и за решетку можно угодить. А вот и Уильямс.

Человек, приближавшийся к ним, рядом с низкорослыми колумбийцами казался гигантом. У него было крупное, значительное лицо нордического типа и светлые коротко подстриженные волосы.

Уильямс шел, положив руку на плечо колумбийского офицера, возвышаясь над ним на целую голову, и офицер, казалось, сгибался под тяжестью этой руки.

Уильямс взял Хоуэла за руку, осторожно, заботливо пожал ее и отпустил.

— Добро пожаловать в Лос-Ремедиос, мистер Хоуэл.

Седрик говорил о вас, и мы благодарим за честь, которую вы оказали нам своим приездом. Я объяснил Хуану, что вы являетесь наблюдателем ООН, он весьма сожалеет о случившемся. Примите его извинения.

Хоуэл подумал, что ему следует внести ясность, не то в дальнейшем не избежать обвинения в преднамеренном обмане властей, но не было сил. В глазах еще рябило, но он попытался выдавить улыбку. Уильямс своим видом напоминал величественный мраморный бюст какого-то римского императора, он не помнил, какого именно; Хоуэл подумал, что такое лицо могло принадлежать слепому.

Офицер одарил Хоуэла приветливой улыбкой и тут же направил ее на Уильямса, который снова положил руку на плечо колумбийцу, отчего тот, казалось, ушел в землю.

— Я договорился с Хуаном, — сказал Уильямс, — что вы поедете вслед за мной До Дос-Сантоса, и у вас больше не будет неприятностей на пикетах. Мне наконец-то выдали номера армейской контрразведки, и теперь я могу ездить беспрепятственно.

У пего был глубокий, хорошо поставленный бас.

— Ну что, едем?

Небрежным жестом он отпустил офицера и направился к своему джипу, который стоял на дороге между двумя колоннами машин.

Они мчались со скоростью семьдесят миль в час вслед за шлейфом красноватой пыли, тянувшимся из-под колес джипа, лишь притормаживая на пикетах, а солдаты отдавали им честь и приветственно махали рукой.

— Грааль обещал офицеру запчасти для машины.

Он получает их из-за границы по особому контракту.

Надо отдать ему должное, он всегда готов прийти на помощь друзьям, — сказал Харгрейв и вновь виновато усмехнулся.

Хоуэл пробормотал что-то в ответ. Им овладела сильнейшая усталость. Кроме легкой боли в солнечном сплетении, он уже не чувствовал никаких последствий того, что произошло с ним на первом пикете. Но двадцатичасовое путешествие, которое он проделал верхом, на автобусе и на самолете, выехав вечером предыдущего дня из горной деревушки неподалеку от Планаса, давало о себе знать. Он задремал и проснулся лишь от толчка, когда Харгрейв резко затормозил машину.

— Дос-Сантос, — сказал Харгрейв.

Хоуэл увидел выкрашенные в яркие цвета хижины, сгрудившиеся на небольшом желтовато-красном плато.

Они миновали хижины по разбитой дороге, и огромный загородный дом в классическом стиле, достойный парижских предместий, величественно симметричный, с двойными наружными лестницами, предстал перед ними во всем великолепии. У фонтана возле лестницы стоял джип Уильямса.

— А вот и асьенда, — сказал Харгрейв. — Мы живем в домике справа.

Глава 3

Проснувшись, Хоуэл тотчас зажмурился, ослепленный яркими полосами света, которые падали на белую стену сквозь жалюзи. Откуда-то издалека доносились слабые звуки, напоминавшие крики и уханье животных, знакомые каждому, кто проезжал в империале мимо зоосада Ридженс-парк. Маленькая розовая ящерица появилась на стене и тут же метнулась прочь.

Он попытался припомнить, каким образом оказался здесь, на этой кровати. «Мы, как и местные жители, не пренебрегаем сиестой, — сказал Харгрейв. — В тропиках сиеста просто необходима. Не подкрепиться ли вам сэндвичем в ожидании обеда?» Хоуэл отказался. «Я перекусил в самолете». Когда он ложился, было пять вечера, а сейчас часы, которые он взял с тумбочки, показывали четверть восьмого. Он отложил часы; раздался стук в дверь, и в комнату вошел Харгрейв.

— Доброе утро. Выспались за ночь?

— Да, спасибо. Так сейчас уже утро? О боже!

— Видно, крепко спали, я уже стучался, но вы только похрапывали в ответ. Как себя чувствуете после вчерашнего?

— Все в порядке.

Хоуэл незаметно нащупал рукой солнечное сплетение. Болезненность почти исчезла.

Они спустились по лестнице. Запах свежеструганных досок, ощущение временности этого жилья были хорошо знакомы Хоуэлу. Он задумался, а не сознательно ли люди, работавшие в заграничных секторах «Благотворения», создавали подобную обстановку: картины в рамках, так и не развешанные по стенам, нераспакованные вещи в шкафах — все, казалось, специально должно было напоминать о том, что рано или поздно они уедут отсюда.

— Вы говорили, что недавно вернулись из Индии.

Довольны поездкой? — спросил Харгрейв.

— Вам бы в Индии не понравилось. А мне она пришлась по душе. Там не случается ничего непредсказуемого. Какая бы ни складывалась ситуация, ее всегда можно спрогнозировать. Вы всегда знаете, какой оборот примут события.

— Здесь на это не надейтесь. Никогда не угадаешь, что принесет завтрашний день.

— Но вы привыкли к такой жизни?

— В конце концов да.

— Я, кажется, никогда к этому не смогу привыкнуть. Мне следовало стать фермером. Не ту работу я выбрал.

Он задумался над своими словами и понял, что шутка обернулась весьма серьезным выводом.

— Больше всего на свете мне хочется заняться чем-то одним и посвятить этому всю жизнь. Я хотел бы прожить всю жизнь в каком-то одном месте и там же умереть.

— Сколько вам лет, тридцать пять? — спросил Харгрейв.

— Тридцать четыре.

— Хороший возраст. У вас есть время. Мне уже пятьдесят пять. Если вы не смените работу еще лет десять, будет поздно. Сделаю вам необычное признание — я стал испытывать потребность в некоторой дозе напряженности и постоянной опасности, на которые так щедра эта часть света.

— Тогда, должно быть, вы дождаться не можете первого мая, когда на улицу выйдут танки и полетят бомбы.

— Может быть. Завтракать будете?

— Спасибо, не откажусь.

Завтракали в огромной побеленной комнате, всю обстановку которой составляли деревянные стол и стулья весьма топорной работы. Стулья были неудобные, с узкими и жесткими сиденьями. Харгрейв с превеликой аккуратностью вынимал чайной ложечкой желток из яйца и размазывал его по лепешке, пока та целиком не покрывалась ровным желтым слоем. Тогда он осторожно брал лепешку и начинал есть. В уголках его рта образовалась тонкая желтая корочка. Не было ни ножей, ни вилок, и Хоуэл обходился одной ложкой.

— Вкусно, не правда ли? — спросил сиявший от удовольствия Харгрейв.

— Да, действительно вкусно.

— Гордость местной кухни. Каждое утро Уильямс присылает нам свежие лепешки. Их печет его повар-индеец.

Харгрейв занялся намазыванием желтка на очередную лепешку, и Хоуэл, у которого это зрелище вызывало отвращение, отвел глаза.

— Я уже говорил вам, что мы вегетарианцы, — сказал Харгрейв. — Лиз, правда, позволяет себе кратковременные отступничества. Кстати, она просит ее извинить. Вчера она очень устала, а сегодня уже снова ушла по делам. В конце концов яйца и молоко мы тоже исключим из рациона, то есть всю пищу животного происхождения. Не бойтесь, я не собираюсь обращать вас в свою веру. Отказывать себе в мясе, живя у нас, вам не придется. Уильямс разводит свиней, и если вы любите сало, то у пего всегда есть большой запас в морозильнике. Найдется у него и ветчина, и бекон, и многое другое.

Хоуэл решил, что улыбка, которую Харгрейв уже не пытался скрыть, относилась к великодушно проявленной им терпимости.

— Хотите познакомиться с работой? — внезапно спросил Харгрейв. Улыбка на его лице сменилась выражением деловитой озабоченности.

— Если вы располагаете временем. Только не считайте, что я вас проверяю.

Они направились в напоминавший монастырскую келью кабинет; на стене висела карта мира из какого-то воскресного приложения с нанесенными на нее зонами максимального заражения в случае ядерной войны, а также районами выпадения радиоактивных осадков. Зоны были обведены четким, не допускавшим никаких сомнений контуром. В случае ядерной войны гибло практически все северное полушарие. Хоуэл заметил, что граница малинового облака осадков проходила на несколько сот миль севернее Лос-Ремедиоса.

Подбор книг, как показалось Хоуэлу, намекал на повышенный интерес хозяина к вопросам существования потустороннего мира — на полках стояли «Божественное прозрение», «Феномен астральной проекции», «Путь в неведомый мир».

«Какое мне дело до его библиотеки», — одернул себя Хоуэл.

Перед ним лежал ворох бумаг, содержавших статистические данные.

В течение часа Хоуэл внимательно изучал бумаги — страницу за страницей, диаграмму за диаграммой.

— Что скажете? — спросил Харгрейв.

Эти материалы производят сильное впечатление.

— Я рад, что вы так считаете.

— Вы, видно, все знаете о жизни колумбийской деревни.

— Мы узнали многое, хотя и не все.

— Вы принимаете хоть какие-нибудь меры? — спросил Хоуэл.

Харгрейв обиделся.

— Все сразу не сделаешь. Сначала надо провести подготовительную работу.

— Что вы делаете практически? — спросил Хоуэл.

Задав вопрос, ответ на который был ему известен, он почувствовал себя неловко.

— Ну, например, в прошлом году мы доставляли самолетом сухое молоко в одну горную деревушку, жители которой голодали из-за неурожая кукурузы.

— Чарльз говорил мне об этом, — сказал Хоуэл. — Там, кажется, вышло какое-то недоразумение?

— Они к нашему молоку и не притронулись. Для нас это было огромным разочарованием.

— Почему не притронулись?

— Кажется, какое-то табу.

Хоуэл старался избегать назидательного тона.

— А кукурузу мы не могли послать?

— На вывоз кукурузы было наложено эмбарго. Ее везде не хватало. Весь урожай свозили в город. Мы так дешево купили молоко, а самолет Уильямс дал нам вообще бесплатно, — рассказывал Харгрейв с обидой в голосе.

— У него собственный самолет?

— Да, у него единственный на весь департамент личный самолет.

— Я начинаю понимать, что с этим человеком действительно стоит дружить.

Харгрейв помолчал.

— Лиз занимается очень интересным делом, — продолжил он. — Оно связано с развитием индейского прикладного искусства. Она все устроила, — он остановился, чтобы найти подходящее сравнение, — с космической скоростью.

— Рад это слышать, — сказал Хоуэл, — а то я уже начал сомневаться, есть ли вообще какой-нибудь смысл в нашем присутствии в Лос-Ремедиосе.

Харгрейв постарел буквально на глазах, в уголках рта под негустой растительностью явственнее проступили морщины, взгляд потускнел.

— Мы делаем все возможное. Местные жители склонны отвергать то, что они считают вмешательством в их жизнь. Мы наталкиваемся на коррупцию, безразличие и высокомерие властей. Мы имеем право лишь предлагать нашу помощь, причем в самой ненавязчивой форме. Многие и так уже считают нас сумасшедшими.

— Чарльз просил меня написать докладную, и для «Красного Креста» эта информация представляет интерес, хотя в несколько другом аспекте. Нельзя больше расходовать здесь средства, если мы не в состоянии оказать реальную помощь. Сектор был основан лишь потому, что в фонд «Благотворения» поступило пожертвование размером в двадцать тысяч фунтов с условием, что эта сумма будет потрачена на работу в Латинской Америке. Деньги подходят к концу, и надо решать, сворачиваем мы здесь работу совсем или же переносим акцент на оказание помощи индейцам.

— Я не совсем вас понимаю, — сказал Харгрейв.

— У людей во всем мире внезапно проснулась совесть по отношению к вымирающим индейцам. Для работы с ними мы могли бы заручиться финансовой поддержкой нескольких европейских организаций.

— Об этом и думать нечего, — отрезал Харгрейв. — Я имею в виду ваш индейский проект.

— Почему же?

— Колумбийские власти не позволят. Они, как и все, не любят стирать на людях свое грязное белье.

Они скажут так: или не вмешивайтесь в наши дела, или убирайтесь вон.

— Вы считаете, у них есть право поступить подобным образом?

— Я так не говорил, — ответил Харгрейв, — просто я знаю, что это за люди. Я не первый год живу в Колумбии.

— Никто не вынуждает нас оставаться именно здесь, — сказал Хоуэл. — Мы можем переехать в другое место. Если потребуется, мы можем перевести ваш опорный пункт.

— Правда? — спросил Харгрейв с живостью в голосе, поразившей Хоуэла. — Это было бы неплохо.

— Вы бы охотно уехали?

— Да.

— А Лиз?

Посветлевшее на мгновение лицо Харгрейва снова нахмурилось.

— Насчет Лиз не знаю. Она вся в работе.

— Очевидно, мы действительно переедем на новое место. Как вы думаете, Лиз согласится на переезд, скажем, в Бразилию?

— Не имею ни малейшего представления. Никогда не думал об этом. Вы лучше сами у нее спросите. Мне кажется, она не придет в восторг от вашего предложения.

Они ели овощное рагу вместе с вернувшейся откуда-то Лиз. Хоуэл счел, что ее резкая манера обращения с ним граничит с грубостью. «Она все так же привлекательна, несмотря на то, что явно не в духе», — подумал Хоуэл и все же решил, что укрепившаяся за ней репутация самой красивой девушки в «Благотворении» несколько преувеличена. Чарльз рассказывал ему о ее прежней деятельности — она работала в Италии у Дольчи[6], в ЗДК[7] в Калабрии, затем по заданию «Благотворения» провела год в Конго — и намекнул, что она готова переспать едва ли не с каждым привлекательным сотрудником организации, который окажется под рукой.

Украдкой разглядывая Лиз, Хоуэл усомнился в справедливости услышанного им от Чарльза. В ее лице не было и тени кокетства; по меркам прошлого такая внешность могла показаться необычной. У Лиз был длинный, слегка заостренный нос, как бы проведенный с безжалостным реализмом рукой итальянского мастера эпохи раннего Возрождения, умные, но небольшие глаза. Нефотогеничное лицо Лиз произвело на Хоуэла сильное впечатление. Лиз резко изменилась со времени их первой встречи, когда она, вероятно, под влиянием выпитого, держалась несколько развязно. Теперь она лишь отвечала на вопросы Хоуэла, избегая его взгляда. «Неврастеничка», — решил Хоуэл.

Проглотив наскоро ленч, она вдруг сказала!

— Хотите познакомиться с моим проектом?

— С удовольствием познакомлюсь со всей вашей работой, если у вас есть сейчас время. Но спешки в этом нет.

Смущенный Харгрейв молча остался за столом, ковыряя тонким длинным пальцем зазубринку на его поверхности. Хоуэл встал вслед за Лиз.

Они пересекли сад. Солнце сверкало в непросохших лужах. Из-за буйных зарослей бугенвиллей[8] выглянула верхушка главного дома асьенды. Хоуэл услышал голоса детей, распевавших гимн «Даниила подвиг повторить».

Лиз привела Хоуэла в деревянный домик с остроконечной крышей, в котором когда-то, должно быть, жил конюх.

— Главная цель нашего проекта, — начала Лиз, — научить индейцев помогать себе своими силами. Некоторые индеанки, особенно чоло, прекрасно вышивают, и мы решили поставить это дело на коммерческую основу.

Она открыла перед Хоуэлом шкаф, в котором висела накидка с вышитыми на ней орлами, ягуарами и оленем.

— Какая прелесть! — вырвалось у Хоуэла.

— Идея заключается в том, чтобы вышивать эти изображения на скатертях, салфетках и других подобных вещах. Мы собирались продавать вышивки, а вырученные деньги отдавать индейцам или покупать им еду — как они захотят. Мы решили обеспечить их всем необходимым для работы бесплатно — материалы стоят недорого.

По ее тону Хоуэл догадался, что затея с треском провалилась.

— И что же из этого вышло?

— А ничего не вышло. Две индеанки из племени чоло проработали здесь с месяц. Мы хотели продавать изделия через один магазин в Лос-Ремедиосе, но хозяин магазина решил сменить расцветку на более яркую, чтобы, как он объяснил нам, угодить вкусам туристов, а под конец предложил вышивать диснеевских кошечек и собачек. Получилась ужасная безвкусица.

Мы продали настоящей индейской вышивки долларов на тридцать пять, а потом женщины вернулись в горы, и все кончилось.

— Сколько времени вы потратили на это дело?

— Почти восемнадцать месяцев.

— И какова общая выручка на сегодняшний день?

— Затрудняюсь назвать точную цифру.

— Ну, примерно, — долларов сто? Двести?

— Скорее, сто, — ответила Лиз.

— А над чем вы работаете сейчас? Седрик говорил мне, что вы очень заняты.

— Я стараюсь привлечь двух индейцев к гончарному делу, — сказала Лиз. — Они умеют лепить глиняные вазочки в форме животных — собак, обезьян. Получаются изящные вещицы.

— Эта деятельность тоже носит коммерческий характер? — спросил он.

— А какой же еще? Разумеется, коммерческий.

«Нервничает», — подумал Хоуэл.

— Между прочим, — добавила она, — вполне возможно, что «Сирс и Робак»[9] еще заинтересуется расшитыми скатертями. Цены на них растут. К нам еще обратятся.

— Но пока ничего определенного?

— Я же говорю вам, к нам еще обратятся.

— Если даже вам удастся получить заказ, то кто будет его выполнять, если женщины ушли?

— Ну, мы можем набрать новых… Я вижу, вы считаете это занятие напрасной тратой времени.

— Вовсе нет, — ответил Хоуэл. — Приобретенный опыт чего-нибудь да стоит. Вы с Седриком делаете все, что в ваших силах, — продолжал он. — Чарльз отдает себе отчет, что Лондон практически ничем вам не помогает, а последние месяцы вы даже не получали денежных переводов. Я знаю, что Чарльз вами доволен, — соврал Хоуэл и подумал: «Почему она так неприветлива?»

— Можно вас прямо спросить? — сказала она. — Зачем вы приехали сюда?

— Я сам не совсем понимаю, зачем я приехал, — ответил Хоуэл. — Мы должны решить, расширять нашу деятельность в этом районе или, наоборот, сворачивать, и поэтому Чарльз попросил меня ознакомиться с состоянием дел.

— Вы ведь еще и наблюдатель ООН, не так ли?

— На самом деле не ООН, а «Красного Креста».

— И все?

— Всё. С меня и этого хватает, — сказал он мягким шутливым тоном, который не нашел у нее отклика.

— Вы уверены?

— А в чем дело? Кто же я такой, по-вашему?

— Не обращайте на меня внимания, — сказала она. — На днях я получила от Чарльза странное письмо и все думала, чем оно вызвано. Вы сами знаете, какие интриги плетутся порой на площади Слоан.

В такой глуши самые разные мысли в голову лезут.

Она успокоилась. Напряженный, сердитый рот сделался мягче, добрее. Хоуэл решил прозондировать почву.

— Возможно, очень скоро вам придется уехать отсюда.

— Когда?

— Возможно, через месяц.

— Ах! — невольно вырвалось у нее.

— Как бы вы отнеслись к переводу, скажем, в Бразилию? Или в Перу?

— Скорее всего, отрицательно.

В ее голосе звучала подавленность.

— Мы договаривались, что я еду сюда на три года, — добавила она.

— Вам не давали никаких гарантий. Чарльз просмотрел переписку. Там сказано, что срок вашего назначения — три года, но, поскольку это отчасти эксперимент, вы можете быть отозваны и раньше.

— Обычно о переводе предупреждают за год, — заметила она. — По крайней мере за шесть месяцев.

— Мы помним это, и я уверен, Чарльз все сделает, чтобы компенсировать вам неудобства. Вы сами сможете выбрать место следующего назначения. Индия, Северная Африка, Юго-Восточная Азия — поедете куда захотите. Можете остаться в лондонской штаб-квартире. Все зависит от вас.

— Я не желаю уезжать, — сказала она. — У меня здесь много дел, и я хочу остаться.

— Пятьдесят шансов из ста, что остаться будет невозможно.

— В таком случае я найду себе другую работу.

— Здесь, в Колумбии?

— Да, в Колумбии, — сказала она. — Я могу преподавать английский.

— Значит, можно передать Чарльзу, что вы ни на каких условиях не хотите уехать отсюда?

— Да, именно так, — ответила она. — Если вам обязательно надо что-то сказать Чарльзу. Я сама ему сообщила о моем решении. Не понимаю, отчего он так беспокоится обо мне.

— Он хочет, чтобы вы остались в организации, — сказал Хоуэл. — Кроме того, он к вам просто хорошо относится.

«Да, Чарльз был прав. Сейчас ее и на аркане с места не сдвинешь», — подумал Хоуэл. В чем тут причина — над этим ему еще придется поломать голову.

Напряженность, возникшая поначалу между ними, внезапно исчезла. Он был поражен, с какой быстротой менялось ее настроение — сперва мрачность обернулась нескрываемой враждебностью, а теперь Лиз держалась вполне дружелюбно, шутила. Объектом своих шуток она выбрала Уильямсов.

— Отдохните, наберитесь сил, — посоветовала Лиз. — Они вам сегодня пригодятся — вы приглашены на вечер к Уильямсам.

Хоуэл последовал ее совету и устроил себе сиесту.

Он прилег, но спать не хотелось. Он полистал испанский разговорник, который привез с собой. Выползла розовая ящерица и вытаращила на него глаза, похожие на круглые линзы очков. Негромкое уханье и вой, доносившиеся из чащи, убаюкивали его. Где-то поблизости старинный граммофон заливался гимном «Как сладостны для нас». Час пролетел мгновенно; раздался стук в дверь, и в комнату вошел Харгрейв.

— Уже пять часов, — сказал он. — Я решил напомнить вам, что к семи нас ждут Уильямсы.

— Я спущусь через пять минут.

— Сначала мы искупаемся, — сказал Харгрейв. — Мы с Лиз ходим на речку каждый вечер. Если хотите, присоединяйтесь. Освежиться очень приятно.

— Я не захватил с собой плавки.

— Мы обходимся без них, — сказал Харгрейв. — В такой глуши плавки ни к чему. Наденьте трусы, если стесняетесь. Это уж на ваше усмотрение.

Речка, журча, вырывалась из тисков ущелья, петлей огибала плато, на котором стояла асьенда, и, минуя выступ скалы, убегала в сторону Лос-Ремедиоса.

В одном месте, не просматривавшемся с асьенды, образовалась заводь, на гладком известняковом дне которой играли солнечные блики.

— Уильямсы постоянно приглашают нас пользоваться их великолепным искусственным бассейном, — сказал Харгрейв. — Это единственный в стране бассейн с охлаждаемой водой. К сожалению, они разделяют обычное для миссионеров отношение к наготе. Их можно понять.

— Я и не представлял, какая тут красота, — сказал Хоуэл.

Пейзаж был сказочный, будто написанный японским художником, сгустившим краски в соответствии с традицией национальной школы. Завершенность всей картине придавало огромное дерево — разновидность пихты с серебристыми шишечками величиной но больше ногтя, уходившее обнаженными узловатыми корнями в каолиновую глыбу, из которой искрящимися фонтанчиками било несколько источников.

Хоуэла охватило возбужденно-приподнятое чувство.

— Надеюсь, вы не примете нас за хиппи, — доверительно сообщил ему днем Харгрейв, — но, кажется, нам удалось освободиться от наиболее нудных условностей. При Смолдоне мы тут настоящей общиной жили.

Харгрейв пробормотал что-то еще себе под нос, громко, отрывисто рассмеялся и начал раздеваться.

Лиз, перед лицом сакраментального момента обратившаяся в саму торжественность, сняла бюстгальтер.

Мгновением позже она стояла рядом с Хоуэлом совсем обнаженная, и Хоуэл, бросив на нее беглый взгляд, успел заметить несколько маленьких белесых серповидных рубцов на ее загорелом теле. «Из девчонки — сорви-головы выросла эффектная девушка», — подумал Хоуэл. Без одежды она казалась еще красивей — по личному опыту Хоуэл знал, что это бывает нечасто.

— Ну же, — сказала она. — Что стоите? Снимайте брюки.

Снимая ботинки, он вспомнил ритуал, совершаемый при входе в буддистский храм. Хоуэл расстегнул брюки, они соскользнули вниз, и он попытался освободиться от них, неуклюже переступая ногами; при этом он вывернул одну штанину наизнанку. Он шагнул вперед и услышал, как Лиз засмеялась у него за спиной, а затем бросилась в воду. Харгрейв с вымученной легкостью плыл по-лягушачьи, держа красноватое лицо над водой; у него были худые руки и ноги, как у недоедающего ребенка. Он бросился вслед за Лиз, игриво задевшей его, но она легко ускользнула.

Хоуэл окунулся. Вода была такая холодная, что у пего перехватило дыхание. Он почувствовал чье-то легкое прикосновение.

— Пираньи тут не водятся? — спросил он.

— Нет, только ужи, — отозвалась Лиз.

Сделав круг по заводи, Хоуэл вылез и натянул брюки на мокрые ноги. Лиз тоже вышла из воды, тело ее искрилось каплями. Она направилась к выступу скалы. Хоуэл махнул ей рукой.

— Я видел ужа.

— Они совершенно безвредные.

Острокрылая птица, черная, как смоль, стремительно бросилась к воде и на лету схватила с ее поверхности какое-то насекомое. Лиз, стоя на выступе скалы, выполняла не слишком скромные гимнастические упражнения, а Харгрейв, продемонстрировав спаленную на солнце кожу и ассиметричные гениталии, закутался в полотенце.

— Восхитительная девушка, правда? — сказал Харгрейв.

— Да, она очень привлекательна.

— Вы уже говорили с ней об отъезде?

— Я предупредил ее о такой возможности.

— И что она ответила?

— Она хочет остаться здесь.

— Такого ответа я и боялся. Жаль.

— Почему вы так говорите? — спросил Хоуэл.

Харгрейв обеспокоенно посмотрел на Лиз и понизил голос.

— Она не должна догадываться, что мы говорим о ней.

Он стал одеваться.

— Уильямсы вам понравятся, — громко сказал он. — Особенно Мэри. Она женщина добрая.

— С удовольствием познакомлюсь с ними.

— По нашим меркам, они живут просто шикарно. Едят только привозную пищу. Из местной потребляют лишь фрукты, да и те дезинфицируют. — Он усмехнулся, — Таким образом, даже их свиньи питаются импортной пищей.

— Мне уже приходилось встречать таких людей в Африке, — сказал Хоуэл, — Они-то и помогли мне впервые по-настоящему осознать, какая богатая страна Соединенные Штаты.

— Должен вас предупредить, — сказал Харгрейв. — Для друзей Уильямс готов сделать буквально все. Однажды я сказал ему, что паша новая лужайка сохнет под палящим солнцем. Мы посеяли там вместо травы невысокие растения с широкими листьями. Мне следовало предвидеть, как он отреагирует. Уильямс смонтировал на лужайке разбрызгиватель и подключил его к своей оросительной системе.

— Вы говорили, кондиционер в вашем доме тоже он поставил?

— Да, установка кондиционера входила в условия аренды. Без кондиционера жить просто немыслимо.

— И электричество тоже от его генератора?

— Да. Мы не можем позволить себе купить собственный. Мы платим двухсотпроцентную пошлину на большую часть ввозимого оборудования.

— Допустим, этот Уильямс и правда такой замечательный человек, но не кажется ли вам, что мы начинаем слишком сильно от него зависеть? Я вовсе не осуждаю вас. Просто в голову пришло.

Прежде чем ответить, Харгрейв оглянулся — Лиз, закончив упражнения, оделась и принялась расчесывать волосы. Харгрейв заговорил негромко, с расстановкой.

— Мы действительно зависим от него, и я объясню почему. Вся эта земля принадлежит миссии. Миссионеры прочно вросли в местную жизнь. Если мне необходимо что-то предпринять, я иду к Уильямсу, потому что я не могу обратиться непосредственно к генералу, а Уильямс может. Мы вынуждены с этим мириться. В вопросах внутренних дел миссионеры — полновластные хозяева Колумбии, да и многих других латиноамериканских стран. Предположим, кому-то — полицейскому, врачу или даже, лично вам — понадобилось попасть по делам службы в отдаленную горную деревушку, а дороги туда нет. Как вы станете добираться? Вы попросите у миссионера его самолет.

Я бывал в некоторых странах, где миссионеры владеют территорией размером с Бельгию. Да что далеко ходить! Возьмем, к примеру, эту страну. Слыхали о происшедшем в Путамайо? Расследование еще не закончено. В прошлом году вышла книга. Испанские капуцины отхватили половину провинции, а ведь это миллионы акров земли. Поэтому генерал Лопес против католиков. Поэтому он поддерживает нонконформистов вроде Уильямса, а они, разумеется, поддерживают его. Генерал считает, что католическая вера — пережиток феодализма, а нонконформизм — религия современного капиталистического государства.

— Все это просто поразительно, — сказал Хоуэл.

Он смотрел на Харгрейва и не мог понять, одобряет тот существующее положение или нет.

— Да, поразительно.

— Но как им удалось добиться такого могущества?

— Миссионеры — наиболее умные и трудолюбивые люди в Колумбии. Да и в других странах тоже.

— Вы полагаете, они искренни в своих побуждениях?

— Некоторые — да… но, думаю, не все, — с неприязнью в голосе добавил Харгрейв. — Судите сами: зачем миссионеру познания в геологии? Вы меня понимаете?

— Не совсем.

— Дело в том, что миссионеры часто оказываются в числе первых, кто проникает на новые территории.

Горнодобывающим компаниям выгодно иметь в таком месте человека, разбирающегося в минералах.

— Теперь начинаю понимать.

— Миссионеры живут здесь давно. Они будут жить здесь всегда. Они стали неотъемлемой частью местной жизни независимо от того, сходимся мы с ними во взглядах или нет. Поэтому я не вижу ничего предосудительного в том, что мы пользуемся иногда их большими возможностями в наших собственных целях.

Вы согласны со мной?

— Не знаю, — ответил Хоуэл. — Мне надо подумать.

Глава 4

Тщедушные садовники-индейцы в широкополых шляпах работали среди жестких стеблей пушицы возле цветника. Вращающиеся распылители орошали лужайки, серебристые капельки воды скатывались с листьев растений; микроскопические частицы влаги, взвешенные в теплом ароматном воздухе, играли всеми цветами радуги. Хоуэл, Харгрейв и Лиз прошли пальмовой аллеей; ветви на высоких стволах напоминали змей с воинственно приподнятыми головами. — Грааль Уильямс и его жена Мэри встретили их возле наружной лестницы и стали показывать свое хозяйство.

— Мы с Мэри встаем в три часа утра, — сказал Уильямс. — Мы давно живем среди индейцев и считаем, что их привычка рано вставать вполне достойна подражания.

На лице Харгрейва, бросившего взгляд на Хоуэла, было написано: «А я что вам говорил?»

— Мэри следит за помолом кукурузы и выпечкой хлеба, а я в это время пытаюсь ответить моим корреспондентам, хотя мне и не удается написать всем.

С пяти до семи Мэри ведет прием больных, затем мы завтракаем, после чего я сажусь за перевод, а Мэри занимается с детьми. В одиннадцать часов мы устраиваем короткий перерыв на ленч. Все оставшееся до вечера время — а спать мы ложимся примерно в половине девятого — уходит на разнообразные дела, связанные с управлением миссией и с индейцами.

Улыбки, которыми Уильямс обменивался с женой, свидетельствовали об их полном взаимопонимании и согласии. Она была миниатюрной женщиной с добродетельным лицом, как бы вылепленным скульптором-прерафаэлитом[10]. Рядом с мужем, этим непоколебимым праведником, всезнающим провидцем, она казалась совсем маленькой.

Уильямс показывал им чертежи нового туалета улучшенного типа, держа лист ватмана в правой руке, словно римский сенатор, зачитывающий эдикт.

— Когда-то, — сказал он, — мы с нетерпением ждали ежегодного отпуска, который проводили в Штатах, но последние годы нам не представлялось такой возможности. Слишком много дел.

— И с каждым годом, — добавила Мэри, — мы получаем все большее удовлетворение от работы.

Уильямс показал свиней, раскормленных так, что они весили больше местных ослов; коров, которые никогда не паслись на лугах, но давали огромное количество молока, питаясь лишь искусственными кормами; кур-несушек, которые откладывали каждый день по крупному яйцу. Летний домик в стиле барокко служил Уильямсу мастерской, где он собственноручно изготовлял мебель, а в главном доме имелась комната для демонстрации любительских фильмов, которые он сам снимал. В другой комнате с превосходной акустикой стояла новейшая стереосистема фирмы «Сони», а в радиорубке приборов было не меньше, чем в кабине современного авиалайнера. Кухня показалась Хоуэлу выставкой облегчающих домашний труд машин, музеем современной цивилизации, а не местом для приготовления пищи.

— Мы стремимся жить с максимальным комфортом, — сказал Уильямс, и его слова прозвучали скорее как символ веры, чем как признание своей слабости.

— Я не вижу смысла в отказе от достижений современности. Я предпочитаю использовать их в работе.

Миссионер шел рядом с ними мягкой, пружинистой походкой спортсмена. Видя все, что было создано энергией и руками Уильямса, Хоуэл испытывал чувство собственной неполноценности, стыд. Может быть, этот Уильямс и есть истинный хозяин века ядерной энергии и космических полетов, человек, вернувшийся к многогранному идеалу Возрождения, Микеланджело наших дней, постигший все искусства и науки своего времени?

Пока Уильямс рассказывал о миссионерской деятельности, Мэри вышла приготовить кофе.

В первую очередь он считал себя переводчиком Священного писания, состоял в «Объединении проповедников» и специализировался на переводе Нового Завета. Он занимался этим уже два года и успел перевести Евангелие от Марка, а теперь заканчивал «Послание к Тимофею»….

На перевод значительной части Нового Завета, содержавшей, по мнению его организации, наиболее важные положения христианства, могло уйти до десяти лет. Поскольку местные племена не имеют письменности, нам приходится создавать ее самим. Затем перед нами встает, вероятно, наиболее трудная задача — научить людей читать.

Уильямс самодовольно причмокнул, по звук получился невыразительным.

— Следует признаться, что они не проявляют большого желания учиться.

— Вы все еще занимаетесь с чоло, если не ошибаюсь? — спросил Харгрейв.

— Да, мне предстоит заниматься с ними еще долго.

В этой части страны они составляют основную языковую группу. Возникает ряд специфических трудностей.

Многих понятий просто нет в их языке. В отличие от нас у них отсутствует абстрактное мышление. Нам приходится восполнять поразительную бедность их словаря.

Например, на языке чоло нельзя сказать: «Бог есть любовь»[11], — потому что у них нет таких слов, как «бог» или «любовь». Почитание бога им заменяет культ предков женского пола, так как у них царит матриархат. «Бог есть любовь» в переводе на чоло звучит так: «Праматерь наша никогда не сердится на нас». Возьмем другую цитату: «Злые же люди и обманщики будут преуспевать во зле»[12]. Точнее, чем: «Тот, кто нарушит табу, получит больше оленины», — перевести ее невозможно. Мы тратим месяцы, объясняя им, что такое царствие небесное и ад, внушаем им, что идолопоклонство — грех, и никогда не можем быть уверены в том, что добились успеха.

Высокий лоб Уильямса наморщился, и на его лице отразилась растерянность. Уильямс никогда не выходил из себя, он лишь испытывал порой временную растерянность.

— Сегодня Лиз говорила мне о чоло. Она показывала их прекрасные вышивки, — сказал Хоуэл.

— Они вам понравились? У нас с Мэри символизм вызывает отвращение. — Морщинки на лбу разгладились, и Уильямс, улыбаясь, самокритично заявил: — Возможно, мы относимся к их вышивкам с предубеждением.

— И много здесь чоло? — спросил Хоуэл.

— Человек восемьсот, — ответил Уильямс. — Они полукочевники, поэтому точно сказать трудно. К сожалению, они быстро вымирают.

— И скольких вы надеетесь научить читать?

— Процентов пять, — ответил Уильямс, — если повезет.

— То есть всего сорок человек? — спросил Хоуэл.

— Если сорок индейцев научатся читать, мы с Мэри будем довольны. Даже очень довольны. Это было бы прекрасным вознаграждением за все наши труды. Многие из наших братьев миссионеров, работающих в джунглях Амазонки, сталкиваются с еще более серьезными трудностями. Некоторые из них пытались донести содержание Библии до племен, в которых насчитывалась всего сотня индейцев; порой миссионеры испытывали страшное разочарование — племя вымирало раньше, чем им удавалось закончить перевод, и многолетний труд сводился на нет.

Повинуясь внутреннему импульсу, Хоуэл задал вопрос:

— Вы случайно не слышали об индейцах гуахибо?

— Конечно, слышал, — ответил Уильямс, — именно о таких племенах и идет речь. Брат миссионер работал там весьма успешно. Но, к несчастью, на их земле обнаружили нефть, и произошло неизбежное.

— Что именно? — спросил Хоуэл в надежде, что Уильямс, живущий в глубокой провинции, может зпать какие-то факты, которые ускользнули от него в столице.

— Их снова загнали в лес, — ответил Уильямс.

— Где они, вероятно, умерли с голоду?

— Да, именно так, — подтвердил Уильямс. — Во всяком случае, большинство. Это племя так и не услышало слова божьего. Уинтроп Шэпп, мой близкий друг, напрасно потратил пять лет на перевод Священного писания. Он завершил работу над Евангелием от Марка за неделю до вторжения колонистов. Там произошла чудовищная трагедия.

Они перешли в гостиную. Коллекция горных пород, собранная Уильямсом, вызвала у них восхищение.

Мэри принесла кофе и разнообразные сэндвичи, и Харгрейв приподнял край одного из них, проверяя, нет ли там мяса.

— Что касается чоло, — негромко заговорил Уильямс, — то на прошлой неделе до нас дошло неприятное известие. Один новообращенный индеец сообщил старосте, что незадолго до его ухода из деревни к ним приходил какой-то партизан. Я должен объяснить, что староста назначается из числа обращенных, заслуживающих поощрения, он обладает некоторой властью над прочими и пользуется привилегиями.

— Старосты — это люди со смешанной кровью, — пояснила Мэри. — Чоло не знают, что такое соперничество, у них нет стремления к власти. Они сущие дети.

— Это известие нас обеспокоило, потому что оно подтвердило слухи о том, что партизаны начали уделять внимание работе с индейцами. В деревне, расположенной в Кордильерах на высоте десяти тысяч футов, появился человек, подарил старейшинам ножи и бусы, провел там неделю и скрылся. Полковник Арана, шеф местных органов безопасности, считает, что этот человек изучал характер местности. Событие наделало много шума. Люди Араны в течение двух дней допрашивали индейцев, живущих в нашем поселении.

— Хуже всего то, что полиция забрала юношу индейца, — добавила Мэри. — С тех пор ничего о нем не слышно. Ты не забыл позвонить полковнику Аране, дорогой? — спросила она мужа.

— Я звонил, но не застал его. Ему передадут о моем звонке.

— Приход полицейских встревожил наших индейцев, — сказала Мэри. — Они не знают насилия. Мы всячески стараемся завоевать их любовь и доверие, пытаемся уберечь их от… ну, от жестокости мира, в котором мы живем. Я боюсь, что вся наша работа окажется напрасной, если с юношей обойдутся дурно.

— Какие у нас основания опасаться этого? — сказал Уильямс.

— Я не знаю, но ходит столько всяких слухов, что в конце концов начинаешь им верить.

— Эти слухи не имеют под собой никакой почвы, — сказал Уильямс. — Можешь мне поверить.

Слегка наклонив голову набок, с отрешенным видом дегустатора он отпил несколько глотков воды из стакана.

— Эта вода прошла очистку в новой фильтрующей системе, — пояснил он. Затем Уильямс решительно поставил стакан, точно кулаком по столу ударил.

— В тюрьме Лос-Ремедиоса по отношению к заключенным не применяют никакого насилия. Не берусь судить о тюрьмах, находящихся вне сферы полномочий генерала Лопеса, по полковник Арана подчиняется непосредственно генералу, и я знаком с указаниями, полученными им от Лопеса. Генерал — патриот и сторонник реформ, поэтому у него много врагов. Мы не должны поддаваться их пропаганде.

— Да, не должны, — отозвалась Мэри. — Ты прав.

— Мы живем в бедной провинции бедной страны, сказал Уильямс, — а генерал Лопес пытается вытащить ее из нищеты. Для этого необходимо привлечь иностранный капитал, что возможно лишь при наличии такого политического климата, какой в состоянии обеспечить только сильная власть. Когда я говорю «сильная власть», я не имею в виду тиранию. Я достаточно хорошо знаю Лопеса и смело заявляю, что при нем тирании не будет.

Повернувшись всем корпусом с достоинством римского сенатора, Уильямс обратился к Харгрейву:

— Седрик, помогите мне рассеять опасения Мэри.

Скажите, что вы думаете о генерале Лопесе?

— О генерале я думаю вот что: лучше бы на его месте оказался Рамон Браво, помощник губернатора.

— Но Браво — коммунист, — сказал Уильямс.

— Нет, он не коммунист, он либерал. Хотя теперь, когда Браво получил свой пост, его и так назвать нельзя. Он двуличный человек и не внушает доверия.

Но он хотя бы не типичная сильная личность. Латинская Америка устала от сильных личностей.

— Я вовсе не считаю генерала Лопеса сильной личностью. Он скорее проповедник, мыслитель. В юности он собирался стать священнослужителем. Вы ведь, кажется, знали его в то время, Седрик?

— Я познакомился с ним позже, когда он стал военным.

— Он надел форму, повинуясь чувству долга перед родиной — он сам мне об этом говорил, — сказал Уильямс. — Седрик, вы согласны, что он патриот?

— Лопес это слово понимает весьма своеобразно.

— Но ведь он идеалист, не правда ли?

— Точнее, был им когда-то.

— Вы не оправдали моих надежд, — сказал Уильямс. — А я думал, вы меня поддержите.

Хоуэлу показалось, что Харгрейв старается уйти от разговора о Лопесе.

— Но вы, надеюсь, не верите в те истории, которые распространяют о нем?

— Не во все.

— Вот видите, не во все. Я был уверен, что вы не поверите всему, что говорят. Расскажите нам, пожалуйста, как вы познакомились с генералом. Мэри не слышала об этом.

И снова Хоуэл почувствовал сопротивление Харгрейва.

— Это не слишком приятная история, — сказал Харгрейв. — Я сомневаюсь, что Мэри будет интересно.

— Конечно, ей будет интересно. Вы единственный из наших знакомых, кто жил в стране в то жестокое время. В конце концов Мэри — врач. Кровью ее не испугаешь. Я уверен, мистеру Хоуэлу тоже интересно послушать.

— В то время страну захлестнула волна насилия, — начал Харгрейв. — Везде царило разорение. Как вы знаете, я работал тогда горным инженером, управлял маленьким золотым прииском в Сантандере. Консерваторы и либералы истребляли друг друга.

— Страна была разделена на два враждовавших между собой лагеря, — пояснил Хоуэлу Уильямс. — Консерваторы и либералы. Консерваторы представляли крупных землевладельцев и духовенство. Либералы — практически всех остальных.

— Армия и полиция встали на сторону консерваторов, — продолжал Харгрейв. — Впрочем, это само собой разумеется.

— А вот и нет, — возразил Уильямс. — Почему армия и полиция должны быть на стороне одной из партий?

— Так было всегда, — заверил Харгрейв. Впервые Хоуэл услышал в его голосе уверенность. Харгрейв производил впечатление человека, который знает, что говорит.

— Вы хотите сказать, что армия и полиция посягнули на основы демократии? — спросил Уильямс.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Я рассказываю о реальной политической жизни Латинской Америки. Так было всегда. Слово «демократия» во многих из этих стран не сходит с языка простых граждан, а тем более политических деятелей. Но оно здесь ровно ничего не значит. Незадолго до того, как насилие захлестнуло страну, дважды проводились выборы, к повторным выборам допускались только консерваторы.

Эта мера вызвала некоторое недовольство, но никто даже не удивился.

Раздался размеренный властный голос Уильямса.

— Я читал конституцию. Подобное неравноправие запрещено законом.

— Не знаю, что написано в конституции, а в жизни было именно так, — сказал Харгрейв. — При голосовании человеку ставили штамп в удостоверении личности. Поэтому всегда легко было определить, кто на чьей стороне.

— А вы сами испытывали симпатии к какой-нибудь политической группировке? — спросила Мэри Харгрейва.

— Совершенно не испытывал. Я не видел большой разницы между ними. И вообще я был иностранцем.

Их вражда меня не затрагивала. Я управлял маленьким золотым прииском в деревне Лагримас, и, кроме того, что работавшие на прииске либералы стали бесследно исчезать, ничто меня не волновало. Это место было опасным для либералов. Местный священник, непоколебимый консерватор, говорил в своих проповедях, что для консерватора не является грехом убить либерала и что девушке из семьи консерваторов лучше стать шлюхой, чем выйти замуж за либерала.

— Я не слышал таких подробностей, — сказал Уильямс. — Они представляют католическую церковь в весьма невыгодном свете.

— Но людей оскорбляло другое. К его проповедям они относились терпимо. Они не могли простить священнику его хамства.

— Колумбийцы вообще вежливый народ, — пояснил Уильямс Хоуэлу.

— У него была привычка топтать огороды, разъезжая верхом на лошади. Чтобы сократить путь, он скакал прямо по цветникам. За это его просто возненавидели. Когда либералы вернулись в деревню, священника убили первым.

— Какой ужас! — воскликнула Мэри.

— Эта история не из приятных, — повторил Харгрейв. — Лопес в ней тоже фигурирует. Ведь Грааль хотел, чтобы я рассказал о том, какой он идеалист и герой.

— Вы забыли уточнить, что священника убили либералы, — заметил Уильямс.

— Я столько всего насмотрелся, что уже стал забывать, кто кого убил. У либералов были дела поважнее, чем сведение счетов из-за вытоптанных цветников. После таинственного исчезновения не то пяти, не то шести моих рабочих некоторые из оставшихся ушли в горы. Затем в один прекрасный день пришла полиция и убила их жен и детей. Вы хотите, чтобы я продолжал?

Пожалуйста, продолжайте, — попросил Уильямс. — Я считаю, мы не должны закрывать глаза на то, что действительно имело место.

— Мы по-прежнему продолжали работать. Нас, иностранцев, никто не трогал. Мы слышали о том, что страна переживает тяжкое время, но в Лагримас было относительно спокойно. Священник в проповедях клял на чем свет стоит либералов, грозил им всеми муками ада и все так же топтал цветники. Однажды либералы вернулись в деревню; к тому времени они уже стали разбойниками. Целый год они скрывались в горах, их семьи были вырезаны за это время, но внешне они остались типичными колумбийцами — тихими, вежливыми. Ничто в их манере поведения не предвещало кровопролития. Я не знал, что они пришли за священником. Среди них был один мачетеро — двумя ударами своего мачете он разрубил священника на четыре части. С тех пор, появляясь в других деревнях, они прежде всего убивали священников.

— Должно быть, страдания превратили их в зверей, — сказала Мэри. — Люди не способны на такое.

— Позвольте с вами не согласиться, — возразил Харгрейв. — Вожак разбойников писал замечательные стихи. В деревнях Сантандера до сих пор поют сочиненные им песни. Он извинился передо мной за причиненное беспокойство и попросил разрешения проверить документы у моих рабочих. Он хотел знать, кто из них голосовал за консерваторов на тех памятных выборах. Таких оказалось двенадцать человек. Их разрубили на куски тут же. Убирать останки пришлось нам самим.

— Пожалуйста, больше не надо, — попросила Мэри.

— Моя история подходит к концу, — сказал Харгрейв. — Грааль хотел, чтобы я рассказал вам о моем знакомстве с генералом Лопесом в те дни, когда он был молодым горячим капитаном, настроенным весьма идеалистически. Несколько недель Лагримас оставалась в руках либералов, а затем Лопес во главе эскадрона кавалеристов перешел через горы и прорвался к ней.

— Вы часто его видели в то время?

— Да, я часто его видел.

— Он произвел на вас сильное впечатление?

— Да, он произвел сильное впечатление, потому что был не только храбрым, но еще и великодушным.

При Лопесе в деревне не появлялись карательные отряды. Они пришли позже.

Харгрейв бросил взгляд на Мэри.

— Как-нибудь в другой раз я расскажу вам, что сделали с вожаком разбойников, когда его поймали.

— Вы считаете, он изменился? Я имею в виду Лопеса.

— Да, он изменился. Обстоятельства оказались сильнее его.

— Я с вами но согласен, — сказал Уильямс. — Я только что имел дело непосредственно с генералом Лопесом. Не буду касаться сути нашего разговора, поскольку он носил конфиденциальный характер, но общение с генералом убедило меня в его самоотверженности, в преданности интересам страны, а также в его гуманности.

Где-то в глубине дома зазвонил телефон.

— Это, наверно, Арана, — сказал Уильямс жене.

Его долго не было, и в конце концов Мэри пошла за ним. Он только что положил трубку. Взглянув ему в лицо, она все поняла.

— Арана звонил?

— Да, — ответил Уильямс. Приблизившись к жене и понизив голос, он добавил:

— Случилось несчастье.

— Только не говори мне, что мальчик умер, — сказала она.

— К сожалению, умер, — сказал Уильямс. — Просто не представляю, как это могло произойти. Не знаю, что и подумать.

Глава 5

— У нас есть для вас новости, — сказал инженер. — Вертолеты, которые вы просили, сегодня будут выгружены в Буэнавентуре. Парочка чудесных вертолетов.

Слегка выпятив живот, он улыбнулся, точно банковский служащий, желающий убедить клиента в том, что кредит предоставлен из личной симпатии, а выгоды банка тут ни при чем.

— Мне кажется, экипажи тоже прибыли, — добавил инженер.

«Зачем он говорит „мне кажется“, когда знает точно?» — подумал генерал.

— Завтра рейсовым самолетом из Боготы прибудут двое советников. Могу я попросить, чтобы в иммиграционном бюро к ним отнеслись, как к простым туристам? Пожалуйста, не надо никаких спецпроверок. Мы надеялись, что сможем выделить большее число советников. Но, похоже, они сейчас просто нарасхват, — улыбнулся инженер.

Все трое рассмеялись, показывая своим видом, что понимают друг друга и разделяют общее неприязненное отношение к советникам.

Инженер с довольным видом сложил руки на животе. Лицо его светилось радостью.

— Что касается организации курса обучения, то здесь нам удалось в конце концов не только добиться полного согласия вашего министерства обороны, но и заручиться его помощью. Наконец-то посольство сделало полезное дело. Даже очень полезное. Сначала, когда мы предлагали указать на карте районы, над которыми следует совершить поисковые полеты, никто нз ваших об этом и слышать не хотел.

Он отпил хереса, чуть поморщившись от лекарственного привкуса.

— В конце концов все вышло даже лучше, чем мы ожидали.

Отвернувшись, генерал нежно, словно арфист к струнам, прикоснулся пальцами к инкрустированному столику из черного дерева.

— Сколько времени займет подготовка машин к полетам?

— Несколько часов. К утру они уже могут быть здесь, на летном поле. Если только вы не сочтете, что их появление преждевременно раскроет наши карты.

— Да, — сказал генерал. — Я считаю, в Лос-Ремсдиосе их видеть не должны.

В разговор вступил геолог. Он держался строже и проще, чем его несколько фамильярный коллега, и нравился генералу гораздо больше.

— Вторая новость менее приятна, — сказал геолог. — Банда партизан, о которой мы говорили ранее, уже в пути. Они намерены обосноваться в вашем департаменте. Где-то между Лос-Ремедиосом и границей.

— В таком случае вертолеты подоспели вовремя.

— Действия партизан в сельской местности могут совпасть со вспышкой активности городских террористов.

— Я приму все необходимые меры, — сказал генерал Лопес. На его тонком одухотворенном лице философа не было и тени угрозы. В семинарии Лопеса всегда хвалили за превосходное исполнение грегорианских хоралов.

— Мы узнали, что человек, высланный этой группой вперед, уже установил контакт с индейцами.

— Контакт был установлен в деревне Каямбо, — уточнил генерал, скрывая за маской равнодушия свое удовлетворение тем, что он тоже кое-что знает о происходящем у него под боком.

— Он подарил пяти старейшинам племени по ножу, — продолжал Лопес, — а почти всем девушкам — по ожерелью, которых у него большой запас. Завоевав всяческими путями расположение индейцев, он изъявил желание стать членом племени, и они согласились принять его. Они взяли у него кровь из вены и породнились с ним, после чего нашему герою предложили двух индеанок в жены, хотя соответствующий случаю ритуал был отложен до более благоприятной лунной фазы. Интимные отношения, однако, уже имели место. Говорят, этот человек — высокий блондин и превосходно владеет языком чоло. Светлые волосы всегда производят на индейцев сильное впечатление.

Прожив среди чоло неделю, он покинул деревню, предварительно пообещав, что скоро вернется с друзьями.

— Просто потрясающе, генерал, — сказал инженер. — Как вы все это разнюхали?

— У нас свои источники информации, — ответил Лопес. — Они неизбежно примитивны, как и все в этой стране. Мы слушаем звуки джунглей.

— Ваши органы безопасности блестяще выполнили свою задачу. Здорово сработано, ничего не скажешь.

Вам не удалось установить, проводилась ли идеологическая обработка индейцев?

— Да, и весьма прямолинейная. Наш герой не разменивался на мелочи. Он заявил индейцам, что белые отобрали у них землю — что, разумеется, сущая правда — и что теперь пришло время отвоевать ее. Он и его друзья обучат их, дадут современное оружие и помогут отомстить белым.

— Оказала ли эта пропаганда сколько-нибудь серьезное воздействие на индейцев?

— Отчасти, — ответил генерал. — Индейцы миролюбивы, но последние несколько лет их преследуют неурожаи. Они недоедают. Этот человек обращался к голодным людям. Мне кажется, они клюнули. Четверо или пятеро индейцев согласились пойти с ним и его друзьями.

— Это уже проблема, — сказал геолог.

— Моральная, — уточнил Лопес и, вздохнув, добавил: — Вернее, моральная дилемма. Военной проблемы тут нет.

Посетители почувствовали себя слегка сбитыми с толку. Они привыкли к тому, что политические деятели употребляют слово «моральный» в публичных выступлениях, но произносить его при неофициальных встречах было не принято.

— Вам что-нибудь известно об этой группе? — спросил геолог.

— Нет, ничего, — признался генерал.

— Можем кое-что сообщить. К сожалению, не самое главное. Перейти границу собираются двенадцать человек. Среди них будет наш осведомитель. Все они учились раньше в одном из ваших университетов, специализировались по индейской культуре. Все, кроме одного бразильца. Он, кажется, почти безграмотный.

— Бразилец, — повторил Лопес. — Но почему бразилец?

— Он снайпер. Его завербовали после того, как он выиграл какой-то приз. Нам не удалось выяснить, какова его роль в группе. Наш осведомитель не смог узнать, для чего они взяли с собой снайпера. Он лишь сообщил, что бразилец проведет среди них несколько дней, а затем отделится и продолжит путь в одиночку.

Только старший группы знает, для чего к ним прислали бразильца и какие функции на него возложены.

Этот парень выиграл приз на каких-то крупных соревнованиях, кажется, в Ресифи. Его долго искали, ему поручено ответственное задание. Мы чувствовали бы себя значительно спокойнее, если бы знали, в чем оно заключается.

— В чем бы ни заключалось его задание, это теперь не имеет никакого значения, — сказал Лопес. — Мы встретим их подобающим образом. Через несколько дней молодые люди будут в тюрьме, — если останутся в живых.

— Мы рады слышать уверенность в вашем голосе, генерал.

— Я вполне уверен. Двенадцать человек — ничто против целой страны.

— Не только против одной страны. Против свободного мира.

— Ах, да, я забыл про вертолеты. Конечно, и против свободного мира. — Генерал вздохнул украдкой и добавил: — А жаль. Бесстрашных людей на свете очень мало.

Глава 6

— Лиз надо что-то срочно купить, — сказал Харгрейв. — Вы не могли бы отвезти ее в город?

— Прямо сейчас?

— Объявлено чрезвычайное положение, — пояснил Харгрейв. — Если начнется стрельба, магазины закроют.

Я не могу отлучаться, потому что ко мне должен зайти чиновник из министерства внутренних дел — первого числа каждого месяца он получает от меня бутылку виски. Надо забрать почту, и я хочу, чтобы Лиз зашла в банк. Не забудьте купить чай, если сможете.

Хоуэлу показалось, что Харгрейв был в состоянии радостного возбуждения.

— Может быть, вам удастся увидеть танки и уличную перестрелку. Если начнутся волнения, лучшего наблюдательного пункта, чем церковная колокольня, не найти.

Харгрейв, казалось, хотел угостить Хоуэла зрелищем надвигающихся событий, словно местным деликатесом: он относился к ним так же, как человек, путешествующий по сельской Англии, относится к моррисдаис[13], — как к спектаклю, который невозможно пропустить.

— Я мог бы одолжить у Уильямса автомобиль. Не тот, что с номерами армейской контрразведки, — его он никому не имеет права передавать. Я имею в виду седан. Вы бы меньше времени потеряли на пикетах. По сейчас мне не хочется это делать. Со вчерашнего вечера в наших отношениях наметилось некоторое охлаждение. Должно быть, мой всегдашний такт мне изменил. Уильямс — близкий друг генерала.

Опасения Харгрейва в отношении пикетов оправдались — им приходилось подолгу ждать, пока солдаты тщательно обыскивали стоявшие впереди машины, Лиз была в отличном настроении. Она болтала без умолку.

— Когда закрываются магазины? — спросил Хоуэл.

— В час дня.

— Мы не успеем.

— У нас целый день впереди, — сказала она. — В четыре тридцать они снова откроются. На самом деле нам надо зайти в банк н на почту. Магазины лишь предлог, чтобы выбраться.

— Я вас не понимаю.

— Не понимаете, почему я стремлюсь вырваться из Дос-Сантоса при малейшей возможности? Поживете у нас подольше, тогда поймете. Мы здесь сидим взаперти. Жители Дос-Сантоса во время беспорядков устраивали набеги на другие окрестные деревни, поэтому нас не жалуют. К иностранцам это тоже относится.

В Милагросе есть танцплощадка. Там бывает весело, но из нашей деревни туда никто не ходит.

— Я не понимаю, почему вы не хотите переехать в другое место, — сказал Хоуэл, — вас здесь, кажется, ничто не держит.

— Сейчас мне переезжать не с руки. Я уеду, когда смогу. Жизнь в Дос-Сантосе не усыпана розами, но я не уверена, что в другом месте будет легче. Я стараюсь как можно больше передвигаться. Придумываю покупки. Путешествую по стране на автобусах. Гомер Кинг возит меня на машине.

— Кто такой Гомер Кинг?

— Помощник Грааля Уильямса. Он коллекционирует бабочек. Я часто езжу с ним.

Они остановились у второго пикета. Солдат с обезьяньим лицом, вооруженный автоматом, махнул им рукой — проезжайте, мол. Впереди, в миле от пикета, вытянулась вдоль обочины вереница остановленных машин. Он разогнал «пару лошадей» — их старенький ситроен, а затем начал тормозить.

— Седрик тоже умирает со скуки. Он ходит к проституткам. Не подумайте, что я выдаю его секрет. Мы свободно разговариваем на эту тему. Седрик говорит, женщины помогают ему скоротать время. К желанию это не имеет никакого отношения. Он утверждает, что колумбийские проститутки — самые квалифицированные в мире. Любой таксист сведет вас с ними. У них установлен тариф в зависимости от возраста и цвета кожи.

Черную девушку лет под тридцать вы получите за один доллар плюс оплата такси, а белая четырнадцатилетняя девочка стоит целое состояние. Некоторые из тех, что постарше, — замужние женщины, которые хотят немного подработать на стороне. Они все воспитанны и даже чопорны. Седрик шокировал одну из них, показав ей иллюстрированную Кама Сутру[14].

Потребовала, чтобы ее немедленно отвезли домой… Ну вот, снова остановка.

Солдат — он вполне мог сойти за близнеца того, мимо которого они уже проехали, — жестом приказал им встать в хвост колонны; латеритная пыль, сквозь щели проникая в салон машины, оседала золотистым налетом на их лицах.

— Мы абсолютно откровенно говорим о том, что делаем и чувствуем, — продолжала Лиз. — Ронни Смолдон проявлял большой интерес к самопознанию и к мистической общности. Седрик, разумеется, тоже. Со Смолдоном мы, бывало, часами сидели и улавливали волны, исходящие от нас. Это, мне кажется, как-то на него подействовало.

Видневшийся впереди за равниной Лос-Ремедиос, окруженный предместьями, казался красноватым миражом. Несколько техников подводили электроэнергию к батарее прожекторов, установленных на грузовике, в отдалении выла пила — валили лес. Офицер с моложавым лицом, явно привыкший потакать своим желаниям, подошел проверить паспорта и документы на машину. Он был в белых хлопчатобумажных перчатках.

— Седрик вам говорил что-нибудь? — спросила она внезапно.

— О чем?

— О моей сегодняшней поездке в Лос-Ремедиос.

— Нет, только дал некоторые поручения. А в чем дело?

— Я просто так спросила. Я подумала, не надоели ли ему мои частые поездки за покупками, вот и все.

— Он мне ничего не говорил.

Офицер делал вид, будто сравнивает лицо Лиз с фотографией в паспорте. У него были глаза ящерицы — блестящие, с тяжелыми веками, а в улыбке сквозил гнусный намек. Он неохотно протянул ей паспорт и махнул рукой.

— Кстати, Чарльз не говорил, почему Ронни отозвали обратно?

— Ему пришлось вернуться, потому что у «Благотворения» не стало средств держать его здесь.

— Слава богу, я думала, из-за меня. Я ему, кажется, доставляла много хлопот. Я случайно узнала, что Ронни писал в Лондон письма с просьбой отозвать меня отсюда. Он обращался даже к колумбийским властям. Ему казалось, что я завела интрижку с кем-то, кто ему не нравился. С колумбийцем. Если бы не Грааль Уильямс, меня выставили бы из страны.

— Незаменимый Грааль Уильямс, — сказал Хоуэл.

— Да, незаменимый Грааль Уильямс. Не представляю, что бы мы без него делали. Поднялся ужасный шум. Заявления Ронни были чистым абсурдом. Мне ничего не стоило доказать их беспочвенность, но вы же знаете, какие здесь подозрительные люди.

— Не могу я понять этого Смолдона, — сказал Хоуэл. — Какое он имел право вмешиваться в ваши дела?

Он плохо представлял себе Смолдона — в памяти осталась лишь быстрая походка, надменный вид, шепелявость, привычка прищелкивать языком и закатывать глаза в притворном раздражении. Хоуэл постепенно вспоминал его нагловатое театральное личико. Смолдон и раньше не вызывал у него симпатии, а теперь Хоуэл и вовсе испытывал к нему отвращение.

— Он хотел распоряжаться моей жизнью, — сказала Лпз. — Вечно шпионил за мной. Оп был с отклонениями. Слава богу, уехал. Мне кажется, Чарльз принял всерьез его болтовню.

— Я так не считаю, — сказал Хоуэл. — Чарльз умный человек. Он не позволил бы Смолдону ввести себя в заблуждение.

Дорога уперлась в шлагбаум; они свернули по стрелке, указывавшей направление объезда, и оказались на не знакомой Хоуэлу городской улице. Темные дома, изрезанные проемами арок, пестрели искаженными испанскими словами: «NOVEDADES, EXCURSIONES, ENTRADA, SALIDA, NO ESTACIONAR»[15] Люди с ружьями за спиной развешивали огромные объявления; Хоуэлу удалось разобрать лишь одно слово: «BANDO»[16].

Они въехали на рыночную площадь, когда стрелки городских часов показывали без пяти минут час и владельцы лавок уже закрывали витрины.

— Седрик говорил о танках. Что-то не похоже, — сказал Хоуэл.

— Мы можем поставить машину и перекусить.

— Пойдемте куда-нибудь, где подают нормальную еду, — добавил он, — хватит с меня Седриковых салатов.

— Такого места тут нет, — сказала она. — Если вы не боитесь подцепить дизентерию, мы можем пойти в «Отель сентраль». Это заведение не менее известно, чем «Ливерпул стрит стейшн»[17].

«Отель сентраль» помещался в пышном вычурном дворце колониальной эпохи, внутри которого пахло несвежими продуктами и прогнившей мебелью. Они присели на веранде среди молчаливых, меланхоличных людей, расположившихся в глубоких плетеных креслах и сплевывавших время от времени в надраенные до блеска урны.

Они видели часть рыночной площади с церквами, уходившими своими куполами и башенками в свинцовое небо. Тонконогие кошки с голодными мордочками и отвислыми, точно серые мешочки, животами начали осторожно пробираться между креслами в направлении обеденной залы. Женщина гнусавым голосом жаловалась кому-то на английском языке, что ее с друзьями не пропустили на охоту в горы. «Я буду требовать компенсации. Если ждут переворота, нечего брать с людей деньги».

Они вошли в зал.

— Я хочу бифштекс, — заявила Лиз. — С гарниром.

У меня белковая недостаточность.

— Что сказал бы Седрик?

— Мне какое дело? — отозвалась Лиз. — Я хочу недожаренный, под бордоским соусом.

Он заказал два бифштекса. Мясо было жестким, с голубыми прожилками. Капли жира плавали в соусе вперемешку с каплями крови. Лиз и Хоуэл переглянулись.

— В городе слишком много мулов, — сказал Хоуэл.

Они рассмеялись.

Кроме Лиз и недовольной путешественницы, в ресторане не было женщин. Мужчины перебрались с веранды, сохраняя гробовое молчание, и с мрачным видом принялись стоически поглощать поданную еду.

Кошка — кожа да кости, с маленькой злобной мордочкой пантеры — пристроилась под одним из столов.

Генерал Лопес смотрел с портрета, обрамленного пальмовыми ветвями. Его рука покоилась на головке ребенка, поднесшего ему букет маргариток, и отеческая любовь, которую излучал Лопес, заполняла весь зал.

На стене перед ними висело объявление, которое они уже видели на улице.

BANDO

DON ALBERTO CERVERA LOPEZ Y BALSEYAN,

CONTRALMIRANTE DE LA ARMADA,

GOBERNADOR JEFE DE LA SECCION MILITAR

DE LOS REMEDIOS…[18]

— Вы знали, что он еще и адмирал? — спросила Лиз. — Там написано, что Лопес присваивает себе право обыскивать дома без ордера, производить конфискацию имущества заключенных, арестовывать без предъявления обвинения, ограничивать свободу въезда в провинцию и выезда из нее, что он отменяет закон о неприкосновенности личности, свободу слова, печати и собраний. Все как обычно.

Двое коротко остриженных молодых людей в ладно пригнанных костюмах темного цвета, в ботинках на каучуковой подошве прошли к выходу. У каждого на правом плече висела сумка с фотоаппаратурой. Они шли в ногу.

— Переодетые американские военнослужащие, — шепнула Лиз. — Их легко узнать — они изо всех сил стараются выглядеть незаметно. В рубашках с цветочками и бейсбольных кепках они бы и то меньше в глаза бросались.

Дважды ударил надтреснутый колокол, звон был низкого тона, в нем слышалась безысходность, и, словно по сигналу, городской шум начал стихать.

— У вас есть какие-нибудь дела до половины пятого? — спросил Хоуэл.

— Да, — ответила она. — Мне надо встретиться с одним знакомым.

Она механически посмотрела на часы.

— Мне пора идти — такси не всегда поймаешь.

Нарочитое, неестественное безразличие к предстоящей встрече выдало ее, Хоуэл сразу все понял и был уязвлен. Мечты, которые он лелеял подсознательно — не имея, впрочем, на то никаких оснований, рассеялись, как дым. Тайные надежды оказались самообманом. Он испытывал унижение, чуть ли не презирал себя. Так вот почему утром она была такой оживленной. Причина ее веселости вовсе не в нем. Опа ехала на свидание с любовником. «Это, должно быть, и есть та интрижка, которая вызвала недовольство Смолдона», — подумал Хоуэл.

Ему достались лишь крупицы ее жалости.

— Послушайте, мне очень неловко оставлять вас одного. Что вы будете делать?

«Почему она не могла сказать об этом раньше?» — спрашивал он себя.

— Не волнуйтесь, — сказал он, — я пойду прогуляюсь. Осмотрю достопримечательности.

— До половины пятого, пока лавки закрыты, в городе ужасно скучно. Сиеста не отменяется даже в случае революции.

— Не беспокойтесь обо мне, — сказал он. — Я с удовольствием просто поброжу по улицам. Мне здесь все интересно. Могу посидеть в баре.

Он старался изо всех сил не выдать голосом подавленности.

Она быстро встала, и Хоуэл заметил на ее лице оттенок облегчения.

— Встречаемся в пять на этом месте.

Он увидел, как она, выйдя на улицу, побежала чуть ли не вприпрыжку.

Внезапно, когда струнный квартет доиграл последний такт из «Сказок венского леса», когда затихло предсмертное рычание перегретого мотора последнего такси, проехавшего по рыночной площади, когда последний черный квадрат окна был завешен истрепанной шторой из персианы[19], город преобразился. Обезлюдевший, притихший, он раскрывал свои тайные лики, свое коварство, надменность, но в первую очередь — безграничное равнодушие.

Хоуэл шел но солнцепеку от одной узкой полоски тени к другой мимо прокаженных, забившихся в щели под огромными зубчатыми стенами банков, мимо безмолвного кичливого Дворца Капитанов, мимо горельефа с фигурами мучеников, которым был украшен каменный фасад церкви — вероятно, моделями скульптора служили осужденные на казнь. Из маленькой боковой двери собора тянуло духотой. Он вошел внутрь и стал бесцельно бродить среди гробниц, поглядывая на убранный лентами алтарь, на подсвечники, потиры и лампады, висевшие перед мрачными иконами.

За массивной резной кафедрой Хоуэл неожиданно заметил трех человек. В желтоватом сумраке он разглядел двух американцев из «Отель сентраль»; третьим был священник. Американцы просили у него разрешения сделать несколько снимков с помощью вспышки, и священник на чистейшем английском заверил их, что не возражает. Когда Хоуэл поравнялся со священником, тот посмотрел на него, и их глаза встретились.

Хоуэл двинулся дальше. На его взгляд, в соборе было мало интересного — однообразные дорогие безвкусные украшения, мертвенные лики святых, гнетущие краски. Он уже собирался выйти, но услышал позади шаги, шелестевшие по камню, обернулся и увидел священника. В луче света, проникавшем через дверной проем, он показался Хоуэлу обрюзгшим и неопрятным, подбородок и щеки у него заросли седой щетиной, сквозь которую проглядывала нездоровая кожа, пораженная, вероятно, экземой. Он улыбнулся, показав гнилые зубы, и Хоуэл заметил, что один рукав его рясы сильно истрепан.

— Мистер Хоуэл, — обратился священник. — Меня зовут отец Альберто. Я ждал вашего приезда.

Он подал руку.

— Я видел вас вчера в машине вместе с мистером Харгрейвом. Надеюсь, вы привезли добрые вести. Ваше руководство смогло принять решение насчет моего письма?

— Извините, по я не знаю ни о каком письме, — ответил Хоуэл. Он ничуть не удивился этой встрече.

Везде, где организация проводила работу, местная церковь обращалась к ее сотрудникам с благотворительными проектами.

— Я послал письмо сэру Чарльзу, — сказал отец Альберто. — Мистер Харгрейв был так добр, что согласился отправить мое письмо в Лондон.

Он снова улыбнулся, и Хоуэл подумал, что лицо священника преобразилось бы, если бы он вставил передние зубы.

— В теперешние времена на почту не очень-то приходится полагаться, — сказал священник и неуверенно добавил: — Мистер Харгрейв говорил мне о вашем скором приезде, и я подумал, что, может быть, вы лично привезли мне ответ.

Американцы приблизились к ним почти вплотную, разговаривая между собой почтительным шепотом.

Они остановились возле одной особенно безобразной усыпальницы и стали ее разглядывать. Вспышка — и они двинулись дальше.

— Когда было отослано письмо? — спросил Хоуэл.

— Вероятно, уже недели две прошло.

— Вполне возможно, сэр Чарльз еще не успел ознакомиться с ним, — сказал Хоуэл. — Последнюю неделю перед моим отъездом он пролежал в постели с гриппом.

— Значит, мне следует набраться терпения и ждать ответа. Жаль. Дело, о котором я писал, крайне срочное, а я ничего не могу предпринять.

Хоуэл привык в своих оценках людей доверяться первому впечатлению. Этот человек ему определенно нравился. Он захотел помочь отцу Альберто.

— Вы можете рассказать содержание вашего письма, если оно не конфиденциальное? Я собираюсь завтра писать сэру Чарльзу.

— Я думаю, нам лучше пройти в мой кабинет, — предложил отец Альберто. — Даже в соборах у стен есть уши.

Они прошли длинным туннелеобразным коридором, который вел к жилым помещениям; неаккуратность священника распространялась, как заразная болезнь, на все, что его окружало, — по пустой комнате были беспорядочно разбросаны книги, пол замусорен бумагами. Отец Альберто смахнул с двух стульев кипы одежды, и они присели.

— Я писал сэру Чарльзу, что люди этой страны являются жертвами ужасающей несправедливости и мировая общественность должна услышать, что у нас творится. Я просил сэра Чарльза помочь мне поведать миру о тех бесчинствах, что творятся в Колумбии.

Хоуэл терпеливо слушал его, готовый выразить сочувствие; он знал, что ничем не сможет помочь. Ситуация была ему хорошо знакома. Организация проводила работу в беднейших странах, где у власти стояли слабые или развращенные коррупцией правительства, и объяснить людям, что деятельность «Благотворения» ограничена узкими рамками, было не всегда просто.

Отец Альберто стал описывать ужасы латиноамериканского фашизма. Хоуэл перебил его:

— Весьма сожалею, но мы ничем не можем помочь. Наша организация занимается только благотворительной деятельностью, мы не вмешиваемся в политику. Несправедливости творятся во многих странах, где работают наши сотрудники, но устав категорически запрещает какое бы то ни было вмешательство, кроме оказания материальной помощи.

— И даже публикация материалов о подробностях преступлений против человечества, совершаемых ежедневно, считается вмешательством?

— Несомненно. «Благотворение» в первую очередь занимается оказанием помощи при стихийных бедствиях. Например, при землетрясениях.

— То есть деяниями бога, а не человека, — заметил отец Альберто, и на лице его отразилось замешательство.

«Ну как еще заставить их понять это? — подумал Хоуэл. — Как объяснить отцу Альберто, что со своими мольбами, какими бы страстными они ни были, он обращался не по адресу и что такая организация, как „Благотворение“, руководствуется не непосредственными человеческими чувствами, а решениями своего центра?»

— Организация не расследует причины бедствий, — сказал он, — а занимается лишь устранением их последствий.

Ему хотелось объяснить, почему сотрудник организации, уступив чувству жалости и нарушив установленные правила, тем самым проявил бы себя не как гуманист, а как человек, непригодный для дела.

Отец Альберто, упрямо отказываясь признать свое поражение, описывал положение индейских племен.

— Сначала партия, пришедшая к власти, стала продавать капиталистам наиболее плодородные земли, на которых жили индейцы, а их самих загонять в горы.

Затем в местах их новых поселений обнаружили полезные ископаемые. Наверно, и нефть тоже. Индейцев начали изгонять с помощью наемных убийц, а когда они пытались защитить себя, против них бросали армию.

«Подобное происходит сейчас с индейцами повсюду, — подумал Хоуэл, — это стало обычным явлением».

Он читал многочисленные отчеты, различавшиеся лишь деталями.

— Прежде чем вы продолжите, — перебил он, — я должен пояснить, что в настоящий момент я представляю «Благотворение» лишь косвенно. И тем не менее я хочу дослушать ваш рассказ до конца. Есть люди, которые пытаются что-то предпринять.

— Некоторые племена погибли, — продолжал отец Альберто, — им уже нельзя помочь, о них можно забыть. В этом районе остались только чоло. Кофейные короли захватили лучшие земли, а теперь концессионеры тянут руки к лесу. Они обводят участок на карте и в его пределах стреляют по индейцам без предупреждения. Животных бьют из пулеметов. Неужели «Благотворение» ничем не может помочь?

— «Благотворение» не может вмешиваться, — сказал Хоуэл.

— Ну что ж, давайте закроем глаза на беззаконие.

Сделаем вид, будто его нет. Люди умирают с голоду… это же настоящее бедствие. Разве мы не можем отнестись к ним, как к жертвам землетрясения? Не можем немедленно обеспечить их едой, поношенной одеждой, одеялами? Разве «Благотворение» не может оказать помощь, не обличая тех, кто несет ответственность за страдания индейцев? Пять центнеров кукурузы спасут одну деревню. Например, Каямбо. Они помогут голодающим продержаться до нового урожая. Мы только должны назвать голод стихийным бедствием.

Хоуэл отложил записную книжку и задумался.

— Каким образом мы могли бы доставить им кукурузу? Если это вообще возможно.

— На самолете, — сказал отец Альберто. — Весь полет займет час времени. Сотни жизней будут спасены.

— «Благотворение» постарается что-нибудь предпринять, — сказал Хоуэл, — но я ничего не обещаю. Не стану вас пока обнадеживать, по я переговорю с мистером Харгрейвом и попрошу его подумать, нельзя ли чем-нибудь помочь.

В стороне от скопища дворцов и банков начиналось царство ярмарочной пестроты и тропической экзотики.

Хоуэл вышел из собора и, прошагав минут пять под палящим солнцем, забрел в бар, где спали трое мужчин, а на стойке, заставленной немытыми стаканами, расположилась курица. Появился хозяин в пижаме, обслужил его и снова исчез во мраке комнаты за стеной. Хоуэл взял пиво и присел у столика возле окна.

Где-то он слышал, что этот район города был выстроен в девяностые годы прошлого столетия одним эксцентричным мультимиллионером, одержимым идеей, что море — колыбель человечества и потому вдали от него люди не могут быть счастливы. Приглашенный архитектор был завален открытками с видами Венеции, и с помощью деревянных зданий, выкрашенных в ярко-бирюзовый цвет, стрельчатых окон и арок, домов, стоящих на сваях, и нескольких разбросанных тут и там колоколен ему удалось приближенно воссоздать колорит Адриатики, который резко контрастировал с мавританским архитектурным наследием прилегавших районов.

По безлюдной улице бродили только солдаты в мятой, плохо пригнанной форме, и вид у них был пиратский, словно они сошли со страниц детской приключенческой книжки, — худые лица с впалыми щеками, крючковатые носы, а у одного на глазу красовалась даже черная повязка. Глядя на них, можно было подумать, что они и правда прониклись атмосферой морских будней и смертельной тоски.

Улица, напоминавшая набережную, шла двумя ярусами, соединенными между собой лестницей. На ступенях, один под другим, сидело два десятка солдат, они будто всматривались в пустынное море, и на их лицах застыла та унаследованная от предков безучастность, которая у людей смешанной крови заменяет выражение скуки.

Это был отряд личной гвардии губернатора, сформированной из освобожденных преступников. Внизу стояли мулы, привязанные к стене, возле которой лежало оружие. Хоуэл ощутил жестокость этих людей, нанятых, чтобы увековечить несправедливость. «Что за зловещий город! — подумал он. — Оставьте мне Европу — Англию, Францию, Италию, и больше мне ничего не надо». Лениво наблюдая за солдатами, он потягивал пиво, пока оно не стало теплым. Позади Хоуэла, положив головы на стол, похрапывали посетители бара, на улице тоже все замерло. В половине пятого Хоуэл решил вернуться в гостиницу. Город пробуждался, потягиваясь. В баре кто-то проснулся и завел музыкальный автомат. Курица соскочила со стойки, солдаты, позвякивая уздечками, садились верхом на мулов и отъезжали.

Лиз обещала вернуться к пяти, но он надеялся, что она придет раньше. Внезапно он почувствовал себя одиноким. Время от времени он страдал от бессмысленных, непредсказуемых приступов этой болезни, притаившейся, как малярия, в крови, — болезни неразгаданной, вызванной какими-то забытыми детскими страхами, переживаниями, неудовлетворенностью; состояние было сродни тошноте, не приводившей к облегчению.

Когда он вернулся в гостиницу, Лиз еще не было.

Не пришла она и к пяти часам. К половине шестого чувство одиночества, которое ему не удалось развеять никакими рассудочными доводами, усилилось. Сначала в вестибюле не было никого, кроме Хоуэла, но затем плетеные кресла стали заполняться людьми, разморенными сиестой, они почесывались, зевали и сплевывали, а над ними медленно кружились лопасти вентиляторов.

С улицы доносились звуки проснувшегося города.

Он заставил себя досидеть до шести часов, а затем подошел к окошечку.

— Когда закрываются банки?

— Обычно в семь, но сегодня они уже закрыты.

— А почта?

— Все закрыто.

— А в чем дело?

— Чрезвычайное положение.

— А что это значит?

— Это серьезнее, чем осадное положение. Вводится комендантский час. Запрещается появляться на улицах после наступления темноты.

— Я жду человека, который должен был прийти час назад.

Портье сочувственно кивнул головой:

— Сейчас опоздать не мудрено. Такси больше не ходят.

— Могу я позвонить в Дос-Сантос?

Портье поднял трубку, поднес ее к уху и положил обратно, покачав головой. Выражение его лица говорило о том, что ситуация была ему хорошо знакома.

— Телефон отключен. Скоро все остальное отключат — свет, газ.

Возвращаясь к своему креслу, Хоуэл услышал звук, который он сначала принял за хлопок в автомобильном глушителе. За первым хлопком последовал второй, третий, затем послышался характерный треск автоматов.

Тотчас, не говоря ни слова, не проявляя ни удивления, ни иных чувств, все сидевшие возле окон встали, перетащили кресла в глубь вестибюля и снова уселись. Выстрелы облагородили вид присутствующих.

Лица стали более значительными, жесты — более сдержанными. Сутулившиеся распрямили плечи. Швейцар не спеша подошел к наружной двери и запер ее на засов. Люди уселись поудобнее и снова стали читать газеты и пить кофе. Никто не разговаривал.

Портье приблизился к Хоуэлу с видом человека, идущего во главе шествия.

— Сэр, это ваша машина стоит на улице?

— Моя.

— Не могли бы вы поставить ее в гостиничный гараж?

— Зачем?

— Таков приказ полиции. Во время комендантского часа все машины должны быть убраны с улицы.

— В любой момент машина может мне понадобиться, чтобы поехать в Дос-Сантос.

— Очень сожалею, но это невозможно, сэр. Во время комендантского часа автомобильное движение прекращается. Швейцар покажет вам, где гараж.

Швейцар ждал Хоуэла возле дверей. Хоуэл загнал ситроен в подземный гараж и вместе со швейцаром вернулся в гостиницу. Нежно-золотистый вечерний свет заливал улицы, солнечные лучи струились вдоль стен зданий, отбрасывавших резкие тени. Коты устраивали потасовки в контейнерах с отходами, стоявших возле закрытых лавок. Вскачь пронеслась собака — огромная, вся в лишаях. Где-то хлопнула ракетница.

В гостинице включили освещение, минут пять лампы горели вполнакала, затем вспыхнули напоследок и совсем погасли. Швейцар подошел к лифту и повесил табличку: «Лифт не работает». Мальчики принесли на подносе подсвечники со вставленными свечами и, негромко посмеиваясь, стали проворно расставлять их по вестибюлю. Хоуэл пил виски без удовольствия, как лекарство от тошноты.

В семь часов, когда на улице еще не стемнело, все свечи были уже зажжены; раздался громкий стук в дверь, и швейцар впустил Лиз — запыхавшуюся, растрепанную, на грани истерики.

Он отвел ее в бар, и она плюхнулась на стул.

— Вы в состоянии накормить эту страну. Закажите же мне что-нибудь выпить.

Она подставила щеку для поцелуя.

— У меня был ужасный день. Попросите повторить.

— Вы, видно, попали в самое пекло, — сказал он. — Я до смерти перепугался.

— Да, — ответила она. — Всю сиесту я прождала моего знакомого, а он так и не появился. Женщина не может пойти здесь в бар или еще куда-нибудь одна, поэтому мне пришлось сидеть в грязном парке, и все местные нищие собрались вокруг меня. Наконец я решила, что с меня хватит, и собралась вернуться в гостиницу, но тут услышала стрельбу.

Она опустошила бокал, и Хоуэл поманил бармена пальцем.

— Стрельба поднялась нешуточная, — сказала она.

— Да, здесь было слышно.

— Я не могла вернуться в центр из района университета, — продолжала она, — я знала, что все попытки прорваться бесполезны, поэтому решила выбираться окраинами, по умудрилась заблудиться и в конце концов попала в уличный бой.

— Уличный бой?

— Ну, настоящим боем это не назовешь, огонь вела только одна сторона. Личная гвардия Лопеса осаждала дом. Сначала они стреляли залпами, потом стали бросать в окна гранаты, начался пожар.

— А вы что делали в это время?

— Вместе с другими прохожими лежала на мостовой. Все попавшие в уличную перестрелку так поступают. Ложатся на мостовую. Первый раз вы испытываете некоторое унижение, но оно быстро проходит.

Одного несчастного все же шлепнули. Они, должно быть, подстрелили его для забавы.

В бар молча забрели мужчины в темных костюмах; они напоминали людей, идущих в хвосте похоронной процессии, — опечаленных, но не убитых горем.

— Похоже, ближайшие несколько часов вам придется провести в моем обществе, — сказала Лиз.

— Во всяком случае, я на это надеюсь. Я уже пытался придумать, чем бы мы могли заняться.

— В каком смысле?

— Ну, скажем, пойти в ресторан с оркестром национальной музыки или еще куда-нибудь.

— Это было бы прекрасно, — сказала она. — Какая жалость, что вместо этого нам придется сидеть в темной маленькой гостинице, набитой коммивояжерами.

Вы очень расстроены такой перспективой?

— Вовсе нет.

— И я нет. В Дос-Сантосе мы приобрели богатый опыт по части того, как скоротать вечер. Мы можем сыграть в одну из Седриковых игр, например в ту, когда вы должны говорить только правду, забыв про вежливость и отбросив пустые прелюдии. Это была любимая игра Ронни Смолдона. У нее есть два недостатка. Во-первых, люди узнают о вас вещи, которые им не следует знать, а затем поступают нечестно, так, как поступил со мной Ронни. Во-вторых, в нее нельзя играть больше одного-двух раз с одним и тем же человеком, потому что вы быстро все о нем узнаёте, и весь интерес пропадает.

— Понятно.

— Так вы хотите сыграть, а?

— Хорошо. Начинайте.

— Ну что ж, — сказала она. — Вот вам для затравки. При первой встрече вы мне сильно не понравились.

— И вы не сочли нужным это скрывать.

— Я всегда такая, — подтвердила она. — Если мне кто-то нравится, так уж нравится, если нет — так уж нет. Никаких полутонов. Дипломата из меня! не выйдет. Вы другой, да?

— Я осторожный.

— Беда в том, что первое впечатление меня часто подводит. Взять, к примеру, вас.

— Вы подозревали, что Чарльз послал меня шпионить за вами, так ведь?

— Я и сейчас это подозреваю. Но я имела в виду другое. Мне показалось, что вам обо мне известно гораздо больше, чем мне о вас. Что я в невыгодном положении. Вы знаете, что ваша улыбка может обескуражить человека?

— Если бы я об этом догадывался, то перестал бы улыбаться, — заверил Хоуэл.

— Такая пренебрежительная, многозначительная улыбка. «Я про вас все знаю» — вот что она говорит.

Меня это бесило.

— Спасибо, что предупредили. Теперь буду начеку.

— Однако я нашла, что вы привлекательны. Физически. В моем вкусе. Странно, не правда ли?

— Что именно?

— Казалось бы, какое мне дело до того, что вы больше других знаете о моей личной жизни?

— Неправда, — возразил он.

— И тем не менее я готова сыграть с вами в эту игру и могу ответить на любой ваш вопрос. Почти на любой, скажем так. Во всяком случае, я преодолела первоначальную неприязнь. Сейчас вы мне уже нравитесь.

Он рассмеялся.

— Ну, вы у меня камень с души сняли, — сказал он.

По улице с грохотом проехал броневик. Хоуэл на минуту отвлекся и прислушался к удалявшемуся зыку; внезапно луч прожектора, скользнув по стене, выхватил из темноты напряженные алебастровые лица с маленькими глазками. Он моргнул, а через мгновение вновь увидел лишь бледные огоньки свечей, плавающие в полумраке.

— Теперь ваш черед, — напомнила Лиз.

— Ну, спрашивайте.

— Сначала скажите, что вы обо мне подумали, когда увидели меня в первый раз. Можете не деликатничать.

— Первый раз я вас увидел на вечеринке на площади Слоан, — сказал Хоуэл.

— Разве? Ах, да, конечно. Теперь вспоминаю. Мы с вами разговаривали. Мне самой казалось, что мы уже где-то встречались, только я не могла припомнить, где именно.

— Та встреча была короткой, — сказал он. — Вы всё внимание уделяли тогда какому-то мужчине важного вида.

— Как он выглядел?

— Такой шумный, самоуверенный. Красивый, с громким голосом. Все время грудь выпячивал, как голубь. Вас похлопывал ниже талии. Вы от него глаз не отрывали. Я, помню, еще подумал: эти двое дождаться не могут, когда доберутся до постели.

— Я была там, вероятно, с Томом Левленом, — вспомнила она.

— Потом он ушел, мне показалось, облегчиться, и вы на пару минут остались одна. Вы уезжали в Конго, а он собирался отправиться вслед за вами.

— Он и поехал, — сказала она, — но провел там всего две недели. Мы смертельно надоели друг другу.

— На вечеринке нельзя было сказать, что вы скучали.

— Все мы меняемся. Кстати, вы не ответили на мой вопрос. Что вы обо мне подумали?

— Я подумал, что вы неврастеничка. Я понял, что ваш роман с Левленом долго не протянется, и решал, как вас у него отбить.

— Но так ничего и не предприняли.

— У меня не было времени. На следующей неделе вы уехали.

— Можно еще виски? — попросила она. — Почему вы решили, что я неврастеничка?

— Интуиция, — ответил он. — Я всегда узнаю неврастеника, каким бы спокойным он ни казался.

— Потому что вы тоже неврастеник.

— Ну конечно, — согласился он.

— Вы слышали, что меня считают легкой добычей? — спросила она.

— Возможно, — ответил он.

— И в этом тоже заключалась моя привлекательность для вас?

— Вероятно.

— Вы нарушаете правила игры.

— Извините, — сказал он.

— Вы не любите бороться?

— А кто любит?

— Вас это, наверно, удивит, — сказала она, — но многие любят.

— Я бы хотел обойтись без борьбы, но не получается.

— У вас какой-то потерянный вид, — сказала она. — Чего вы боитесь?

— Уединения, — ответил он, — одиночества, заброшенности. Не могу дать точного определения, чего именно, но я трачу полжизни на попытки спастись от этого.

— Что вы сейчас и делаете.

— Что я сейчас и делаю. И попадаю в нелепые ситуации. Как, например, с вами.

— Здесь не было никакой ситуации.

— Я бы ее создал при малейшей возможности.

Я знал, что вы уехали, и поэтому меня тянуло к вам.

Я беспощаден к себе, а особую слабость питаю к самообману. Например, когда Чарльз попросил меня отправиться сюда, я согласился, считая, что тем самым делаю одолжение ему. А в действительности его просьба совпала с моим собственным желанием, потому что здесь были вы. Но тогда я себе в этом еще не признавался.

— Вы любите все усложнять, не так ли?

— Все усложняется помимо моего желания. Должно быть, подсознательно меня тянет к сложностям.

Раз уж мы заговорили о сложностях, не можете ли вы объяснить, почему не хотите уезжать отсюда?

— Почему я должна уезжать? — сказала она. — У меня роман с молодым колумбийцем. Вы разве не поняли?

Хоуэл схватил бокал и опустошил его; приблизился бармен и с видом заговорщика снова осторожно налил виски.

— Я должен был догадаться, — сказал он. — Кажется, я догадывался.

Он сделал попытку скрыть разочарование, отразившееся на лице, с помощью вымученной улыбки — его опасения подтвердились окончательно.

— Именно из-за него я ссорилась с Ронни Смолдоном. Простите за обман. Сегодня я ходила на свидание с этим колумбийцем, а он, как я вам уже говорила, так и не пришел. Причин может быть две. Либо он переменился ко мне, либо с ним что-то случилось.

И то и другое скверно.

— Расскажите мне о нем, — попросил Хоуэл, с извращенным воодушевлением подстегивая себя на борьбу с предстоящими трудностями.

— Вы, кажется, говорили, что вечно попадаете в нелепые ситуации? Тогда послушайте мою историю.

Начну с того, что он едва ли не на десять лет моложе меня и родился в весьма консервативно настроенной семье, принадлежащей к верхушке латиноамериканской знати. Мы совершенно не подходим друг другу.

Его родные терпеть меня не могут. В Колумбии принято делить женщин на шлюх и порядочных, и я отношусь к шлюхам. Он никогда не смел пригласить меня в гостиницу, поэтому обычно мы сидели на скамейке в парке, держась за руки.

— Обычно, — повторил он.

— Чаще всего, — сказала она, — другими словами, побыть совсем наедине нам удавалось редко.

— Что вы в нем нашли?

— Он молод и красив, — сказала она. — По-настоящему красив.

— И это всё?

— Он поэт. Я никогда раньше не была знакома с поэтом. Вы случайно не пишете стихи, а?

— Нет, — ответил он, испытав горечь поражения еще до схватки. — Я не поэт.

— Но долго так продолжаться не может, — сказала она. — Это должно кончиться. Мне кажется, я увлечена сильнее, чем он. Вероятно, момент настал.

Хоуэл чувствовал, что от него ждут слов утешения и, преодолевая себя, сказал:

— Может быть, он не пришел из-за чрезвычайного положения. Вероятно, он уехал куда-нибудь на машине и не смог вернуться.

— Я в это не верю, — сказала она. — Сначала я пыталась убедить себя, что он не пришел из-за чрезвычайного положения, но потом перестала. Я знаю, все заставляли его бросить меня, и он просто сдался. Я бы только хотела, чтобы он набрался смелости прийти и сказать мне, что все кончено.

Заметив слезы на глазах Лиз, он обнял ее, и невеселые мужчины, сидевшие за чашечками кофе, взглянули на них и снова отвернулись.

— Единственная другая возможность, — сказала она, — заключается в том, что его схватили. Он учится в университете, а Лопес преследует студентов.

«Сделай усилие, — заставлял он себя. — Сделай усилие».

— Даже если его задержали, с ним ничего не случится, он ведь из знатной семьи.

— Когда дело доходит до камеры пыток, социальное положение теряет всякое значение. В тюрьме царит полная демократия.

Вдали что-то приглушенно загрохотало, будто деревянный ящик, кувыркаясь по ступенькам лестницы, свалился в погреб.

Лиз вздрогнула.

— Вы слышали? — спросила она.

— Какой-то грохот.

— Думаете, это стрельба?

— Мне кажется, кто-то футболит пустую жестянку по мостовой.

— Центральная тюрьма в соседнем квартале. Седрик рассказывал, что в прошлом году, когда Лопес подавил попытку переворота, в гостинице слышали, как расстреливают заключенных.

— Сейчас была не стрельба.

— Что бы ни произошло, — сказала она, — все равно у нас с ним ничего бы не вышло. Я для него слишком стара. У нас слишком разное происхождение. Он предан своей семье. В плену условностей. Если бы я знала точно, мне было бы легче. Не переношу неопределенности.

— Почему вам не позвонить ему домой, когда телефон включат?

— Я, наверно, так и сделаю. Они со мной не разговаривают, но я все равно позвоню.

— Наш друг Уильямс знает обо всем на свете.

— К нему я ни за что не обращусь. Уильямс считает, что после того шума, что поднял Ронни Смолдои, я с этим молодым человеком рассталась. Ронни всем говорил, что он замешан в антиправительственной деятельности.

— Это правда?

— Не знаю. Может быть. Не хочу больше говорить на эту тему.

— Игра еще продолжается? — спросил Хоуэл.

— Нет. Давайте кончим. С меня хватит. От мыслей о тюрьме мне стало дурно. Я достаточно долго прожила в Колумбии. Слышите звук?

— Какой звук?

— Снова этот грохот.

Хоуэл прислушался. Булькала вода в баке, скулила собака, кто-то за его спиной поставил чашечку на блюдце и причмокнул.

— Ничего не слышу, — признался он.

— Все дело в моих нервах.

Она встала со стула.

— Пойду истрачу монетку. Закажите мне еще выпить. Я сообщу вам нечто важное, когда вернусь.

Лиз отошла осторожными короткими шагами и, описав рукой плавную дугу, ухватилась за ручку двери и открыла ее. Он взял виски, принюхался к нему и подумал: «Да, это, конечно, не шотландское». После того как отключили электричество, а вместе с ним и кондиционер, стало душно, а из погреба, сквозь щели в бело-голубом кафельном полу, потянуло запахом гнилья.

Снова появились ухмыляющиеся мальчишки и стали травить аэрозолями москитов.

Через двадцать минут он отправился на розыски Лиз и нашел ее в вестибюле. Она сидела в кресле. Лиз взглянула на пего, не узнавая, — так показалось Хоуэлу, затем удивленно улыбнулась ему и слегка помахала рукой. В свете ближайшей свечи ее лицо выглядело по-новому, оно обрело печальную духовную красоту.

Грусть ее красила. Хоуэл подумал, сколько бы она еще здесь просидела, не приди он за ней.

— Я вас совсем потерял.

— Я пыталась дозвониться, но линия отключена.

Он присел рядом, и она взяла его за руку.

— Вы что-то хотели сказать. Помните? — спросил Хоуэл.

— Помню, — ответила Лиз. — Я вышла подумать минуту-другую. У меня с этим человеком все копчено.

Раньше или позже, но разрыв неизбежен, так лучше уж принять решение сейчас.

Радость мгновенно охватила Хоуэла, но выработанная привычка быть осторожным в чувствах заставила его сдержать себя. Пессимизм — лучшее профилактическое средство от разочарования, считал он. При ее ветренности Лиз еще запросто может передумать.

К тому же она была слегка пьяна.

— Ну? — сказала она. — Скажите же что-нибудь!

Правильно я поступаю?

— Вам не следует спрашивать у меня.

— Почему вы никогда не говорите прямо?

— Извините. Наверно, это самозащита.

— Люди могут неправильно вас понять, — сказала она, — как, например, понимала я.

— Хорошо, — согласился он. — Я так рад, что просто слов не нахожу.

— Ну вот, — сказала она, — это я и хотела услышать. Может быть, теперь у вас появился шанс. Вы должны радоваться и не скрывать своих чувств. Вы, наверно, боитесь, что я передумаю? Так ведь, да? Но учтите — вы должны говорить только правду.

— Нет, мне кажется, вы не передумаете.

— Давайте, пожалуйста, без церемоний. Запомните, я всегда люблю точно знать, как ко мне относятся.

— Один вопрос, — сказал Хоуэл. — Вы больше не думаете, что вашего друга могла схватить полиция?

— Нет, не думаю. На самом деле я в такую возможность никогда не верила. Просто пыталась щадить свое самолюбие. Никто его не схватил. Он просто решил не приходить и даже не потрудился предупредить меня. Так что теперь все кончено. Если вы думаете, что мое решение принято под влиянием выпитого, то учтите — от спиртного у меня в голове только проясняется. Теперь вы всё знаете… так скажите же что-нибудь или сделайте. Где ваша радость?

— Здесь столько народу, — пробормотал Хоуэл.

— Да, правда. Публика отвратительная. А вы не можете преодолеть свою застенчивость даже сейчас.

Вы такой застенчивый, что и разглядеть-то толком меня не посмели, когда я была раздета. Что ж, это мило. В этом ваше очарование. Сегодня вы словно сделали мне спасительную инъекцию, в которой я так нуждалась. Боже мой, вы не представляете, как я благодарна за то, что вы оказались рядом.

— Я хочу вернуться в Лондон вместе с вами, — сказал Хоуэл.

Ему показалось, что она мгновенно протрезвела.

— Постойте. Это нечестно. Вы пользуетесь моментом.

— У вас все кончено с этим человеком, не так ли?

— Я ведь вам сказала.

— Тогда что вас может удерживать?

— С вашей точки зрения, ничто, — сказала она. — Я вросла в эту жизнь. Для меня существовал только сегодняшний день. Я перестала задумываться о будущем. Вероятно, хорошо было бы снова его обрести.

— Так вы поедете со мной?

— Наверно. Должно быть, поеду.

Он лелеял надежду, боясь, что она ускользнет из его рук и разобьется, как хрупкий бокал. Все выходило слишком легко и слишком замечательно, чтобы в это можно было поверить. Не решается проблема жизни вот так, в один миг, думал он.

— Мне надо знать одно, — сказала она. — Вы это делаете ради Чарльза или ради себя?

— Чарльз тут ни при чем. Я хочу не только увезти вас, но и не расставаться с вами.

— То есть жить со мной?

— Да.

— Мне кажется, я тоже этого хочу, — произнесла она. — Но я боюсь снова совершить ошибку. Милый, знаешь, я так привыкла к шаткости своего положения, что просто не представляю, как я без нее обойдусь.

Допустим, мы попробуем, а потом выяснится, что мне не удалось обрести душевного равновесия. Тебе будет больно.

— Я готов рискнуть.

— Должно быть, это чудесно — снова обзавестись постоянными привычками. Постоянные привычки и душевное спокойствие. Размеренная жизнь с прошлым и будущим. Наверно, мы неплохо уживемся. Только боюсь, что я растеряла былую уверенность в себе.

Я буду подводить нас обоих. Как ты думаешь, что же нам делать?

— Мы должны попробовать, — сказал он, — а там посмотрим, что выйдет. Ты можешь сделать меня счастливым. И я тебя, думаю, тоже.

— У нас есть шанс, — сказала она. — Вот здорово будет, если все получится. Этот вестибюль не место для такого серьезного разговора. Давай уйдем от этих людей куда-нибудь, где мы будем одни.

— Я возьму номер?

— Хорошо.

Глава 7

Этот жалкий обман — смена времен года на экваторе — длился несколько дней; жара всё сдавила в своих объятиях, взяла в кольцо осады асьенду. Горы над Дос-Сантосом окутывал густой туман, рыхлой мшистой порослью перекидываясь от вершины к вершине, а иногда он опускался совсем низко, до крыш домов, и грозил поглотить яркие краски деревни.

В такие дни людей охватывает глубокая апатия, а животных — беспокойство. Ночь оглашалась разноголосицей пронзительных криков птиц, не посмевших, как обычно, подняться вечером в высокогорные долины и с потерянным видом метавшихся в тумане по деревне.

Внизу, в Лос-Ремедиосе, замышлялись заговоры и контрзаговоры. Полковник Браво, помощник губернатора Лопеса, вернулся из-за границы, где он потратил немало времени, занимаясь делом наивысшей секретности. Безразличные ко всему, равнодушные торговцы смертью, с которыми он встречался, были поражены, обнаружив, что этот кроткий философ — настоящий мужчина. Отдав распоряжения и уплатив деньги, Браво объяснил: «У моих родителей, бедных либералов, не хватило средств, чтобы защитить себя. Я был ребенком, когда произошла трагедия. Священный долг мести не принято обсуждать с посторонними».

Генерал продолжал действовать решительно, однако к явному террору прибегал лишь для того, чтобы лишить партизан, которые могли появиться в горах, поддержки из города. Двое студентов из довольно известных семей были застрелены при попытке уйти от ареста; это событие произошло днем, на рыночной площади, что гарантировало ему широкую гласность. Других, предварительно избитых на совесть, поглотили подвалы городской тюрьмы. Лопес ввел новые меры безопасности — он обнес Лос-Ремедиос оградой из колючей проволоки и установил на расстоянии пятисот метров друг от друга вышки с пулеметами и прожекторами. Он устраивал длительные бдения наедине с личным астрологом и принес в дар церкви лос-ремедиосской Девы массивные серебряные подсвечники.

Тем временем группа партизан, прошедших курс обучения в относительном спокойствии и безопасности Эквадора, прибыла почтовым поездом в Алькаларес — город, ближайший к границе. Здесь они устроили однодневный отдых, закупили продукты, отыскали местный автобус, который провез их пять километров по горной дороге, и начали длинный переход.

Грааль Уильямс, которого многие в департаменте считали вторым по значению человеком после губернатора, находился в эти дни в состоянии душевного разлада, спасение от которого он безуспешно пытался найти в многократном обращении к Священному писанию. Руководство организации, к которой он принадлежал, признало его деятельность успешной, и по числу спасенных душ он был назван лучшим латиноамериканским проповедником. Но недавно до него дошел слух, будто некоторые из новообращенных тайно продолжают отправлять языческий культ предков.

В эти дни Мэри увидела в муже то, чего не замечала раньше. Опа спрашивала себя, может ли бдительность христианина выродиться в подозрительность и позволительно ли ему становиться жестоким, даже если непреклонность в деле распространения веры считается достоинством проповедника?

Наспех сколоченная англо-колумбийская горнодобывающая компания послала трех специалистов привести в рабочее состояние оловянный рудник в Ультрамуэрте. Увиденное — в том числе и заваленная штольня, в которой после произведенных раскопок были обнаружены скелеты тридцати семи шахтеров, умерших лет десять назад от голода или удушья, — произвело на специалистов гнетущее впечатление.

Лиз и Хоуэл сблизились, но в их отношениях присутствовала едва уловимая натянутость и неустойчивость. Доверчивый от природы, Хоуэл старался находить всевозможные объяснения ее приступам молчаливости, внезапным переменам в настроении и отлучкам, о которых она не предупреждала заранее, но все равно что-то оставалось недосказанным. Их совместное будущее казалось Хоуэлу таким же призрачным, как прежде.

Было ясно, что Лиз следует как можно быстрей увезти отсюда. Он заставлял ее назначить дату отъезда и пытался поймать на слове, но у Лиз всегда находились отговорки. («Я не могу подвести Седрика». — «Она меня этим совсем не подведет», — говорил Харгрейв. «Все еще думаешь о своем колумбийце?» — «С чего ты взял?» — сердилась она. «Тогда давай полетим в следующую пятницу». У нее кончалось терпение. «Поезжай сначала ты. Я приеду при первой возможности».)

Знакомясь с проделанной работой и оценивая перспективы дальнейшей деятельности «Благотворения» в Лос-Ремедиосе, Хоуэл чувствовал, что надежд у него остается все меньше, а затем и последние исчезли.

— Чем кончилась затея Смолдона выращивать помидоры в питательном растворе? — спросил он Харгрейва.

— Боюсь, практически ничем. Мы собрали неплохой урожай, но не смогли доставить его по назначению. Больше всего нуждаются в пище жители гор, а как им доставить помидоры? Удобнее всего в таких случаях зерно.

— Конечно. Не представляю, с чего это Смолдону взбрело в голову заниматься помидорами.

— Он раньше был в Керале. Там сажают помидоры, поэтому он и здесь собрался их выращивать.

Они заговорили о письме отца Альберто.

— Разумеется, я не стал его посылать, — сказал Харгрейв.

— Но почему? — удивился Хоуэл.

— Половина корреспонденции вскрывается, а если бы это письмо прочли, мы оказались бы в крайне сложном положении.

— Вы хотя бы упомянули о письме в вашем отчете?

— Нет, я решил, что этого делать не стоит. Отец Альберто возомнил себя вторым Савонаролой[20], у генерала он уже в печенках сидит. Если Лопес подумает, что мы как-то связаны с ним, нам несдобровать.

— Отец Альберто показался мне совершенно искренним человеком.

Харгрейв в раздражении скорчил гримасу. Погода действовала ему на нервы. Из-за жары у него появилась сыпь на руках и шее, и он смазывал каламиновым лосьоном прыщики на щеках, отчего становился похожим на клоуна. Харгрейва поражало легкомыслие Чарльза, пославшего на борьбу с безграничным цинизмом и коррупцией, испокон веков царившими в этой стране, человека, владевшего испанским в объеме разговорника, вооруженного лишь инструкцией колумбийского посольства в Лондоне, биографией Симона Боливара[21] и книгой Джона Гунтера «Латинская Америка — взгляд изнутри».

— Искренность тут ни при чем. Контактов с отцом Альберто нам следует избегать, потому что он представляет новое и весьма опасное течение внутри церкви. Для нас оно опасно тем, что противостоит государству, а нам приходится иметь дело с государством, а не с церковью.

«Сколько времени надо прожить в этой стране, — думал Харгрейв, — чтобы усвоить, что здесь практически каждого можно заставить плясать под твою дудку, что каждый человек здесь имеет свою цену, каждый устанавливает свою плату за услуги, которая не всегда имеет денежное выражение! Сколько времени надо новичку, чтобы освоиться и выработать интуицию, подсказывающую, когда надо нажать, когда отпустить, а когда не ввязываться вообще — последнее важнее всего!»

— Как считают многие из тех, кто живет в этой части света, церковь решила, что будущее Южной Америки не за капитализмом и что раньше или позже служителям культа придется перейти в лагерь сторонников марксизма. Церковь полна решимости выжить, говорят они, что бы ни случилось. В Колумбии теоретиков и интеллектуалов хоть отбавляй. По их мнению, церковь делает выводы из уроков истории, а капитализм — нет. Отца Альберто называют христианским марксистом. На страстной неделе он каждый день читал новую проповедь, опиравшуюся на цитату из Евангелия: «А богатящихся отпустил ни с чем»[22].

— Губернатор предпринимает против него какие-нибудь действия?

— Пока нет, потому что Лопесу нужна поддержка епископа, а епископу нравится считать себя представителем нового поколения либералов. Как только Лопесу удастся уговорить епископа лишить отца Альберто своего покровительства, от священника рожки да ножки останутся.

«Я, может быть, и не сумел многого сделать, — подумал Харгрейв, — но хоть понимаю, что к чему».

— Отец Альберто утверждает, что Лопес преднамеренно морит индейцев голодом. Вы этому верите?

— Мне кажется, в его словах есть доля правды.

— Разве мы не в состоянии оказать помощь в подобной ситуации? В конце концов мы не обязаны знать о тех или иных политических мотивах, которые, возможно, существуют, а может, и пет. Для пас голод не что иное, как обычное стихийное бедствие.

— Мы можем попытаться, — согласился Харгрейв и подумал: «Со временем он сам поймет».

— А что, кто-то будет против?

— Если вы пойдете наперекор властям, — предупредил Харгрейв, — церемониться с вами не станут.

— Отец Альберто утверждает, что наиболее тяжелая обстановка в Каямбо. Что лучше всего туда послать?

— Я же говорил вам: кукурузу. Конечно, кукурузу.

— Отец Альберто тоже говорил о кукурузе. Ее не слишком сложно доставить?

— Думаю, ее можно купить без особых хлопот.

— Где она продается?

— Лучше всего попросить Уильямса. У него всегда припасена тонна-другая.

— А как мы доставим ее в Каямбо?

— Самолетом.

— Самолетом Уильямса?

— Другого нет.

— Похоже, мы и шагу ступить без него не в состоянии.

— Вы можете купить кукурузу в другом месте, но тогда вам придется заплатить в два или три раза дороже. Уильямс не станет на вас наживаться. Вы можете отвезти зерно в Каямбо на мулах. Если вам их дадут.

Дорога займет десять дней.

— Я вижу, мне стоит сходить к Уильямсу и поговорить с ним, — сказал Хоуэл.

— Что ж, попытка не пытка.

Глава 8

— Вы не возражаете, если я буду называть вас Робертом? — спросил Уильямс. — Я рад был бы дать вам столько кукурузы, сколько надо, и «Чессну» мог бы вам предоставить, по на этот раз я вынужден сказать со всей прямотой: нет. Разрешите объяснить, почему.

Хоуэл нашел Уильямса на веранде, когда тот ковырялся инструментом, похожим на хирургический, в каком-то механизме, лежавшем у него на коленях. На лице миссионера было нежное и заботливое выражение.

— Каямбо сейчас, — сказал он, — главное селение чоло, а чоло оказывают сопротивление.

Он произнес это как окончательный приговор, но подлежащий обжалованию.

— Чему же они сопротивляются?

Уильямс нахмурил брови:

— Они сопротивляются цивилизации. Они отвергают все попытки подготовить их к жизни в современном обществе.

— Правда, что жителям Каямбо угрожает голод?

— Голод всегда им угрожает, — самым спокойным топом сказал Уильямс. — Чоло — кочевники, находящиеся на раннем этапе человеческой эволюции. Они немного занимаются земледелием, но основной источник пищи для них — охота на диких зверей, которых с каждым годом становится все меньше и меньше. Этому племени в горах приходится нелегко. Накопленный опыт подсказывает, что единственным средством убеждения сопротивляющихся является голод. Хорошенько наголодавшись, они спустятся к нам, а мы встретим их и накормим. Это они знают. Доставлять в Каямбо зерно — верный способ продлить агонию.

С шумом появились жизнерадостные дети Уильямса — один вез другого в тачке, и отец, еще раз с нежностью прикоснувшись к механизму, отложил его в сторону и посмотрел на них, светясь любовью. Густой экваториальный туман, державшийся последние несколько дней, неожиданно рассеялся, день стал совсем весенним; чернильные контуры гор, словно с китайской миниатюры, вставали на горизонте, последние клочья тумана плавали среди сосен, стайка ибисов дымчатым облачком пролетела на ледниковое озеро в Кордильеры.

— Так значит, ничего нельзя сделать?

— Я не вижу иного выхода, Роберт. По отношению к чоло. Я никогда раньше не отказывал «Благотворению», и мне неприятно поступать так сейчас. Я хочу, чтобы вы знали — я отказываю из гуманных соображений. Надеюсь, вы поймете меня.

— Я слышал, что негласно правительство морит индейцев голодом, — сказал Хоуэл. — Вы тоже так считаете?

— Нет. Хотя правительство, конечно, хотело бы, чтобы они стали цивилизованными. Наличие в стране диких индейцев порождает проблемы. Некоторые индейцы угоняют скот. Они считают, что у них отняли землю, так почему же им не поступать подобным образом? Сейчас появилась новая опасность: индейцы укрывают партизан, и хотя бы поэтому индейцам лучше находиться там, где правительство сможет присматривать за ними.

Хоуэл все еще не мог избавиться от ощущения собственной неполноценности, преследовавшего его при кратких встречах с Уильямсом. Миссионер не только чувствовал себя превосходно в любой среде — он сам преображал все вокруг. Он потеснил джунгли и воссоздал в асьенде подлинный комфорт Цинциннати. Ему были подвластны все неведомые Хоуэлу устройства, установленные в сверкавшей чистотой комнате, которая будто сошла со страниц научно-фантастического романа; светясь циферблатами и сигнальными лампочками, аппаратура издавала звуки, казавшиеся музыкой грядущего века. С одинаковой легкостью он манипулировал генами животных, которых разводил, и предрассудками латиноамериканских политиков, заставляя их поддерживать любое его начинание. Он держался так, будто был всеведущим, почти что мудрецом.

— Роберт, вы можете уделить мне минут пять?

Я хочу поговорить с вами о нашей работе.

Дети Уильямса, стопроцентные уроженцы Цинциннати — мальчик подстриженный, девочка с золотистыми локонами, оба курносые и в веснушках, — бегали вокруг. Над ними, весь в осколках радуги, медленно плыл веер брызг от оросительного устройства; в клетке, вытянув шею, пронзительно закричал попугай ара.

— Мэри устраивает детям получасовую перемену между уроками, — сказал Уильямс. — В это время они могут выпить стакан молока и повозиться. Климат здесь для них неблагоприятный. Мы считаем, что весь день, кроме утренней и вечерней перемен, им полезнее находиться в доме, где поддерживается постоянная температура.

— Вы собирались рассказать мне о вашей работе, сказал Хоуэл.

— Не знаю, Роберт, интересно ли это вам, но, насколько я знаю, мы с вами ведем работу в одном направлении, и поговорить было бы полезно нам обоим.

«Неужели и правда этот необыкновенный человек встает в три часа утра?» — подумал Хоуэл.

— Мы живем здесь ради того, чтобы донести до индейцев слова Иисуса: «И всякий живущий и верующий в меня не умрет вовек»[23]. Воистину прекрасные слова.

Жестокое колониальное порабощение оставило свой след в психике индейцев, несмотря на притупленность их восприятия. Позвольте мне рассказать вам о том, что произошло тут чуть ли не в этот самый день триста семьдесят лет назад. Вождей племени тайрона обвинили в ереси и казнили на главной площади Лос-Ремедиоса. Знаете, что сделали с этими несчастными?

Их сперва четвертовали — дикие жеребцы оторвали им руки и ноги, а затем останки были брошены в костер.

В присутствии католического епископа и с его благословения!

В голосе Уильямса, который обычно живостью и бодростью речи напоминал скорее коммерсанта, чем степенного пастора, появился оттенок торжественности.

— Мы помогаем индейцам обрести Иисуса доброго, кроткого и милосердного, но это требует большой организационной работы. В наше время обращение в христианство осуществляется так же, как любая программа оказания экономической помощи. Мы разработали всеобъемлющую стратегию, которая кратчайшим путем может привести к желаемым результатам. Я хочу рассказать вам о ней, потому что она имеет самое прямое отношение к данному случаю. Вам не скучно, Роберт?

— Нет, что вы!

— Прежде всего мы стремимся к тому, что мы называем зависимостью. Извините за профессиональный жаргон. Я говорю сейчас о племенах, которые все еще находятся в состоянии изоляции и дикости. Процесс этот может быть длительным или коротким, уж как повезет. Иными словами, мы стараемся вступить в контакт с племенем и завоевать его дружбу и доверие.

Мы добиваемся этого подарками — тут годятся ножи, глиняные горшки, ненужная нам одежда, что-нибудь съестное, сахар, например. Когда индейцы привыкают к подаркам, мы посылаем к ним кого-нибудь из наших местных помощников сообщить, что отныне они сами должны приходить за подарками в миссию. Если они соглашаются приходить за подарками — а они соглашаются в трех случаях из четырех, — полдела уже сделано. Если потом они и возвращаются обратно в племя, то очень редко. Они не могут прокормить себя в районе, прилегающем к нашему поселению. Практически они уже начинают зависеть от нас. Наконец, мы ставим условия: за то, что они получают от пас, они должны жить на территории нашего поселения, подчиняться определенной дисциплине, выполнять несложную работу, а главное — слушать религиозные проповеди.

— И сколько времени на это уходит?

— Иногда полгода, иногда год. В Колумбии нас постигла неудача только один раз, с индейцами чоло из Каямбо. Лишь горстка их пришла к нам и приняла христианство. Основная масса продолжает поклоняться идолам.

— И они до сих пор отвергают ваши подарки?

— Мы больше не оставляем подарков. Это была напрасная трата времени и средств.

Уильямс замолчал и посмотрел на Хоуэла с некоторым беспокойством. Хоуэл был уверен, что ничем не выдал своего неодобрения или недоверия.

— Некоторые безответственные представители прессы позволили себе нападать на нас, но что нам эти нападки, если правительства всех стран, на территории которых проживают дикие индейцы, поддерживают нашу цивилизаторскую миссию? Спросите бразильцев, которым удалось приобщить своих индейцев к цивилизации. Они скажут вам, что это дело рук миссионеров; они скажут вам, каким образом это было осуществлено.

— Вы считаете, дни индейцев, проживающих вне поселений или резерваций, сочтены?

— Я предпочел бы сказать, — индейцев, которые не слились с нашим обществом и не стали его составной частью. Лет через двадцать — и я благодарю за эго нашего господа — таких не останется вовсе. Не следует думать, Роберт, что перемены будут связаны для них с какими-то лишениями. Совсем наоборот. Варварские обычаи быстро забываются. Послушайте, есть у вас час времени? Если есть, я свожу вас в поселение и покажу счастливых индейцев — пусть еще не все они стали полноценными членами нашего общества, но они уже на пути к тому, чтобы стать ими.

Поселение находилось в миле от дома, и к нему вела живописная дорога, проложенная через джунгли.

— Мы назвали наше поселение Эсперанса, то есть надежда, — пояснил Уильямс. — Мы надеемся, что оно послужит для Латинской Америки воодушевляющим примером гармоничного поселения городского типа, но требующего больших вложений.

Участок круглой формы диаметром в четверть мили рассекали улицы, проложенные перпендикулярно друг другу; вдоль улиц стояли маленькие желтые домики, вокруг которых были разбиты жиденькие цветники.

Поселение продолжало расти, подтягиваясь за бульдозерами, которые врезались клином в неприступную стену джунглей. Несколько обращенных индейцев медленно, бесцельно бродили по улицам с отрешенным видом. Желтым цветом своих хлопчатобумажных костюмов они напоминали цыплят.

— У индейцев многих племен сохранился суеверный страх перед желтым цветом, и таким способом мы надеемся их излечить. Изнутри домики выкрашены желтой краской. Едят и пьют они из желтой пластмассовой посуды. Мы используем этот цвет где только можно. То же с цифрами. Цифра девять для них священная, и мы стараемся вытравить подобное отношение к ней. Все, что может показаться им неприятным или, скажем, грязным, у нас имеется в количестве девяти штук. Например, у нас девять туалетов, которые они должны вычищать.

Индейцы с безучастным видом бродили по улицам.

Они не приближались друг к другу ближе, чем на дюжину шагов.

— Стремясь привить им уважение к распорядку дня, — сказал Уильямс, — мы, разбиваем сутки на периоды. Сейчас время физических упражнений. Обращенным запрещается разговаривать друг с другом, потому что мы обнаружили, что стоит разрешить им разговаривать, как они сразу разбиваются на группы, и не успеете вы опомниться, а они уже сидят и болтают или даже распевают песни. Весь смысл начинания сводится на нет. После физических упражнений они развивают общественное сознание в зале для собраний, разумеется, под нашим присмотром; там они могут говорить сколько угодно.

— Вам не кажется, что это травмирует их? Люди, привыкшие к полной свободе, внезапно оказываются во власти стольких регламентаций!

— Да, — согласился Уильямс, — так и должно быть.

Мы устраиваем им нечто вроде шоковой терапии. Чем сильнее потрясение, тем быстрее завершается процесс.

Я был бы рад сказать, что все методы, которые мы применяем, изобретены нами, но, к сожалению, это было бы нечестно. Мы многое позаимствовали у иезуитов прошлых времен. Например, строго перпендикулярное расположение улиц. Сотни лет назад иезуиты первыми заметили, что улицы индейских деревень расположены по радиусам, поэтому они переселили индейцев в деревни с перпендикулярным расположением улиц. В этом была заложена идея наиболее эффективным способом отучить индейцев от прежних обычаев, оторвать их от прошлого; у нас та же цель. Нам удалось добиться того, что некоторые индейцы чоло из Каямбо перешли жить сюда. Каямбо имеет радиальную планировку, любая хижина в ней круглая. Все домики в Эсперансе строго квадратные. Там у них имеется но две двери в хижине — одна для мужчин, одна для женщин. Здесь они пользуются общей дверью.

Следует добавить, что мужчины и женщины живут раздельно, за исключением наших самых ранних обращенных, которые заслужили максимум привилегий.

Впервые за время их непродолжительного знакомства лицо Уильямса озарилось горделивой улыбкой.

— Мы многому научились у иезуитов, но, думаю, кое-чему мы сами могли бы научить их. Мы обнаружили, что при родовом строе место расположения хижины индейца определяется его общественным статусом; такое правило существует даже у полукочевых племен, например у чоло. Мы боремся с подобным обычаем, не позволяя им занимать один и тот же домик больше месяца. Может быть, наше наблюдение и не столь существенно, но мы гордимся тем, что оно является нашим собственным вкладом. Наиболее важным мы считаем искоренение ритуалов, связанных с погребением умерших. На это может уйти до пяти лет. Мы устроили в лесу небольшой Сад Поминовения и хороним там умерших, отправляя христианский обряд в сокращенной форме. После погребения мы не разрешаем посещать могилу. Запрет посещать могилу оказывает потрясающее психологическое воздействие. По сути, мы отрезаем человека от духов умерших предков.

Если вообще можно заставить индейца перестать ощущать себя индейцем, то только таким способом.

Хоуэлу казалось, что Уильямс нарочно делился с ним неприглядными секретами своей деятельности.

Хоуэл хотел отделить себя от всего этого мошенничества, лишить его молчаливой поддержки. Он вспомнил предупреждение Харгрейва: «Рано или поздно он обязательно начнет провоцировать вас. Вы не сможете вытерпеть его отвратительного самодовольства. Но постарайтесь избегать открытого столкновения — хотя бы до тех пор, пока мы не упрочим наше положение.

Если мы хотим оставаться в Дос-Сантосе и вести серьезную плодотворную работу, мы не можем позволить себе пойти на открытый разрыв. Он тут хозяин.

Мы должны научиться работать рядом с этим человеком».

И снова Уильямс, казалось, разгадал внутренний протест Хоуэла.

— Вы, Роберт, говорите о свободе, но на самом деле только здесь индейцы становятся истинно свободными — во всяком случае, после того, как оправятся от первого шока, вызванного нарушением традиций.

Наверно, вы не знаете, что живущий в племени индеец половину времени, свободного от сна, тратит на идолопоклонство и исполнение социальных обязанностей, которые налагает на пего общество, пребывающее в дикости. У нас он обретает истинный досуг, он может заниматься чем хочет, кроме пения, танцев и отправления языческих обрядов. Это и есть свобода.

Послышался свисток, и все индейцы тотчас переменили направление своей унылой ходьбы. Появился рослый человек в синем форменном костюме. Он шел чеканным строевым шагом, делая отмашку.

— Это староста, — пояснил Уильямс. — Старосты следят за поддержанием той’ дисциплины, которую мы считаем необходимой; позвольте заметить, что она весьма мягкая. Старостам разрешено ходить в синем, потому что они метисы и для них цвет не имеет значения. Мы боремся с проявлениями символизма в любом виде и форме.

— Слово «символизм» Уильямс произнес так, будто оно обозначало какой-то постыдный порок.

— Уж коль мы сравниваем Каямбо и Эсперансу, — сказал Уильямс, — уместно привести некоторые цифры.

Возьмем, к примеру, детскую смертность. В Каямбо она составляет пятьдесят процентов; что вы на это скажете? В Эснерансе — меньше пяти процентов.

«Интересно, сколько вообще детей родилось в Эсиерансе?» — подумал Хоуэл.

— Возьмем среднюю продолжительность жизни. В Каямбо, по моей оценке, она составляет тридцать пять лет. В Эсперансе она может достичь шестидесяти.

— Но откуда вы знаете? Давно ли живут индейцы в Эсперансе?

— Эсперанса существует только два года, но мы считаем, что, если индеец попадет к нам в достаточно раннем возрасте, он получит у нас такую закалку, которой хватит на шестьдесят лет жизни.

Староста в синем форменном костюме, казалось, лишь сейчас заметил Уильямса. У старосты была армейская выправка.

— У так называемых свободных индейцев — а мы с вами знаем, что они вовсе не свободны, — весьма слабое здоровье. Они страдают не только от предрассудков, но и от болезней. В Каямбо вы не найдете ни одного человека со здоровыми легкими. Я не говорю уже об авитаминозе. Кишечные паразиты, малярия, туберкулез… Что бы вы ни назвали, всё у них есть.

Наши обращенные в Эсперансе страдают только теми болезнями, которые они принесли с собой. Индеец мужского пола, поступая к нам, весит в среднем 126 фунтов, а когда покидает нас, его вес составляет уже 142 фунта. Вам нужны другие аргументы?

Староста подошел ближе. Щелкнув дважды каблуками резиновых сапог, он вытянулся по стойке смирно и на мгновение вскинул руку к виску, по-военному отдавая честь. Этот горделивого вида человек с лицом, словно выточенным из мореного дуба, откинул голову назад и вытянул шею, будто всматривался в Уильямса поверх невидимого забора. Дело было явно срочным и конфиденциальным. Уильямс отошел с ним в сторону, а когда через десять минут вернулся, Хоуэл почувствовал, что произошло нечто такое, что станет поворотным пунктом в жизни миссионера. За десять шагов в нем можно было разглядеть человека, пережившего беду, крушение надежд, человека, у которого в огне пожара заживо сгорели дети. Когда он подошел к Хоуэлу ближе, ему уже удалось натянуть на лицо маску спокойствия, и лишь тень страдания осталась в улыбке.

— Извините, Роберт. А теперь пойдемте осмотрим спальные помещения.

— Какое впечатление произвела на вас Эсперанса?

— Просто какая-то птицеферма для людей, — сказал Хоуэл.

— Вы ему этого не сказали?

— Нет, не сказал. Хотя следовало сказать.

— Думаю, вам не удалось скрыть своего впечатления.

— Наверно, нет. К сожалению, он бездушный человек. Это же настоящее рабство, только называется иначе.

Раздражение Хоуэла росло. Он всегда презирал тех, кто держит свое мнение при себе, кто боится дать отпор злу, пусть даже оно замаскировано внешней благопристойностью. Когда Уильямс говорил, Хоуэл лишь помалкивал с неодобрительным видом. «Неужели я испугался миссионера?» — спрашивал себя Хоуэл.

— Почти в каждом селении в верховьях Амазонки есть свой Уильямс, — сказал Харгрейв. — Их дюжины, сотни. Вот куда идут медяки, которые мы оставляем в церквах. Наши медяки.

— Он называет это «подготовкой», — сказал Хоуэл. — Он «готовит» индейцев. Что с ними делают, когда подготовка закончена?

— Они работают на плантациях. Или в рудниках.

Как вы сказали, это настоящее рабство. Почему бы вам не написать обо всем в своем отчете?

Мэри заметила, что муж находится в том подавленном состоянии, какое бывает у раковых больных, и попыталась выяснить причину.

— Ты все еще думаешь об истории с Лиз Сейер?

Уильямс оторвал взгляд от бумаг; мысли его блуждали где-то далеко.

— Конечно, радоваться тут нечему. Особенно если учесть теперешнее положение. Несмотря на все заверения молодой женщины, меня преследует мысль, что за этим делом кроется нечто более серьезное, чем может показаться на первый взгляд. Надо сказать Гомеру Кингу, чтобы он пореже возил ее на нашей машине.

Даже на ловлю бабочек. Я считаю, он должен уделять больше внимания работе.

— Смолдон — очень неумный человек, правда?

— Да, он поступил легкомысленно. Но меня тревожит, не совершил ли я ошибку, заверив генерала Лопеса в беспочвенности обвинений, предъявленных Смолдоном. Будем надеяться, что полковнику Аране не взбредет в голову копаться в грязном белье иностранцев. не то один господь ведает, что он там обнаружит.

Многолетний опыт совместной жизни подсказывал ей, что причина его угнетенного состояния в чем-то другом.

— Что нового насчет партизан?

— Днем заходил Уэсли Скотт. Он летал в миссию Пинеда и заметил с воздуха группу вооруженных людей, продвигающихся к северу от границы.

— Ты полагаешь, это те самые, о которых ты говорил?

— Другим взяться неоткуда. Они движутся по направлению к Каямбо. Через несколько дней они будут в деревне.

— Что ты собираешься делать?

— Я уже позвонил Аране.

— У меня было бы спокойнее на душе, если бы мы больше не имели дел с Араной, — призналась Мэри.

— Разве его объяснения не удовлетворили тебя?

— Мне трудно поверить в то, что совершенно здоровый двадцатилетний юноша, попав в полицейский участок и проведя там двенадцать часов, умер естественной смертью.

— Как бы там ни было, мое сообщение о партизанах не вызвало у Араны ни малейшего беспокойства.

— Может быть, беспокоиться следует нам?

— Нет, — ответил Уильямс. — Генерал Лопес подавил студенческое движение за пару дней. Когда придет время, он и партизан раздавит. Они не смогут помешать нашему делу.

Значит, вовсе не угроза партизанской войны заставила Грааля встать из-за стола едва притронувшись к завтраку.

— Мистеру Хоуэлу понравилось в Эсперансе?

— Кажется, нет, — ответил Уильямс. — Он мало говорил, по у меня сложилось впечатление, что сама идея не вызвала у него сочувствия. Очень жаль. Мистер Хоуэл является представителем «Красного Креста» — официальным или неофициальным, не знаю; будет весьма неприятно, если он увезет отсюда дурное впечатление о нашей работе.

— Ты думаешь, ему вообще не понравилось у нас? — спросила Мэри.

— Я часто замечал, что приезжие из Штатов или из Европы мало смыслят в проблемах, с которыми мы сталкиваемся. Они не понимают, что мы имеем дело не с разумными взрослыми людьми, а с детьми. С дикими детьми.

— Ты показал ему новую лечебницу?

— Нет. Мне помешало весьма неприятное известие.

У Луиса Диего есть доказательства того, что индейцы совершали языческий ритуал. Ты знаешь, я и раньше подозревал нечто подобное. Теперь его сообщение не выходит у меня из головы.

— Что он сказал?

В комнате было всего двадцать градусов по Цельсию, но от едва сдерживаемой досады на переносице у Уильямса выступили капельки пота. Шевеля губами, он мысленно повторял, как заклинание, придуманную им формулу: «Я никогда не сержусь, а лишь испытываю растерянность».

— Вчера вечером умер один индеец. Чоло. Старик страдал авитаминозом и нефритом.

— Индейцы не сообщили тебе о его смерти?

— Не сообщили. Ни мне, ни Гомеру. Только сегодня утром они сказали Луису Диего. Когда Диего увидел тело, он сразу понял, что с момента смерти прошло уже несколько часов. Он допустил грубую оплошность, не сообщив нам немедленно о прошедшем и о тех подозрениях, которые должны были у него появиться. Потом Гомер Кинг осмотрел тело, подписал свидетельство о смерти и назначил похороны на сегодня.

— Я помню этого человека, — сказала Мэри. — Несчастный старик. Инъекции ему уже не помогали. Я знала, что он протянет день-другой, не больше.

Уильямс вынул свернутый платок и промокнул им крылья носа.

— Сегодня утром Диего руководил группой индейцев, валивших лес, и заметил, что один из них, Педро Моралес, вел себя странно. Моралес тоже из племени чоло.

— Он не родственник того юноши, который умер в полицейском участке?

— Кажется, он ему доводится кем-то вроде двоюродного дяди. Они связаны сложным родством по материнской линии. Луису Диего показалось, что Моралес пьян, а к внутренней стороне запястья индеец привязал подушечку из цыплячьего пуха. У Диего возникло подозрение, что Моралес принимал участие в жертвоприношении.

— Какой ужас, — воскликнула Мэри, — я считала Моралеса одним из наиболее стойких новообращенных.

— Диего стал их расспрашивать, и в конце концов одна из женщин призналась, что они действительно совершили жертвоприношение. Как только старик умер, они послали за шаманом и стали по всей форме совершать языческий ритуал.

— Это так ужасно, что просто не верится, — сказала Мэри. — Шаман в Эсперансе! Но каким образом ему удалось туда пробраться?

— Не знаю, — ответил Уильямс, — придется удвоить охрану и построить изгородь. Диего решил обследовать труп и обнаружил на нем амулет. Он сказал, что они принесли в жертву домашнее животное.

— Домашнее животное? Но где они могли его взять?

— Я почти уверен в том, что они украли одну из наших свиней. Они пили спиртное. Диего выяснил, что индейцы гонят его из корней какого-то дерева.

Корни приносят те, кто занимается очисткой леса, а хранят корни в женской уборной. Там же индеанки, пережевывая корни, готовят сусло. Для подобного случая у них было запасено столько выпивки, что хватило бы на пьяную оргию. По ходу ритуала шаман брал у всех присутствующих кровь из вены.

Мэри передернуло.

— Какой кошмар! — сказала она.

Губы Уильямса скривились в подобие улыбки, будто вкусив горечь поражения, он нашел в нем нечто приятное.

— Подобный ритуал называется у них, кажется, спасением души. Участники ритуала считают, что, совершая его, они перекладывают заботу о своих душах на шамана. Они верят, что участвовавшие в нем не станут христианами, а их обращение, если оно уже произошло, утратит силу.

Уильямс умолк на мгновение и нерешительно продолжил:

— Диего высказал предположение, что точно такой же ритуал совершался раньше, когда молодой индеец умер в полицейском участке, и что начало было положено тогда. Из нашего свинарника уже исчезла одна свинья.

— Знает ли Диего хотя бы приблизительно, сколько индейцев участвовало в ритуале?

— Нет, — ответил Уильямс, — для этого потребовалось бы провести расследование, на которое ушел бы не один день. Предательство Моралеса жестокий удар. Он весьма неглуп. Как ты знаешь, он помогал мне с переводом, и я питал надежду, что со временем он станет индейским учителем. Теперь я спрашиваю себя: на кого мы можем положиться?

— Когда все узнают о происшедшем, ты увидишь, что большинство индейцев верны нам, — сказала Мэри. — Многое выглядит порой более мрачно, чем это есть на самом деле. Господь не раз благословлял нас в нашей работе, надеюсь, что и теперь он не поскупится на благословение.

Подойдя ближе, она обняла его.

— Через пять лет нам придется переехать на новое место, — сказал Уильямс. — Когда нас призовут туда, мы, уезжая, должны быть уверены в том, что здесь нашу миссию продолжат преданнейшие христиане.

Успеху дела угрожают тайные идолопоклонники. Мы должны действовать, пока не поздно.

Лютая злоба, звучавшая в его голосе, напугала Мэри. Она задумалась, не была ли его ненависть к злу сильнее любви к добру?

— Мне кажется, не следует прибегать к наказаниям, мой дорогой, — сказала она. — Они поймут нас неправильно.

— Бывают случаи, когда наказание — единственное средство, — сказал Уильямс. — Я считаю, что наказание не должно становиться самоцелью, но иногда необходимо покарать виновных, дабы защитить слабых и невинных.

Она покачала головой:

— Может быть, мы и так обращались с ними чересчур строго. Мы слишком спешили. Индейцы никогда не наказывают друг друга. Наши наказания могут пойти им во вред. Будет просто ужасно, если мы из-за этого потеряем главное. Ведь мы потратили на них столько сил!

— Верно, — согласился Уильямс, — по еще опаснее для нашего дела оставить их в уверенности, что они могут безнаказанно дурачить нас, прикидываясь обращенными, а в душе сохранять верность язычеству.

Глава 9

В середине второй недели апреля на эквадорскую погранзаставу у города Тулькан поступило сообщение, что неподалеку от деревни Сан-Габриель-о-Сукумбиос собирается перейти границу небольшой отряд — очевидно, контрабандисты, ввозившие в Эквадор изумруды. Пограничники немедленно отправились в указанный район, подняли на ноги всю приграничную сеть своих шпионов, и через несколько часов им удалось обнаружить отряд в деревушке Сан-Мигель-де-Барренда, где появление незнакомых людей пробудило жгучее любопытство и стало предметом обсуждения местных жителей. У пограничников были свои планы. Эти семеро немолодых вечно голодных мужчин, получавших мизерное жалованье, вызывали страх и презрение везде, где бы ни появлялись. Такая удача выпадала им крайне редко — видно, контрабандисты не потрудились дать взятку, которую ждали от них в столице. Несомненно, контрабандисты несли с собой целое состояние в американских долларах, на которые они собирались купить колумбийские изумруды. Пограничники завербовали в деревнях дюжину бедняков и отправились устраивать засаду в ущелье, лежавшем на пути отряда.

В партизанской группе насчитывалось двенадцать сильных молодых людей. Готовясь к походу, они проштудировали все доступные материалы о прошлых выступлениях партизан в Боливии, Колумбии, Гватемале и Бразилии; они могли до бесконечности обсуждать дневники Гевары, Роландо, Помбо, Браулио[24] и других революционеров. Все выступления заканчивались поражением — блестящим или бесславным, в зависимости от того, как посмотреть. Участники Движения Восьмого Октября проанализировали причины неудач и выделили из них следующие:

Возраст партизан не соответствовал поставленным задачам. Люди, которым было за тридцать пять, не выдерживали немыслимых тягот партизанской войны в джунглях.

В действиях партизан отсутствовала четкая стратегия. Порой, поднявшись в горы, они не представляли себе, что делать дальше.

Поверхностно изучив природные ресурсы тех местностей, где они действовали, партизаны часто голодали, что подрывало их здоровье.

Они, как и Гевара, совершенно напрасно выбирали местности с весьма сложными природными условиями; скорость движения по непроходимой чаще равнялась порой нескольким сотням ярдов в день.

Они не учитывали сезона дождей.

Самой серьезной ошибкой было то, что, действуя в странах, где индейцы составляют значительную часть населения, партизаны не предпринимали никаких попыток привлечь их на свою сторону. Поэтому правительство легко выслеживало отряды с помощью индейцев.

Участники движения были полны решимости избежать выявленных ошибок и не совершить новых. Возраст участников похода не превышал тридцати лет, и все они, кроме одного, происходили из зажиточных или аристократических колумбийских семей. Исключение составлял только Орландо Борда, инструктор по плаванию, родившийся в трущобах бразильского города Ресифи. Борда отвечал за общую физическую подготовку.

Истинную цель, ради которой Борду, необыкновенно меткого стрелка, включили, в состав группы, знали только ее руководитель, двадцатипятилетний землевладелец из Боготы Алехандро Диас, и его заместитель, блестящий молодой юрист Энрике Манэра. Энрике уже отсидел год по обвинению в партизанской деятельности; в тюрьме он подвергался жестоким пыткам. Многие участники похода, в том числе и сам Диас, считали, что руководителем следовало назначить Манэру.

Диасу не давала покоя полученная им за день до отъезда из Кито анонимная шифровка: «Среди вас находится предатель».

Тринадцатого апреля на рассвете партизаны вышли из Саи-Мигель-де-Барренда. Ликование переполняло их души, они смеялись, шутили и пели, а Борда бренчал на гитаре. Диас никак не мог заставить их угомониться. Со сдержанным удивлением восприняли они его приказ выйти из деревни но южной дороге и, отойдя на приличное расстояние, пройти милю-другую параллельно экватору и лишь затем повернуть на север.

Их ближайшей целью была деревня Каямбо, которой они надеялись достичь через пятнадцать суток. Вскоре после девяти часов утра с радостным настроением они вошли в ущелье, где их поджидали пограничники.

Пограничники применили нехитрую тактику, позволявшую не подвергать себя даже малейшему риску.

Они не раз осуществляли подобные операции и научились действовать без ошибок. На склонах ущелья среди сосен лежало несколько огромных валунов; укрывшись за ними, пограничники открыли огонь с расстояния в триста — четыреста ярдов. Партизаны поняли, что попали под обстрел, лишь когда их товарищи стали валиться на землю. У пограничников было устаревшее оружие, но стреляли они превосходно, целясь в маленькие бегущие фигурки с хладнокровием и неторопливостью, выработанными за годы службы. Поняв, что единственное спасение в бегстве, Диас дал приказ отступить и для убедительности пригрозил пистолетом Борде — тот присел на корточки и поддерживал голову товарища, которому снесло нижнюю челюсть. Минут через пять часть партизан укрылась в безопасном месте к северу от ущелья. Трое убитых и столько же тяжелораненых остались лежать на земле, и вскоре к ним приблизились пограничники — они спустились по склону ущелья, перебегая от валуна к валуну. Пограничники обыскали тела своих жертв и, разочарованные, озлобленные, пожалели трех пуль для умирающих.

Через час оставшиеся в живых измученные, до смерти перепуганные партизаны — их было теперь шесть человек — перевели дух, укрывшись в лесу, и Диас спросил, хотят ли они продолжать переход. Проголосовали единогласно: да, хотят. Правда, их осталось немного, но разве товарищ, называвший себя Атосом, не утверждал, что стоит только добраться до селений чоло, как тут же их ряды пополнятся индейцами? Белокурый Атос остался лежать в овраге с раздробленным бедром. Потеря Атоса была наиболее ощутима, потому что именно он заключал договор с индейцами.

Никто не был уверен, что теперь, когда Атоса не стало, договор сохранит для индейцев силу. Успех дела зависел от Рафаэля Вильи, читавшего лекции по индейской культуре в университете Боготы. После смерти Атоса Вилья остался единственным из партизан, владевшим языком чоло.

Через день они оправились от первого шока, преодолев апатию и тайные сожаления. Настроение у них поднялось. Проснувшись, они увидели сверкающую утреннюю росу. Было прохладно. Они встали и тронулись в путь. Двигались без остановок, немного задыхаясь в разреженном горном воздухе, а над ними синело ясное, пронизанное солнечными лучами небо. Природа ничем не напоминала страшные джунгли, с которыми они познакомились по книгам и по рассказам тех немногих, кто побывал там и вернулся назад. Казалось, здесь нет ни москитов, ни насекомых, прокусывающих кожу, ни скорпионов, ни многоножек, ни змей. Партизаны могли в любой момент утолить жажду водой из полноводных ручьев, а днем, едва настало время перекусить, не успели они раскрыть свои припасы, как на тропинку выбежал небольшой олень, и Борда тотчас уложил его снайперским выстрелом. Оленя освежевали, мясо разрезали на куски и зажарили. Но тут вмешался Диас. Он прочитал на память известный отрывок из дневника товарища Гевары, в котором рассказывалось, что при появлении угрожающих симптомов истощения Гевара с друзьями пристрелил вьючную лошадь и досыта наелся конины. «Весь день нас мучила отрыжка и икота, нас выворачивало наизнанку, не прекращался понос; начался настоящий органный концерт… мы лежали неподвижно, пытаясь переварить пищу… мне было очень плохо, пока не вырвало. Я перепачкался, как грудной ребенок… вонь стояла страшная». Диас не допустит подобного. Он выделил каждому по куску.

Днем они прошли сквозь негустой светлый лес, в котором росли дубы и сосны, затем поднялись выше лесного пояса и увидели бедный сероватый пейзаж; из земли торчали скалы, уходившие в лиловое альпийское небо.

Под крылом самолета, на котором летел миссионер Уэсли Скотт, покачивался скалистый ландшафт, напоминая с высоты двух тысяч футов скопище мертвых морских губок. На фоне сероватого плато люди казались Скотту полярниками с дрейфующей льдины. Партизаны услышали шум мотора «Чессны», а затем увидели самолет, который летел так низко между грядами, будто шел на посадку. Укрыться было негде. Диас приказал бросить оружие и не останавливаться. Самолет, сделав вираж, изменил курс, снизился до пятисот футов, прошел у них над головами, развернулся и улетел, и, пока он не растаял в небе, люди слушали рокот мотора, многократно повторенный горным эхом.

Глава 10

Они осматривали участок сада, где демонстрировался эффект применения удобрений. Две гряды, засеянные кукурузой, располагались бок о бок, на одной почва была обработана нитратами, на другой нет. Несомненно, сказал Харгрейв, едва сдерживая радость, показательный участок получился что надо. Мощные побеги на удобренной почве были почти вдвое выше, чем стебельки, выросшие на неудобренной, истощенной земле. Он горестно усмехнулся. Ни один из местных крестьян не потрудился зайти и посмотреть показательный посев. Удобрения были по карману лишь зажиточным фермерам.

— Вы читали сегодняшний номер «Noticias»? — спросил он Хоуэла.

— Да. Невероятная история, правда?

Местная газета на первой странице взахлеб расписывала подробности кровопролитного и эффектного провала попытки похищения. В Лос-Ремедиос приехал вице-президент «Чейз нэшнл бэнк оф Нью-Йорк» в сопровождении сотрудника торгпредства США; широко разрекламированный визит был связан с предполагаемым финансированием проекта по добыче олова. Накануне вечером они вышли вдвоем из гостиницы, собираясь прогуляться, пока не начался комендантский час. Внезапно их окружили какие-то люди и, угрожая оружием, приказали садиться в автомобиль. В этот момент сотрудники органов безопасности открыли огонь из окон дома напротив, и все пятеро похитителей упали, сраженные пулями.

— Закулисная сторона истории состоит в том, что там не было никого из «Чейз нэшнл бэнк оф НьюЙорк» и торгпредства, — сказал Харгрейв. — Эти двое — из ФБР, работают в военном представительстве США, их привезли из Боготы. Лопес решил, что если в Лос-Ремедиосе имеются потенциальные похитители, то после такого зрелища у них пропадет всякая охота заниматься подобным делом. Мне это рассказал сегодня утром Уильямс.

Харгрейв провел рукой по веснушчатому лбу. Они отошли в жидкую тень куста акации, из которого раздавался пронзительный щебет маленьких пташек, сновавших с ветки на ветку.

— Мне хотелось бы поговорить с вами о Лиз, пока есть время до ленча, — сказал Харгрейв.

— И я собирался поговорить с вами о ней.

— Вы не находите, что она держится странно?

— Да, очень странно, — согласился Хоуэл.

— Что ж, это уже что-то значит. Я думал, она такая только со мной.

— Последние дни она стала молчаливой. Я убежден, что к вам лично это не имеет ни малейшего отношения. Я из нее слова не могу вытянуть.

— У вас нет никаких предположений?

— Никаких.

— Казалось бы, она должна радоваться, — сказал Харгрейв. — Она, наверно, сообщала вам, что магазин в Лос-Экантосе продал на прошлой неделе три комплекта скатертей и Грааль Уильямс обещал подыскать двух девушек чоло для выполнения следующего заказа. Появились надежды, что произведения индейского прикладного искусства будут иметь успех у покупателей. К сожалению, именно в тот момент, когда нам, возможно, предстоит сворачиваться.

Жаркий ветерок шевелил фасолевые стручки. Хоуэл заметил, что Харгрейв, прищурившись, меланхолично смотрит на него.

— Извините, но мне кажется, все началось с того вечера, который вы провели вместе в Лос-Ремедиосе.

Я могу говорить прямо? Я ведь не слепой и сразу понял, что у вас с Лиз, и обрадовался этому. Должен признаться, я надеялся, что все пойдет по-другому.

Что тучи рассеются. Я не хотел бы показаться бестактным, но мне кажется, раз нас обоих беспокоит ее подавленность, мы должны объединить ту информацию, которой располагает каждый из нас.

— Да, вы правы, — согласился Хоуэл. — В тот памятный день она ходила на свидание с молодым человеком, а он так и не появился.

Харгрейв с сочувствием посмотрел на Хоуэла:

— Я предполагал нечто подобное. Жаль.

— Можете не жалеть меня. Я отлично понимал, на что иду.

— Она вечно совершала какие-то таинственные поездки. Кто бы мог подумать, что она ходила на свидание с…

— … с возлюбленным, вы хотите сказать? — подхватил Хоуэл. — Не стесняйтесь. Я всё знаю. Не надо меня щадить.

— Он, кажется, студент, и с любой точки зрения весьма опасный. Ронни Смолдон изо всех сил пытался положить этому конец. Я советовал ему не тратить времени попусту и не вмешиваться, но он и слушать меня не хотел. Ума не приложу, что им руководило.

Этого он и сам, видно, не знал. Женщины его не интересуют, так что вряд ли его действия были обусловлены чувством сексуального соперничества. Он часто говорил, что Лиз вызывает в нем желание взять ее под защиту, но, должен признать, проявлялось оно в странных поступках.

— Например, в том, что он пошел в полицию.

— Да еще в финансовую. Там у него был знакомый. Тот сообщил о подозрениях Смолдона в органы безопасности, и через день все докатилось до Арапы.

Если бы не Уильямс, не знаю, чем бы это кончилось.

— Но из-за чего столько шума? — спросил Хоуэл.

— Из-за того, что студенты ведут подрывную деятельность, и если вы встречаетесь с одним из них, то подозрение падает и на вас. Даже если вы иностранец.

Что ж, выходит, все осталось по-прежнему?

— Она поклялась мне, что с этим покончено, — ответил Хоуэл.

— К сожалению, такие клятвы мы уже слышали. — Вы думаете, она с ним больше не встречается?

— Уверен. Наверно, поэтому она и переживает.

Не знаю. Мне не хочется говорить об этом.

— Ей лучше всего было бы уехать отсюда как можно скорей, — сказал Харгрейв.

— Совершенно верно. Вы ведь знаете, мы собирались улететь завтра. Теперь Лиз отложила отъезд на неделю. Или на две. Просто не знаю что делать.

— Может быть, мне с пей поговорить?

— Нет, не стоит, Седрик. Но все равно спасибо.

Если Лиз не передумает, сегодня днем мы отправимся на прогулку. Я еще раз попытаюсь взять с нее слово.

Прогулку нельзя было назвать удачной. Стояли те душные дни, когда все подернуто дымкой, небо пузырится облаками, краски теряют свою яркость, а звуки становятся глуше. Лиз и Хоуэл вяло собирали растения для гербария, они нашли несколько хилых экземпляров орхидей с блеклыми цветками, тронутыми ржавчиной.

Лиз почти все время молчала.

— Ты здесь ловила бабочек с Гомером Кингом? — спросил Хоуэл.

— Бабочки, которые встречаются в этом лесу, не представляют интереса для коллекционера. Мы обычно ездили в Кебрадас.

— Кебрадас, — повторил Хоуэл. — Это высоко в Кордильерах. Но как вы туда добирались?

— На джипе, — ответила она. — Дорога плохая, но доехать можно, если нет дождя.

— Говорят, это партизанский край?

— Был когда-то партизанским, — ответила Лиз. — Партизаны прятались в пещерах. Мы искали бабочку, которая называется Papillo crassus. В Колумбии она считается очень редкой. И, конечно, ни одной не поймали.

Хоуэл рассмеялся:

— Не представляю себе взрослых людей, гоняющихся за бабочками.

— Тебе надо познакомиться с Гомером Кингом.

Ему только скажи, что видел где-то редкую бабочку, как он уже мчится туда стрелой. Для меня бабочки — только повод посмотреть страну.

— Ну и жара! — сказал он. — Давай спустимся к реке и искупаемся.

— В другой раз. Сегодня я не хочу, — сказала Лиз.

— Почему?

— Нет настроения.

— Тебя что-то тревожит, — заметил Хоуэл. — Ты сама на себя не похожа.

— Не обращай внимания, — попросила она. — Это пройдет. Извини, что я сегодня такая скучная.

— Чем дольше ты здесь остаешься, тем хуже себя чувствуешь. Я могу достать билеты на следующую пятницу. Четырех дней вполне достаточно на сборы.

— Это невозможно, — ответила Лиз.

— Но почему?

— Есть причина.

— Ты можешь мне сказать?

— Наверно, в конце концов мне придется это сделать.

— Это связано с твоей поездкой в город в конце прошлой недели? Ты встречалась со своим колумбийцем?

— Нет, — ответила она. — Мы не встречались, но я узнала, что с ним произошло. Его схватила полиция.

— В тот день, когда вы должны были встретиться?

— На следующий.

— Мне кажется, мы возвращаемся к тому, с чего начали.

— Нет, — сказала она, — мы не возвращаемся к тому, с чего начали. Я не изменила своего решения расстаться с ним. Один шанс из ста, что мне когда-либо еще доведется его увидеть. Но я чувствую себя ответственной за его судьбу.

— Но почему?

— Я узнала об аресте от двух его товарищей, они остановили меня на улице. Им известно только, что он в руках полиции. Они не знают, где его содержат. Думают, что в Центральной тюрьме, но не уверены, и просят меня выяснить.

— Но как ты можешь это сделать? Ты же иностранка.

— Иностранцу это сделать легче. Если запрос сделает кто-то из его друзей, то этого человека тут же арестуют как сообщника.

— А говоришь, что мы не возвращаемся к тому, с чего начали.

— Всю жизнь я чувствовала себя ответственной за других, — сказала Лиз. — Наверно, поэтому и взялась за эту работу. Я ощущаю сопричастность. Я не могу отвернуться в минуту опасности от человека, с которым была так близка, как с Кандидо. Говорю тебе, мой роман с ним окончен, но это не снимает с меня обязанность помочь ему всем, что в моих силах. Ты меня понимаешь?

— Да.

— Ты должен был понять. Ты тоже не бросишь друга в беде. Если бы я не верила в это, то и не помышляла бы о нашей совместной жизни.

— И ты уже что-то сделала? — спросил Хоуэл.

— Да, сделала. Я пошла в тюрьму.

— Боже мой, ты ходила в тюрьму!

— Мой поход оказался безрезультатным. В очереди стояло много плачущих женщин. Только через час я попала в канцелярию, — или как там она называется, — где мне ответили, что для свидания с заключенным требуется специальное разрешение и что у них вообще не зарегистрирован человек по имени Кандидо. Мне сказали, что политзаключенные содержатся в отдельном блоке, их имена никому не известны.

— И никто даже не спросил, по какой причине ты интересуешься политзаключенным?

— Им до этого и дела не было. Там сидели простые клерки. Мелкая сошка, которая выполняет свою работу.

— Тебе крупно повезло, — сказал он, — боже мой, подумать только! Пожалуйста, больше так не поступай.

— Я обязательно должна узнать, где его содержат.

Не пойти ли мне прямо к генералу Лопесу?

— Ты не догадываешься, к чему это приведет?

В лучшем случае тебя вышвырнут из страны.

— Я должна попытаться.

— Так ты ничего не узнаешь.

— Что же мне делать? — спросила она.

— Сказала бы мне раньше и не подвергала себя опасности, — сказал Хоуэл.

— Мне не хотелось тебя обременять.

— Можно ведь как-то проверить, попал ли человек в тюрьму. Седрик, вероятно, знает, как быть.

— Он придет в бешенство.

— Нет, не придет. Но ты обещаешь не ввязываться, пока я не узнаю, что можно сделать?

— Хорошо, — сказала она. — Если ты не будешь медлить.

— Мы сейчас поедем домой, — сказал Хоуэл, — и я поговорю с Седриком. Это страна взяточников.

Должен же найтись в тюрьме человек, который не прочь заработать несколько долларов.

Он застал Седрика сидящим с полузакрытыми глазами перед пучком аронника, который наполнял комнату запахом гнили.

— Все дело в том, что ее приятеля, кажется, схватили и бросили в тюрьму, — сказал Хоуэл.

Раздражение исказило спокойное, умиротворенное лицо Харгрейва.

— Что и следовало ожидать, — сказал он.

— Она хочет узнать, где его держат.

— А вы говорили, они расстались.

— Его друзья считают, что ей легче узнать, где он находится. Она видит в этом свой долг.

— Других мотивов у нее нет?

— Не думаю, у Лиз сильный характер.

— Вы видите какой-нибудь выход?

— Два дня назад она сама ходила в Центральную тюрьму.

Харгрейв покачал головой, сжатые губы подчеркивали его возмущение.

— Ничего глупее не могла придумать.

— К счастью для Лиз, они не обратили на пес внимания. Теперь она собирается пойти к генералу Лопесу.

— У Лиз прекрасная, отзывчивая душа, она женщина с головы до ног, — сказал Харгрейв. — Порой она может стать рабой чувства долга. Я не перестаю удивляться, как она до сих пор не навлекла на всех нас беды.

— Мы должны сами что-то предпринять, — сказал Хоуэл.

— Но что именно?

— Вы знаете кого-нибудь в правительстве?

— Да, в министерствах финансов, путей сообщения и здравоохранения. Все они безбожные взяточники, по к тюрьмам отношения не имеют. Говорить с ними о политзаключенном бессмысленно.

— Больше никто в голову не приходит? — спросил Хоуэл.

— Мне очень неприятно говорить об этом, по помочь нам, кажется, может только один человек.

— Вы хотите сказать, Грааль Уильямс.

— Как вы догадались?

— Он мне не нравится, — признался Хоуэл.

— Знаю, но я ведь советовал вам не ссориться с ним, потому что рано или поздно он вам понадобится.

— Больше обратиться не к кому? — спросил Хоуэл.

— Никто на ум не приходит. Я мог бы и сам к нему сходить, но мне кажется, он хочет произвести на вас хорошее впечатление. Поверьте, Уильямс — наш единственный шанс.

Глава 11

Харгрейв оказался прав — Уильямс помог им. Начальник Центральной тюрьмы был женат на американке, и эта чета посещала любительский драмкружок при лос-ремедиосском «Обществе любителей английского языка», одним из наиболее видных членов которого являлся Уильямс. Если во время экскурсии по Эсперансе Уильямс держался прохладно, то теперь от этой прохлады и следа не осталось. Он встретил Хоуэла весьма радушно и, далее не полюбопытствовав, зачем тому понадобилось встретиться с начальником тюрьмы, сразу же дал рекомендательную записку.

Тюрьма скрывалась за обманчивым фасадом одного из огромных дворцов колониальной эпохи. Кабинет начальника находился на первом этаже и смотрел окнами на патио в андалузском стиле с гранатовыми деревьями, среди темной глянцевитой листвы которых елочными украшениями висели плоды.

Начальник оказался полным приземистым человеком в темном костюме. У него был нежный, но удивительно сильный голос. В его викторианском кабинете витал слабый запах гнили, будто в углу за шкафом валялось гнилое яблоко. Он сообщил Хоуэлу, что учился в Даунсайде; Уильямс сказал, что у него вышел томик стихов.

— Рад познакомиться с другом мистера Уильямса, — сказал начальник. — Вклад мистера Уильямса в культурную жизнь нашего города просто нельзя переоценить.

— Мне неловко беспокоить вас но такому вопросу, — начал Хоуэл. — Трудно не сочувствовать горю этой девушки. Обстоятельства, при которых они познакомились, не давали никаких поводов для подозрений — если говорить точно, это произошло на одном из тех приемов, что устраивал Лопес. Если молодой человек занимался какой-то политической деятельностью, то она, несомненно, об этом и не догадывалась.

Политика ее вовсе не интересует.

В личности начальника было нечто такое, что заставило Хоуэла рассказать все как есть, ничего не утаивая.

— Интересоваться политикой — подобную роскошь мало кто из нас может себе позволить, мистер Хоуэл.

Политика стала занятием профессионалов. У нас, посторонних, мало шансов разобраться в том, что не лежит на поверхности. Тем более что бедность страны не позволяет нам установить демократическое правление, как бы нам того ни хотелось. Пока что демократия остается заграничной роскошью. Но даже при ней мы не смогли бы обойтись без тюрем.

Он вздохнул.

Этот человек был из числа тех, кто легко завоевывает симпатию собеседника, он напомнил Хоуэлу одного блестящего старого гипнотизера-португальца, которого он видел в парижском театре. Да знал ли вообще начальник тюрьмы об истреблении людей, пытках и зверствах, которые, если верить хотя бы половине ходивших слухов, совершались в его владениях, в страшных подвалах, расположенных под этим кабинетом, в тридцати футах от того места, где они сейчас сидели?

Его нежный, вкрадчивый, но сильный голос не умолкал.

— Возможно, мистер Уильямс говорил вам, что в этом деле я дилетант. Чувствую себя квадратной втулкой в круглом отверстии. Мне пришлось взяться за ату работу, потому что больше было некому. Здешние порядки — темное наследие прошлого. К сожалению, я ограничен в своих действиях крайне узкими рамками. Я стремлюсь к тому, чтобы сюда проникало хоть немного света, хоть немного человечности.

Он открыл ящик стола и вытащил папку с листками бумаги.

— Вы, наверно, читаете по-испански?

— Немного.

— Тогда взгляните. Это тюремный журнал, который я редактирую. Мы назвали его «Regeneracion»[25].

— Подходящее название, правда? Заключенные предлагают нам интересные материалы. Я считаю, что художественный уровень некоторых стихотворений весьма высок. Видите, мы не лишаем их нрава на самовыражение. Маленький огонек, горящий в душе у каждого, не угасает здесь. Как сказано у Байрона: «Святая Вольность! В камерах зловонных Твой свет не может погасить тюрьма».

Начальник сказал Хоуэлу, что после звонка Уильямса ему удалось узнать, где находится Кандидо Росас. Он был в госпитальном блоке, вероятно, в связи с легким недомоганием. «Мы теперь заботимся о здоровье заключенных», — сказал начальник. А лучше госпитального блока вообще трудно найти место. Питание там разнообразнее, да и кровати удобнее, чем в остальных блоках. Мистер Хоуэл хочет увидеть Росаса — пожалуйста. Он и сам бы его проводил, да некогда — надо вычитать гранки очередного номера «Regeneracion». Гранки должны быть готовы к полудню.

Хоуэл вышел из огромного парадного. Пышный фасад здания был отделен темно-коричневым камнем.

Если город казался театральными подмостками, то, свернув в боковой переулок, Хоуэл тотчас же попал в шумный закулисный мир неряшливых рабочих сцены и исполнителей второстепенных ролей. У входа в тюрьму был установлен турникет, а перед ним сидели люди; они образовали очередь и напоминали своим видом бездомных бродяг, пытавшихся прикорнуть в креслах дешевой киношки. Тут же в переулке находились две безвкусно оформленные пивные, в одну из которых — «Те Esperare a tu Vuelta» — Харгрейв водил Хоуэла в день его приезда в Лос-Ремедиос. Хоуэл уже успел услышать об этой пивной легенду — если верить ей, те преступники, которым свободный мир казался более враждебным и опасным, чем Центральная тюрьма, отсидев срок, переходили дорогу, пропускали здесь несколько рюмок и, попросив взаймы оружие, застреливали или закалывали первого, кто попадется под руку, а затем сдавались полиции.

За турникетом также все напоминало третьеразрядный кинотеатр: словно реалистическая реклама фильма о гангстерах, висели фотографии разыскиваемых преступников, а человек за крошечным окошком, казалось, продавал билеты, которые проверит при входе билетерша с фонариком в руке.

Пока этот человек изучал листок бумаги, выданный Хоуэлу начальником, стоявший рядом стражник показывал фокус с носовым платком: он скрутил его, придав форму, отдаленно напоминавшую какое-то животное, а затем резко дернул за угол, и животное исчезло. Стражник зашелся отрывистым ржанием, утонувшим в собственном эхе, отраженном от сводов портика. Тотчас человек за окошечком издал гогот, подхваченный двумя стражниками, которые стояли за спиной Хоуэла возле внутренней двери тюрьмы. Волна смеха покатилась по тюремным коридорам, сопровождая Хоуэла. Надзиратели в форме тоскливого цвета, неотличимые один от другого, проходили мимо Хоуэла, хихикая или ухмыляясь. Выражением своих лиц все они напоминали шутника, подложившего под стул соседа вонючку или собачье дерьмо, сделанное из пластмассы, и Хоуэлу пришла в голову мысль, что этот смех был для надзирателей тем же, чем поэзия Байрона для начальника тюрьмы, — стеной, отгораживавшей их от заключенных, которых никогда не покидало отчаяние. Смех служил знаком кастовой принадлежности, по нему можно было различить представителей двух половин местного общества — тюремщиков и заключенных, в одинаковой степени потерявших человеческий облик.

В госпитале Росаса не оказалось. Служащий канцелярии, куда вернулся Хоуэл, заржал, обнаружив свою ошибку. «Fue llevado al manicomio»[26] — сказал он и, покрутив пальцем у виска, закатил глаза. Главный надзиратель, сопровождавший Хоуэла, откинул голову назад и зашелся смехом, а старухи с покрасневшими глазами, застыв в подобострастных позах у окошечка канцелярии, почтительно смотрели на него.

Лет десять назад, когда ужасы насилия сменились периодом либерализации и угрызений совести, правительство отпустило немалые средства на улучшение тюрем в Лос-Ремедиосе. Значительная часть денег была потрачена на то, чтобы превратить тюремный госпиталь в образцово-показательный: декоративные окна, нарисованные на стенах, убрали ситцевыми шторами, а каждую камеру украсили картиной с видом гавани Рио-де-Жанейро. Журналистам, наслышанным о мрачном подземелье, об этом стальном чреве тюрьмы, откуда после семи лет беспросветной тьмы и абсолютного безмолвия человек выходил потерявшим дар речи, охотно показывали госпиталь с рентгеновским аппаратом и диетической столовой. Хоуэл был одним из немногих посторонних, побывавших в «психушке», и, допустив его туда, главный надзиратель совершил грубую ошибку.

Хоуэл очутился в большом темном помещении с грязными бетонными стенами, где стояли клетки и громадное корыто для умывания. Ему показалось, что он попал в обезьянник худшего из зоопарков, но только зловоние здесь было гораздо более резким.

Люди в клетках, почти все голые, сидели на корточках, а один из заключенных ползал на четвереньках среди экскрементов и луж мочи. Главный надзиратель ушел, оставив Хоуэла со своим подчиненным; при их появлении поднялся вой, люди в клетках начали возбужденно прыгать, их тела сотрясались, но не от бешенства, а в приступе отвратительного веселья — привилегия веселиться принадлежала тюремщикам, но была отнята у них заключенными с наглостью сумасшедших.

Внезапно сопровождавший Хоуэла надзиратель увернулся, мотнув головой. Что-то мягкое шлепнуло Хоуэла по груди и упало на пол. Он понял, что в них швыряют нечистоты, и шагнул к выходу.

— Donde esta Rosas?[27] — спросил он надзирателя.

— Esta alli.[28]

В темноте клетки, стоявшей в дальнем углу, Хоуэл разглядел человеческую фигуру. Росас, как и другие, был голым.

Снова полетели нечистоты, и надзиратель тронул Хоуэла за рукав.

— Vamonos.[29]

— Не пытайся ничего скрыть, — попросила Лиз. — Это ни к чему. Узнав о его аресте, я приготовилась к худшему.

Напряжение заострило черты ее лица. Она сдвинула перстень на сустав пальца, а затем вернула его на место, отчего костяшка побелела.

— Он в тюремной психиатрической лечебнице, — сказал Хоуэл. — Там вовсе не так плохо, как можно думать.

— Правда? — сказала она. — Ты его видел?

— Я видел его один момент. Поговорить с ним мне не разрешили. Он показался мне совершенно нормальным.

— Показался нормальным, — повторила она. — Ну да, он же не в отделении для буйных. Тебе не сказали, что с ним?

— Нет, по у меня есть соображения на этот счет.

Я долго беседовал с начальником тюрьмы. Он производит впечатление культурного, даже гуманного человека. Конечно, об этом можно только догадываться, но я не исключаю возможности, что тюремные власти помещают человека в госпиталь или психиатрическую лечебницу, когда хотят оградить его от полиции. Человека не могут допрашивать, если он признан сумасшедшим.

— Это меня успокаивает, — сказала она. — А тебе он показался нормальным?

— Совершенно.

— Ты видел его лицо?

— Да, видел.

— На нем не было следов избиений?

— Никаких.

— Что он делал? — спросила она. — Он в кровати?

— Нет, он ходил.

— По камере?

— По комнате, — сказал Хоуэл. — По обыкновенной маленькой комнате. С зарешеченными окнами. Я думаю, все обойдется.

— Эта лечебница находится в блоке для политзаключенных?

— Нет, в том-то и дело. Совсем в другом месте. Это отдельная пристройка за госпиталем. Войти в нее можно только через госпиталь. Условия там гораздо лучше, чем в тюрьме. Там внимательно следят за здоровьем заключенных.

— Это меня радует, — сказала Лиз.

— У меня сложилось впечатление, что начальник тюрьмы не сторонник полицейского государства, — сказал Хоуэл. — Он, конечно, многого не мог мне сказать, но, кажется, он делает все, что в его силах. Ах, да, чуть не забыл — он полагает, что, как только Лопес придет к власти, все политзаключенные будут амнистированы.

Она вытерла глаза и улыбнулась.

— Спасибо тебе, что сходил. Я никогда, никогда этого не забуду.

Глава 12

Вечером, когда жара спала, утробное кваканье лягушек приблизилось к дому, а туканы, которых больше не удерживал туман, полетели в горы, открывшиеся на фоне желтоватого неба, Уильямс и его жена сидели возле окна и потягивали охлажденную воду. Миссионер только что вернулся из Лос-Ремедиоса, где пробыл весь день.

— Дети вели себя хорошо, — рассказывала Мэри. — Они выполнили все мои задания и легли спать без пререканий. Наши больные с бронхитами и ангинами, которых мы лечим антибиотиками, поправляются. Вот, пожалуй, и все. Теперь я с нетерпением жду твоего рассказа — как ты съездил?

— Я встретился с генералом, — сказал Уильямс, — он был, как всегда, весьма любезен. Лопес уделил мне целый час, по теперешней обстановке это большая щедрость. Все вышло даже лучше, чем я предполагал.

В общем, поездка была успешной.

— Так ведь часто бывает, правда? — сказала Мэри. — Человек испытывает разочарование, у него опускаются руки. Ему кажется, что дела идут не так, как хотелось бы; вдруг ситуация разом меняется, и все оборачивается к лучшему.

— Я понял, что генерал признателен нам за ту помощь, которую мы смогли оказать ему в сложное для него время. Он лично поблагодарил в письме Уэсли Скотта, а другое письмо направил в адрес нашей организации. Лопес сказал, что если бы мы не передали ему информацию так оперативно, то правительство могло бы оказаться втянутым в широкомасштабные военные действия.

— Я рада, что все хорошо кончилось, — сказала Мэри. — Но тем не менее я хочу, чтобы впредь мы не вмешивались в подобные дела. Они меня тревожат.

Ответить жене Уильямсу помешало появление первого вечернего мотылька. Отмахнувшись от него, Уильямс нажатием кнопки на стене включил светящуюся неоновую трубку, прикрепленную с наружной стороны окна. Свет приманивал летающих насекомых к месту их гибели — каждые десять минут автоматически срабатывал расположенный над лампой распылитель инсектицида. Это было изобретение Уильямса.

— Куй железо, пока горячо; я всегда так считал, — сказал Уильямс. — Момент показался мне подходящим, чтобы заговорить о возможности расширения сферы нашей деятельности, и генерал не только одобрил мое предложение, но и воспринял его с явным энтузиазмом.

— Снова наши молитвы были услышаны, — сказала Мэри.

— Радоваться пока рано — генерал еще не пришел к власти. Но когда Лопес одержит победу, мы получим официальное разрешение. Он хочет, чтобы мы основали полдюжины центров в разных частях страны. Хотя сейчас обсуждать детали преждевременно, я понял, что власти охотно подготовят посадочные площадки. Генерал сказал, что ему небезразлична судьба индейцев.

Я верю в его искренность, когда он говорит, что решил взять на себя заботу об их здоровье и образовании и постепенно переселить индейцев в города. Мне кажется, наши цели совпадают.

— И что замечательно, он совсем не фанатик, правда? — сказала Мэри. — Многие католики отрицательно относятся к нашей деятельности.

— Надо отдать ему должное — он глубоко верующий человек. Он проявил большой интерес к моей работе по переводу Священного писания. Я рассказывал ему, как трудно дать представление о Риме индейцам, никогда не видевшим деревни, в которой насчитывается больше двадцати хижин. Он долго смеялся, когда я вспомнил о том новообращенном, который спросил меня: «Цезарь — это генерал Лопес?»

— Если мы будем открывать новые центры, нам потребуется большой штат квалифицированных работников, — заметила Мэри.

— Я так не думаю, — сказал Уильямс. — Новые центры представляются мне сборными пунктами, индейцев будут приманивать туда обычными способами, а затем передавать в Эсперансу, где собственно, я начнется их обращение в христианство. Генерал полагает, что при поддержке правительства вся работа может быть выполнена за десять лет.

Мэри закрыла глаза, предаваясь мечтам о будущем.

Внимание Уильямса отвлекли перебои в работе двигателя генераторной установки. «Должно быть, засорился шланг подачи топлива, — подумал он. — Надо будет его прочистить в свободные полчаса перед ужином». Он вернулся к событиям дня.

— Встреча с генералом оказалась своевременной и по другой причине. Я не говорил тебе об этом, но меня беспокоил один вопрос — что делать с новообращенными, которые предали Господа участием в жертвоприношении. Диего провел расследование. Сорок два индейца сознались сами, но всего их там могло присутствовать до сотни.

— Сто человек! — воскликнула она. — Невероятно.

Я и не представляла себе всей серьезности положения.

— Мы должны действовать решительно. Проявив слабость, мы подвергли бы опасному испытанию веру остальных новообращенных. Я принял решение избавиться от этих сорока двух, но куда их деть? Генерал Лопес помог мне решить эту проблему. Он предложил забрать у нас всех индейцев-вероотступников и немедленно обеспечить их работой в промышленности.

— Я не знала, что в Лос-Ремедиосе есть промышленные предприятия.

— Рудник, — объяснил он, — Раньше там ежегодно добывали олова на миллионы долларов.

— С рудником, кажется, связан какой-то скандал? — спросила Мэри. — Разве правительство его не закрыло?

Мэри заметила на лице мужа выражение, которое за всю их совместную жизнь она видела всего два или три раза. Грааль на секунду прикрыл глаза, а потом заговорил так, будто только что вспомнил какой-то пустяк.

— Да, кажется, там действительно произошло несколько несчастных случаев. Вероятно, оборудование было старым или не соблюдалась техника безопасности. Новые владельцы все модернизируют. Они надеются, что частично рудник начнет функционировать уже через несколько дней.

— Работать на руднике очень тяжело? — спросила Мэри.

— При современном уровне техники — нет.

— Почти у всех наших новообращенных больные легкие. Я не уверена, что эти люди выдержат работу, требующую больших физических усилий.

— Работать на руднике будет не труднее, чем валить лес или рубить тростник. Там не будет изнурительной жары.

Мэри обратила внимание на то, что Уильямс употребил не сослагательное, а изъявительное наклонение.

— Так ты, значит, твердо решил?

— Что касается этих сорока двух — да, твердо, но, вероятно, их будет больше. Если планы генерала по расширению нашей деятельности осуществятся, то нам придется иметь дело с большим числом новообращенных, поэтому следует заглянуть вперед. Может быть, стоит избавиться от ненадежных элементов именно сейчас. Мы всегда считали, что постоянная занятость очень важна, но скоро мы не сможем своими силами обеспечить фронт работ. Тростника хватит всего на шесть недель, после чего останется только лесоповал. По моим подсчетам, весь лес, которым мы располагаем по нынешней концессии, будет вырублен через шесть месяцев.

— А насчет каменоломни ты передумал?

— Мне бы хотелось обойтись без каменоломни. Я считаю бессмысленным говорить «шесть дней работай»[30], если от работы нет пользы. Ну, будет у нас гора камней, и что с ней делать? Мое решение единственно правильное.

Он отвернулся и, казалось, полностью переключился на узкосемейную беседу со своей матерью, которая смотрела на него с портрета, висевшего на стене.

— Генерал Лопес попросил разрешения внести в фонд нашей организации пожертвование, размер которого будет определяться числом индейцев, подписавших контракт, и я не отказал ему в этом. Я проконсультировался вчера с Диего и узнал, что из имеющихся у нас двухсот тридцати семи индейцев сто семьдесят пять уже крещены и смогут пройти наш ассимиляционный тест. Вероятно, я отправлю их всех.

Его конфиденциальная беседа с матерью окончилась, и, повернувшись к Мэри, он удивился, заметив беспокойство на ее лице.

— Что с тобой, дорогая?

Она покачала головой, но не смогла скрыть тревогу, о причине которой он догадался. В Мэри было слишком много женской мягкости, и он подумал, что в той великой битве, которая предстояла им и в которой ему понадобится ее поддержка, эта мягкость чревата слабостью и в конце концов Мэри может подвести его.

Уже стемнело, на фоне тлеющего зеленоватого неба виднелись контуры гор, а на их склонах светился огонек костра, выдавая расположение лагеря кочевников, в поисках оленя подошедших совсем близко к деревне.

Уильямс искренне сочувствовал бедственному положению этих индейцев и утешал себя тем, что, по мнению специалистов, через двадцать лет во всей Латинской Америке не останется ни одного кочевника.

Всю свою совместную жизнь Уильямс и его жена трудились в полном согласии, их цели были едины, и теперь, растревоженный опасениями Мэри, Уильямс снова и снова обдумывал свое решение, отступать от которого он не собирался.

На следующий день он спозаранку вышел из дому, решив нагрянуть на лесопилку, где ровно в шесть часов утра должна была появиться бригада, работавшая по двенадцать часов в сутки. Осведомитель сообщил ему, что эта бригада постоянно опаздывает к началу рабочего дня. В Эсперансе было принято в награду за хорошее поведение допускать человека к разнообразной, творческой работе, такой, как вышивание, ткачество, изготовление посуды, горшков; этими занятиями премировались те, кто последовательно и неуклонно шел по пути ассимиляции. Упрямившихся и тех, кто нарушал законы, установленные Уильямсом, отсылали на лесопилку, где труд был тяжелым и монотонным.

На лесопилке разрешалось пользоваться лишь ручными пилами, поэтому превращение огромных деревьев в сотни маленьких вязанок происходило медленпо и мучительно; старосты, руководившие бригадами, осматривали вязанки и при необходимости проверяли, одинакового ли они размера. В этой части леса не оставалось годной на продажу твердой древесины, поэтому деревья, которые валили индейцы, шли на дрова для печей миссии. Уильямс как-то подсчитал, что имеющегося у него к настоящему моменту запаса дров, сложенного в поленницы, издалека напоминающие небоскребы и монументы необычного города, хватит лет на пятнадцать.

Выруливая из гаража, миссионер почувствовал смутное раздражение, вскоре оно усилилось. С утра он два часа занимался переводом, сражаясь с отрывками из «Послания к Тимофею» — той части писания, которая нравилась ему меньше всего. Уильямс уже обращался к своему руководству с просьбой разрешить замену «Послания к Тимофею» другим текстом, например «Посланием к Галатам», но получил отказ. Теперь вследствие этого отказа его новообращенным, у которых и так совершенно отсутствовало чувство собственности, будет внушаться, что им следует довольствоваться одним лишь пропитанием и одеждой и что предавшиеся сребролюбию сами себя подвергли многим скорбям.

Уильямс знал много отрывков из писания, убеждавших читателя в том, что наслаждение роскошью вполне совместимо с богоугодной жизнью; однажды он дал себе зарок составить сборник таких отрывков — они пригодились бы в работе. Слова апостола Павла: «Корень всех зол есть сребролюбие»[31] — казались Уильямсу цитатой из Карла Маркса. Но врожденный оптимизм не позволял Уильямсу долго хандрить, и вскоре его увлек уже другой проект, о котором зашла речь в беседе с генералом Лопесом; пока Уильямс не счел нужным сообщать об этом проекте Мэри.

Лес на участке в десять тысяч акров, принадлежавшем миссионерской организации по концессии, был почти весь вырублен, но генерал как-то сказал Уильямсу, что трудностей с приобретением нового участка не будет, и подтвердил свое обещание при их последней встрече. Цена на землю, если в данном случае вообще уместно говорить о цене, назначалась крайне низкая — один-два доллара за акр. Большая часть этой земли была закреплена за племенами, и конституция гарантировала индейцам бессрочное право пользования ею, но, поскольку казалось очевидным, что в ближайшем будущем индейцы исчезнут вовсе, никто не стал бы возражать, если бы миссия взялась расчистить эту землю и использовать ее разумным образом. Лопес уверял Уильямса, что никто не вырубит лес быстрее и лучите самих индейцев, которые пользовались традиционными методами рубки, и, хотя нехватка рабочих рук на оловянном руднике весьма значительна, Уильямс рассчитал, что сможет в ближайшее время и рудник обеспечить необходимым числом индейцев, и себе оставить немалый запас рабочей силы.

Уильямс несколько месяцев присматривался, куда дует ветер, и неделю назад, предчувствуя благожелательное отношение к себе генерала, пригласил своего знакомого, члена правления небольшой бумажной фабрики, посетить миссию. Увидев дюжину гигантских идеально уложенных поленниц, этот человек от восторга лишился дара речи.

— Скажите, Джордж, видели вы когда-нибудь в жизни столько древесины?

— Видел, но нечасто.

— Сколько бы вы за нее заплатили?

— Нисколько. Я не стал бы покупать ее так далеко.

— Хорошо, вы не стали бы, но какова ее стоимость?

— В Боготе? Вероятно, двести тысяч долларов.

А здесь… что толку говорить о цене, если здесь древесину никто не купит.

— Миссия предлагает открыть совместное дело, — сказал Уильямс. — Вы могли бы стать совладельцем местного филиала вашей компании. Мы оплатили бы половину затрат на постройку фабрики и обеспечили бы ее необходимым лесом по цене в два раза ниже установленной в Боготе. Что вы на это скажете?

— Надолго ли хватит древесины?

— Ей конца не будет.

— Вы можете это гарантировать?

— Могу.

— Мне надо поговорить с членами правления, — сказал знакомый Уильямса. — Я сообщу наше решение в течение сорока восьми часов.

На другой день была получена телеграмма, содержавшая только одно слово: «Согласны».

Приехав на лесопилку ровно в шесть и не обнаружив даже следов присутствия бригады, Уильямс не мог не признаться себе, что испытывает удовольствие.

Взяв наугад несколько поленьев из сложенного накануне штабеля и обмерив их рулеткой, которую он всегда носил с собой, Уильямс обнаружил, что длина четырех поленьев из шести выходила за пределы установленного им допуска. Он понимал, что укрепить дисциплину работавших здесь сорока двух человек, уже и так подвергнутых суровому наказанию, непросто.

Прождав двадцать минут, Уильямс решил не терять больше времени и поехать на соседний участок, где он проводил эксперимент по дефолиации, — оттуда, со склона холма, можно было наблюдать за лесопилкой. Уильямс уже обработал этот участок леса с «Чессны» дефолиантом нового образца. Несколько крупных деревьев, которые могли заслонить собой поросль, были заранее срублены, поэтому жидкость попала на подлесок и молодые побеги, и через несколько дней они начали сохнуть. С тех пор прошло три недели. Уильямс, стоя по колено в черной, пожухлой листве, которую спалил дефолиант, поднес к ней спичку.

Она загорелась с шипением и треском, как горючая смола, разбрасывая огненные брызги, и над лесом поднялся высокий столб голубого дыма. Эксперимент был удачным. Уильямс решил, что в этой части леса можно; обойтись без дефолианта, но ниже, там, где рос дождевой лес, его применение ускорит процесс выжигания и расчистки.

До семи часов оставалось минут пятнадцать, когда Уильямс, джип которого был спрятан среди деревьев, увидел приближавшуюся быстрым шагом бригаду. Он выждал пять минут и подъехал к лесопилке. Бригадой командовал младший староста Диогенес Калисто, человек с точеными чертами сурового угольно-черного лица, в котором угадывалась примесь кастильской крови.

— Когда вы приступили к работе, Диогенес?

— Примерно в шесть, мистер Уильямс. Как обычно.

Уильямс поразился способности этого человека придавать своему лицу конкистадора выражение собачьей преданности.

— Ты в этом уверен?

— Да, мистер Уильямс. Может быть, чуть-чуть позже.

Уильямс несколько секунд молча смотрел на него.

— Неправда, Диогенес. Я был здесь в шесть, и с тех пор никуда не отлучался. В чем дело?

— Сэр, у меня пет часов. Когда младший староста Родригес привел людей в столовую, завтрак еще не был готов.

— Что ты хочешь сказать, Диогенес? В чем же все-таки дело — в том, что ты не знал, который час, или в том, что тебя задержал Родригес?

На аристократическом лице Калисто застыла гримаса испуга и подобострастия.

— Честное слово, мистер Уильямс, меня задержал Родригес.

— Ты в этом уверен? Родригес может потерять свою должность.

— Так оно и было, мистер Уильямс.

— Тебе следовало пойти и выяснить, в чем причина задержки, так ведь?

— Да, сэр.

— Ты обязан был это сделать.

Внезапно Уильямс протянул руку, схватил Калисто за клапан рубашки и потянул к себе.

— Ты совершил два преступления, — сказал он. — Ты проявил нерасторопность и беспомощность, а затем без колебаний попытался прикрыть их ложью.

— Виноват, мистер Уильямс. Простите меня.

— Ты разочаровал меня, Диогенес. Ты подвел миссию, а раз так, кого еще ты подвел?

— Господа нашего, мистер Уильямс.

— Я рад, что ты сознаешь это. Да, правильно, Господа нашего. Что же с тобой делать, как ты думаешь?

Калисто знал ответ, которого от него ждали.

— Сэр, меня надо наказать.

— Правильно. Весь вопрос в том, какое наказание нам следует избрать. Что ты думаешь на этот счет?

— Может быть, удержать у меня недельный заработок? — предложил Калисто. — Или месячный, как пожелаете.

Легкость, с какой он был готов отдать заработок, выдала его.

Уильямс покачал головой.

— Боюсь, это не подойдет. Так тебя не накажешь.

Деньги для тебя немного значат. Наказание должно быть таким, чтобы ты его почувствовал. Таким, чтобы оно причинило тебе страданий.

— Может быть, мистер Уильямс, на несколько дней оставить меня без еды?

— И это не подойдет, Диогенес. Ты привык недоедать. У тебя было голодное детство. И запомни: бога тебе не обмануть. Наказание должно быть серьезным, по-настоящему неприятным. Таким, чтобы при одной мысли о нем ты содрогнулся.

— Я могу заняться чисткой нужников. Ничто другое мне в голову не приходит. Честное слово.

— Что ж, Диогенес, придется придумывать мне.

Сейчас, пока мы разговаривали, я попросил Господа направить меня, и он указал способ, которым ты можешь искупить вину. Этот способ не такой уж трудный — во всяком случае, он гораздо легче, чем я предполагал. Миссис Уильямс едет осенью в отпуск.

В Цинциннати холодно, поэтому я хочу, чтобы у нее была хорошая теплая шуба.

— Я могу купить медвежью шкуру, мистер Уильямс. Шкуру молодого очкового медведя. Или даже две.

Калисто хватался за соломинку, не веря, что такое легкое наказание удовлетворит миссионера, и с ужасом начиная догадываться, к чему тот клонит.

Уильямс покачал головой.

— Ей нужна шуба из меха опоссума. В окрестных лесах полно опоссумов. Ты принесешь дюжину хороших шкурок.

Наказание было серьезным. Опоссум — табу для индейцев, Уильямс знал, что суеверному страху, который они испытывают перед этим животным, подвержены также и люди, прожившие, как Калисто, среди индейцев всю жизнь, и что одни лишь вид опоссума вызывает у них чувство отвращения, даже тошноту.

— Господу угодно, чтобы мы делали то, что нам не хочется делать, — только так мы можем искупить наши грехи. Греховность вызывает гнев Господа. Двенадцать шкурок опоссума, Диогенес. К концу недели. Ты не боишься?

— Нет, мистер Уильямс. Не боюсь.

И ты принимаешь наказание, которое Господь счел нужным наложить на тебя, со смирением и раскаянием в сердце?

— Да, мистер Уильямс. Я готов понести наказание, избранное Господом.

Это был голос совершенно уничтоженного человека.

Хорошо, а теперь я скажу тебе, как поступить с остальными. Они обокрали миссию и Господа. Не думай, будто я не знаю, что здесь творилось. Сегодня они останутся после шести часов и отработают дополнительно два часа — один час, чтобы наверстать упущенное время, а второй в наказание.

— Мистер Уильямс, в семь часов темнеет.

— Знаю, с этой трудностью мы справимся. Мы протянем кабель от Эсперансы и дадим свет.

— Вы хотите, чтобы освещением занялся я, мистер Уильямс?

— Нет, ты оставайся на лесопилке и занимайся своим делом. Я пришлю электрика, — сказал Уильямс и добавил, уходя: — Вот еще что, Диогенес. Уменьшика сегодня порции вдвое.

Расставшись с Калисто, Уильямс поехал в находившуюся неподалеку Эсперансу повидаться со своим помощником Гомером Кингом. Кинг, энергичный рыжеволосый молодой человек, с лица которого не сходило выражение раздраженного удивления, работал здесь всего шесть месяцев. Уильямс надеялся, что время и тропики его успокоят.

Миссионер залюбовался развешанными по стенам кабинета Гомера Кинга коллекциями бабочек и насекомых. Его внимание привлекла одна особенно крупная голубая бабочка, которая, если смотреть на нее под определенным углом, казалось, сама излучала свет.

— У вас появилась изумительная бабочка, Гомер.

Как она называется?

— Morplio cypris, мистер Уильямс. Голубая самка. Более редкий экземпляр и представить себе невозможно, ведь голубой окраской обладает лишь одна из тысячи самок этого вида. Обычно они коричневые. Голубая окраска объясняется рассеиванием света на микрополостях, имеющихся в чешуйках.

— Как интересно, — сказал Уильямс. — Подумать только — микрополости в чешуйках!

В обычно резкой, напористой речи Кинга появилась мягкость.

— Понимаете, мистер Уильямс, наличие микрополостей у самцов позволяет им подниматься к верхушкам деревьев, где они отыскивают себе пищу. Самки находят все компоненты своего рациона в подлеске. Им не приходится много летать. Как тут еще раз не восхититься творением рук божьих!

— Их творениями восхищаешься постоянно, Гомер, — ответил Уильямс. — У вас увлекательное хобби.

Вчера, обрабатывая сад инсектицидом, я видел много валявшихся там красивых бабочек. Приходите когда я буду повторять обработку.

— Обязательно приду, — сказал Кинг.

— Я слышал, последние недели вы брали в поездки мисс Сейер.

— Несколько раз мы ездили с сетками, мистер Уильямс. Я думал, вы не будете против.

— И все же я прошу вас больше не ездить на джипе. Те номера предназначались для моей личной машины. За них я отвечаю персонально. А еще, Гомер, дело в том, что мисс Сейер по ряду причин вызывает у меня некоторое беспокойство. Вы полагаете, она действительно интересуется бабочками?

— Думаю, да, мистер Уильямс. Мне кажется, она получает удовольствие от поездок.

— Куда вы ездите?

— В Кебрадас, Ла-Лагуну, Пикос-Альтос, иногда в Сосиего.

— В Сосиего? В этой деревне полно подрывных элементов. Полковник Арана рассказывал мне о Сосиего.

Постарайтесь не угодить в лапы красным, когда будете ловить там бабочек.

— Иногда мы ездим к тамошнему лавочнику. У него я купил Morpho cypris. Индейцы ловят Morpho возле старого месторождения изумрудов в Мусо. У них есть легенда, согласно которой эти бабочки превращаются в изумруды, или наоборот. — Он скорчил презрительную мину. — У них столько идиотских легенд.

— Знаете, Гомер, у меня нет четких доводов, почему нам не следует брать с собой мисс Сейер, по все же и попрошу вас об этом. У меня есть некоторые подозрении на ее счет. Кое-что в ней настораживает. Пока, Гомер, только настораживает.

Уильямс неохотно оторвал взгляд от застекленных коробок и подумал, не включить ли ему коллекционирование бабочек в длинный список своих увлечений, если удастся выкроить время.

— Как, по-вашему, работа продвигается?

— По так успешно, как хотелось бы, мистер Уильямс.

— Мне тоже не нравится поведение индейцев, — признался Уильямс.

— За последние дни мне пришлось занести некоторых в наш список, — сказал Кинг. — У индейцев появились новые настроения. Какое-то упрямство. Когда я приехал сюда, прошло несколько недель, прежде чем я столкнулся с явным непослушанием. А сейчас это происходит ежедневно. Например женщины, несмотря на наш запрет, постоянно ходят позади своих мужей.

— По дороге сюда я заметил такую пару, — сказал Уильямс.

— Один индеец забирался в домик через окно, потому что женщины пользуются дверью. Мы решили отправить его на лесопилку.

— Мне кажется, их неповиновение становится преднамеренным, — заметил Уильямс. — Они отлично знают установленные правила.

— Одна женщина сделала надрезы на щеках ржавым гвоздем, может быть, специально, чтобы внести инфекцию, — сообщил Кинг. — Я, во всяком случае, уверен, что специально. В медпункте ей дали акрифлавиновую мазь. С тех пор я уже видел двух или трех женщин со щеками, раскрашенными в желтый цвет. После нескольких бесед с индейцами у меня появилось сильное подозрение, что эта раскраска связана с тайным идолопоклонством.

— Я думаю, вы правы. Именно идолопоклонством они и занимаются. Вы проницательный человек, Гомер.

Весьма проницательный. Как вы поступили с этими женщинами?

— Что я мог сделать? Вы собирались разработать специальные меры воздействия на женщин. У нас до сих пор нет таких мер.

— Да, помню, об этом-то я и собираюсь с вами поговорить. Если у женщины есть дети, вы можете отнять их у нее и поместить на день-другой в ясли. Это должно пойти им на пользу. Во всяком случае, этот способ стоит испробовать — вреда от него не будет.

— Мне кажется, мистер Уильямс, мы стали жертвами многочисленных обманов, о которых и не подозревали, — сказал Кинг. Он слегка обнажил хищные зубы, и сейчас в его лице раздражения было чуть больше, чем удивления. — Я провел небольшое расследование и пришел к выводу, что зараза начала распространяться после того случая, когда один из индейцев умер в полицейском участке.

— Вполне вероятно, — согласился Уильямс. — Как вы думаете, сколько индейцев принимало участие в жертвоприношении?

— Все до единого, — ответил Кинг резко, словно кровь внезапно бросилась ему в голову.

Уильямс, с любопытством наблюдавший за ним, решил в этот момент, что Кинг не сможет возглавить миссию в Дос-Сантосе, когда они с Мэри переедут на новое место. Кинг слишком горяч.

— Ну, Гомер, вряд ли все. Максимум пятьдесят — шестьдесят процентов. Но и это немало. Я думаю, не пора ли нам дать строгую, беспристрастную оценку нашей линии поведения и ответить на вопрос: в том ли направлении мы движемся?

— Я надеюсь, нам удастся поднять дисциплину, — сказал Кинг. — Это следует сделать в первую очередь.

— У меня есть соображения более радикального характера, — заявил Уильямс. — Я вижу необходимость коренных перемен, но пока еще не могу сказать определенно, в чем они будут заключаться. Взять, к при — меру, развитие ремесел. Мы позволили индейцам заниматься ткачеством и гончарным делом. Вероятно, это способствовало сохранению племенных обычаев. Наверно, мы вовсе не так умны, как казалось. Нам следовало запретить все, что может напомнить им о прежней, идолопоклоннической жизни.

— Я с вами совершенно согласен, — сказал Кинг.

— Вы случайно не знаете, много у нас осталось сырья для занятий ремеслами?

— Совсем мало. Я как раз собирался доложить вам об этом.

— Вот и прекрасно. Даже лучше, что так все складывается, — сказал Уильямс.

Глава 13

Доревня Каямбо, возле которой партизаны собирались разбить базовый лагерь, находилась на высоте одиннадцати тысяч футов в горной долине между хребтами Кордильер. Партизаны надеялись, что по пути им удастся установить контакт с индейцами чоло из деревень Гуаяберо и Манаян. Атос побывал там, и обе деревни обещали ему выставить своих людей. Партизаны надеялись, что хотя бы у части индейцев будут старые охотничьи ружья.

Несмотря на тщательную подготовку похода, люди вскоре столкнулись с теми же неприятностями, что досаждали Че Геваре и его товарищам, которые действовали в иных местах, в иное время и которые оставили описания своих страданий. Гевару критиковали за то, что он преднамеренно избрал местом действий тропический лес, но длительные переходы и крутые подъемы в высокогорье оказались такими же изнурительными, как и марши в тропиках. Тем, кто совершал бессмысленные, бесцельные переходы по джунглям, приходилось до изнеможения рубить лианы, и от одного этого в конце концов люди превращались в ходячие скелеты. Оставшиеся в живых члены отряда имени Восьмого Октября, насилуя мышцы и легкие, которым недоставало кислорода, заставляли себя подниматься из долины на перевал, с перевала спускаться вновь в долину. Их предшественники сбивались с пути — с партизанами случилось то же самое. Те голодали и ели пищу, вызывавшую отвращение, — и они голодали и ели пищу, вызывавшую отвращение. Несколько фунтов муки грубого помола, небольшие запасы консервированной тушенки и сгущенного молока быстро кончились, и они узнали вкус острого горьковатого мяса ящериц и ястребов, порой им попадался муравьед, броненосец или даже оцелот. Так же, как их предшественники, они падали в обмороки, у них кружилась голова, их донимали поносы и колики.

Физические перегрузки, которым они подвергали себя, порождали разногласия и конфликты в отряде (так бывало и с их предшественниками). От демократического духа, царившего поначалу, не осталось и следа, вожак Диас стал властным и надменным. Врач по имени Фуэнтес и бывший студент-юрист Рамос иронически заметили по этому поводу, что представленная в лице Диаса аристократия, — четыре или пять семей, правивших Колумбией со времени Завоевания[32], — готовилась продолжить это занятие и после свершения народной революции. Веселость Борды, у которого распухли ноги и обгорело лицо, раздражала Диаса как не соответствующая важности их замыслов. По вечерам под настроение Борда развлекал людей бразильскими песнями, и познаний Диаса в португальском хватило на то, чтобы разобрать слова, показавшиеся ему вульгарными. Борда держался несколько в стороне от остальных членов отряда из-за незнания политической теории, а также из-за того, что он все-таки был главным. Он не скрывал, что родился в трущобах Ресифи, и делился смутными воспоминаниями о том, как в самом начале своего жизненного пути зарабатывал на хлеб мелкими преступлениями.

Неумение Диаса грамотно прочесть карту привело к тому, что к исходу восемнадцатого дня участники похода совсем пали духом. Они добрались до верховьев Магдалены, двигаясь по высокогорной долине, лежавшей на территории департамента Уила между Восточными и Центральными Кордильерами. За спиной были остроконечные скалы, на фоне неба сверкала ледниками вершина Сьерра-Невада-де-Уила, высота которой приближалась к восемнадцати тысячам футов. Где-то здесь, между этими двумя неприступными преградами, партизанам следовало повернуть на запад и пересечь Центральные Кордильеры. На семнадцатый день они совершили попытку перевалить через горы по глубокому ущелью, найденному Диасом на карте; ущелье должно было вывести их к одной из низших точек водораздела. Почти двенадцать часов они пробирались по нему, пока ущелье не свернуло внезапно к югу и не вышло к непреодолимой пропасти, образовавшейся между отрогами гор. Они провели ночь в леденящем тумане на высоте тринадцати тысяч футов, а затем вернулись обратно обессиленные, изголодавшиеся, раздраженные. Был ранний сумрачный вечер, но партизаны, чувствуя, что они не в силах двигаться дальше, сделали привал и развели костер. Долина была пустынной, безлесной. Пейзаж, в котором преобладали блекло-голубые тона, казался кадром из фильма, отснятого на старой пленке. На одинаковом расстоянии друг от друга, словно посаженные садовником, из розовато-лиловой каменистой почвы пробивались кактусы. Неподалеку в ущелье шумела река, скрытая от глаз, а за ущельем, вдоль всего горизонта, словно пенистый бурун, схваченный фотокамерой за мгновение до того, как он опрокинется, накатившись на берег, лежала голубоватая цепь Кордильер. Жуткий ветер завывал среди валунов.

Отношения определились. Рамос и Фуэнтес сидели на корточках возле отдельного костра, Манэра уединился о Рафаэлем Вильей, который знал язык чоло. Борда, взяв ружье, бродил неподалеку в надежде подстрелить какую-нибудь птицу, его фигура чернела огородным пугалом на фоне вечернего неба.

Мрачный дрожащий от холода Диас укрылся от ветра под большим валуном, поодаль от остальных. Он чувствовал критическое, неприязненное отношение к себе и видел, что терпению людей приходит конец. Он только что отдал приказ отменить ужин и оставить дурно пахнущие останки ящерицы и муравьеда на тот случай, если завтра отряд постигнет неудача. Его решение было встречено враждебным молчанием. «Несчастья отнюдь не смягчают людей, скорее наоборот», — подумал Диас.

В такие минуты, доведенный до отчаяния тяготами дневного перехода, он погружался в параноидальные размышления о той анонимной записке, автор которой предупреждал, что в отряде есть предатель. Он верил этой записке и мысленно подвергал участников похода тщательным многократным проверкам, пытаясь вспомнить, не выдал ли кто-нибудь себя незначительным поступком или вырвавшимся словом. По утрам Диас, обретавший после ночного отдыха способность мыслить логически, убеждал себя в том, что даже если в отряде действительно был предатель, то с вероятностью в пятьдесят процентов он погиб от пуль пограничников; но в такие минуты, как сейчас, Диас не сомневался в том, что предатель остался жив.

Сразу после наступления темноты к нему подошел Рафаэль Вилья; то, что он рассказал, поразило Диаса.

Бесконечные приступы астмы, обострившейся в горах, превратили Вилью из решительного жизнерадостного человека в жалкого нытика. Во время переходов астма отпускала, и Диас, который считал приступы кашля просто уловкой, позволявшей перекладывать часть своего груза на плечи других, публично оскорбил Вилью, назвав его сачком. Именно после этого Манэра подружился с Вильей. Он постоянно сочувствовал Вилье, нес часть его поклажи, когда у того был очередной приступ, делился с ним едой. Манэра и Вилья, постоянно критиковавшие Диаса как человека и как командира, все больше сближались и даже начали обсуждать возможность бунта. Затем Манэра предложил нечто вовсе невообразимое. Он предложил Вилье вместе с ним, Манэрой, покинуть отряд. По его плану, они должны были ускользнуть с первыми лучами солнца и двинуться на северо-восток, в деревню Теруэль, до которой было сорок миль пути. Оттуда шла дорога в Нейру, городок, расположенный на краю восточной равнины. Но об этом и думать было нечего, пока карта оставалась у Диаса, и Манэра вызвался ее похитить.

Именно задуманное похищение заставило Вилыо осознать всю серьезность ситуации и послужило причиной перелома в его душе, а тут еще Манэра обронил слова, после которых у Вильи зародилось подозрение, а не пахнет ли тут предательством. Вилья сказал, что опасается мести со стороны остальных членов отряда, но Манэра его высмеял. Через несколько дней, максимум недель, от отряда и следа не останется. «Нас простят», — сказал Манэра. «Кто простит?» — не понял Вилья. — «Правительство, конечно».

— Значит, ты больше не марксист?

— Марксизм и авантюризм — разные понятия.

Авантюристическая тактика Движения Восьмого Октября только уводит марксизм с правильного пути, ведущего к победе. Мы должны следовать чилийской модели, а авантюристов следует уничтожать любой ценой.

— Даже ценой сотрудничества с буржуазным правительством?

— Да.

Вилья был слабым, но преданным движению человеком, и он решил, что Манэра продался буржуазии.

Казалось, Манэра лишь слегка удивился, когда его схватили при попытке покинуть лагерь вместе с Вильей. Его тут же подвергли допросу, и он не стал оспаривать показания Вильи, а лишь попросил разрешения сказать несколько слов в свою защиту. Он произнес длинную и убедительную речь, в которой объяснил свой поступок. Диасу показалось, что Манэра, анализируя ошибки, совершенные при разработке, подготовке и осуществлении операции, повторял его, Диаса, критические рассуждения о боливийской кампании Че Гевары. Манэра говорил, что своим походом они с поразительной точностью копировали губительные примеры из прошлого и порой сами подсознательно планировали свое поражение. Манэра заметил, что Диас, который, не слишком задумываясь, хранил верность отжившим образцам революционной борьбы, то ли сознательно, то ли нет пожелал отправиться в поход с отрядом из двенадцати человек — именно такой была численность группы, начавшей в Сьерра-Маэстре[33] подготовку кубинской революции. («Почему бы ему заодно не вспомнить о двенадцати апостолах» — подумал Диас.)

Манэра отверг обвинение в шпионаже, перечислил свои заслуги перед колумбийским партизанским движением и, сняв рубашку, продемонстрировал следы пыток, которым его подвергали в тюрьме. Он объяснил, что собирался уйти вместе с Вильей, так как решил остаться в живых и продолжить борьбу, а не жертвовать собой ради бессмысленной затеи, обреченной на провал.

В своем заключительном слове Диас заявил, что никакие былые заслуги не могут служить оправданием, поскольку речь идет о тяжких преступлениях, караемых смертной казнью, — о дезертирстве и саботаже. Он добавил, что Манэра, украв единственную подробную карту, которой они располагали, обрек отряд на неизбежную гибель и выдал свое намерение навести на их след полицию. Даже если бы они спаслись, их поход потерял бы всякий смысл, потому что, уговорив Вилью бежать, Манэра собирался лишить отряд человека, владеющего языком чоло. Диас был не только подавлен, но и смущен — на миг он показался себе подлым организатором грубой пародии на буржуазное правосудие, из всех участников которой лишь Манэра, стоявший со связанными за спиной руками, сохранял достоинство и самообладание.

Манэру признали виновным единогласно, исключение составил Борда, который попросил освободить его от участия в голосовании. Казалось, Манэру лишь слегка удивило то, что его не поняли. Сквозь серую дымку просвечивали призрачные очертания скал и красный диск утреннего солнца; Манэра производил впечатление единственного свободного человека среди осужденных на казнь.

Вынося смертный приговор, Диас стиснул обожженные руки. Выслушав его, Манэра на мгновение недоуменно нахмурил брови. Когда у него спросили, нет ли у него последнего желания, он снял с шеи цепочку и сухим тоном попросил передать ее девушке, которая была когда-то его невестой, и Фуэнтес записал имя.

В этот момент Диас вспомнил дошедшую до него историю о том, как жестоко обошелся Манэра с этой девушкой. Он задумался…

Когда приговор был утвержден, перед ними встала неожиданная проблема — как привести его в исполнение. Манэру с церковной торжественностью отвели за скалу, чтобы он не слышал их обсуждений. В гнетущей тишине, стараясь не глядеть друг другу в глаза, они ждали, что кто-нибудь объяснит им, каким образом следует отнять жизнь у человека, еще совсем недавно считавшегося героем, а теперь объявленного предателем. Из всех участников похода великодушный терпеливый Манэра пользовался наибольшей любовью, и царственное пренебрежение к своей судьбе, которое он проявил на суде, не могло не вызвать уважения. Гнев, примешивавшийся к уважению, был вызван не столько самим предательством Манэры, сколько тем, что оно поставило их в такое положение.

Диас заставил себя начать обсуждение предстоявшей тягостной процедуры, но в его голосе уже не чувствовалось властности вожака. Вместо того чтобы отдать приказ, он спрашивал, какие будут предложения.

Расстрел, в котором приняли бы участие все, тут же отвергли. Врач Фуэнтес недвусмысленно заявил, что его профессия — лечить, а не убивать и что убивать он может только при самозащите. Борда, скрестивший пальцы в виде распятия, отказался по религиозным мотивам. Негромко споря, люди стремились уйти от своей доли ответственности за то, что им предстояло совершить. Рамос спросил Фуэнтеса, может ли тот усыпить Манэру инъекцией снотворного, а затем предложил тянуть жребий, кому стрелять в спящего. Фуэнтес согласился, но при условии, что Манэра не будет против.

Диасу пришлось идти спрашивать Манэру, но тот, по-прежнему бесстрастный, не только отказался обсуждать способы своей казни, но вообще отмахнулся от всей затеи, не принимая ее всерьез. Диас оказался в положении оправдывающегося, а Манэра, опираясь на свои юридические познания, разумно, не теряя достоинства, обвинял его в том, что он устроил пародию на буржуазное правосудие.

Никогда еще моральное и физическое состояние Диаса не было таким плохим. Он испытывал слабость, его тошнило, у него поднялась температура, он корил себя за допущенные ошибки и, несмотря на то, что считал Манэру предателем, в споре с ним находил свою позицию уязвимой. Ему пришло в голову, что перед смертью следует предоставить Манэре больше удобств.

Веревки на руках Манэры резали кожу. «Зачем мы вообще связали его?» — подумал Диас. Многое было позаимствовано из арсенала средств подавления, которым располагало полицейское государство. Кое-что они делали бессознательно, только потому, что так обращались и с ними.

«Этот человек страдает, он голоден и замерз, — думал Диас, — но он не из тех, кто просит пощады». Манэра был в одной рубашке и брюках. Ветер рыскал среди скал и хлестал в лицо, а солнце, закрытое поднимавшейся пеленой тумана, совсем не грело. Остальные члены отряда закутались в одеяла, словно индейцы, и стояли поодаль, в двадцати ярдах, отвернувшись от того, что им не хотелось видеть. Диасу хотелось сделать что-то для Манэры. Он предложил ему поесть, выпить кофе, спросил, не развязать ли ему руки, не хочет ли он согреться у костра. Манэра от всего отказался.

Диас спорил с ним, упрашивал его, уговаривал раскаяться в своем предательстве и попросить прощения, но Манэра лишь покачал головой.

Внезапно Диас почувствовал, что ненавидит этого человека, который предал его, а теперь еще и отказывается облегчить ему душу, отвергая в своем высокомерном безразличии любые проявления гуманности. Он выхватил пистолет и, размахивая им, закричал на Манэру. Этот нелепый, бессмысленный жест, порожденный слабостью, вызвал у Манэры лишь презрительную улыбку. Диас знал, что теперь все смотрят на них, он испугался, что презрение Манэры передастся людям.

«Он же видит меня насквозь, — подумал Диас, — он-то знает, чего я стою». Взбешенный унижением, Диас больше не владел собой. Он прицелился в голову Манэры — тот лишь рассмеялся.

Диас нажал на спусковой крючок.

Через час они похоронили Манэру, подкрепились остатками еды и молча продолжили путь. Следующее ущелье оказалось именно тем, которое было указано на карте, и после нетрудного семичасового подъема они достигли водораздела. Они напились из источника, и им удалось подстрелить несколько голубей. Вечером на привале Диас обратился к ним с речью. Завтра, заявил он, они достигнут первой индейской деревни. Он сказал, что наполовину сражение уже выиграно.

Глава 14

Они искупались в открытом ими озерке и легли рядом на подернутый рябью песок. Хоуэл поглаживал Лиз по плечу. Теперь, когда отъезд стал делом решенным, они словно заново открывали для себя красоту Колумбии. Это был дикий, нетронутый, сказочный мир.

— Милая, знаешь, мне жалко уезжать отсюда, — признался Хоуэл.

— А мне — нет, — сказала Лиз.

Он усмехнулся:

— Пожалуй, мне тоже не жалко.

— Я вырвала себя с корнем, — добавила она. — Теперь не могу дождаться отъезда. Как ты думаешь, рейс не отменят?

— Не должны, ведь на нем полетят футбольная команда и ее хозяева.

— Да, ты прав. А что мы будем делать, когда вернемся домой?

— Возьмем отпуск и поедем в тихое место, — сказал он. — Туда, где люди ходят без оружия.

— В прохладное место, — сказала она. — Где идут дожди. Например, в Шотландию. Ты только представь себе; шотландский туман, пейзажи в пастельных томах… А после отпуска что мы будем делать?

— Ну, так далеко я еще не загадывал.

— Это не столь важно, правда? — сказала она. — Пока мы вместе. Ты останешься в «Благотворении»?

— Пока да, — сказал он. — Я обещал помочь Чарльзу, Ты ведь не против? Мы можем пожить месяц-другой в Лондоне.

— Как хочешь, дорогой, — сказала она. — Если надо, мы останемся в Лондоне.

Птица с ярким оперением, выпорхнув из чащи к воде, едва не задела их и снова с пронзительным криком исчезла среди деревьев.

— Скучное место, где не к чему приложить руки, — вот что мне сейчас нужно, — сказала она. — Во всяком случае, на неделю-две. А потом — какая разница?

— За последние шесть лет это моя двенадцатая заграничная поездка.

— А у меня, кажется, пятая.

— Понравится ли тебе другая жизнь? Не знаю, какая именно, но, во всяком случае, более оседлая.

— Посмотрим, — сказала она.

— Я думал о твоем чувстве причастности ко всему происходящему, — сказал он. — Я сам всегда страдал из-за него. После моего отъезда из Биафры я долго не мог освободиться от того, чем жил там. То же после Индии. Я все еще ношу в себе Индию и Биафру. Я понимаю, что это непрофессионально — бесконечно изводить себя проблемами, которые должны отойти в прошлое, проблемами, с которыми ты уже ничего не можешь поделать.

— Я хорошо тебя понимаю, милый. Мне все еще не дает покоя дамба, которую строили при мне на Сицилии. Мы чувствовали, что это и наше дело. А трудностей там хватало. Знаешь, компенсация за землю, мафия, другие вещи. Эта дамба была самым важным делом в моей жизни, и вдруг мне пришлось все оставить и мчаться в новое место. Я до сих пор думаю о тех людях, об их проблемах. Ведь это были и мои проблемы, и когда мне пришлось уйти от них, мне стало еще труднее, чем тогда, когда я пыталась их разрешить.

Говорят, что после ампутации ноги человек продолжает ощущать в ней боль. Это примерно то же самое. Ты меня понимаешь?

— Когда мы уедем, будет то же самое? — спросил Хоуэл.

— Да, наверно, милый, — сказала она, — и на этот раз. Но я все равно не захочу снова оказаться в Лос-Ремедиосе. Устала от перестрелок, от комендантского часа, от собак, которые бросаются на нищих.

— Ты уже собрала вещи? — спросил он.

— Мне практически и собирать-то нечего. Двух дней хватит. Как ты думаешь, Седрик тоже уедет?

— Это зависит от Чарльза. Мне кажется, в конце концов Седрик уедет.

— Дай-ка мне подумать, — сказала она. — Что еще я должна сделать? Не забыть бы съездить завтра в Сосиего. Ты меня не свозишь?

— Охотно. Когда тебе удобнее?

— Утром. Местный лавочник кое-что для меня припас. Обычно я езжу с Гомером Кингом, но на этот раз он не может.

— Это не тот лавочник, у которого питомник? — спросил Хоуэл.

— Тот самый. Он продает змей и детенышей ягуара. Гомер покупает у него бабочек, а я — индейские монеты для коллекции.

— Покажи мне как-нибудь твою коллекцию, — попросил Хоуэл. — Сколько времени займет дорога.

— Два часа на пашем ситроене, — сказала она. — Это прохладное живописное место. Мы устроим там пикник.

— Великолепно! — сказал он. — Так и сделаем.

А я до конца дня разберусь с работой. Чтобы завтра быть свободным.

— У тебя много работы?

— Я обещал Чарльзу написать отчет, — сказал он. — Больше я не могу тянуть. — Он нахмурился. — Я даже не знаю, с чего начать.

— Не будь к нам слишком суров, — сказала она. — Пожалуйста, дай мне потом прочитать.

Составление отчета заняло весь остаток дня, он был полон отчаяния. «Все бесполезно, — думал Хоуэл, — буквально все. Слава богу, что все средства уже израсходованы». Он вспомнил унитазы со сливными бачками, сваленные в груду возле безводной деревни в районе Кералы.

Доставка порошкового молока в горные селения 45 ф. ст. (молоко пропало)

Обучение индейских девушек вязанию и вышиванию в коммерческих целях 125 ф. ст. (обучение прекращено)

Оросительная система 570 ф. ст. (не используется вследствие отсутствия воды)

Курсы почвоведения и агротехники 55 ф. ст. (закрыты вследствие отсутствия учащихся)

Выращивание помидоров 220 ф. ст. (прекращено по причине отсутствия рынка сбыта)

Курсы парикмахеров и ведения домашнего хозяйства для индейских девушек 285 ф. ст. (частичный успех — одна девушка стала парикмахером)

Библиотека 100 ф. ст. (взято три книги за два с половиной года)

Он написал:

«Дорогой Чарльз!

Мне мало что удалось сделать для достижения главной цели моего приезда. К сожалению, ваши опасения подтвердились. Ничего необычного в этом нет. К моему появлению все уже затихло и было предано забвению.

Вы интересовались моими впечатлениями от нашей работы в Колумбии. Положа руку на сердце, я не могу признать ее успешной. Обреченность замысла обусловлена в первую очередь его несостоятельностью, а также — хотя и в меньшей степени — недостатком взаимопонимания. Надеюсь, мой отчет поможет понять причины этого. Сталкиваясь с проблемами, разрешить которые не в наших силах, сотрудники находят единственный выход в организации учебных курсов и сборе статистических данных. В результате мы многое знаем о стране, но мало что можем изменить. Лиз и Седрик упорно работают в неблагоприятных условиях, но я считаю, что им обоим перемена обстановки пойдет на пользу.

Что касается индейцев, что тут сказать? Мы приехали сюда за пять минут до их гибели, мы слишком слабы и немногочисленны, чтобы хоть как-то повлиять на их судьбу, да и одного нашего энтузиазма недостаточно. Но мы можем хотя бы поднять наши голоса — если только они не потонут в алчном хоре — против того истребления, которое совершается здесь во имя прогресса и которое само но себе наносит прогрессу непоправимый урон. Индейцы вымирают, потому что „прогресс“ решил, что ему Необходимо сырье (запасы которого будут исчерпаны через двадцать лет), и вместе с индейцами гибнут последние на земле девственные леса. С удивлением читаю я, что в это самое время представители пятидесяти семи стран — членов МБП[34] собрались в пятистах милях отсюда и сообща изучают то, что в заметке названо „поразительной способностью индейцев адаптироваться к окружающей среде“, и на основании сделанных выводов решают, каким путем можно научить людей западного мира сохранять свою среду обитания, а не разрушать ее, как сейчас».

Он вытаскивал лист бумаги из пишущей машинки, когда вошла Лиз. Она прикрыла за собой дверь и села.

Что-то в ней показалось Хоуэлу необычным, но мысли, связанные с письмом, все еще слишком занимали его, и он лишь отметил про себя сдержанность и настороженность в ее поведении.

— Ну что, написал отчет? — спросила Лиз.

— В основном да.

— Длинный получился?

— Сначала я думал, выйдет длинней.

Они помолчали. Хоуэл заправил в пишущую машинку новый лист.

— Что ты теперь собираешься делать?

— Мне надо написать пару срочных писем.

В смущении она стиснула руки.

— А потом?

— Ну, не знаю. Пойду на прогулку слушать пение птиц. Пойдешь со мной?

— Сегодня у Марии выходной. Мне надо приготовить обед.

— Что у нас будет?

— Овощное рагу.

— Это, несомненно, внесет в наш рацион приятное разнообразие.

— Ты можешь сходить за беконом к Уильямсам. — сказала она.

— Нет, спасибо. — Он стал искать адрес в записной книжке. — Обойдемся без бекона.

— В Эсперансе перестали заниматься ремеслами, — сказала она.

— Седрик мне говорил.

— Ну ладно, не буду тебе мешать.

Он нашел адрес в записной книжке и закрыл ее, и тут ему показалось, будто кто-то третий находится в комнате. Он поднял голову и встретился взглядом с Лиз.

— Я не смогу завтра поехать в Сосиего, — сказала она.

— А, — сказал он.

— Возникли неожиданные обстоятельства.

— Неожиданные обстоятельства? — повторил Хоуэл. — Не понимаю.

Неясное предчувствие охватило его, он начал догадываться, что последует дальше.

— Мне надо съездить в Лос-Ремедиос. По неотложному делу.

— Ну да, — сказал он. — Опять Кандидо.

— Он бежал из тюрьмы. Мне только что позвонили.

Им удалось организовать побег.

— Кто звонил?

— Друг.

— Но почему они звонят тебе? Какое это к тебе имеет отношение? Если ему удалось бежать, то слава богу, но ты-то тут при чем?

— Он скрывается, ему угрожает опасность, — сказала Лиз. — Должно быть, они считают, что я могу помочь.

— Но ты не можешь им помочь, — сказал Хоуэл, подавив вспышку раздражения. — Ты же ничего не можешь сделать. Ничего, ну абсолютно ничего.

— Пусть не могу, но все равно я обязана попытаться.

— Где ты должна встретиться с этими людьми?

— Не знаю. Я не знаю их имен. Не надо так волноваться.

— Это же чистое безумие! Совершенная бессмыслица! Как ты свяжешься с ними? Какие распоряжения тебе дали?

— Это не распоряжения, — возразила она. — Они ничего не требовали. Они просто попросили меня зайти на переговорный пункт и дождаться там звонка. Весь разговор занял не более десяти секунд, я согласилась, и даже если бы теперь я пожалела об этом, то все равно должна была бы сдержать слово. Они просили о помощи. Как я могла отказать?

— Скажи мне, — попросил Хоуэл, — это и есть партизаны?

— Не знаю.

— Ты не знаешь, по вполне возможно, что так оно и есть.

— Они просто мальчишки! Встревоженные и напуганные. Каждого, у кого неприятности с полицией, считают партизаном. Они хотят спасти друга. Я тоже хочу его спасти.

— Я пойду с тобой, — сказал Хоуэл.

— Нет, — сказала она. — Я пойду одна. А пока меня не будет, ты можешь сделать для меня важное дело.

Если ты все еще хочешь мне помочь, съезди в Сосиего, забери то, что мне там приготовили, а потом встретимся в Лос-Ремедиосе.

«Должно же это когда-нибудь кончиться, — подумал он. — Это не может тянуться до бесконечности». Ему хотелось отказаться, поставить ей условие. Или… или… но в конце концов он лишь в отчаянии махнул рукой.

Глава 15

Сосиего — это ястребы, кружащие в небе, собаки, бегающие между хижинами из рифленого железа и пальмовых ветвей, голые дети на улице, высокие гладкие наносы латеритного песка. Хоуэл знал кое-что из трагической истории деревни, поддерживавшей либералов и пережившей в 1948 году нападение нанятых консерваторами бандитов, которые отрезали немало грудей, носов и губ и заживо сожгли старосту. С тех пор местных жителей не покидало чувство страха. За незнакомыми людьми следили тайком, точно боялись, что они окажутся авангардом вернувшегося врага. Индейцы, у которых Хоуэл пытался спросить дорогу, тотчас прятались, и он едва отыскал местную лавку — шалаш из пальмовых ветвей, едва отличимый от остальных хижин, открытый с боков; шалаш стоял под сенью лиственных деревьев.

В клубах дыма, валившего из шалаша, появилась фигура хозяина, колумбийца ливанского происхождения по фамилии Садик, который приблизился к Хоуэлу, с отрешенным видом святого перешагивая через детский кал и сновавших туда-сюда цыплят. Здесь же находилась своеобразная выставка продаваемой живности а обезьянка-альбинос, застывшая в позе роденовского «Мыслителя», клетка с живыми бабочками размером с летучую мышь и змеей, свернувшейся в углу, точно кусок кабеля.

Приезд Хоуэла взбудоражил деревню, местные жители с хмурыми лицами стояли поодаль, наблюдая за ним и вполголоса обсуждая его появление.

— Расскажите, как произошла та чудовищная резня, — попросил Хоуэл.

Садик погрузился в воспоминания. Он устроился поудобнее, присев, как индеец, на корточки и свесив руки между колен. Он казался воплощением тропической неторопливости.

— Все в округе принадлежало человеку по имени Лупо. В том числе, разумеется, и крестьянские жены.

Что толку от этих аграрных реформ, если все остается по-прежнему… Да вы сами знаете. Та реформа ничем не отличалась от остальных. Правительство обещало предоставить землевладельцам беспроцентный кредит, если они раздадут крестьянам землю, которую не обрабатывают сами. Полкабальерии[35] на семью.

Садик поднял руку, костяшками которой опирался о землю, и рассеянно, не спеша почесал в паху.

— Лупо получил кредит, но отданную крестьянам землю разделил на полоски шириной в метр, а длиной в три мили. Крестьяне должны были сами их огораживать.

Он вздохнул, сочувствуя крестьянским невзгодам.

Садик бросил окурок пробегавшему мимо олененку размером чуть больше терьера, и олененок тотчас разжевал его и проглотил.

— Лупо предложил крестьянам выкупить у них землю по цене десять песо за полоску, и большинство согласилось. Двоих несговорчивых собственноручно застрелил священник, который исполнял по совместительству обязанности начальника полиции. Потом кто-то убил священника, и Лупо нанял бандитов. Что они устроили!

Повернувшись в сторону занавески, склеенной из кусков местной полицейской газеты, Садик прокудахтал какое-то нечленораздельное распоряжение; молодая неряшливая индеанка с ребенком у груди присела на корточки спиной к ним и стала раздувать угли, тлевшие среди кирпичей на земляном полу.

— А теперь мы будем пить кофе, приготовленный так, как это принято делать у меня на родине, — объявил Садик. — Я и остался здесь, — продолжал он, — отчасти из-за тех событий. Те, кого бандиты не убили, спрятались в пещерах Кебрадаса. Большинство так там и осталось. В деревню они приходят только торговать.

В Кебрадасе нет съедобной растительности, поэтому они занимаются охотой. Поначалу я покупал у них шкуры, затем появился спрос на редких животных и бабочек, которых я переправляю в Боготу. Я свыкся с этой жизнью и радуюсь ей. Видите, я женился на местной девушке. Я и сам почти что превратился в индейца, но люблю, когда ко мне приезжают друзья из города. Это удивительная страна. В моем доме электрическое освещение и холодильник, а ближайший лес полон привидений. Да, да, не смейтесь, там живут женщины с куриными ногами. Там сотни пещер, а что в них, никто не ведает.

Над шалашом чирикнула птица, словно кто-то зажег спичку возле уха.

— Старик — я имею в виду Лупо, — продолжал Садик, — преспокойно умер в своей постели, но остался его сын. Либералов и консерваторов больше нет, есть только Национальный Фронт. Сын Лупо стал председателем местного отделения Национального Фронта.

В прошлом году люди, работавшие на его ферме, собрались все вместе и пошли просить, чтобы он хоть что-нибудь прибавил к тем двенадцати центам, которые он платил им в день. Он пригласил их остаться к обеду и подсыпал им в кашу яд. Девять человек умерли прямо за столом, и он приказал выбросить их тела в реку.

— Вы хотите сказать, что такое может сходить в наше время безнаказанно?

— На этот раз кое-какие меры приняли, — сказал Садик. — Кто-то обратился в полицию, и было проведено расследование. Заключение гласило, что люди умерли от сердечного припадка. Двоих свидетелей нашли на другой день с перерезанным горлом. Самоубийства. Так что все здесь осталось по-прежнему. — Он потянулся, чтобы наполнить чашку Хоуэла. — Сколько сейчас пикетов на дороге?

— Только два.

— Долго стояли?

— Долго, — ответил Хоуэл. — Солдаты не торопились.

— Мисс Сейер всегда приезжала с мистером Кингом. Их пропускают беспрепятственно.

— Сегодня мистер Кинг не смог приехать.

— Передайте ему, когда увидите, что у меня припасено для него несколько великолепных бабочек. Скажите ему — есть Metamorpho dido. Бледная форма.

Я напишу на бумажке. Лучшего экземпляра я в жизни не видел.

— Я передам ему, — пообещал Хоуэл.

Садик развернул записку Лиз и прочитал ее, скользя по строчкам близоруким взглядом.

— Мисс Сейер пишет, что вы — настоящий друг.

Друг, которому можно доверять.

— Мы работаем с Лиз в одной организации, — сказал Хоуэл. — Она называется «Благотворение». Наверно, Лиз рассказывала вам.

— Я все знаю о ее работе, мистер Хоуэл. У Лиз доброе сердце. Она отдала его беднякам этой несчастной страны. Вы скоро ее увидите?

— Сегодня днем. Мы встречаемся в Лос-Ремедиосе.

— Мистер Хоуэл, можно попросить вас об одолжении? Не передадите ли вы ей сообщение?

— Конечно, передам.

Поднявшись, Садик отправился за бумагой и карандашом. Он написал что-то на листке и протянул его Хоуэлу.

— Здесь я написал только название бабочки. Передайте это мистеру Кингу. Сообщение для мисс Сейер будет следующим: готов к приему груза в любое время.

— Больше ничего?

— Больше ничего. Готов к приему груза. Всё.

— Я не забуду, — пообещал Хоуэл. — Каким бы ни был этот груз, Лиз сможет переправить его вам, если он прибудет не позже первого мая — в этот день мы улетаем в Англию.

— Я уверен, груз прибудет раньше.

На обратном пути из Сосиего Хоуэл слишком быстро гнал машину по ухабам каменистой дороги, и у него лопнула шина. Запаска также оказалась дырявой.

Со скоростью пешехода он доехал до ближайшей деревни, где ему пришлось задержаться на несколько часов, пока не прибыл вызванный из гаража механик.

Дожидаясь его, Хоуэл не находил себе места. Он договорился встретиться с Лиз в толчее зала ожидания на автовокзале, где легко остаться незамеченным. Как долго, спрашивал он себя, будет она ждать его? И в какое время отправляется в Дос-Сантос вечерний автобус, на который она сядет, отчаявшись встретиться с ним? Хоуэлу, поглощенному мыслями о Лиз, случившееся начинало казаться непоправимой бедой. «Она решит, что я предал ее. Что еще ей остается думать?»

Хоуэл всегда был пунктуален. В нем с детства воспитывали обязательность, которую он так и не смог преодолеть; кельтское пуританство возводило точность в ранг религиозного догмата.

Уже стемнело, когда он добрался до окраин Лос-Ремедиоса. Город, надменно броский в лучах солнца, с наступлением темноты обретал сдержанность, которая скрадывала его кичливость, заменяя ее самоуглубленным достоинством равнодушной пустыни. Это был тот час, когда слуги, мурлыча что-то себе под нос, выплескивают воду на плитняк скрытых от глаз патио, когда еле заметный ветерок начинает холодить кожу, а горожане, загнанные дневной жарой в свои дома, вываливаются на улицу, расфранченные для вечерней прогулки. При других обстоятельствах Хоуэл не остался бы равнодушным к очарованию вечернего города, но сейчас волнение притупляло остроту его восприятия.

Комендантский час отменили двумя днями раньше, и ехать по улице быстро было невозможно. Хоуэл пробирался на первой скорости сквозь дружелюбную толпу, заполнившую беднейшие окраины города; пахло дымом из труб, мясом, подгоравшим в жаровнях, сухим навозом и прелым сеном; из многочисленных кафе доносился рев музыкальных автоматов. Когда он приехал на автовокзал, вся стоянка была уже забита автобусами, их обливали водой из шлангов, смывая осевшую за день пыль. Ему пришлось поставить ситроен поодаль, на одной из боковых улочек, и пробежаться до вокзала.

Лиз сидела на скамейке в зале ожидания под жужжащей неоновой лампой, с лицом белым, как простыня; ее сдавили со всех сторон смуглолицые пассажиры, обложившиеся грудами багажа.

— Слава богу, ничего серьезного не случилось, — сказала она. — Я уже бог знает что вообразила. Говорят, на дороге в Сосиего с прошлой недели появились бандиты. Пойдем куда-нибудь, где можно выпить и поговорить.

Они прошли пару кварталов до «Те Esperare a tu Vuelta» и расположились в глубине тускло освещенной залы.

— Они подложили взрывчатку под стену психиатрической лечебницы, — сказала она. — Троим удалось бежать. Двоих поймали и застрелили на месте.

«Вот плоды моего посещения тюрьмы, — подумал Хоуэл. — Партизаны использовали меня в качестве шпиона, косвенно я причастен к насилию и кровопролитию». Ему стало не по себе, ладони у него вспотели, и он вытер их платком.

— Садик готов принять груз, — сказал он.

Она кивнула:

— Я знала, что он будет готов. Пока, слава богу, все идет по плану.

— Значит, Кандидо вовсе не сошел с ума? — спросил Хоуэл.

— Он только прикидывался. Из психиатрической лечебницы бежать легче всего. Его пытали какой-то электрической машиной, но это не отразилось на психике.

— Я рад, что ему удалось спастись, — сказал Хоуэл.

— Теперь задача заключается в том, чтобы вывезти его из Лос-Ремедиоса и переправить в горы, там он будет в безопасности.

Хоуэл отметил про себя деловитость, будничность ее топа.

— Сейчас полиция обыскивает город. Дом за домом.

— Так он все-таки партизан? — выговорил Хоуэл с трудом: губы ему не подчинялись, словно он был слегка пьян.

— Ну, конечно.

— И, видно, не простой.

— Один из руководителей.

— Ты не доверяла мне, — упрекнул он Лиз.

— С меня взяли клятву.

— Ты основательно ввязалась в их дела, да? — спросил он. — Мне самому следовало догадаться.

Еще утром, когда Лиз уехала на автобусе, Харгрейв назвал вещи своими именами.

— Я просто предпочитаю ни о чем ее не спрашивать, — признался Харгрейв. — Я, как страус, спрятал голову под крыло и не вытаскиваю ее оттуда. Смолдон не сомневался, что Лиз на самом деле участвует в движении. Вы понимаете, что я имею в виду. Телефонные звонки по ночам, таинственные поездки — все одно к одному. Я подозреваю, что ее используют в качестве связной. Так это, кажется, у них называется.

— Что за чепуха! — возмутился Хоуэл.

— Смолдон не раз говорил, что волнуется за Лиз, как за слепого, который вот-вот шагнет с тротуара на проезжую часть. Ему казалось, что у Лиз совершенно отсутствует инстинкт самосохранения. Я удивляюсь, как она до сих пор не попала в настоящую беду. Я ни на секунду не допускал мысли, что колумбиец и правда увлечен ею. Он просто использовал ее. У иностранца меньше шансов вызвать подозрение полиции, поэтому партизаны стараются использовать их когда возможно.

«Что я могу ей сказать? — подумал Хоуэл. — Да и разумно ли говорить о таких вещах в пивной?» Он обвел взглядом почти пустую комнату. Двое мужчин — у них были мрачные лица инквизиторов — обсуждали что-то с видом заговорщиков, сидя в углу, а под их столиком невозмутимо бегали тараканы-прусаки. Работал автоматический проигрыватель — кто-то исполнял «Аве Мария» под негромкий аккомпанемент парагвайских арф. Болезненная, жалостливая музыка создавала в пивной такую неописуемо зловещую атмосферу, какую не могли создать ни тараканы, ни скорбные лица двух посетителей, ни свежие следы пуль на потолке.

— О чем они говорили с тобой сегодня? — спросил Хоуэл.

— Они хотели, чтобы я помогла им.

— И ты согласилась?

— Я сделаю все возможное.

Хоуэл задумался, а потом сказал:

— Да, наверно, ты должна помочь.

— Не из-за Кандидо, а потому, что верю в его дело. В нынешней Колумбии все прогнило, везде распад и коррупция.

Хоуэл хотел возразить, но нс знал, что сказать.

— Ты же иностранка.

— И, следовательно, какое мое дело? Это ты хочешь сказать? Твой аргумент лишает нашу работу всякого смысла. Сорок процентов населения департамента больны туберкулезом. Тебе и до них нет дела?

— До них есть.

— В такой же степени, как если бы они были твоими соотечественниками?

— Вероятно, да. Я должен относиться к ним так же, — согласился Хоуэл.

— Ты надеешься, что правительство окажет им помощь?

— Я смотрю на вещи трезво.

— А партизаны помогут больным. Если победят.

— Но тогда они сами станут правительством, — заметил Хоуэл.

— Если принять твою точку зрения, то мы с места не сдвинемся. К чему тогда всё?

— Ты права. Мне не следовало так говорить.

Я просто боюсь.

— Чего?

— Потерять тебя.

— Но почему?

— Мне кажется чудом, что тебя до сих пор не схватили. Что тебя никто не выдал.

— У них предательство невозможно, — заверила она Хоуэла. — Они не выдают друзей ни при каких обстоятельствах.

— Мне кажется, выдержать пытки полковника Араны не в силах ни один человек, — сказал Хоуэл.

— Они никогда не рискуют мной, — успокаивала его Лиз. — В любом случае первого мая я улетаю. Они попросили о помощи, и я сделаю все, что в моих силах. Даже если бы я осталась, мне пришлось бы прекратить всякую деятельность. Использовать меня теперь небезопасно для организации. Так они сказали.

— О чем тебя просят?

Она начала говорить, но тут же умолкла: в пивную вошел калека с канарейкой в клетке и приблизился к их столику. Канарейка соскочила с жердочки и схватила одну «судьбу» из кучки лежавших в клетке, а затем подала бумажку, просунув плешивую линялую головку между прутьев. Хоуэл взял бумажку и дал человеку полпесо. Калека заковылял прочь.

— Им нужны номера с машины Уильямса, — сказала Лиз, — чтобы провезти Кандидо через пикеты.

— Зачем вывозить его по дороге? — удивился Хоуэл. — Почему не попытаться обойти пикеты?

— Город обнесен заграждением с пулеметами и прожекторами. Подумай, как достать номера.

— Не знаю. Я уверен, что эта затея совершенно нереальна.

— Ты не мог бы снять их с джипа?

— Не мог бы по многим причинам, — сказал Хоуэл. — Прежде всего, потому, что они, несомненно, прикреплены очень надежно, а я не механик. Во-вторых, насколько мне известно, за джипом всегда присматривают. Есть и другие причины.

— Тебя шокирует моя просьба?

— Вовсе нет, — ответил он. — Не в просьбе дело. Скажем так, мне тревожно. Я не рожден быть конспиратором. Я привык уважать законность и порядок.

— Даже прогнивший порядок?

— Ничего не могу с собой поделать.

— Сама идея помочь Кандидо не вызывает у тебя внутреннего протеста?

— Нет. Я втайне сочувствую любому беглецу. Наверно, вижу в нем родственную душу.

— Уильямс ездит на джипе в Лос-Ремедиос не реже двух раз в неделю, — сказала Лиз.

— Да, — подтвердил Хоуэл. — Он запирает машину в отдельном боксе гаража Мирадор.

— Нельзя ли подкупить кого-нибудь из служащих гаража?

— Конечно, можно, — ответил Хоуэл. — Но ты знаешь, как это делается? Лично я не знаю. Дать взятку — это своего рода искусство. У нас с тобой ничего не выйдет. Мы добьемся лишь того, что угодим в Центральную тюрьму к людям Араны, и они поинтересуются, зачем нам понадобились номера армейской контрразведки.

«Должно быть, партизаны предвидели подобную ситуацию, — подумал Хоуэл. — Они заранее подготовились к пей. Волшебный автомобиль, для которого не существует преград, — вот что им нужно. Кто-то предвидел положение, выйти из которого поможет только автомобиль с номерами армейской контрразведки. Должно быть, ради этого автомобиля они и завербовали Лиз, а также ради тех поручений, которые она выполняла для организации, разъезжая на джипе».

— Где стоит автомобиль, когда Уильямс находится в Дос-Сантосе?

— Он держит джип в гараже. Я случайно обратил внимание — там очень надежный замок.

— Значит, джип либо в гараже миссии, либо в отдельном боксе в Лос-Ремедиосе.

— Если Уильямс не отправился куда-нибудь еще.

— А он ездит в другие места?

— Должно быть ездит. Завтра, например, он отправится на рудник в Ультрамуэрте.

— Там есть гараж?

— Не знаю, вряд ли, — сказал Хоуэл. — Там есть, наверно, навес из пальмовых ветвей, под которым можно спрятать машину от солнца. И обычная ограда вокруг. Возможно, часовой. Какие-то меры предосторожности, конечно, приняты.

— Каким образом простые люди добираются в Ультрамуэрте? — спросила Лиз.

— На автобусе. Недавно открыли линию для технического персонала. Два рейса в день. В «Эль Диарио» было объявление.

— При въезде, разумеется, проверяют пропуска? — спросила Лиз.

— В этой стране без пропуска шагу не ступишь, — сказал Хоуэл. Он понял, что задумала Лиз, и приготовился стоять насмерть.

— Мы могли бы получить пропуск?

— Если мы попросим, нам почти наверняка его дадут, — сказал он, — но передавать пропуск другому лицу — если ты имеешь в виду это — было бы крайне опасно.

— Ты правильно угадал, — призналась она. — Превосходная идея, правда?

— Пропуск выдается на определенный срок, по истечении которого ты должна вернуть его, кажется, в канцелярию губернатора — в общем, туда, где его получала. Все пропуска учтены. Не думай, что там сидят болваны.

— Но ведь пропуск можно потерять, так ведь?

— Да, но это чревато весьма серьезными последствиями, особенно если кого-то с ним поймают.

— Да, последствия будут серьезными, — согласилась она. — Очень серьезными. Ты готов мне помочь?

Она предлагала ему кровь, пот и слезы. «Должно быть, я кажусь ей осторожным и расчетливым, — подумал Хоуэл. — Совсем не героем». Сказать ей сейчас «нет» значило бы потерять все, что зарождалось между ними, а уклончивый ответ, попытка выиграть время вызвали бы презрение Лиз, и он никогда не смог бы оправдать себя в ее глазах.

— Ты ведь знаешь, я сделаю всё, — ответил Хоуэл.

Глава 16

День двадцатый: изнурительный спуск, на ужин — маленькие ящерицы. День двадцать первый: медленное продвижение вдоль ущелья, заваленного массивными валунами, опять несколько ящериц и пара пригоршней острых на вкус муравьиных яиц. Борда подстрелил лисицу. Мясо изжарили, но оно пахло так дурно, что никто не захотел к нему прикоснуться, только Фуэнтес и Рамос съели печенку. Больше всего партизаны страдали от солнечных ожогов. Они отрывали от рубах полоски материи, чтобы хоть как-то прикрыть обожженные лица. Диас утешал себя тем, что Че Гевара тоже совершал ошибки. «Мы, — думал он, — по крайней мере хорошо подготовлены физически. Мы хотя бы умеем плавать». Казалось невероятным, что половина участников экспедиции Гевары не умела даже держаться на воде и двое утонули при переправах.

На двадцать второй день Рамос поскользнулся на булыжнике и упал в бурный поток. Все засмеялись, в том числе и Рамос. Вода доходила бы Рамосу до пояса, если бы течение позволяло встать на ноги. Несколькими ярдами ниже камни выступали над водой. пока остальные подбадривали его, упражняясь в остроумии, Рамос попытался вскарабкаться на один из таких подводных камней, поранил ногу и, отчаявшись, стал двигаться по течению, держась на плаву в глубоких местах; испуганный все убыстрявшимся течением, которое то и дело норовило ударить его о подводную скалу, он высматривал место, где можно было выбраться на берег. Вскоре голова Рамоса затерялась среди выступавших из воды камней. Больше партизаны его не видели. В сотне ярдов ниже по течению они обнаружили двадцатифутовый водопад.

Вечером они подкрепились несколькими костлявыми рыбешками в дюйм длиной, пойманными в заводи, и Диас еще раз прочитал лекцию о целях экспедиции.

Люди делали вид, будто слушают, а Диас в пятидесятый раз повторял, что движущей силой революции являются не погрязшие в коррупции белые, не развращенные метисы, а индейцы, которые с давних времен испытывают естественную, инстинктивную враждебность к своему извечному угнетателю — правительству, что их дремлющий талант к ведению партизанской войны может быть разбужен и так далее…

Кто-то всхрапнул, но Диас не обратил на это внимания. Вытащив «Карманное руководство по ведению партизанской войны в городе» Карлоса Марихельи, он стал зачитывать из него отрывки, как священник из требника. «Мы должны быть готовы с предельным хладнокровием, спокойствием и решительностью уничтожать всех наших врагов — североамериканского шпиона, диктаторского прихвостня, палача, фашиста, осведомителя, агента полиции и провокатора». Диас сделал страшное лицо, обожженные солнцем полоски кожи в уголках рта придавали его облику неизменное выражение беспросветного отчаяния.

Вилья шепнул Фуэнтесу, что, насколько ему известно, никто из присутствовавших никого в жизни не убил, если не считать казнь Манэры.

На следующее утро четверо партизан достигли первой деревни чоло, в которой насчитывалось около двадцати пустых хижин. Обыскав хижины, они обнаружили только скелет собаки и высохшие останки попугая.

Земля вокруг хижины, которая служила храмом, была загажена койотами, питавшимися останками жертвенных животных.

Когда партизаны пришли во вторую деревню, удивительно похожую на первую и столь же безмолвную и пустынную, Вилья пожаловался Фуэнтесу на галлюцинации. Он видел индеанку, которая сидела в углу хижины и ощипывала цыпленка. Вилья стоял как завороженный, его рот наполнился слюной, он различал такие детали, как струйка крови, вытекавшая из клюва цыпленка, перья, разносимые по полу легким дуновением свежего ветерка. Затем видение исчезло.

«Крайнее переутомление», — поставил диагноз Фуэнтес.

Он сам слышал последние дни какие-то звуки и отрывки из классической музыки. Он дал Вилье пару таблеток аспирина и посоветовал расслабиться. Все происходило под аккомпанемент разглагольствований Диаса, которого никто не слушал. Борда, напевая себе под нос, играл в камешки.

В тот же день потерявшие чувство времени партизаны, спотыкаясь на каждом шагу, спустились по горному склону в Каямбо. Множество деревянных хижин, напоминавших иглу, стояли кругом, и вскоре выползшие из них старики, женщины и дети обступили партизан. Неторопливо подошел касик[36] в рваной оленьей шкуре, с торчащим из-за пояса старым кольтом. Он опух от недоедания, у него были пухлые, как у ребенка, руки, одутловатые щеки и заплывшие глаза. Вилья справился с галлюцинациями и произнес заранее подготовленную короткую речь, после чего касик предлог жил сесть рядом с ним на корточки и накормил партизан маисовой кашей, миску которой принесла девушка, содрогавшаяся в чахоточном кашле.

Касик сообщил дурные вести. Он разрешил партизанам провести в деревне только две ночи. Затем они должны будут уйти. Он привел длинный перечень несчастий, постигших индейцев после того, как они заключили договор с Атосом, — на них нападали автоматчики, нанятые компаниями, ведущими поиск нефти; молодые индейцы, спускавшиеся в Лос-Ремедиос в поисках еды, не возвращались обратно. «Племя не в состоянии защитить себя», — сказал касик. В Каямбо остались лишь старики и дети, которых и так тяготило присутствие многочисленных беженцев из других деревень, где положение было еще более бедственным.

Только Вилья и Борда нашли потом в себе мужество высказать вслух чувства, вызванные беседой с касиком; оба они с удивлением отметили, сколько внутреннего смятения способны выразить обычно бесстрастные лица индейцев. Партизаны подозревали, что касик не сказал им всей правды.

Чем бы ни было вызвано нежелание чоло дать им пристанище, партизаны поняли, что это конец похода, и тотчас остатки сплоченности и боевого духа развеялись, как дым. Теперь всех, кроме Борды, занимали лишь мысли о собственной безопасности. Высокомерный Диас сбросил маску самоуверенности, словно изношенную одежду, и внезапно превратился в застенчивого, не уверенного в себе юношу. Фуэнтес подавленно молчал. Вилья помрачнел и насторожился. Обстановка казалась ему подозрительной, и он поделился своими опасениями с Бордой. Индейцы никогда раньше не указывали голодным людям, даже незнакомым, на дверь, как бы туго ни приходилось им самим. Теперь Борда почувствовал себя вправо раскрыть кое-что из своих планов. Покинув их, он направится в Кебрадас. Судя по карте, до Кебрадаса оставалось два дня ходу. Борда не сомневался, что там можно будет найти еду и пристанище, и предложил остальным идти вместе с пим.

Они провели беспокойную ночь, а утром их вновь стали мучить дурные предчувствия. Один из старейшин чоло сообщил Вилье, что власти предупредили индейцев о пагубных последствиях укрывательства партизан и о суровых наказаниях за недонесение об их присутствии в районе. Он также рассказал о подозрительном незнакомце, на которого наткнулись мальчишки, искавшие мед. Незнакомец рассматривал деревню в бинокль. Услышав это, Диас пришел в состояние крайнего возбуждения и захотел немедленно покинуть Каямбо, по остальные отговорили его. Чоло сказал Вилье, что в окрестностях деревни появляются олени, мигрирующие на новые пастбища, и Диас согласился с общим мнением, что разумнее задержаться еще на сутки и поесть мяса, чем пускаться в путь с пустым желудком.

Старый индеец повел Борду на охоту. Он знал ущелье, по которому часто проходили, олени, поднимавшиеся на высокогорные пастбища. Мужчины построили в ущелье укрытие среди деревьев и прождали в нем до полудня, пока Борда не подстрелил олененка.

Они срезали бамбуковый шест, подвесили тушку и направились обратно в Каямбо. Борда и индеец были еще в лесу, до деревни оставался сущий пустяк, когда они услышали рокот вертолетов.

Экипажи вертолетов избрали тактику, уже опробованную в Гватемале и признанную весьма эффективной. Осторожность, безопасность и стремительность — такова была суть наставлений старшего советника.

После Сакапы командир поздравил его и пожал руку.

Та операция была проведена классически, и старший советник горел решимостью провести эту столь же успешно.

Во избежание неожиданностей первый «чинук» совершил проверочный полет на высоте пятьсот футов со скоростью восемьдесят миль в час; увидев, что никто не стреляет, пилот сбавил скорость вдвое, сбросил ворох разноцветной фольги и улетел в сторону от деревни, чтобы подождать, когда индейцы прибегут подбирать этот ценный дар, упавший с неба.

Через пять минут, когда вертолетчики решили, что им уже удалось выманить большинство индейцев на площадь, первый «чинук» снова появился в воздухе.

Некоторые из индейцев — в основном дети — побежали обратно к хижинам, но большинство осталось ждать, не сбросят ли им еще какие-нибудь драгоценности. Стрелки генерала Лопеса, задействовав пять пулеметов, за несколько секунд израсходовали две тысячи патронов и мгновенно превратили толпу людей, только что вырывавших друг у друга цветную фольгу, в груду корчащихся тел. Для завершения операции «чинук» набрал высоту в триста футов и сбросил экспериментальную бомбу нового типа, начиненную сухой нефтью и воспламеняющим зарядом. Сверху казалось, будто появившаяся в центре деревни яркая актиния выпустила тысячи белых щупалец. Экипажи вертолетов любовались картиной, которая сверху выглядела вполне мирно. Там, где мохнатые кончики щупалец дотягивались до хижин, тотчас вспыхивало желтое пламя, а когда люди стали выбегать из хижин, в действие вступил второй «чинук».

В числе последних жертв был и Диас — охватившее по пламя мгновенно спалило на нем одежду, а затем и кожу. Он раскрыл безгубый рот, пытаясь закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Он упал на спину.

Его глаза покрылись пузырями, кипящие внутренности вывалились из лопнувшего живота. Вильям и Фуэптес умерли несколькими мгновениями позже от пулевых ранений, их тела стали обугливаться после того, как на них упали горящие индейцы.

Первый «чинук» облетел окрестности деревни, подчищая остатки, он методично, не спеша зависал в воздухе над отдельными уцелевшими индейцами, которые пытались спастись бегством. Через десять минут операция была завершена, и оба вертолета сели на поле, а их экипажи вышли наружу размять затекшие ноги и удовлетворить свое нездоровое любопытство.

Размяв ноги, оба советника направились обратно к вертолетам. Ли Гросс служил раньше лейтенантом ВВС, а Джозеф Ринальди — сержантом морской пехоты.

— Да, неплохо сработано, — уже в третий раз повторил Гросс, обращаясь к Ринальди. — И дело сделали, и никого из своих не угробили.

— Да, неплохо, — согласился Ринальди.

— Теперь и у тебя, верно, на душе полегчало, — сказал Гросс. — Никого из своих не угробили. Так всегда бывает, когда операцией командую я. Мы свое дело выполнили, и теперь я спокоен.

Ринальди сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь совладать с приступом тошноты, а Гросс возбужденно продолжал:

— Тебе есть чему у меня поучиться. Скажу не хвастаясь, удар был что надо. Похоже, я все еще кайф ловлю. Почему ты не фотографировал, Джо? Я локти готов был кусать, что не захватил камеру. Ты ведь, кажется, всерьез увлекаешься фотографией?

— У меня полно таких снимков, — ответил Ринальди. — Целая коллекция. Ну и запашок же тут!

До ухода в армию Ринальди помогал родителям, у которых был ресторан в Бруклине, и знакомый кухонный запах жареного мяса, источаемый выжженной деревней, вызывал у него тошноту.

— Одно удовольствие было смотреть, когда полыхнули «зажигалки», — сказал Гросс. — Какие снимки ты мог сделать! В цвете! Продал бы их какому-нибудь журналу. Может быть, даже «Лайфу».

— Теперь на такие фотографии никто и смотреть не хочет. Я пытался их продавать, — сказал Ринальди. — Сколько их уже печатали. От них уже всех мутит.

— Все равно было бы недурно показать их корешам в Панаме, Джо. Мы славно поработали. Провели чистку и смылись, все живы-здоровы. А это главное.

Вспоминаю Гватемалу — теперь мы стали опытнее.

Всё сделали быстро и чисто. Ну просто в один миг.

— Да, опыта у нас прибавляется, — отозвался Ринальди, — Даже лучше, что теперь мы не проводим пристрелочного бомбометания. Фактор неожиданности.

Жаль, что их там было только трое.

— Ты должен привыкнуть к этому. Во время нашей первой операции в Сакапе было ликвидировано триста семьдесят два человека, а охотились мы лишь за двумя. Их теперешний президент пожал мне тогда руку. Он лично меня благодарил. Он был просто счастлив, что мы прикончили тех двоих. А тогда у нас не было таких замечательных «зажигалок». Селение индейцев хучину пришлось поджигать своими собственными руками.

— Слава богу, меня там не было, — сказал Ринальди.

— Что за стрелки на твоем вертолете? — спросил Гросс. — Те, что достались мне, ну просто ни на что не годны. Палят, как безумные, куда попало. Я сам выпустил несколько очередей, чтобы поучить их. Это было слишком легко. Пилот управляет вертолетом мастерски, стрелять одно удовольствие. Промазать было просто невозможно. Особенно в тех, кто пытался убежать. Мы подлетали к ним так близко, что можно было похлопать их по спине. Одного старикана я буквально на части разобрал. По всем правилам. Просто чтобы поучить своих новичков. Я отделал его, как куколку. У пего аж черепушка раскололась. Я всадил в него очередь свинца калибра 7,62 — старик в клочья и разлетелся. Я убивал их с легким сердцем, как дичь.

Для меня они и есть дичь. Послушай, Джо, что с тобой? Ты совсем спал с лица.

— Ничего, — ответил Джо. — Похоже, у меня похмелье после кайфа.

Гросс засмеялся:

— Ерунда, Джо. Просто дело в том, что ты из морской пехоты. Пехотинец всегда останется пехотинцем.

— Мне нужно время, — сказал Ринальди. — Привыкну — буду не хуже других.

Они приблизились к вертолетам, возле которых пилоты-американцы и стрелки-колумбийцы пили кофе, разделенные на две группы незримым барьером.

— Пойдем хлебнем кофе, — добродушно сказал Гросс. — Тебе станет легче.

Штурман палил им кофе, и Гросс поблагодарил его с преувеличенной вежливостью, которой он всегда отличался; штурман бросил на него короткий удивленный взгляд.

— Что ж, завтра обратно в Панаму, — сказал Гросс. — «Задание выполнено», а? Джо, что ты сделаешь первым делом, когда вернешься?

— Пару дней проваляюсь в кровати, — ответил Ринальди. — Выпью бутылку вина и завалюсь в постель.

— А я пойду в кино, — сказал Гросс. — На хороший, захватывающий боевик. Может быть, на вестерн.

Но только на такой, где поменьше секса. На кой черт он нужен, секс?

Глава 17

Высоко в горах уже неделю стояла осень и шли дожди, которые по вечерам, когда тревожное синевато-серое небо загоралось дальними зарницами, приносили в Дос-Сантос прохладу и свежесть.

Мэри молча поглядывала на мужа, заставляя себя сказать ему то, что ей казалось важным. Найти время для серьезного разговора стало делом непростым.

Уильямс приходил вечером после трудного, переполненного делами дня, готовый в любой миг выбежать в сад с магнитофоном, чтобы записать голос пересмешника редкой разновидности, выпивал кофе, кратко, наспех записывал важнейшие дела дня в дневник и уходил в радиорубку, где оставался до тех пор, пока не приходило время ложиться спать. Мэри с беспокойством замечала, что Грааль меняется. Раньше он был прямодушным, его прямота нередко задевала других, но в последнее время осторожность брала в нем верх.

Из борца он превратился в дипломата, научился взвешивать слова, уводить беседу в сторону от щекотливых тем. Ей не удавалось поговорить с ним начистоту.

Жизнь Мэри протекала в раз и навсегда заданных рамках. Она не ведала сомнений. В ее жизни, как и в ее доме, все было разложено по полочкам и содержалось в идеальном порядке. То, что у Грааля последнее время появилась манера отмалчиваться, идти на компромиссы и уходить от серьезного разговора, мучило Мэри.

Уильямс поставил чашку и бросил взгляд на часы.

— Помнишь того священника, отца Альберто?

— Прекрасно помню, — ответила Мэри. — Неряшливый человек с добрым лицом. Мы познакомились с ним в «Обществе любителей английского языка».

— Я очень обрадовался, когда узнал, что наконец-то за него возьмутся — он оказался скрытым коммунистом. Оп прочитал в соборе несколько подрывных и даже провокационных проповедей.

— Седрик говорил мне, — сказала Мэри. — Богатым людям нравится слушать выпады священника. Отец Альберто развлекает их своими тирадами.

— Вероятно, поначалу его речи воспринимались как шутка, — заметил Уильямс, — но шутка приелась.

Кажется, органы безопасности забеспокоились, как бы у отца Альберто не появились последователи. В прошлое воскресенье он окончательно потерял чувство меры.

Он помолчал.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он жену.

Лицо Мэри приобрело желтоватый оттенок, Уильямс поставил диагноз: ее организм наконец взбунтовался против тропического климата. Губы Мэри побелели, а под глазами появились четкие синие полумесяцы.

— Просто я устала, — ответила она. — Вот и все.

— Отец Альберто заявил, что студенты и священники, которые борются сейчас за свои идеалы, через двадцать лет будут названы героями. Я цитирую его дословно.

— Что ж, вполне возможно, — сказала она. — С годами точка зрения меняется.

Он с беспокойством посмотрел на нее, выжидая, но Мэри замолчала. «Должно быть, она совсем на пределе», — подумал Уильямс.

— Полковник Арана расценивает проповеди отца Альберто как умышленное подстрекательство, — сказал Уильямс. — Мы долго беседовали с ним на эту тему.

— Нам следует держаться подальше от полковника Араны, — сказала Мэри.

— Мне кажется, дорогая, тут ты ошибаешься, — рассудительно сказал он. — Власти начинают понимать, что католическая церковь перестает служить им опорой. Подобные явления происходят и в других странах. Отказать властям, когда они ищут нашей поддержки, значило бы упустить огромные возможности, но так ли? Разве мы не должны ставить превыше всего интересы евангелического движения?

— Вероятно, должны, — согласилась она. — Но сейчас, мне трудно преодолеть себя.

— Если думать о будущем, — сказал он, — мне кажется, мы только выиграем, оказав помощь правительству. Выиграет наше дело. Есть тут одно подозрительное обстоятельство. Ты знала, что Элизабет Сейер встречалась с отцом Альбертом?

— Нет, не знала.

— Она была у него несколько раз.

Он выдержал паузу, знакомую Мэри так же хорошо, как и его манера говорить, не глядя на собеседника. Последовавший за паузой вопрос был адресован незримому третьему лицу; подобным небрежным тоном спрашивают, не видел ли кто затерявшейся дома книги.

— Она тебе никогда не рассказывала о нем?

Была бы в том необходимость, Мэри солгала бы сейчас впервые в жизни.

— Мы всегда беседовали только о работе. Кроме этого, у нас с ней мало общего.

— Когда она уедет, я вздохну с облегчением, — признался Уильямс. — Простить себе не могу, что выгородил ее перед генералом Лопесом. Думаю, полиция будет следить за ней, пока она не уедет. Нам не стоит часто встречаться с Элизабет Сейер. К сожалению, придется присутствовать на официальном открытии рудника вместе с сотрудниками «Благотворения», но после этого нам не следует бывать на людях рядом с ними.

Момент казался подходящим. Мэри так сильно сжала кулаки, что ногти врезались в кожу. Только она собралась открыть рот, как Грааль снова уткнулся в дневник.

— Я позвонил знакомому Шультца в Лос-Анджелес и рассказал ему о том состоянии, которое валяется тут под открытым небом, — я имею в виду древесину.

Он согласился дать ссуду в сто тысяч долларов для закупки лесопильного оборудования. Техника прибудет через месяц. Если до сих пор лес был для нас бесполезным побочным продуктом, то теперь он станет нашим главным делом.

— После распространения христианской веры, — уточнила Мэри.

— Лопес хочет, чтобы со следующего месяца мы взялись за индейцев накала. Он собирается выращивать кофе на их землях. Генерал предложил нам начать работу с сотней индейских семей. Мы должны познакомить их с основами христианства и нормами общежития. Я полагаю, если действовать напрямик, нам по силам решить поставленную задачу в три месяца.

— Но как мы успеем изучить их язык, если индейцы пробудут у нас так мало?

Невозможно, — ответил он. — Безусловно, невозможно.

— За три месяца мы не изучим его даже в объеме, необходимом для перевода «Отче наш».

— Да, — согласился он, — мы не успеем.

Грааль своим тоном напомнил Мэри владельца магазина в Лос-Экантосе, который пытался продать простенькую стиральную машину местного производства, не очень-то рассчитывая на успех.

— Мы должны исходить из наших возможностей.

В лучшем случае нам удастся познакомить индейцев с основами христианства и важнейшими заповедями, дать им представление о долге перед богом и перед ближними. Лопес подчеркнул, что для него важно время, а мы зависим от генерала. Я глубоко убежден, что, если мы достаточно тщательно продумаем методику работы, нам удастся спрямить путь к спасению индейцев.

— Сегодня я была в Ультрамуэрте, — сказала Мэри.

В первый момент ей показалось, что Грааль не расслышал ее слов.

— На руднике, — добавила она.

Уильямс отреагировал не сразу.

— Очень жаль, дорогая, что ты поехала туда одна. Лучше бы мы отправились на рудник вдвоем.

— Почему? — перебила она.

— Через день-другой, — продолжил он, — когда индейцы обживутся в лагере. Сейчас там беспорядок, неизбежный поначалу.

— Я не могла откладывать, — сказала Мэри. — Связаться с тобой не было возможности. Сегодня утром, когда я пришла в лечебницу, мне сообщили, что трех моих пациентов по ошибке отправили на рудник.

— Значит, они не так уж серьезно больны, дорогая. Мы с Гомером весьма тщательно просмотрели истории болезней.

— Они еще не успели оправиться от воспаления легких. Я поехала, чтобы вернуть их обратно. Ты скрыл от меня, что Ультрамуэрте — настоящий лагерь для заключенных.

— Ну что ты, дорогая. Какой же это лагерь для заключенных? Конечно, рудник обнесен забором из колючей проволоки, но ведь там ценное оборудование.

— У ворот меня остановил вооруженный охранник, он вел себя крайне грубо. В конце концов мне удалось поговорить с управляющим, неким мистером Фрезером. Тебе приходилось с ним встречаться?

— Всего несколько раз. Он показался мне способным человеком, у него хорошая репутация. Седрик Харгрейв знает его с давних пор.

— Этот Фрезер — страшный человек, — сказала Мэри. — Он не пытался скрыть своей неприязни. Когда я объяснила ему, что приехала за тремя пациентами, он рассмеялся мне в лицо. Кажется, он решил, что мое беспокойство за них — чистое лицемерие. Не тратя лишних слов, он дал мне понять, что считает нас вербовщиками рабочей силы для рудника. Он назвал миссию ловушкой для индейцев. Тут уж, боюсь, мне изменила выдержка.

— Да, его поведение возмутительно, — согласился Уильямс. — Правда, насколько я знаю, ему сейчас приходится нелегко. Но это не дает ему права распространять гнусную клевету. Я обязательно поговорю с ним.

— Он считает, что ты превосходно осведомлен о чудовищных условиях, в которых живут наши индейцы, и что тебе нет до них дела.

— Чудовищные условия? — повторил Уильямс. — Дом в самом деле сколочен на скорую руку, но ведь это только временное жилье. Меня заверили, что со временем лагерь станет образцовым.

В Мэри проснулся бунтарский дух.

— Сам-то ты его видел? — спросила она.

Впервые она подвергала сомнению его слова.

— Мне показывали помещения, но, должен признаться, тогда они еще не были заселены. Условия, конечно, не идеальные, но вполне сносные. Сначала будет немного тесновато, но скоро положение улучшится.

— Наши индейцы называют этот дом бараком.

Она умолкла, в памяти возникла картина, от которой на глаза навернулись слезы.

— Дом трехэтажный, на каждом этаже — по четырнадцать комнат, в каждой комнате — по три семьи.

Удобств никаких, нет даже воды. Нищета и грязь невероятные.

— Ты расстроила меня своим рассказом, — сказал Уильямс, — но я уверен, что это временные трудности.

— Я заметила мистеру Фрезеру, что нравственность неизбежно пострадает при таком скоплении людей обоих полов, а он ответил, что о нравственности в шахтерском лагере лучше забыть. Он даже предложил в будущем, когда число работающих возрастет, привозить туда женщин легкого поведения.

— Похоже, мистер Фрезер циник. Я не стал бы принимать его слова всерьез.

— Он сказал, что число жертв несчастных случаев составит за год, вероятно, процентов пятнадцать всех шахтеров.

— Сомневаюсь. Нс забывай, что у диких индейцев, живущих в горах, смертность еще выше.

— Но ведь это наши индейцы, — возразила Мэри. — Мы же отвечаем за них, разве ты не понимаешь?

— За их души, — сказал он, — отвечаем.

— А для меня их тела тоже кое-что значат, — призналась Мэри. — Должно быть, потому, что я врач.

Он удивленно посмотрел на нее. Много лет каждый из них формировал взгляды другого, притирал их к своим, и в итоге выработалось непоколебимое семейное кредо, теперешние отступления от которого не могли остаться незамеченными.

— Что бы ни случилось в дальнейшем, — сказал Уильямс, — мы спасли индейцев.

В его устах это звучало самым веским аргументом.

Мэри ошеломила мужа другим сокрушительным доводом:

— Ты знаешь, что индейцы предаются пьянству?

Уильямс оторопел.

— На руднике? — спросил он.

— Да, на руднике. Пьянство вошло у них в норму.

Одну пинту спиртного им выдают утром перед работой, а вторую — в конце рабочего дня. Мерзкое пойло из кукурузного пива, смешанного с ромом. Мистер Фрезер сказал, что условия работы так тяжелы, что без спиртного индейцам не выдержать. На обратном пути я зашла к мистеру Харгрейву, и он подтвердил, что то же самое творится на всех рудниках. Он сказал, что спаивание индейцев является составной частью политики, цель которой — довести их до полной деградации. Эта политика послужила одной из причин, по которой он, в прошлом горный инженер, бросил когда-то свою работу. На некоторых рудниках шахтерам ежедневно выдают порцию листьев коки. Индейцев одурманивают, доводят до скотского состояния всеми доступными средствами. Лишь бы они не поднимали головы.

Мэри взволнованно смотрела на мужа, губы ее дрожали, она ждала, что он скажет в ответ.

— Если индейцам и правда дают спиртное, я пойду к генералу Лопесу и попрошу его положить этому конец.

— А если он откажет?

Лицо Уильямса вспыхнуло раздражением и гневом, интуиция подсказала Мэри, что эти чувства обращены против нее. Через мгновение раздражение и гнев исчезли, на лице миссионера появилось почти вкрадчивое выражение.

— Это будет действительно прискорбно. Мне придется признать, что мы отброшены далеко назад.

— Почему бы не назвать это нашим поражением?

— Нет, это не поражение, — возразил Уильямс. — Какой бы тяжелой ни была сегодня жизнь индейцев, они спасены. Они обрели бесценное сокровище, которое никому у них не отнять.

Терпение Мэри иссякло, и она окончательно впала в ересь.

— Неужели спившийся, развращенный христианин лучше язычника, ведущего добропорядочную жизнь?

Потрясенный ее словами, миссионер снова почувствовал себя уверенно, к нему вернулась его неумолимая логика.

— Язычник в принципе не может вести добропорядочную жизнь. Если мы хоть на минуту допустим такую возможность, то всякий смысл нашей деятельности пропадет.

Обычно, говоря между собой, они не прибегали к затертым проповедническим штампам, но сейчас Уильямс почувствовал, что на него снизошло вдохновение.

— С индейцев не будет спрошено, — сказал он, — за те злоупотребления, жертвами которых они стали.

Если генерал Лопес не оправдает нашего доверия, он возьмет на душу большой грех.

Уильямс прочел на память отрывок из Евангелия!

«А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».[37]

— За судьбу индейцев отвечаем мы, а не генерал Лопес, — возразила Мэри. — Надо немедленно пойти к нему и заявить, что, если подобные злоупотребления не прекратятся, мы заберем индейцев.

— Ты требуешь невозможного, — сказал Уильямс.

— Если ты не в состоянии сделать это, я сама пойду к генералу.

— Даже Лопес не в силах остановить прогресс, — сказал миссионер. — Машина запущена, обратного хода нет. Затронуты интересы слишком многих людей.

Внезапно совсем рядом с открытым окном дурным насмешливым голосом прокричал козодой. Мэри вздрогнула.

Глава 18

Приближавшийся отъезд, связанные с ним хлопоты, а также сознание того, что так или иначе пребывание в Дос-Сантосе подходит к концу, — все это внезапно сделало мужчин нетерпеливыми и деятельными. Молоток и отвертка, валявшиеся на столе во время утреннего завтрака, были приметами близких перемен; запах сосновых щепок и стружки заглушал аромат кофе.

Харгрейв в присутствии Лиз и Хоуэла совершил символический акт — он подготовил к упаковке «Британскую энциклопедию», сложив стопками тома, ни разу, вероятно, не раскрытые с тех пор, как кто-то приобрел их много лет назад.

— Я получил энциклопедию в наследство от предпоследнего вице-консула, а ему она досталась от его предшественника. Никто, кажется, даже не потрудился расставить тома по полкам. Надеюсь, мне удастся сбагрить их моему старому другу Макларену Фрезеру.

Вырвавшийся у Харгрейва смешок свидетельствовал о том, что он не переоценивал свои шансы на успех.

— Когда-то мы оба проявляли большой интерес к экстрасенсорному восприятию, — нехотя добавил он, как бы прощаясь с чудачествами прошлого.

— Значит, вы все-таки надумали, — сказала Лиз Харгрейву.

— У меня нет выбора, раз мы сворачиваемся.

— Вы могли бы остаться до тех пор, пока Чарльз не выберет новое место.

— Честно говоря, мне, как и тебе, Лиз, надоело жить за границей. Пару дней назад я получил длинное послание от Сары. Дела у нее обстоят далеко не блестяще. Майлз уехал в Катманду, а Кристофера предложили забрать из школы. Похоже, требуется отцовская рука. Думаю провести год-другой в Хартлпуле, — хвастливо заявил Харгрейв. — Надеюсь, мне удастся отчалить через неделю после вас. Вы летите вечерним рейсом?

— Пятичасовым.

— Превосходно. Успеете посмотреть процессию.

— А стоит ее смотреть? — спросил Хоуэл.

— Еще бы, — заверил Харгрейв. — Вы за один раз увидите и севильскую страстную неделю, и индейское сборище, и религиозное празднество древних инков, и Лурд[38]. Потрясающая картина массового психоза.

Немые обретают дар речи, калеки отшвыривают свои костыли… Такое зрелище пропустить невозможно.

— А мы не опоздаем на самолет? — спросил Хоуэл.

— У нас будет уйма времени. Все закончится к полудню. Процессия выходит из собора в десять часов и движется до двенадцати. В полдень Лопес объявит себя президентом.

— Вы на самом деле считаете, что он сделает это?

— Я уверен. Все признаки налицо. Вообще говоря, мы вовремя собрались. Я смотрю в будущее без оптимизма.

— Неужели вам не тяжело уезжать, так и не доведя до конца ваши эксперименты, Седрик? — спросила Лиз.

— Должен признаться, мне жаль оставлять их незавершенными, — сказал Харгрейв. — Не сомневаюсь, что наилучшую всхожесть продемонстрирует «Сонора»[39]. Был у меня еще один план, о котором я вам не говорил, — орошать росой саженцы деревьев. Об этом способе знали еще древние римляне. Я решил не рекламировать его, пока не получу первые результаты.

А вообще-то, по правде говоря, здесь нам делать больше нечего. Взять, к примеру, эти кукурузные лепешки.

Мне они о многом говорят.

Он выковырял желток из второго яйца, аккуратно, любовно размазал его но поверхности сыроватой лепешки и сгладил неровности ложечкой.

— Судя по этим лепешкам, империя Уильямса рушится, а Дос-Сантос приходит в упадок. С тех пор как от Грааля сбежал повар, лепешки стали совсем не те.

Мария старается для нас изо всех сил, но она не знает какого-то секрета. Вы были здесь вчера вечером, когда дважды гас свет?

— Кто-то говорил мне, что Мэри собирается уйти от него, — сказал Хоуэл.

— Это я говорила. Я и представить себе не могла, что наступит день, когда Мэри откроет мне свою душу.

Ей все опротивело.

— И не удивительно, при таком-то муже, — подхватил Харгрейв. — Всем известно, что он заодно с Лопесом. Любопытно, что с ним станется, если Лопеса скинут, как это ни маловероятно.

— Мне кажется, последнюю каплю добавили их дети, — сказала Лиз. — Они приводили к себе домой индейских ребятишек из этого концлагеря, из Эсперансы, и играли с ними по часу в день. Когда Уильямс узнал об этом, он отправил индейских ребятишек вместе с родителями на рудник, а своих запер в комнате с кондиционером.

— Вот бедняжки, — сказал Хоуэл.

— Да, кстати о руднике, — вспомнил Харгрейв. — Меня немного беспокоит сегодняшняя церемония.

Рамон Браво будет представлять губернатора, а Макларен Фрезер сыграет роль хозяина. Я хочу поговорить с вами о нем. Он мой давнишний друг. Мне кажется, нам надо помочь ему.

— Он, кажется, здорово поддает? — спросила Лиз.

— Иногда он выпивает больше, чем ему можно. Вы с ним знакомы, Боб?

— Вероятно, я его видел, — ответил Хоуэл. — В баре. Если я не путаю его с кем-то другим, он тогда чуть не сцепился с барменом.

— Он высокий худощавый бородач, довольно неопрятный, — сказал Харгрейв.

— Да-да, он самый.

Фрезер поразительно походил на Харгрейва, оба они казались персонажами старинной пьесы из жизни в тропиках.

— Типичный моэмовский герой, — сказал Хоуэл. — Если он ни с кем не спорит, то кажется, будто он прислушивается к шуму дождя.

— Он необыкновенно добрый человек, — сказал Харгрейв.

Мягкие черты его лица в порыве воодушевления приобрели более энергичное выражение. Он словно расхваливал новую сельскохозяйственную культуру, готовый встретить скептически замечания собеседников.

— Добрый, но с тяжелым характером. Из-за этого ему порой приходится нелегко. Вечно готов в драку ввязаться. Мне кажется, он и этот рудник подходят друг другу. У рудника недобрая слава. Вероятно, никто другой не согласился там работать.

— Мэри Уильямс говорила мне о Фрезере, — сказала Лиз. — Более грубого человека она в жизни не встречала.

— Фрезер терпеть не может миссионеров. Он управлял рудником в Росарио, когда те земли перешли к капуцинам. Раньше там были баптисты. Капуцины публично высекли всех шахтеров, обращенных ранее в баптизм. Если капуцинам требовалась бесплатная рабочая сила, они просто приходили на рудник и забирали часть шахтеров.

— Я с трудом верю в подобные истории.

— Спросите Фрезера. Оп их знает великое множество.

— Я дождаться не могу, когда он познакомится с Уильямсом, — сказала Лиз.

— К сожалению, их встреча может плохо кончиться для Фрезера, — заметил Харгрейв. — Оп вовсе не хочет никого оскорбить, просто говорит, что думает. Мне кажется, это весьма похвальное качество. И редкое.

К сожалению, из-за него у Фрезера часто случаются неприятности. Его выслали из Панамы за то, что он публично оскорбил человека. Он повздорил с троюродным братом президента. Учтите, сейчас Фрезеру приходится нелегко. Макларей говорит, что его здорово подвели с этим рудником. Там все обстоит гораздо хуже, чем он предполагал.

Вздохнув, Харгрейв заключил:

— Он нигде не пускает корни. Сегодня он здесь, завтра там. Человеку нужен дом, якорь, он должен ощущать неразрывную связь со своим окружением.

— Прием по случаю открытия рудника готовится пышный, — сказал Хоуэл.

— Похоже, он закончится резней, — сказал Харгрейв. — Если уж так обязательно устраивать торжество, то зачем делать это на руднике? Кто-нибудь из вас бывал в Ультрамуэрте?

Хоуэл и Лиз покачали головами.

— Название соответствует действительности — это место и правда страшнее смерти[40]. Фрезер утверждает, что такой ужасной дыры он за всю свою шахтерскую жизнь не видывал, а он не склонен к преувеличениям. Его электрик через два дня после приезда в приступе депрессии вскрыл вены на руках. Там особая атмосфера. Воздух насыщен серой. Когда-то в Ультрамуэрте работали только заключенные. Пару раз случались обвалы. Добыча возобновлена только неделю назад, а уже произошло полдюжины серьезных несчастных случаев.

— Вы о таких вещах нигде не услышите, — сказала Лиз. — Газеты скрывают правду.

— Им не разрешают, — пояснил Харгрейв. — Есть специальное распоряжение не публиковать материалы, которые могут подорвать доверие народа к правительству. Запрещено печатать сообщения о преступлениях и несчастных случаях. Однако вы не можете пожаловаться на недостаток сенсаций. Читали в сегодняшнем выпуске «Эль Диарио» большое интервью с группой лиц, видевших, как у изображения Святой Девы двигались зрачки?

Он вздохнул.

— Да, чуть не забыл. Недавно я столкнулся с Чавесом, редактором «Эль Диарио». Он готовит страшную липу. На рудник привезут подставных шахтеров со счастливыми, улыбающимися лицами и сфотографируют их во время беседы с высокими гостями. Настоящих шахтеров на время запрут, чтобы они не попались на глаза. Фрезер хоть и алкоголик, но все же истинный шотландец и пресвитерианин, я достаточно хорошо знаю его, чтобы сказать: он этого не потерпит.

Чавес похвастался передо мной своей затеей, она кажется ему очень остроумной.

— А чем мы можем помочь? — спросил Хоуэл.

— К сожалению, не знаю. Придется ориентироваться по обстановке. Если бы нам удалось увести Фрезера в сторонку, отвлечь его, не дать ему увидеть то, что происходит…

Глава 19

Комплекс рудничных построек в Ультрамуэрте спроектировал тот же чудаковатый архитектор, который придал одной из окраин Лос-Ремедиоса, удаленной от побережья на несколько сот миль, вид приморского района. Архитектор питал слабость к железнодорожным вокзалам, и те немногие индустриальные здания. проектировать которые ему поручали, он приближал по внешнему виду к вокзалам.

Главное здание было выстроено из желтого кирпича, закупленного по высокой цене в Панаме и доставленного морским путем. Готические окна пропускали в комнату поток солнечных лучей, и в те времена, когда еще не существовало кондиционеров, персонал работал при температуре, редко опускавшейся ниже сорока градусов по Цельсию. Излишне просторный вестибюль в центре здания переходил в стилизованную железнодорожную платформу, и в 1905 году миниатюрный поезд несколько недель возил управляющего от одного объекта рудника к другому, пока не взорвался паровой котел, который так и не заменили. «Эль Диарио», освещавшая открытие рудника, писала, что в первой поездке высокопоставленные городские чиновники сопровождали управляющего — он был одет в зеленую форму старшего машиниста колумбийской государственной железной дороги; дополнением к мундиру служил цилиндр. В заметке сообщалось, что рейс, совершавшийся ранним вечером, был прерван из-за появления множества летучих мышей. Газета, льстя национальному пристрастию к оригинальным выдумкам, вовсю расхваливала проект.

Хоуэл, Харгрейв и Лиз, приехавшие на прием вместе с Уильямсами, тут Же отделились от них. Хоуэл и Лиз расположились возле высокого узкого окна.

С трех сторон их окружили колумбийцы, потягивавшие немецкое шампанское или виски, которое наливали из бутылок с нелепыми этикетками; все женщины выглядели прелестно, лица мужчин отличались благородством и невозмутимостью — таков был результат безжалостного отбора, обрекавшего некрасивых на бесплодие. В лесу росло множество орхидей, но зал украсили бутонами роз, доставленных из США; за розы было уплачено пятьсот долларов. Легкий щекочущий ноздри запах двуокиси серы, стоявший в Ультрамуэрте, заглушили дезодорантом — его расходовали не скупясь. За окном открывался безжизненный пейзаж — виднелись металлические конструкции, трава, напоминавшая морские водоросли, чахлые деревья, которые росли на скудных клочках земли среди пластов руды.

С веток, словно плоды, свисали многочисленные летучие мыши, дожидавшиеся вечерней охоты на насекомых, которыми славилась Ультрамуэрте. Было душно.

— Уильямс какой-то притихший, — заметил Хоуэл.

— Они расходятся, — сказала Лиз. — Это дело решенное. Мэри призналась мне, что больше так жить она не в силах. Ей кажется, что Грааль меняется прямо на глазах. Ты слыхал о попугаях? Кто-то свернул им шеи. Мэри говорит, он плакал, как дитя. Она впервые видела Уильямса в слезах.

— Чем-то эти попугаи всегда напоминали мне его самого, — сказал Хоуэл.

— Когда появится автобус? — спросила Лиз.

— Он должен был приехать вскоре после нас.

— Значит, опаздывает.

— Автобусы здесь вечно опаздывают.

— Мэри сказала, что она не хочет долго оставаться на руднике, — сообщила Лиз. — Она вообще не хотела ехать. Сколько сейчас времени?

Хоуэл посмотрел на часы.

— Почти четверть седьмого.

— Как ты думаешь, не могли мы проглядеть автобус? — спросила Лиз.

— Нет, — ответил он. — Мне видна отсюда большая часть стоянки, его там нет.

Хоуэл повернул голову, чтобы лучше видеть; лучи предзакатного солнца скользили по запыленному стеклу. Среди прочих машин Хоуэл заметил джип Уильямса.

— Да, к сожалению, нашего автобуса еще нет.

— Скорее всего, в семь часов Уильямсы уедут. Что же нам делать?

— А что мы можем сделать?

— Пожалуйста, выйди и посмотри, — попросила Лиз, — Вдруг автобус стоит где-нибудь, а мы его не видим. Мне это ожидание действует на нервы.

— Ладно, — согласился Хоуэл, — но ты оставайся тут. Если подойдет Уильямс, постарайся, чтобы он держался подальше от окна, не то он увидит свою машину.

— Не задерживайся, — попросила Лиз. — Я места себе не нахожу.

— Принести тебе еще шампанского?

— Нет, возвращайся скорей.

Хоуэл вышел на площадку перед зданием, где стояло десятка два машин, в том числе и джип; за машинами присматривал худощавый негр с допотопной винтовкой системы «маузер» на плече. Солнце, нависшее над деревьями, золотило ландшафт. Вдали пронзительно вскрикнула птица, замычала лягушка-бык. Из громкоговорителя вырвалась на мгновение неразборчивая речь.

Хоуэл быстро прошел на задний двор, где ржавел миниатюрный паровоз, свидетель рождения шахты; его трубу плотно обвил вьюнок. Хоуэл вернулся обратно и уже собирался войти в здание, но тут он заметил на фоне свинцовых гор движущуюся точку. Это был автобус, ему оставалось сделать тридцать-сорок крутых поворотов на протяжении последних трех миль, отделявших его от Ультрамуэрте.

Хоуэл вернулся к Лиз.

— Можешь успокоиться. Автобус едет. Примерно через четверть часа будет здесь.

— Пока все идет чудесно, — сказала Лиз.

— Нам остается надеяться на лучшее.

— Интересно, как они поступят с охранником, — сказала Лиз.

— Наверно, заморочат ему голову. У него вид придурка.

— Я дрожу, как осиновый лист.

— Со стороны это совсем не заметно.

— Какая жара, — сказала она, — или мне кажется?

— Действительно жарко, — согласился Хоуэл. — В помещении даже жарче, чем на улице. Вероятно, кондиционер сломался.

На висках и подбородке у Хоуэла выступили капли пота.

— Нельзя ли попросить их включить вентиляторы?

Хоуэл остановил официанта, проходившего мимо, и указал на вентилятор.

— No funciona[41], — ответил тот.

— Еще десять минут, и я окончательно расплавлюсь, — пожаловалась Лиз. — Ты не видишь автобуса?

— Нет, обожди немного. К нам идет Седрик. Перестань выглядывать в окно.

Харгрейв пробрался к ним через толпу. В окружении безукоризненно одетых людей он казался едва ли не пугалом. Пот блестящими ручейками стекал по его лицу, но настроение у него было отличное.

— Все складывается прекрасно, — сообщил он. — Фрезер не может покинуть шахту, поэтому гостей принимает Билл Хакет, его помощник. Отличный парень.

Он сейчас разговаривает с Рамоном Браво. Пойдемте, я вас познакомлю.

Лиз повернулась к окну, но Хоуэл подтолкнул ее вперед. В этот момент он заметил автобус, двигавшийся в облаке пыли. Он подпрыгивал на последних ухабах дороги, на его боках красовался выведенный крупными буквами рекламный призыв покупать больше аспирина, обращенный ко всему свету; подъехав, автобус остановился перед воротами.

— Автобус пришел, — шепнул Хоуэл.

Рамон Браво и в зрелые годы сохранил подтянутость и стройность, его смуглая кожа эффектно контрастировала с совершенно седыми волосами; он разговаривал о рудничных делах с Биллом Хакетом, помощником управляющего, подвижным кокни, жестикулировавшим, как грек. Рядом с Браво стояла необыкновенно красивая девушка, индеанка-кечуа; она постоянно улыбалась, но не раскрывала рта. Браво, не меняя выражения лица, поднес руку Лиз к губам. Хоуэл знал от Харгрейва, что помощник губернатора в юности был бедным пастухом и, вступив в армию, сделал карьеру отчасти благодаря поэтическому таланту — такое порой случалось.

Хакет объяснял Браво рудничные проблемы.

— Честно говоря, шахта находится в аварийном состоянии. Здесь все надо перестраивать. А индейцы и так истощены. Фрезеру их прислал миссионер. Это смахивает на торговлю рабами. Бедный Фрезер ничего не может поделать.

Хакет почувствовал перемену в атмосфере, обернулся и увидел Уильямсов, обсуждавших между собой нечто важное; их голосов не было слышно.

— Это, кажется, он и есть, — сказал Хакет.

— Какие бы разногласия ни возникали между нами, — говорил Уильямс жене, — ради миссии мы не должны показывать их на людях.

— Для меня наша миссия больше не существует, — сказала Мэри.

— В таком случае ради успеха евангелизации.

— Я потеряла уверенность в правоте этого дела, — призналась Мэри. — Мне начинает казаться, что у нас разная вера. Не забывай, я согласилась поехать в Ультрамуэрте лишь при условии, что мы пробудем здесь не более получаса.

— Сейчас нам надо подойти к Браво и поговорить с ним, — сказал Уильямс. — Очень жаль, что генерал назначил своим помощником именно его. Если Браво когда-нибудь займет пост губернатора, он тотчас от нас избавится. Я чувствую, полковник терпеть нас не может.

— Многие нас не любят, — сказала Мэри. — Используют, но не любят. В лучшем случае считают нас неизбежным злом. Если что-нибудь случится, во всем обвинят нас.

— Сейчас мы должны поговорить с полковником, — настаивал Уильямс. — Если мы не подойдем к нему, это будет выглядеть странно. Постарайся быть приветливой.

Харгрейв отвел Хоуэла в сторону.

— Мне, наверно, следует сходить к Фрезеру и посмотреть, нельзя ли ему чем-нибудь помочь. Он, кажется, угодил в затруднительное положение.

Он провел пальцем по лбу и горестно вздохнул.

— Напрасно не отменили этот прием. Должно быть, снова генератор вышел из строя.

Харгрейв ушел, еле приметно кивнув оставшимся.

К группе присоединились Уильямсы.

Хакет лишал помощника губернатора последних надежд, связанных с будущим рудника.

— Значительно увеличить со временем добычу руды? Но каким образом? Не понимаю, как можно было поверить в такие сказки. Для этого надо совсем не разбираться в горном деле.

Нахмурив брови, он выбрасывал фразы безразличным тоном простодушного стража порядка, дающего показания в полицейском суде по какому-то пустячному делу.

— Вы меня сильно огорчили, — сказал Браво.

У полковника были проницательные глаза, он обладал даром улавливать малейшую неискренность, ее любой, даже самый незначительный, признак; изучая из-под длинных светлых ресниц лицо Хакета, Браво не находил в нем следов фальши.

— Нам сообщили иные сведения, — добавил помощник губернатора.

— Это и рудником-то назвать нельзя, — жаловался Хакет. — Просто дыры в земле. Направление шахтного ствола выбрано ошибочно. Не совпадает с направлением рудоносного пласта. Все сделано наобум.

Скомканные слова вылетали рубленой лондонской скороговоркой, напоминавшей арабскую речь, а жесты Хакета выражали крайнее презрение. Отведя Мэри ненадолго в сторону, Лиз сочувственно коснулась ее руки. Молодая индеанка молча улыбнулась всем сразу своей широкой пустой улыбкой. Говорили, будто Браво вызволил ее из борделя.

Официант поднес шампанского. Хоуэл сказал:

— Я, кажется, оставил свой бокал.

Он отошел к окну. Автобус проехал через ворота и остановился, из него вышли шесть пассажиров. Люди, одетые в рабочие костюмы разного покроя, несли рюкзаки и ящики с инструментами. Любой из них мог быть механиком. Хоуэл начал волноваться. «Я-то ничем не рискую», — успокаивал он себя, но нервное напряжение не спадало. Из громкоговорителя снова стали разноситься далекие булькающие звуки, приглушенные оконным стеклом.

Хоуэл вернулся к Лиз.

— Что-нибудь уже произошло? — спросила она шепотом.

— Пока нет.

Уильямс бросился спасать свой авторитет. На лице его появилась приветливая улыбка коммерсанта.

— Это все верно, но есть же очевидный выход — разработка лавами. Я только что звонил генералу Лопесу, он сообщил мне, что оборудование стоимостью в миллион долларов уже выслано. Полное оснащение для лавы с конвейерами.

— Вы собираетесь заливать новое вино в старые мехи, — сказал Хакет. — Как ни обновляй технику, а от присутствия сульфита в грунте не избавишься. Температура в шахте всегда выше тридцати пяти градусов.

Он говорил безразличным тоном, будто речь шла о марке сигарет, не вызывавшей у него восторга.

— Мне кажется, это очень жарко, — сказал Браво.

— И влажность высока. Правильная вентиляция может улучшить микроклимат. Но нам не справиться с поверхностными водами, а они проникают в шахту и превращают сульфит в сернистую кислоту. Все металлические части разрушаются из-за коррозии. Например, забравшись на лестницу, вы не можете быть уверены в том, что она не развалится и вы не сломаете ноги. Это район недавней вулканической активности.

Через подошву выработки просачивается вода, температура которой пятьдесят градусов.

— Вы могли бы повторить генералу Лопесу все, что рассказали мне?

— Я бы ему и не то рассказал, если бы он захотел меня выслушать, — сказал Хакет. — В шахте скапливается двуокись углерода и сероводород, а мы не успеваем их откачивать. На прошлой неделе основной генератор, питающий насос, вышел из строя, и несколько человек задохнулись. Сейчас мы задействовали вспомогательный генератор. Пришлось прекратить подачу электроэнергии в это здание. Поэтому нет света и не работают кондиционеры.

Запасы его равнодушия истощились, он скорчил гримасу отчаяния, продемонстрировав неправильный прикус.

Возможно, все объяснялось игрой воображения, но Хоуэлу показалось, что духота подземных галерей и туннелей проникла через толщу породы и заполнила собой комнату. Рука Лиз была горячей и влажной, а по рубашке Хоуэла, вокруг подмышек, расплывались мокрые пятна. Даже терпеливые колумбийцы, стоявшие неподалеку, начали негромко жаловаться друг другу. Едкий серный запах пробился сквозь завесу ландышевого дезодоранта, и Хоуэл заметил темную кайму на лепестках розовых бутонов, стоявших в ближайшей вазе. Он взялся рукой за ворот рубашки, незаметно потянул его, и кнопка расстегнулась. Пожилой колумбиец сдержанно закашлял в платок. Внезапно Лиз стала шептать Хоуэлу на ухо, заглушая сухие вопросы Браво и бурные возражения Уильямса.

— Мэри хочет уехать. Подумай, как ее задержать. — Ногти Лиз впились Хоуэлу в руку. — Мне дурно. Что же делать?

— Постарайся увести ее отсюда, — ответил Хоуэл. — Найди предлог. Спроси ее, где пункт первой помощи. Она с радостью воспользуется поводом уйти.

Если дело вообще получится, оно займет не более десяти минут.

Появились официанты с зажженными свечами, и Хоуэл, незаметно отойдя в сторону, окольным путем направился к окну. Ему удалось разглядеть только темные очертания машин. В пебе над сараем напротив окна Хоуэл заметил розоватый отсвет, искры носились в воздухе, словно жуки-светляки. Позже он не мог вспомнить, что началось раньше — паника в зале или вой сирены. Послышались негромкие жалобные крики перепуганных женщин. Кто-то произнес звучным голосом: «Senoras у Senores[42]» пытаясь успокоить людей, но волнение лишь усилилось, упали свечи, крики перешли в визг, все бросились к выходу.

Хоуэл нашел Лиз на улице, в широком проходе между сараями, среди людей, которые метались в дымной тьме, рассекаемой лучами прожекторов, точно солдаты после захлебнувшейся атаки. Сюда же высыпали и покинутые газетчиком растерянные подставные «шахтеры» в блестящих касках и новехоньких брюках из дангери[43], и молоденькие девицы, приехавшие декламировать стихи о процветании, которое принесет стране рудник, девицы бегали с жалобными криками в поисках наставницы.

Из дыма появился Харгрейв в мокрой почерневшей одежде.

— Насосы снова отказали, а шахтеры обезумели с перепугу, — сказал он. — Нескольких мы вытащили, сейчас они находятся за внутренней оградой, которой обнесена сама шахта. Они вооружены мачете. Индейцы, должно быть, добрались до запасов спиртного. Ранили охранника. Я пытался ему помочь. — Харгрейв громко икнул. — Никто не видел Браво? Он, вероятно, сможет что-нибудь сделать. Если бы только мы могли поговорить с индейцами! Один бог ведает, сколько еще людей осталось в шахте. Индейцы подожгли постройки.

— Где Фрезер? — спросил Хоуэл.

— Когда я видел его последний раз, он пытался провести спасательный отряд в шахту. Для этого надо пройти за ограду, но там индейцы. Мы вытащили из шахты нескольких пострадавших, но женщины выхватили их у нас и унесли в свой барак, вон в тот. Когда мы попытались войти в него, они нас исцарапали. — Он снова громко икнул.

— Меня они впустят, — сказала Лиз. — Пойду посмотрю, не могу ли я чем-нибудь помочь.

— Тебе понадобится перевязочный материал и шины. Медикаменты для оказания первой помощи. Из чего бы сделать шины? Там есть люди с переломами рук и ног. Все они в тяжелом состоянии.

Неподалеку в горящем сарае глухо взорвалась бочка с маслом, и лицо Харгрейва озарилось красным светом, точно от стыда. Он содрал с себя рубашку и стал рвать ее на узкие полосы, Хоуэл последовал его примеру.

Глава 20

Часовой снял с ворот цепь, приподнял створки, толкнул их, и они распахнулись. Автобус, сдав назад, резко остановился, водитель включил первую скорость и въехал в образовавшийся просвет. На территории лагеря он развернулся, сделав полукруг, и встал возле ворот, готовый выехать. Водитель выключил зажигание, снял солнечные очки, вытер пот с лица и выбрался из кабины.

Последним из шести пассажиров вышел Хуан Саймон, двадцатидвухлетний недоучившийся студент юридического факультета, который нанялся в гараж и работал там весьма усердно. На Саймоне были темно-синие штаны из дангери с вышитой на кармане эмблемой «Тексако», черные футбольные бутсы с белыми вставками, на шее у него развевался платок с цветами футбольной команды Лос-Ремедиоса. За восемнадцать месяцев Саймон превратился в настоящего механика, он усвоил не только профессиональные навыки, но и образ мыслей, манеру поведения, привычки и остроумную лаконичную речь простого колумбийского труженика. Нахальства ему было не занимать, и он не без удовольствия использовал этот дар.

Столь серьезное задание ему доверили впервые.

Саймон обратился к водителю:

— Долго ты стоять будешь?

Водитель вынул часы:

— Еще минут пять.

— У меня тут дело есть. Задержись на полчаса.

Водитель покачал головой, как бы говоря: как бы там ни было, а через пять минут я все равно уеду.

Саймон решил, что сумма в двадцать песо заставит его изменить свое решение. Двое пассажиров, возбужденно разговаривая, поднялись в автобус, а водитель пошел переброситься парой слов с часовым у ворот.

Саймон закинул на плечо ремень сумки с инструментами, дошел до автостоянки, отыскал там джип и обнаружил, что спецномера, чего он и опасался, крепились к массивной скобе, отвернуть которую, не поддомкрачивая автомобиль, было непросто. Саймон и тут не изменил своему стилю. Он заметил в пятидесяти ярдах негра-охранника, скрывавшегося за рядом бочек с маслом. Охранник знал, что на руднике начались волнения, и ему не хотелось рисковать жизнью.

Саймон окликнул негра:

— Не подсобишь мне?

— Извините. Это запрещено. Я на посту.

Саймону пришла в голову новая идея. Может быть, ему удастся одолжить на время домкрат у водителя автобуса и уговорить его подождать. Можно поступить и так: открыть дверцу машины одним из трех ключей, которые он носил с собой, — какой-то из них всегда подходил к любой дверце, — а затем завести машину, замкнуть определенные провода, если ему не удастся подобрать ключа к замку зажигания, и уехать. Этот план был более рискованным, но и более простым, и ого единственным недостатком было то, что угон машины немедленно обнаружат и сообщат о нем по телефону в полицию. Саймон ободрил себя тем, что если в Лос-Ремедиосе не работает добрая половина автоматов, то за городом вообще трудно найти исправный телефон. Он подошел к часовому:

— Где тут телефон?

Часовой засмеялся:

— У нас такой роскоши отроду не видали.

Саймон угостил его сигаретой и направился назад к джипу. Водитель автобуса, уже сидевший за рулем, окликнул его:

— Ну что, едешь ты или нет?

Саймон отмахнулся. Он уже нащупал в своей сумке связку ключей.

Фрезер стоял спиной к воротам внутренней ограды и не пропускал помощника губернатора. Браво держался спокойно, с достоинством.

— Я представляю здесь правительство, — сказал он. — Приказываю пропустить меня.

Взбешенный Фрезер закусил губу. Он только что опустошил полфляги виски, по если это как-то подействовало на него, то лишь отрезвляюще. Он разозлился не на шутку.

— Убирайтесь отсюда, — сказал он, — куда хотите.

Здесь я хозяин. Мне вас не жалко, но если вы войдете и вас там убьют, на меня всех собак навешают.

Они находились неподалеку от входа в мрачную пещеру, на черных стенах которой играли неяркие блики света. Над головами на фоне сумеречного небосвода проносились летучие мыши величиной с ворону. Метисы из спасательной команды, вооруженные фонарями, дрожали от страха. На стенах пещеры виднелись нарисованные фигурки людей эпохи палеолита. Их обнаженные тела были закрашены золой.

Уильямс прорвался сквозь взволнованную толпу.

Мэри бежала чуть поодаль. Некоторые спасатели знали его, так как раньше служили в Эсперапсе, они расступились перед миссионером, точно овцы. Широкоплечий, слегка ссутулившийся, со стиснутыми кулаками, словно могучий спортсмен, готовый броситься в игру, он подошел к Браво и Фрезеру.

— Я думаю, что смогу справиться с ними, — заявил он.

— Вы пришли вовремя, — сказал помощник губернатора. — Пожалуйста, поговорите с индейцами. Объясните им, что их соплеменники заблудились в темноте и все еще находятся под землей. Никто их не обидит. Мы хотим только спуститься в забой и вывести шахтеров.

— Я обязательно скажу это, мистер Браво, — пообещал Уильямс.

Он выпрямился, поднял руки, точно дирижер перед оркестром, и начал говорить своим мощным звучным голосом. Такой голос вырабатывали миссионеры-стажеры в ходе многочасовых выступлений перед критически настроенной аудиторией — они должны были научиться завоевывать ее, прежде чем их выпустят в мир; голос Уильямса бросал вызов возмутителям спокойствия и требовал подчинения. Фразы накатывались, как волны, чуть ли не в ритме песнопений.

Фрезер перебил его:

— Вы объяснили им? Что вы говорите?

— Прежде всего я проповедую им слово Господа нашего, — ответил Уильямс. — Я призываю грешников к покаянию и смирению. Я говорю им, что кровь Иисуса очищает от всех грехов.

— У нас нет времени на это, — сказал Фрезер. — Люди задохнутся. Хватит городить чушь — скажите им, что произошел несчастный случай, что это вовсе не было никаким наказанием, что это вовсе не преддверье ада. Он с ненавистью смотрел на Уильямса.

«Миссионер хуже самого развращенного политикана, — подумал Фрезер, — он безжалостен, как наемный убийца». — Кончайте проповедовать, скажите, что произошел несчастный случай. — Он закричал: — Скажите же, что это просто несчастный случай!

— В этом мире не бывает просто несчастных случаев, — сказал Уильямс. — Все предопределено волей божьей. Все, кроме греха.

— Уберите его с глаз моих, не то я ему врежу, — сказал Фрезер.

Он поднял сжатый кулак и опустил его: безучастный вид Уильямса погасил вспышку ненависти. Уильямс не замечал его, как может не замечать человек маленькую тявкающую собачонку.

— Мистер Браво, — сказал миссионер, — может быть, вы позволите мне навести порядок моими средствами? Я призывал их к раскаянию, но, поскольку они не откликнулись, предлагаю применить другую тактику. На руднике работают полдюжины моих бывших старост. Если вы позволите мне сказать им слово, я уверен, они без труда наведут порядок.

— Пожалуйста, сделайте то, о чем я вас просил, — сказал Браво, — объясните им, что случилось. Будет лучше, если вы поговорите с их шаманом.

— У них нет шамана. Шаманы не допускаются в миссию.

— У них всегда есть шаман, — возразил Браво.

— Даже если бы он и был, я как христианский проповедник не могу иметь с ним никаких дел.

Внезапно Мэри отошла от них и направилась к ограде. Она спросила что-то на языке чоло, и тут же индейцы ответили ей гортанным звуком. Из толпы обнаженных индейцев вышел маленький высохший старик, его вытолкнули на центр. Он выглядел нелепо в старомодной изношенной сорочке с большим количеством складок и пуговиц — такие сорочки надевали в торжественных случаях белые колумбийцы.

— Вот этот человек, — сказал Браво, — и есть шаман. А теперь объясните ему, что случилось, и попросите разрешения пройти.

Мэри заговорила снова, и старик ответил едва различимым бормотанием. Он опустил голову и затрясся, точно в лихорадке.

— Он разрешает, — сказала Мэри, — но первой должна пройти я.

— Это невозможно, — сказал Уильямс, — об этом не может быть и речи.

— Я пойду одна, — сказала Мэри, — все будет в порядке… Мистер Фрезер, откройте, пожалуйста, ворота.

Фрезер вынул ключи из кармана и стал открывать ворота. Другой рукой он взялся за флягу, висевшую на бедре.

— Я пойду с вами, — сказал он.

— Не беспокойтесь, — сказала Мэри. — Мне нечего бояться этого старика, он мой пациент.

Она прошла внутрь.

— Модесто, — позвала она, протягивая руку, и старик вышел ей навстречу. Они недолго поговорили, и Мэри обернулась назад.

— Теперь и вы можете пройти, — сказала она Фрезеру.

Уильямс расстался с Мэри незадолго до полуночи.

Они постояли минуту, ничего не говоря друг другу. Их заливал лунный свет, который пробивался сквозь клочья облаков. Рудник обессилел, притих, и теперь над ним раздавались лишь навевавшие тоску крики козодоя.

— Мне надо идти обратно, — сказала Мэри.

— Я пойду с тобой. Я тоже могу чем-то помочь.

— Сейчас мне лучше побыть с ними одной.

— После такого долгого и плодотворного сотрудничества ты не можешь пойти мне навстречу?

— Если ты о миссии — да, не могу. После всего, что я видела сегодня вечером, я не останусь, даже не упрашивай. Единственное, на что я согласна, не увозить детей к себе. Как мы договаривались, они могут ехать к твоей матери, у нее им будет хорошо. Пока индейцы нуждаются в медицинской помощи, я не покину их.

Ветер, приносивший с собой запах серы, взвыл в рифленом железе крыш.

— Это же гиблое место, — сказал он.

— Нам обоим было безразлично, где жить и работать, — возразила она, — пока мы верили, что нужны людям.

— Неужели ты не считаешь больше своим долгом донести до индейцев слово Господа? — Он отказывался ей верить.

— У меня на это не останется времени, — сказала Мэри, — я буду слишком занята заботами об их несчастных израненных телах.

Он стиснул ее руку, молча отвернулся и направился к стоянке. В любую минуту его отчаяние могло прорваться гневом. Он решил, что стал жертвой коммунистического заговора, организованного Браво, — полковник, вне всякого сомнения, был замаскировавшимся коммунистом. Теперь коммунистами казались ему все — и так называемые либералы, и сторонники земельных реформ, и сотрудники организаций вроде «Благотворения» — такие организации служили, по его мнению, ширмой для международных коммунистических агентств, — и добрая часть служителей римско-католической церкви, в которую проникли красные, захватившие власть в Ватикане. Он недооценивал их коварство, целеустремленность, их дьявольскую выдержку. Они развратили своими теориями даже его собственную жену. Им удалось настроить против него даже Мэри.

Уильямс остановился на мгновение, кулаки его сжались, губы задрожали; он осознал положение, в которое попал. «Кто-то должен предупредить Лопеса, — подумал он. — Кто-то должен сказать генералу, что его окружают коммунисты, что даже помощник губернатора — красный». Он пойдет к Лопесу немедленно. Этой же ночью. Приняв решение, он обрел твердость, почувствовал, что к нему возвращается прежний, бойцовский настрой. Что ж, раз войны не миновать, говорил он себе, еще посмотрим, кто победит. Он быстро дошел до стоянки и замер, не веря своим глазам. Затем он бросился к часовому, который спал возле ворот, закутавшись в шерстяное одеяло.

Двумя часами ранее Саймон пригнал джип Уильямса к одинокой лачуге в пригороде Лос-Ремедиоса, где он забрал Кандидо Росаса, также одетого в комбинезон механика. Затем они выехали на дорогу, ведущую в Сосиего.

При встрече на лице Росаса появилось некое подобие слабой безумной улыбки, но он не произнес ни слова. Через десять минут на выезде из пригорода показался дорожный пикет.

— Буэнависта, — сказал Саймон. — Опустите голову ниже.

Росас, казалось, ничего не слышал. Он сидел скрючившись, прикрывая рукой нижнюю часть лица. Саймон подумал, не испугался ли он. Раньше Саймону не доводилось видеть Росаса, но он слышал о его мужестве и находчивости. Он был разочарован, видя перед собой сломленного человека.

Возле шлагбаума он затормозил и выключил фары.

— Сделайте вид, что спите, — сказал он Росасу.

К вечеру движение затихало, и у пикета не было машин. Двое солдат развлекались с неряшливой девчонкой в мини-юбке, а третий лежал на кровати возле домика. Его руку лизала кошка.

— Что бы ни произошло, оставайтесь в машине.

В крайнем случае я постараюсь прорваться. От вас все равно проку мало.

Росас ничего не ответил, но его пальцы сомкнулись на рукоятке тупорылого пистолета в кармане. Если дела обернутся совсем худо и не останется никакой надежды на спасение, он вытащит его и выстрелит себе в рот, в нёбо. Только не в висок, не раз учили его. Из шести человек, стрелявших в висок, один оставался в живых. Росаса знобило, мочевой пузырь пронзала резкая боль.

Саймон поставил машину на обочину, и через несколько минут один из солдат, возившихся с девчонкой, освободился и подошел к ним с планшетом.

— Откуда? — спросил он.

— Из гаража Ла Фаворита.

— Куда?

— В мастерскую Толлера Висенте.

— Цель поездки?

— Нам надо заменить глушитель.

— Так поздно?

— Мастерская открыта до двенадцати часов.

— Документы, — потребовал солдат. У него было короткое туловище, крупная голова карлика с печальными глазами и невероятно кривые ноги. В его отсутствие возня с девчонкой приняла более серьезный характер, и он все время оглядывался.

Саймон протянул водительские права и удостоверение личности с фотографией. «Это для меня конец, — подумал он. — Теперь только горы».

— Что с твоим приятелем? — спросил солдат.

— Он заснул. У пего был тяжелый день.

— У тебя нет документов на эту машину, — сказал солдат.

— Чего?

— На ней спецномера. Это не твоя машина.

— Мы ее обслуживаем, — сказал Саймон. — Как любая машина, она иногда ломается. Как нам быть, если надо исправить тормоза или рулевое управление?

Владелец должен оставаться при ней, вот как.

— Я исполняю приказ начальника.

— Кто твой начальник?

— Оскар Мартинес. Из гаража Ла Перла.

— Он сейчас там?

— Должен быть.

— Номер телефона?

— 48332. Ты еще пожалеешь, что связался со мной.

— Жди здесь, — сказал солдат.

Он заковылял к невысокому столику возле дороги, на котором стоял полевой телефон устаревшего образца. Когда он обернулся, девчонка уже высвободилась и оправляла на себе одежду, но то, что он успел увидеть, вызвало у него обиду. Проходя мимо спящей суки, он пнул ее так, что та отлетела на середину дороги. Скуля, сука убежала, солдат плюнул с отвращением ей вслед и поднял трубку. Саймон вынул из кармана револьвер девятимиллиметрового калибра, взвел курок, сиял с предохранителя и положил обратно. Он находился в приподнятом настроении. Солдат стоял, прижав трубку к уху, — линия, как обычно, была отключена. Он не знал, как поступить. Ему следовало зайти в домик и доложить об этом подозрительном случае сержанту, но все внимание сержанта было сосредоточено на шлюхе и бутылке рома. Солдат знал, что излишнее служебное рвение не вознаграждается.

Он положил трубку и вернулся к машине.

— Сколько времени займет ремонт?

— Примерно час.

— Ладно, проезжай.

Он пошел открывать шлагбаум. Саймон бросил ему сигарету и быстро проехал под поднятым брусом. Радостно и уверенно он нажал на педаль газа и погнал машину, удерживая ее в заносе на поворотах, иногда он замечал, как сжимается Росас во время наиболее рискованных виражей, из которых Саймон легко выходил.

«Слава богу, со мной все в порядке, — подумал Саймон. — Мои нервы это выдерживают». Ему было интересно, что делали с Росасом в тюрьме, и он хотел спросить его; но в движении существовали свои строгие правила. Никаких вопросов, никаких ответов.

Саймон знал — иногда допрос начинался с того, что человека, прежде чем задать ему первый вопрос, кастрировали наполовину. Бывший товарищ по кличке Тарзан показал однажды Саймону, что осталось у него от половых органов, и движение было вынуждено казнить его как предателя. Аргументация звучала так: ему отрезали лишь одну железу, следовательно, он пошел с ними на сговор, чтобы сохранить вторую.

На поворотах Росаса бросало из стороны в сторону.

— Устали? — спросил его Саймон.

— Все в порядке.

Правда ли, что после кастрации голос становится тонким, или это очередная шутка? Голос Росаса был хоть и слабым, но довольно низким. По последним слухам, американские советники, работавшие в полиции, привезли с собой новое электронное устройство, которое при воздействии на мозг давало тот же эффект, что и лоботомия — у человека пропадало желание сопротивляться. Саймону показалось, что именно это и случилось с Росасом. Его вытащили через дыру в тюремной стене, перебив стражу из автоматов, но когда-то неистовый Росас уже был превращен в безвольную тряпку. Партизан потряс его сломленный вид, неподвижный взгляд, восковая бледность кожи. Что с ним сделали?

— Куда мы едем? — выдавил из себя Росас.

— В большую деревню вниз по этой дороге.

— А потом?

— Не знаю. Мне знать не положено.

— Я хочу пить.

— Потерпите несколько минут.

Приехав в Сосиего, Саймон поначалу хотел спрятать машину и пойти к Садику пешком. Но он подумал: какой в этом смысл? Все равно в таком месте все обо всем знают. Он постучался к Садику в дверь; внутри залаяла собака, расшумелись, закудахтали куры.

Садик вышел в пижаме, с ружьем в руках.

— Я Икарус, — сказал Саймон. — Я привез груз.

Он подтолкнул Росаса вперед.

— Это Мазепа.

— Почему никто не предупредил меня о вашем приезде? — проворчал Садик. Он опустил ружье.

— Не было времени, — ответил Саймон. — Дайте ему воды. Он хочет пить.

Садик принес воду в кружке, Росас взял ее и стал пить. Руки у пего тряслись, вода стекала с уголков рта. Садик и Саймон переглянулись.

— Как вы добрались сюда?

— На машине миссионера. Она на улице.

С тревогой в голосе Садик сказал:

— Никто не приказывал вам угонять машину.

— Другого выхода не было. Мне пришлось действовать на свой страх и риск.

— Знает ли миссионер, что машина угнана?

— Теперь уже знает.

— Кто-нибудь вас здесь видел?

— Все видели.

— Вы понимаете, что натворили? — спросил Садик. — Это место для нас загублено.

— Вы и так тут засиделись, — сказал Саймон.

Садик скрылся за занавеской, разбудил жену, приказал ей встать и одеть детей, собрать самые необходимые вещи, какие они смогут унести с собой, включая трехдневный запас пищи, и приготовиться к уходу.

Он вышел к Росасу:

— Дайте мне вашу одежду. Вы можете надеть это. — Он протянул ему рубашку и брюки.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Длительный переход выдержите?

— Если это необходимо.

Садик повернулся к Саймону:

— Вы вернётесь в Лос-Ремедиос.

— Мне теперь туда путь заказан, — ответил Саймон. — Мне надо скрыться. На пикете записали все мои данные.

— Если вы поторопитесь, то, возможно, еще успеете проскочить, — сказал Садик. — Вы возьмете пассажира. Его надо доставить в город любой ценой.

— Если им сообщили об угоне машины, я ничего не смогу сделать.

— Вы не должны были ее угонять, — сказал Садик, — раз вам приказали только снять номера. Я думаю, вас за это накажут. И поделом… Дайте мне комбинезон, — сказал он Росасу. — Слава богу, хоть размер подходит.

Взяв комбинезон и фонарь, он вышел на задворки черным ходом. На задворках стояла большая клетка со спящим детенышем ягуара. Под клеткой находились люк и лестница, ведущая в подземелье. Садик отодвинул клетку, ягуар проснулся и зарычал. Загремев болтом, которым запиралась крышка люка, он поднял ее, посветил фонарем вниз и свистнул.

— Просыпайтесь, — сказал он. — Пора уходить.

Борда отозвался: «Иду», — и вскоре Садик услышал его шаги, увидел отсвет масляной лампы на степах подземелья. «У меня есть еще час, — подумал он. — Не забыть бы выпустить живность».

Глава 21

В воскресенье собор был переполнен прихожанами, которые пришли послушать проповедь на тему «Блаженны кроткие, ибо они унаследуют землю»[44], подсказанную строкой из Евангелия. Проповеди отца Альберто, дразнившие правительство, приобрели популярность — они котировались в среде пресыщенных богачей на уровне корриды с хорошим мексиканским матадором. Дополнительный наряд полиции боролся с пробками возле собора, помогал парковать громадные американские лимузины. Городская знать приходила рано и не оставляла ни одного свободного места, а после службы верхушка общества устраивала коктейли, где с веселым изумлением обсуждала нападки отца Альберто. Когда священник был особенно резок, все говорили, что сегодня он в ударе, что спектакль удался на славу. Люди, близкие к епископу, просили его не лишать их развлечения и не утихомиривать отца Альберто, по епископ уже колебался.

Начало проповеди не предвещало ничего интересного. Оно было слишком сухим и никого не трогало.

Отец Альберто приводил цифры, которые ничего не говорили аудитории и не производили на нее впечатления. Никто не оспаривал того факта, что три процента населения владеют шестьюдесятью процентами земли.

Никто не отрицал, что большая часть народа необразованна, страдает от болезней и эксплуатации, терпит нужду и обречена на раннюю смерть. Эти общие места нагоняли скуку на людей, ждавших чего-нибудь сногсшибательного. Отец Альберто говорил, что тех денег, которые в среднем богатая семья расходует на традиционную майскую праздничную нугу[45], хватило бы в среднем на месячное питание бедной семьи.

Большая часть аудитории стояла на позиции консерваторов, которые признавали, что все обстоит именно так, как говорит священник, но считали существующее положение частью непостижимого божьего промысла.

Согласно расхожему доводу, бедняки и нищета необходимы хотя бы для того, чтобы богатые могли упражняться в щедрости. «Собаки бросаются на нищих, белые истребляют индейцев или превращают их в рабов», — говорил священник своим прихожанам, а они подавляли зевоту в ожидании фейерверка остроумия.

Отец Альберто, сделав паузу, обвел взглядом безукоризненно одетых мужчин и женщин, увешанных драгоценностями, — все они сидели со скучающими лицами.

Они рассчитывали на большее. Они ждали, когда священник назовет их, как он это делал раньше, ханжами — порождениями ехидны. Отец Альберто продолжил проповедь. Его голос, спокойный и негромкий, едва долетал до задних рядов. «Кроткие, — сказал он, — унаследуют землю».

— Они унаследуют землю, — повторил он, — но людям, которые ведут их за собой, которые отвоевывают для них то, что должно принадлежать кротким, самим не следует быть такими. Кротких поведут за собой студенты и священники, они будут сражаться бок о бок везде, где им придется сражаться, — на улицах или при необходимости в горах — против капитализма, этого Молоха, ставшего в наше время врагом христианства.

Епископ, сообщил отец Альберто собравшимся, попросил его прочитать проповедь, которая должна была стать заключительной, на тему «Революция без насилия», но священник почувствовал, что не в состоянии сделать этого.

— Христос велел нам подставлять собственную щеку, — сказал отец Альберто, — но он не велел уговаривать наших ближних подставлять свои щеки. Религия не должна обезоруживать тех, кого угнетают и истребляют.

— Протест, не приносящий плодов, изживает сам себя, — продолжал священник. — Протест питается надеждой, пусть даже далекой. Протестующему должна быть оставлена хоть маленькая толика веры в грядущие перемены к лучшему, в возможность убедить злых людей отвратиться от творимого ими зла. Если же надежды на это нет, если наш протест уходит в пустоту, то слова «революция без насилия» из бессмысленного лозунга превращаются в нечто более опасное. Они становятся умышленным обманом, изобретенным специалистами по психологической войне для того, чтобы угнетенные сложили оружие.

Его голос набрал силу.

— Отныне религия перестает быть опиумом для народа. Сам папа Павел благословил бы вооруженное восстание, если бы его убедили в том, что другого способа избавить бедняков от угнетения пет.

Когда отец Альберто сошел с кафедры, его охватило отчаяние. Прихожане с невозмутимым видом чинно рассаживались по автомобилям, должно быть предвкушая веселое застолье, благодатные объятия перин в полумраке спален, зашторенных на время сиесты…

И зачем только он пытался достучаться до них? Он ведь сам сказал им, что протест, не приносящий плодов, изживает себя. Его проповеди были, несомненно, столь же бесполезны, как и лозунг: «Революция без насилия».

Полковник Арана, отсидев всю проповедь в первом ряду, сам записал ее от начала до конца на магнитофон, и вскоре пленку прокрутили епископу, а копию отослали архиепископу в Боготу. Судьба отца Альберто должна была решиться в ближайшие дни. В понедельник он получил ответ от последней, пятой по счету, организации, к которой он обращался за помощью.

«Латиноамериканский комитет лиги борьбы за права человека сожалеет…» Днем ректор «Высшей школы», где священник читал аспирантам курс английской литературы, вызвал его к себе в кабинет. Тепло поздравив отца Альберто с проповедью, он сказал, что многое в ней тронуло его, но затем ректор признался, что семьи некоторых аспирантов, слушающих лекции по английской литературе, оказывают на него давление.

«Может быть, пока все не уляжется…» — сказал ректор, и отец Альберто понял его. На следующий день епископ сообщил отцу Альберто о решении архиепископа освободить его от обязанностей священника и отозвать в Боготу, где ему будет предоставлена работа в аппарате управления епархией.

— Надеюсь, — сказал епископ, — когда-нибудь вы еще вернетесь.

Выйдя из резиденции епископа и направившись в свой кабинет при соборе, отец Альберто принял решение никуда не уезжать, забаррикадироваться дома и спровоцировать применение силы. У него зародился смутный безрассудный план обороны, которую он займет, превратив с помощью засовов и оконных решеток принадлежащие ему комнаты на последнем этаже старого дома в неприступную цитадель; оттуда он будет совершать неожиданные набеги на собор и проповедовать хотя бы немногим случайно оказавшимся там прихожанам и своим почитателям правду, которую с таким пренебрежением отвергли их духовные отцы.

Вечером, когда стемнело, он спустился на улицу и вошел в собор через боковую дверь. Вскоре ему удалось собрать небольшую группу людей — здесь было несколько человек: старуха, что присматривала за личными часовнями, сторож, церковный служка, женщина, продававшая возле главного входа почтовые открытки, какие-то несчастные, которые забрели в собор якобы для молитвы и расположились тут на ночлег, не обошлось и без шпика — он следовал за отцом Альберто по пятам с того момента, как священник вышел из своего кабинета, — шпик стоял в глубине и старался запомнить все слово в слово. Отец Альберто заявил, что пришло время сказать НЕТ. «На свете живут миллионы таких же людей, как вы, — говорил священник своим слушателям, — и все, что требуется сделать, если вы хотите побороть бессердечие властей, — это встать плечом к плечу и дружно сказать НЕТ». Немногочисленная паства слушала с огромным вниманием и принимала призыв священника всей душой. Отец Альберто велел всем, кто присутствовал, собрать своих друзей и привести их сюда завтра вечером в это же время. Ему уже мерещился собор, заполненный кроткими и смиренными.

Утром, на рассвете, священника разбудил вчерашний полицейский, который предельно вежливо попросил его собрать вещи и через час быть готовым к отъезду. Полицейский получил указание посадить отца Альберто на самолет, следующий в Боготу восьмичасовым рейсом.

— А если я стану сопротивляться?

— Будьте благоразумны, отец. Вам нет смысла сопротивляться. Это не арест. Мне приказано только проследить, чтобы вы сели на самолет.

Отец Альберто подошел к окну и увидел внизу рабочих, возводивших на краю площади трибуны для предстоящей церемонии. Окно находилось на высоте не менее двадцати футов. Полицейский придвинул стул к двери и сел. «Он прав — сопротивляться бессмысленно», — подумал священник. Он понял, что его деятельность в Лос-Ремедиосе подошла к концу.

— Вы тоже рабочий человек, — сказал отец Альберто полицейскому. — Вас тоже эксплуатируют. Может быть, вам живется лучше, чем большей части рабочего класса, но и вы едва сводите концы с концами.

— Что же вы предлагаете Мне делать?

— Бросьте свою службу. Найдите достойную, приличную работу.

— Может быть, вы подскажете мне, где ее отыскать, отец? Я только выполняю приказы. Ответственность несут те, кто их отдает. Я согласен, что было бы неплохо иметь возможность сказать НЕТ, но стоит мне сказать НЕТ, и мои дети — а у меня их пять — останутся без куска хлеба.

По дороге в аэропорт они продолжили разговор.

— Отец, вы сами должны были понять, что рано или поздно вам придется уехать. Ваше присутствие терпели, пока положение оставалось относительно стабильным, но как только партизаны появились снова, сразу стало ясно, что вам придется покинуть город.

— Какие партизаны? Разве газеты не сообщали, что партизаны ликвидированы? — спросил отец Альберто.

— Ликвидированы те, что пришли из Эквадора.

Я говорю о новой группе — городские юнцы, которые подались в Кебрадас. Час от часу не легче. Конца этому не видно.

— Вас ждут тяжелые времена. Не хотел бы я оказаться на вашем месте, когда начнется настоящая революция.

В аэропорту многие здоровались с отцом Альберто, а некоторые узнавали и его спутника. К полицейскому люди были настроены явно враждебно — сознание того, что скоро они улетят отсюда, давало им смелость отпускать в его адрес оскорбительные замечания. Регистратор у стойки, обратив внимание на то, что билет отца Альберто был только в одну сторону, поделился этим известием с коллегами, обсудил его, и оно полетело от одного служащего к другому; вскоре к священнику подошел носильщик, который взвешивал его багаж.

— Отец, нам всем жаль с вами расставаться. Когда вы вернетесь?

— К сожалению, нескоро, — ответил отец Альберто. — Меня посылают в далекое путешествие. Поправить здоровье.

Он улыбнулся, и носильщик покачал головой.

Полицейский, смущенный неприкрытой враждебностью людей, их недружелюбными взглядами и словами, изо всех сил старался показать, что свобода отца Альберто ничем не стеснена. Он пересел на дальний от священника конец скамейки и уткнулся в газету.

Отец Альберто встал и направился в туалет, полицейский опустил газету и лишь посмотрел ему вслед.

Отец Альберто раскрыл окно туалета. Внизу, в запущенном садике, росли чахлые розы, а несколькими ярдами дальше вытянулась вдоль тротуара вереница такси, водители которых рассчитывали растрясти кошельки пассажиров прибывающего самолета. Забравшись на подоконник, священник сумел протиснуться наружу. Он быстро подошел к ближайшему такси.

— Как называется деревня возле Кебрадаса?

— Сосиего.

— Ах, да, конечно, Сосиего. Отвезите меня туда.

Минутой позже он похлопал водителя по плечу.

— Вы знаете какую-нибудь оружейную лавку?

— Знаю дюжину. Что вам нужно? — спросил водитель.

— Обыкновенное охотничье ружье. Без всяких премудростей. Что-нибудь подходящее для охоты на ягуара.

— Я отвезу вас к одному моему знакомому, — сказал водитель. — Если вы хотите купить доброе охотничье ружье, лучше вам нигде не сыскать.

Глава 22

Старик чоло за три дня довел Борду до Кебрадаса, дававшего приют беглецам со времен инков; в горах Борда отыскал охотника, который должен был отвести его к некоему «арабу». Садик неделю скрывал Борду у себя, а затем снабдил его подложными документами на имя квалифицированного строительного рабочего, родившегося в Летисии в 1950 году.

— По прибытии в Лос-Ремедиос вам приказано отправиться к подрядчику Миронесу. Вы будете его новым верхолазом — он давно подыскивает себе рабочего этой специальности.

При проезде через пикет на обратном пути все прошло гладко, и самоуверенный, охваченный эйфорией Саймон не смог удержаться от соблазна не торопясь побалагурить с солдатом, напоминавшим карлика.

Отъехав от пикета на такое расстояние, что солдаты уже не могли их видеть, Саймон свернул с дороги, спрятал джип среди деревьев, а оставшуюся часть пути они проделали пешком.

Эту ночь Борда провел в доме Миронеса, а на другой день бразильца привели в какую-то комнату для разговора с человеком, которого он так и не увидел, — голос доносился из-за ширмы.

— Поскольку дело не терпит отлагательства, — сказал незнакомец, — у вас есть основания работать в праздничный день. Несколько черепиц уже свалилось с крыши, это опасно для прохожих. Ваш пропуск обеспечивает проход в любую часть собора в любое время, а еще вам дадут ключ от двери, за которой находится лестница, ведущая на колокольню. Чтобы дать время служащим собора привыкнуть к вашему присутствию, начните работу как можно раньше. С собой возьмите только новую черепицу, раствор и инструменты. Оружие будет лежать в колокольне на основной перекладине, к которой подвешен колокол. Вы не должны появляться там до половины двенадцатого.

Дедам ныне живущих людей японская ширма казалась роскошным приобретением, но с годами ее материал выцвел и обветшал, как и прочие детали убранства этой убогой комнатушки — стершаяся хромировка предметов в стиле модерн, пластмассовые поверхности «под кожу», лампада, горевшая перед изображением полной мадонны в одежде блеклых голубых и зеленых тонов. У двоих мужчин, которые привели Борду и сели по обеим сторонам от него, засунув руки в карманы курток, были лица типичных гангстеров. «Серьезные ребята», — подумал бразилец.

Человек за ширмой сменил позу, шелк натянулся.

Что-то в его голосе не нравилось Борде. Он ожидал, что они по-товарищески, как мужчина с мужчиной обсудят предстоящую операцию, но этот человек своим елейным голосом напоминал Борде актера, рекламирующего шоколад с телеэкрана, — он вкрадчиво, ненавязчиво приглашал к опасности, преподносил ее как привилегию.

— Сознание того, что вы действуете не в одиночку, что тысячи невидимых друзей стоят за вашей спиной, поможет вам спокойно и уверенно выполнить это революционное задание.

Борда понимал: это реклама одиночества. Одиночества в шоколадной облатке.

— Мы не пожалели ни времени, ни сил на разработку надежного плана вашего отхода.

«Я им нужен только на один раз, — подумал Борда. — Меня отдадут на съедение волкам».

— А теперь, наверно, — сказал человек за ширмой, — стоит пробежаться еще раз по деталям — мы должны быть уверены, что ничего не упустили.

Глава 23

Величественный крестный ход, совершаемый в Лос-Ремедиосе ежегодно в первый день мая, служил поводом для определения общественного положения граждан, их места в иерархии; каждый заявлял о своем статусе на год. Человеку четко указывали его положение, отводя ему определенное место в процессии, а все остальные, кто смотрел на крестный ход со стороны, не имели вовсе никакого статуса. В течение двенадцати месяцев люди строили козни, пускали в ход все свои связи, метались от одного блока к другому в попытках приблизиться к голове процессии, но, поскольку интриговать приходилось осторожно и скрытно, заметные продвижения вперед случались редко. Четких критериев отбора не существовало. Во главе процессии обычно шествовали ультраконсерваторы с безупречной генеалогией, но были там и просто богачи. Дамы из сестринской общины Священного Терновника, которые шатались под тяжестью массивных подсвечников с незажженными свечами, занимали свое место за иконой лишь в том случае, если их положение было подкреплено хотя бы несколькими сотнями песо, лежавшими в банке. Если семья одной из этих женщин разорялась, то женщину рано или поздно перемещали назад и присоединяли к сестрам из общины Пяти Священных Ран, но при этом все же ставили впереди жены агента «Дженерал моторс», самого состоятельного человека Лос-Ремедиоса. Члены могущественных древних родов жили в целом скромно и непритязательно; люди, чьи предки приплыли из Испании вместе с Писарро[46] чтобы разграбить страну, раз в год в течение этих двух часов упивались славой, шествуя с поднятыми головами, в то время когда прочие преклоняли колена.

В этот день всех охватывала напускная удаль, по традиции люди чуть ли не с религиозным фанатизмом отдавали себя во власть случая. Раз в году, первого мая, каждый становился игроком. Важные спорные вопросы решались раз и навсегда при помощи монетки, женщины раскладывали пасьянс, чтобы узнать, стоит ли уйти от мужа или завести любовника, мужчины вовсю играли на фондовой бирже. В барах, когда приходила пора расплачиваться, случаи решал, как платить — вдвое больше, чем положено, или ничего.

Только в этот день на рыночной площади разрешалось ставить лотки со сладостями — дети могли выиграть сладости, играя в кости.

Это был день Святой Девы Лос-Ремедиоса — румяной рябоватой куклы в пелеринке, украшенной драгоценными камнями; Святая Дева совершала короткое путешествие по улицам, а истеричная толпа видела в ней западное подобие Шивы, бога сотворения и смерти. А еще это был день губернатора — чернь судила о губернаторе по тому, как он совершал обряд; в этот день все могли увидеть его, когда он шел в одиночестве, непосредственно за паланкином с Девой, чуть впереди своего помощника и старшего члена кабинета.

Философ Мигель де Гонгора, предшественник Лопеса по губернаторскому креслу, заметил как-то, что по своей организации, по чувствам, которые она пробуждала, церемония напоминала корриду; в роли матадора выступал губернатор, а мнение толпы о нем определялось его стилем и техникой исполнения обряда. Де Гонгора писал в своих мемуарах, что жители Лос-Ремедиоса готовы терпеть тиранию губернатора, если в этот день он оправдал их надежды.

Тридцатого апреля, вскоре после полудня, генералу Лопесу неожиданно нанес визит шеф полиции, полковник Арана. Арана, которого провели к губернатору, как всегда, без формальностей и проволочек, застал Лопеса в тот момент, когда он во второй раз читал сообщение о несчастье на руднике. Для генерала день начался с неприятностей. На рассвете его разбудили, чтобы известить о беде в Ультрамуэрте, а затем, через час, как только он вошел в свой кабинет, его любимая вещь, картина «Похищение Елены», написанная по стеклу, свалилась со степы и разбилась вдребезги. Генерал увидел в этом дурное предзнаменование. Он снова читал: общее число жертв неизвестно… работы остановлены… пострадавшим срочно оказывается помощь.

Адъютант, сопровождавший Арану, передал генералу второй выпуск «Эль Диарио». Свободное пространство, оставшееся в первом оттиске после того, как цензор выбросил осторожное сообщение о несчастье, было заполнено подробностями баскетбольного матча. Генерал с раздражением заметил, что по чьей-то оплошности на странице осталась фотография, на которой с глупым видом улыбались шахтеры и которая теперь не имела никакого отношения к публикуемым материалам.

Арана принес тревожные вести. Утром в связи с похищением автомобиля американского миссионера Грааля Уильямса был арестован молодой человек по имени Хуан Саймон. Саймон признался, что машиной с номерами армейской контрразведки воспользовались для того, чтобы вывезти из города партизанского лидера Кандидо Росаса, недавно бежавшего из тюрьмы. Росас был доставлен в Сосиего, в дом Мустафы Садика, торговца ливанского происхождения; имелись все основания думать, что Садик — агент партизан и что ускользнувший из-под надзора отец Альберто тоже отправился к ним, Когда полиция, посланная в Сосиего, прибыла на место, Садика и след простыл. Саймон также показал, что в Лос-Ремедиос он вернулся вместе с человеком, который не назвал себя, но описание его внешности и заметный бразильский акцент указывают на то, что это был Орландо Борда, сопровождавший банду, которую недавно уничтожили в Каямбо.

Глядя в записную книжку, Арана перечислил некоторые факты из биографии Борды. В 1968 году Борда ездил в Уругвай в качестве капитана бразильской сборной по стрельбе. В 1969 году ему предложили заняться подготовкой национальной олимпийской команды, но он был арестован и обвинен в похищении человека.

В том же году бежал из тюрьмы Сан-Паулу. Считалось, что после этого он был замешан в нескольких похищениях и ограблениях банков, которые совершали подпольные организации. На данном этапе Арана счел необходимым довести до сведения генерала общее мнение своих сотрудников, что в ближайшее время не следует исключать возможность хорошо организованной покушения на жизнь губернатора.

Слушая шефа полиции, генерал решил, что он, наверно, поступил все же правильно, оставив Арану при себе, хотя и собирался избавиться от него. «Нет, — подумал он, — больше нельзя допускать, чтобы меня даже мысленно связывали с ним. Нас начинают путать, в народе говорят, что губернатор сам изобретает орудия пыток, сам дает команду „пли!“ при расстрелах. Жаль, что искусством подавления владеют только психопаты». Лопес с отвращением наблюдал за подобострастно улыбавшимся Араной. Один из тайных агентов Лопеса сообщил ему, что Арана причастен к порнобизнесу. Генерал, действуя совершенно бессознательно, разорвал под столом записку с донесением агента на клочки. Это был поступок, знаменательный для его теперешнего настроения.

И все же хорошо, что он оставил Арану. Опыт подсказывал Лопесу, что гуманный полицейский плохо справляется со своими обязанностями. Генерал искренне ждал того дня, когда аппарат подавления, необходимый полицейскому государству, наконец-то будет ликвидирован. Он считал, что люди тина Арапы, полезные в период, когда объединение страны требует жесткой дисциплины, сами приближают этот день.

Если, как полагал Арана, Борда прибыл в Лос-Ремедиос с заданием убить генерала, единственный вполне удобный случай для этого представится во время завтрашней церемонии. Арана предлагал на выбор одну из следующих предосторожностей.

Первая альтернатива — именно ее Арана считал наиболее предпочтительной — состояла в отмене крестного хода, так как церемония, признался полковник, не позволяла полиции принять необходимые меры безопасности. Лопес покачал головой. Это будет воспринято как бедствие. Темные крестьяне, рабы атавистических дедовских традиций, потеряют надежду на урожай. Они даже не станут сеять. Генерал напомнил Аране, что за всю историю города крестный ход был отменен лишь один раз, когда церемония совпала с сильным землетрясением.

В таком случае, спросил Арапа, не согласится ли генерал окружить себя телохранителями?

Лопес отверг и это предложение. Так не поступали даже в худшие дни насилия, когда губернатор — а им неизбежно становился член консервативной партии — служил объектом ненависти либералов, составлявших сорок процентов населения. Лопес не возражал против того, чтобы Арана расставил вооруженных полицейских в штатском, если ему удастся набрать нужное количество, по обеим сторонам дороги через каждые пять метров, и отдал приказ очистить от людей крыши. Но идти за Святой Девой он будет один. Генерал сказал, что, помимо других соображений, он руководствуется и тем, что появление телохранителей в голове процессии нарушит тонко отрегулированный социальный механизм церемонии и будет воспринято знатными горожанами как оскорбление, поскольку они будут вынуждены идти позади полицейских, которых не считают за людей.

Наконец, Арана предложил изменить в последний момент, без предупреждения, путь следования процессии. Обычно процессия шествовала по лабиринту узких улочек в центре города, а ее ход замедлялся черепашьим шагом самой старой аристократки с самым тяжелым подсвечником; Арана предложил направить крестный ход по современным магистралям, где можно будет сдерживать толпу на приличном расстоянии и вся церемония ускорится.

Генерал снова возразил. Это, сказал он, лишит церемонию смысла, который состоит в том, чтобы дать возможность покровительнице города посмотреть на своих подопечных, а им — увидеть ее. Он напомнил Аране о тысячах граждан, которые уплатили немалые деньги за лучшие места у окоп или на балконах, рекламируемые последние три месяца, — каково же будет их разочарование, когда они на рассвете займут места и ничего не увидят. Если в городе есть человек, готовящий политическое убийство, то у Арапы остается двадцать четыре часа, чтобы найти его, сказал Лопес. Нарушать традицию нельзя.

Генерал, как обычно, в одиночестве выпил за ленчем кофе с диетическими сухариками, после чего прилег на час в затемненной комнате и попытался — на этот раз, правда, не совсем успешно — отрешиться от всех тревог и забот с помощью специальной методики.

В три тридцать он встал и быстро направился в кабинет, где прочел несколько отчетов и подписал ряд бумаг, а в четыре часа Лопес вызвал к себе начальника городского гарнизона.

Полковник Фигероа знал все о запланированном перевороте, который должен был произойти сразу после окончания церемонии, через десять минут после того, как Деву внесут в собор и она займет свое постоянное место.

Полковник не был стойким приверженцем ни одной из двух партий, когда-то он считал себя либералом, но уже давно находился в услужении у консерваторов, которым принадлежала власть в департаменте. Фигероа пытался преодолеть комплекс неполноценности и в то же время растравлял его, все свободное время гоняя на быстроходном катере по небольшому озеру в окрестностях Лос-Ремедиоса, и, хотя сам он не мог решиться на что-то значительное, исполняя приказы, он действовал четко и безукоризненно.

Фигероа подтвердил, что трое неблагонадежных офицеров отосланы в отпуск, что гарнизон приведен в боевую готовность и содержится в казармах на военном положении. Пять старых танков «Шерман» будут переброшены в стратегически важные точки города; Лопес знал, что стоит ему попросить дополнительную информацию, как полковник обрушит на него поток сведений об их экипажах и вооружении. Поручив руководство операцией Фигероа, генерал мог не опасаться, что танкам не хватит горючего или боеприпасов. Полковник сообщил, что все «Молнии» ударной тройки — они казались музейными экспонатами — тщательно проверены, подготовлены к полетам и стоят наготове в аэропорту. В определенный час они поднимутся в воздух, будут летать над крышами, и, как выразился Фигероа, уже одно их присутствие сделает людей покладистыми.

Фигероа заверил генерала, что кровопролития удастся избежать. В двенадцать часов пятнадцать минут по радио передадут национальный гимн и сообщение об успехе восстания. Это послужит сигналом к действию для друзей Лопеса в столице, где произойдет такой же безболезненный переворот. Единственным человеком, вызывавшим смутное недоверие, был помощник губернатора; все, кто пытался выяснить его позицию, отметили, что Рамон Браво держится с загадочным безразличием. «Но он — единственный либерал среди сотни консерваторов, у него нет ни власти, ни поддержки», — сказал Фигероа.

Полковник провел у губернатора два часа. Лопес обсудил с ним и одобрил все детали завтрашней операции. После его ухода генералу оставалось только ждать, и он впервые в жизни занервничал. Всю свою жизнь он уверенно продвигался вперед, потому что заряд несокрушимого трезвого оптимизма давал ему преимущество перед соперниками, склонными, как многие колумбийцы, к самокопанию и неверию в свои силы.

Генерал привык отмахиваться от мелких неудач и именно поэтому не научился противостоять таким серьезным ударам, как несчастье на руднике, на который возлагались большие надежды. Сейчас Лопес почувствовал, как ои одинок. У человека такого положения нет друзей, от которых можно не таить свои слабости.

Люди из ближайшего окружения сами отталкивали его своим подобострастием и стремлением извлечь из отношений с ним личную выгоду. Лишенный дружеской поддержки и одобрения, Лопес в который раз ощутил потребность в подсказке свыше.

Генерал надел поношенный хлопчатобумажный костюм, нашел измятую панаму, нацепил очки с затемненными стеклами, и через несколько минут уже ехал в «опеле» старой модели по дороге в Буэнависту — так он поступал уже не раз. Лопеса можно было принять за разорившегося лавочника, а в кармане у него лежали документы на имя некоего хирурга-стоматолога.

На пикете при въезде в Буэнависту солдат обошелся с ним весьма бесцеремонно, он сорвал с Лопеса очки и пристально посмотрел ему в лицо, отчасти вернув генералу утраченное спокойствие.

Конечным пунктом поездки была хижина, расположенная в самом убогом, пользующемся дурной славой районе этого городка; в хижине жил индейский брухо — знахарь и предсказатель, к услугам которого прибегали многие белые. Подъехав, генерал заметил несколько стоявших неподалеку роскошных автомобилей, и ему пришлось дожидаться своей очереди, пока шаман не отпустил клиентов, которые прибыли раньше, наконец появилась женщина с зобом и провела его внутрь. Шаман, а им был старик с лисьей мордочкой, одетый в засаленную куртку из акульей кожи — куртки такого фасона обычно носят саксофонисты, — ждал его, сидя среди отвратительного хлама, служившего колдуну для его ремесла. Подумав, что вошедшему нужно средство от импотенции, он стал прикидывать, сколько он сможет взять с него за банку адского варева, которое он давал в таких случаях, но, посмотрев на Лопеса во второй раз и увидев его вблизи, шаман разволновался не на шутку. Лопес объяснил шаману, что пришел не за снадобьем и не ради заклинания, он хочет узнать, что его ждет, и шаман, неистово дрожа, подтолкнул к нему коробку и предложил выбрать «судьбу».

Лопес понял, что ему дали выбрать одну из тех бумажек, какие печатались в округе тысячами — их вкладывали в пачки сигарет и жевательной резинки, что продаются в автоматах, их вытаскивали канарейки, которых носили в клетках слепые — монополисты дешевого гадания.; Эти предсказания составлялись в расчете на реалистов, израсходовавших все запасы надежды, они были сформулированы в негативной форме, в них гораздо чаще говорилось о предательстве или беде, чем о любви или невероятном счастье.

Генерал распечатал свою «судьбу», он знал, что найдет в ней мало утешительного. Он ожидал, что ему посоветуют остерегаться романтических приключений, не отправляться в путешествия, не давать денег в долг и не вкладывать их в дело, ничего не покупать и не продавать — одним словом, избегать всяких действий.

Но, обнаружив, что ему достался совершенно чистый клочок бумаги, Лопес невольно содрогнулся. Так вот, значит, каков был приговор фортуны — пустота. Шаман, корча, точно в судороге, гримасы, с пеной на губах, пытался выхватить бумажку из его рук, объясняя, что за сегодняшний день такое уже случалось два или три раза, что все дело в неисправности печатной машины. Он упрашивал Лопеса выбрать «судьбу» во второй раз, но генерал покачал головой, аккуратно свернул бумажку и положил ее в карман. Он вышел, шаман следовал за ним по пятам, умоляя попытаться еще раз.

«Узнал ли он меня, а если нет, то что прочел он в моем лице?» — спрашивал себя генерал.

Оставалось только одно средство, и Лопес от шамана сразу отправился в собор, который был переполнен членами разных братств и большими семейными группами, голоса людей сливались в негромкий гул, а несколько тысяч свечей, горевших в полумраке, создавали эффектную контрастную мозаику.

Эта гудящая толпа собралась на церемонии, которыми отмечался канун крестного хода. Вначале было «Благословение огня» — вполне благопристойное христианское шаманство, которое нередко совершалось в испанских церквах, а здесь индейцы охотно переняли его и сделали частью своего религиозного культа. Затем происходило массовое крещение тридцати трех детей, причем всех девочек нарекали именем Мария Глория, а мальчиков — Сальвадор. После крещения начиналось «Шествие свеч» — сокращенный вариант завтрашней процессии, — которое происходило в стенах собора. Толпа радовалась, ликовала, потому что Дева находилась в благодушном настроении — это определили авторитетные знатоки.

Затем началась раздача святой воды, длинная очередь медленно двигалась мимо купели, а ризничий наливал из кувшина но несколько капель в бутылочки, которые ему протягивали. В очереди стояли люди из низов. Те, кому это было по карману, получали воду с «черного хода», они предпочитали посылать за ней слуг.

Генерал отдал мелкую монетку лоточнице, которая стояла возле дверей собора, взял у нее пустой пузырек из-под лекарства и встал в очередь. Под ногами у него играли дети, а индейцы, накачавшиеся в ожидании «Благословения огня» «огненной водой», пришли в состояние религиозного экстаза и водили хороводы где попало. Люди, уже получившие святую воду, спешили с ней в темные закоулки, чтобы там бросить в склянку талисман — кусочек восковой свечи или зернышко ячменя, а самые фанатичные почитатели традиций плевали в свои пузырьки. Через полчаса генерал оказался у купели, но к тому времени в ней почти не осталось воды. Ризничий схватил бутылочку генерала, нацедил в нее последние капли и отдал Лопесу. Лопес поднял бутылочку на свет и увидел, что жидкость даже не стекла на дно. Ризничий отмахнулся от него нетерпеливым жестом. Тут нее к Лопесу подскочил спекулянт, который предложил за десять песо наполнить пузырек святой водой, но Лопес оттолкнул его в сторону.

Медленно, с тяжелым сердцем направился генерал в свой дворец, а приехав, сразу прошел в спальню. Он вытащил пустую «судьбу», окропил ее святой водой — для этого ему пришлось приложить бумажку к горлышку пузырька и встряхнуть его. Лопес чиркнул спичкой и поджег «судьбу». Она сгорела почти целиком, а остатки поглотило пламя второй спички. Лопес знал, что это был самый действенный акт изгнания злых духов, который он мог совершить. Он лег в постель и мирно проспал до утра.

Глава 24

Армия рабочих, нанятых муниципалитетом, трудилась всю ночь, очищая улицы от мусора, нищих, пьяных индейцев, истребляла бездомных собак. На рассвете город был приведен в порядок, и первые зрители начали занимать места. Про такое солнце, какое поднималось в этот день над Лос-Ремедиосом, горожане обычно говорили, что оно «затаило злобу». Пятнистое, словно лицо больного, небо заволокло дымкой. Мутная пелена облаков то сгущалась, то рассеивалась, побрызгал дождик, капли которого быстро испарялись на горячем камне мостовых, в небе время от времени раздавались недолгие раскаты грома.

К половине восьмого толпа плотно обступила весь путь следования процессии, а центральная площадь все еще наполнялась опоздавшими, которым мало что предстояло увидеть. Многие несли крохотные букетики заиндевевших анютиных глазок и желтофиолей — их продавали мороженщицы. Такие цветы, если на них не попадали прямые солнечные лучи, сохраняли свежесть красок в течение часа или даже дольше. Каждые полминуты били в большой соборный колокол — казалось, будто в небе лоб в лоб сталкиваются два автобуса. В половине девятого толпа бросилась к боковой двери собора, из которой вышел священник и стал разбрасывать традиционные пригоршни анисового семени и старых монет достоинством в один сентаво. В десять часов, минута в минуту, распахнулись главные двери собора, из него вышла процессия, и замершая в ожидании толпа упала на колени.

Шествие возглавлял гарнизонный оркестр, музыканты были в новенькой, с иголочки, американской форме, они держали на изготовку начищенные до блеска трубы и тромбоны. Сразу за оркестром шел епископ с двумя архидьяконами, за ними — трое босоногих «грешников» в капюшонах, далее — знатные дамы, разбрасывавшие лепестки роз перед Девой, платформу с которой поддерживали восемь мужчин.

Дева восседала среди лилий, облитых золотой и серебряной краской, и над цветами виднелось только ее розовое кукольное личико. За Девой шел генерал Лопес, одетый в превосходно сидевший на нем новый темный костюм от лондонского портного генерал шествовал тем неторопливым скользящим шагом, которым ходили на церемониальных маршах курсанты колумбийских военных училищ. Некоторые зрители заметили необычную бледность генерала, и она произвела на них хорошее впечатление, так как подчеркивала, по их мнению, величественность процессии.

Хоуэл, Лиз и Харгрейв занимали места для почетных гостей на большой трибуне, сооруженной на площади. Лиз и Харгрейв сидели там уже некоторое время, а Хоуэл появился совсем недавно.

Харгрейв отвернулся, всматриваясь куда-то в сторону, и Хоуэл склонился к Лиз.

— Думаю, все будет в порядке. В канцелярии губернатора дежурил только один служащий. Я сказал ему, что нашу машину обчистили и стащили пропуск, он сделал отметку в журнале, я расписался, и все.

Шума он не стал поднимать.

— Прекрасно, — сказала Лиз, — но я все равно не могу поверить, что мы уедем.

Внимание Харгрейва привлекло появление нескольких конных упряжек, с шумом подъехавших к площади. Автомобили не пропускались в центр города, но члены некоторых знатных семейств не пожелали идти пешком и прикатили на клячах, временно вызволенных со скотобойни. Внезапно Харгрейв обернулся к Лиз:

— Почему не уедете? Конечно, уедете.

— Самолет не прилетит, — сказала Лиз. — Я абсолютно уверена в этом. А если он прилетит, то будет грандиозная облава. В воскресенье властям взбрело в голову обыскать всех уезжавших и их багаж. В конце концов самолет улетел полупустой. Да и погода не очень-то летная.

— Низкой облачности нет, — сказал Харгрейв. — Остальное не имеет значения. Вы же летите днем. Теперь не важно, какая погода.

— Я так стараюсь расслабиться, отдохнуть, — сказала Лиз, — но у меня ничего не выходит. Вы заметили тех забавных людей, что подъехали в карете?

Там, кажется, подруга Браво, да? Все так и лезут к ней полюбезничать.

— Что ж, она как-никак вторая дама департамента, — сказал Харгрейв, — Даже если ей не нашлось места в процессии.

Две обедневшие аристократки, которые сопровождали любовницу полковника Браво — она была потомком древних инков, — усадили молодую женщину на отведенное ей место, и она улыбнулась соседям справа и слева; под облачным небом ее золотистое лицо казалось еще более смуглым.

— Любопытное место, если здесь не оставаться, — заметил Харгрейв. — В самый раз для длинного уикэнда. Охотно улетел бы с вами.

— Правда, Седрик, зачем вам оставаться? — сказала Лиз. — Боб, уговори его поехать с нами.

— Кто-то должен запереть дом, — сказал Харгрейв. — Выключить рубильник. Сиять показания счетчика.

— Но на следующей неделе вы полетите, да? спросила Лиз.

— Да, возможно.

— Что значит «возможно»?

— Вероятно, по дороге я заеду в Панаму, — сообщил Харгрейв.

— Это для меня новость, — признался Хоуэл. — Почему в Панаму?

— Я говорил с Маклареном Фрезером. Местные индейцы куна находятся в бедственном положении.

Макларен считает, что я смогу им помочь, мы поедем вместе.

Лиз и Хоуэл тотчас узнали знакомое им выражение лица — внезапно серьезность стянула обмякшие черты, в глазах Харгрейва появилось оживление, бородка воинственно вздернулась.

— Мне известны сорта бобовых и тыквы, которые могут расти на песчаной почве даже при избыточном содержании соли. Нужно только добавлять соответствующие удобрения. В данном случае морские водоросли.

Хоуэл и Лиз переглянулись, стараясь сдержать улыбку.

— Вы это серьезно, Седрик? — спросил Хоуэл.

— Ну конечно.

Его лицо отражало преданность новому начинанию.

Вдали послышался «Триумфальный марш» из «Аиды», гарнизонный оркестр исполнял его в замедленном темпе, чтобы старые аристократки, обремененные тяжелой ношей, не отставали от процессии. Неожиданно музыка потонула в рокоте мотора, и низко над площадью пронесся самолет. Все задрали головы.

— Это «Чессна» Уильямса, — узнал Хоуэл.

— Как низко, правда? — удивилась Лиз.

— А ведь он не лихач.

— Похоже, наш друг Уильямс погорел, — заметил Харгрейв. — Наконец-то. Не хотел бы я быть сейчас на его месте. Вы слышали, что сказал Браво?

— Меня тогда не было, — сказал Хоуэл.

— Да, верно, вас тогда не было, — вспомнил Харгрейв. — Он сказал, что вызовет комиссию из Боготы ля расследования причин трагедии на руднике. Он считает, что действия некоторых иностранцев наносят ущерб интересам страны.

— Но как он посмел, ведь Уильямс пользуется поддержкой Лопеса!

— Не знаю, но в любом случае я не хотел бы оказаться на его месте. После того как он проворонил свой джип, ему больше не получить таких номеров.

— Кажется, процессия приближается, — сказал Хоуэл.

В дальнем конце площади над толпой затрепетали хоругви, оркестр визгливо надрывался ритмичной музыкой из «Аиды».

— Что-то я не вижу ни калек, отбрасывающих костыли, ни юродивых…

— Лопес все это пресек, — объяснил Харгрейв. — Он просто помешался на собственной безопасности.

Похоже, сегодня будет скучновато.

Определив по экспонометру освещенность, он стал устанавливать выдержку и диафрагму фотоаппарата.

— Не хочешь пощелкать? — спросил он Лиз.

— Нет, — ответила она. — Я не буду снимать. Неохота возиться.

— Может быть, ты никогда больше не увидишь такого средневекового зрелища.

— Я знаю, — согласилась она, — но, сказать по правде, меня это не волнует. Сейчас я хочу только одного — улететь отсюда.

— Мы можем уйти, — предложил Хоуэл, — только вот такси не ходят. Пешком через толпу не пробиться.

— Никакой спешки нет, — сказала Лиз. — Я согласна посидеть тут, пока Седрик фотографирует. Просто почему-то этот спектакль меня не трогает, вот и все.

— Хорошо, — отозвался Харгрейв. — Я сделаю один-два снимка, а затем мы поедем в аэропорт. Торопиться тоже смысла нет.

— А нам не удастся хоть краешком глаза посмотреть, как Лопес будет захватывать власть? — спросил Хоуэл.

— Мы все уже видели, — сказал Харгрейв. — Это произошло на наших глазах, вы просто не заметили.

Лопес уже президент, только непровозглашенный.

В наше время латиноамериканские перевороты совершаются легко и стремительно. Мне кажется, Уильямс на самом деле рискует, правда?

Над домами у дальней от трибун стороне площади появилась «Чессна», она пикировала прямо на крыши.

Опустившись ниже подъемного крапа, который стоял возле недостроенного небоскреба, самолет круто забрал вверх, сделал странный, замедленный вираж — из-под фюзеляжа выбивался желтый свет — и тут мотор «Чессны» заглох, снова взревел, потом закашлял.

— Это ведь опасно, да? — сказала Лиз. — Вы думаете, у него неполадки?

— Вполне возможно. Очень похоже, что неполадки.

Самолет развернулся и ушел за недостроенный небоскреб, затем появился снова, мотор издавал отдельные хлопки. Затем послышался его предсмертный рев, и самолет упал, будто натолкнувшись на стену. В тот момент, когда «Чессна» грохнулась о землю, Хоуэл почувствовал, как под ним вздрогнуло кресло. Лиз вскрикнула. Над домами поднялись два клуба дыма.

Уильямс умер сразу после того, как самолет рухнул на узкую улочку, параллельную Калье Анимас — так называлась главная улица. Шеф полиции Арана — он также находился в «Чессне» — умер через полчаса, не приходя в сознание. Полет был последним проявлением той педантичности, благодаря которой Арана за десять лет превратился из рядового инспектора полиции нравов в самого могущественного, после губернатора, человека. Приказ о возвращении вертолетов, предоставленных Лопесу, был получен, как назло, за день до процессии, поэтому Арана обратился к Уильямсу с просьбой обследовать крыши домов в последний момент перед церемонией — в этот день людям запретили там появляться.

Капитан Наварро, заместитель Арапы, видел, что происходит с самолетом, и сразу понял, что это диверсия. В это самое время один из подчиненных доложил капитану о появлении в соборе подозрительного субъекта, но Наварра решил ничего не предпринимать — он был человеком осторожным, повышение получил совсем недавно и не собирался рисковать своей карьерой. Наварро и в голову бы не пришло войти в собор с группой вооруженных людей без четкого приказа Арапы. Теперь Арана был мертв — капитан почти не сомневался в его гибели. Оп решил послать туда человека в штатском, дав ему указание ни при каких обстоятельствах не открывать огонь внутри собора. Затем Наварро стал беспокоиться, не навредил ли он своей карьере. Тайная полиция служила объектом ненависти для полиции обычной, а Наварро, хоть и относился формально к последней, имел врагов в обоих лагерях Фигероа наблюдал за развитием событий с крыши банка на Калье Анимас, и гибель «Чессны» произошла прямо на его глазах. Полковник видел, как в последний момент самолет попытался сесть на узкую улочку, словно был гигантской стрекозой, ко ему начисто снесло крылья, а фюзеляж оставался поразительно целым, пока его не разорвало на куски при взрыве бака с горючим. Через пять минут появился посыльный и доложил, что в самолете находился полковник Арана, а Фигероа спокойным тоном сделал ему замечание за то, что тот нечетко отдал честь.

Фигероа понял, что вся ситуация необратимо изменилась. Он чуть ли не физически ощутил начало сдвигов в расстановке сил. С гибелью Араны период политического равновесия кончился, и Фигероа знал: кто бы ни занял теперь пост шефа полиции, этот человек унаследует слабую власть, но сильную ненависть.

Фигероа находился примерно на одинаковом расстоянии от места трагического происшествия, где люди пытались что-то вытащить из-под горящих обломков — по-видимому, тела, — и от суматохи на площади, которую вот-вот собиралась покинуть процессия, возвращавшаяся в собор. Полный сознания собственного могущества, полковник почувствовал себя олимпийцем. Сейчас, когда пушки Фигероа были нацелены на центр города, в его руках находилась судьба не только Лос-Ремедиоса, но и всей нации. Снова появился посыльный, он сообщил полковнику, что личная гвардия Лопеса, Третья рота, как ее называли, уходит с отведенных ей позиций и занимает оборону на площади Виктории. Для Фигероа перемещение гвардии могло означать только одно. Этот отряд, игравший в Лос-Ремедиосе роль СС, подчинялся непосредственно Аране, и теперь, когда их командир погиб, гвардейцы превратились в стадо заблудших овец, а горожане и войска гарнизона, терпевшие до сих пор их бесчинства, спешили свести с ними счеты.

Уже час шествовал генерал Лопес в составе процессии, и успел устать от необычно медленного шага.

Ряд незначительных казусов нарушил размеренное течение событий. Через пять минут после выхода из собора одна из престарелых дам с подсвечником упала в обморок, и головная часть процессии с оркестром впереди оторвалась от хвоста, который отстал из-за сумятицы, вызванной этим происшествием. Затем появление низко летящего самолета Уильямса за минуту до его падения напугало двух лошадей, и они сбросили с себя аллегорические фигуры Правосудия и Свободы.

Лопес услышал душераздирающие крики, но продолжал идти, будто ничего не случилось, глаза его смотрели вперед. Затем вся процессия остановилась, чтобы поправить Деву, которая стала заваливаться набок.

Все эти происшествия казались генералу пустяками, еле заметными точками на фоне сгущающегося мрака. В той среде, что окружала Лопеса с детства, человек впитывал подозрительность и недоверчивость с молоком матери, и легкая форма паранойи поражала то одного, то другого, словно это было эпидемическое заболевание. За всю историю города вряд ли произошла хотя бы одна истинная случайность, и, если хорошенько покопаться, за каждым бедствием можно было углядеть какую-нибудь тайную личность. Лопес считал, что, если самолет Уильямса разбился на его глазах и на глазах толпы, значит, кому-то это понадобилось. Интуиция, помогавшая генералу в тех случаях, когда не справлялось логическое мышление, подсказы — вала ему, что авария самолета была связана с отказом Браво шествовать вслед за генералом — полковник сослался на сердечный приступ, подтвержденный врачом. Болезнь Браво, падение самолета, отсутствие «Молний», которым уже давно следовало разбрасывать воззвания… несчастье в Ультрамуэрте. Лопес в совершенстве владел искусством обмана и притворства, но он знал немало других мастеров этого дела. Кто, спрашивал он себя, мог быть заинтересован в поломке насосов? Не разумнее ли было продать иностранцам пятьдесят один процент акций, как они просили? Почему они так внезапно забрали вертолеты?

Лопес маршировал, держа руки по швам и не отрывая глаз от вершины треугольника, который образовывала риза Девы; каждое его движение было четким и точно отмеренным. Оркестр в девятый раз заиграл «Триумфальный марш». Генерал боролся с ощущением нереальности всего происходящего, с гипнотическим воздействием медленного, бьющего по голове марша.

Восемь человек, которые несли Деву, шли не в ногу, шаркая от усталости, их руки и шеи блестели капельками пота. Внезапно, когда шествие проходило мимо переулка, толпа расступилась, и генерал увидел необычное зрелище — люди бросились на солдата, избили его и забросали камнями.

Лопес почувствовал себя связанным по рукам и ногам, участие в жестко регламентированной процессии не позволяло ему принять соответствующие меры.

Сейчас генерал был глух и нем, он не имел возможности ни выслушивать донесения, ни отдавать приказы.

Губернатор оставил на два часа бразды правления, чтобы шествовать во главе процессии — он считал себя не вправе отказаться от участия в этой церемонии, — и сейчас он чувствовал, как власть ускользает из его рук. Отрешенно взглянув на себя со стороны, он понял, что стал жертвой блестяще организованного заговора, на который намекал Арана во время своего визита, когда он пришел предупредить генерала. Сейчас Лопес поверил в то, что жизнь его может вскоре оборваться. Было в атмосфере нечто такое, что всегда сопутствует драме политического убийства, где бы она ни происходила. У тех, кто занимался ликвидацией общественных деятелей, словно появлялась какая-то древнеримская склонность к театральности. Если ему суждено погибнуть, думал генерал, то он примет смерть от руки обманутого наемника, который затем сам будет немедленно убит вместе с другими тайными жертвами — это сделают для того, чтобы замести следы, заткнуть рты, вычеркнуть событие из памяти народа. Некоторое время люди, ничего толком не зная, будут спрашивать друг друга, что же на самом деле скрывалось за убийством Лопеса. Пойдут разные слухи, затем шепот догадок и предположений стихнет, все уляжется. Переименуют стадион, больницу, улицу, площадь, скинут пару памятников, и через десять лет от губернатора Лопеса не останется и воспоминаний.

Имя Альберто Серверы Лопеса будет встречаться лишь в самых узкоспециальных, подробных трудах по истории новейшего времени. Представляя себе эту печальную картину, Лопес жалел не себя, а народ, остающийся без защитника. Его гибель окажется невосполнимой утратой для всего департамента, для всей страны, ведь он отец этих людей. На нем лежало столько обязанностей, столько оставалось незавершенных дел.

Внезапно настроение у Лопеса поднялось. Впереди, в небе, появился крест главного купола, и вскоре купол открылся целиком. Собор казался надежным пристанищем, он ждал Лопеса. По возвращении процессии, после снятия Девы перед главным престолом, генерал вернется из добровольного двухчасового изгнания. Подчиненные явятся за приказами. Он отдаст их без колебаний, и власть начнет возвращаться к нему.

Главный купол и окружавшие его меньшие купола постепенно выросли до таких размеров, что закрыли полнеба. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь дымку, оживляли краски старой крыши, которая своим цветом напоминала генералу серовато-голубое линялое оперение зимородка. Лопес прикинул, что до собора осталось полторы сотни шагов, и начал вести отсчет. Тяжкое испытание подходило к концу, и это подбодрило участников процессии. На последнем отрезке пути обессиленные дамы передали тяжелые подсвечники своим слугам, что разрешалось. Оркестранты, зная об этом, ускорили темп. Босоногие «грешники» заковыляли немного быстрей. Епископ — он был коротконог и страдал плоскостопием — еле сдерживался, чтобы не пойти вразвалку, а лошади с аллегорическими фигурами Правосудия и Свободы, почувствовав близость конюшни, норовили перейти на рысь.

Теперь, когда купол скрылся за главным фасадом и до собора осталось примерно сто ярдов, Лопес перестал считать шаги и начал обдумывать свои действия. Фигероа и Наварро, оба в парадной форме, в треуголках с поднятыми полями, при шпагах, с лентами, переброшенными через плечо, ждут его приближения, стоя по обеим сторонам дверей собора, а он в ответ на их приветствие только поднимет правую руку. Это был условный сигнал к началу действия, к расклейке воззваний, сигнал, по которому церковный хор запоет «Те Deum»[47] и загремит салют из двадцати одного орудия. В открытом «кадиллаке», взятом напрокат по такому случаю, генерал направится во дворец, выйдет на балкон, затем обратится к нации по телевидению с призывом к спокойствию, пониманию, доверию. «Необходимо что-то сделать с Браво», — подумал генерал.

Он пошлет к нему другого врача, и если сердечный приступ окажется симуляцией, Лопес отдаст приказ о его заключении под стражу. И еще следовало разобраться в исчезновении «Молний». Куда же они подевались?

Толпа поредела и приблизилась к процессии. Она выглядела по-новому. Лица людей, одетых в лохмотья, были хмурыми, бесстрастными. Краем глаза генерал заметил индейцев в национальных костюмах, и это его обеспокоило. Индейцев никогда не пропускали на площадь, и то, что они присутствовали здесь в шкурах животных, с раскрашенными лицами, означало, что полиция уже не справляется со своими обязанностями. Неподалеку от процессии, не обращая на нее никакого внимания, индейцы присели на корточки вокруг трех шаманов в медвежьих шкурах с отверстиями на ягодицах. Сзади у шаманов свисали хвосты, через открытые медвежьи пасти виднелись лица, искаженные гримасами, а в глазницах сверкали кусочки кварца. Танец их мог показаться непристойным белому человеку, но Лопес слышал об этом танце, хотя и не видел его своими глазами, он знал, что это один из самых священных индейских ритуалов, что его исполняют в наиболее критические моменты, когда хотят призвать на помощь всех предков племени.

Еще более убедительным свидетельством беспорядков служил фейерверк, который устроили, несмотря на запрет Лопеса. В небе что-то хлопнуло, испуганная лошадь за спиной генерала заржала, забила копытами.

Человек, который поддерживал правый задний угол платформы, отпустил его, шагнул в сторону и перегнулся пополам, словно у него свело живот. Платформа накренилась, и Дева стала соскальзывать. Генерал сделал еще пару шагов, платформа пошатнулась, заколебалась, и Лопес подумал, не следует ли ему вмешаться, затем упал второй человек, угол опустился еще ниже, и тонкая проволока, скреплявшая всю конструкцию, не выдержала. Посеребренные и позолоченные лилии хоругви, блестящие звезды, кресты и символы страстей господних слетели со своих мест и обрушились сверкающей лавиной под ноги генералу.

Оркестр умолк, генерал остановился и посмотрел на груду мишуры, которая завалила разбитую куклу.

Процессия разбежалась, рассеялась, словно ее атаковал невидимый враг. В дюйме от генерала, выбивая подковами искры, пронеслась лошадь без всадника, и что-то — должно быть, болтавшееся стремя — ударило Лопеса между лопаток. Генерал медленно повернул голову, ища поддержку и чьем-нибудь дружеском взгляде, но со всех сторон его окружало неумолимое, отстраненное безразличие индейцев. Закончив танец и убрав змей, шаманы отвернулись от генерала, сложили руки рупором и стали звать предков волчьим воем и отрывистым ревом ягуара.

Прямо перед Лопесом появился какой-то индеец; генерал и индеец изучающе посмотрели друг на друга, и Лопесу показалось, что выражением лица индеец напоминает ребенка, сбитого с толку арифметической задачкой. В голове у индейца рождался расплывчатый, неясный вопрос, который ему, несмотря на все старания, никак не удавалось сформулировать. Что случилось? Индеец сунул под нос генералу кадило, и тот захлебнулся тошнотворным дымом. Земля стала уходить у генерала из-под ног, а в глазах все закружилось. Лопес осторожно опустился на колени. Вверху снова загремел колокол. Он поднял глаза и заметил, что индеец по-прежнему пристально смотрит на него.

Теперь Лопесу показалось, что во взгляде индейца была жалость. Генерала охватил страх.

Внезапно весь город как бы ослеп — люди захлопнули ставни. Два танка выехали из-под брезентового навеса. Один из них выплюнул в небо двухфунтовый снаряд, затем танки застыли в ожидании дальнейших приказаний. Ветер разносил по площади мусор и букетики цветов, которые в панике побросала толпа. Из-за туч вышло солнце, у домов обозначились тени, казавшиеся траурной каймой. Генерал лежал возле двух мужчин, которые несли платформу — они упали вместе с Лопесом. Один из них стонал и шевелился, второй но подавал признаков жизни.

Какой-то человек подошел к генералу, перевернул его на спину, проверил, бьется ли сердце, и покачал головой. Другой подобрал обломки Девы, заплакал и отошел в сторону.

Смятение, очистившее улицы от народа, передалось и тем, кто ждал процессию в соборе, их тоже охватила паника. Борда спустился с колокольни и угодил в водоворот толпы. Люди молча метались из стороны в сторону, словно во время сильного землетрясения, утратив способность ориентироваться. В такой момент толпа может с легкостью затоптать человека или раздавить его. Вдали танк изрыгнул двухфунтовый снаряд, и грохот пушки перекрыл вой органа, который аккомпанировал певчим, затерявшимся на хорах, а возле главного престола народ оплакивал покалеченную Деву.

Борда на мгновение прижался к колонне, чтобы устоять на ногах, затем пересек собор и через боковую дверь вышел на Калье Анимас. Он посмотрел по сторонам — улица, залитая солнечным светом, совсем опустела. Машины, как он и предполагал, не было. Оп устал, но это была приятная усталость, она несла в себе удовлетворение, сознание того, что он прожил жизнь и подошел к ее концу умиротворенным, ибо он сделал то, для чего появился на свет, и теперь его существование обрело завершенность.

Он медленно, бесцельно побрел по улице. Из-за угла появился человек и встал на его пути. Борда ждал его, бразильцу была знакома его застенчивая фамильярность, протянутая рука, нервная улыбка. Он видел это лицо когда-то раньше, оно являлось ему не то во сне, не то в видении; в этом лице было скрытое сочувствие. Борда ответил на рукопожатие, чувствуя, как хрустнули пальцы. Улыбка сменилась виноватым выражением, и Борда бросил взгляд вдоль чистой раскаленной улицы.

За спиной он услышал шорох шагов. Борда знал, что его ждет, и не пытался бежать. Он больше не сомневался в загробной жизни и в собственном праве на бессмертие.

Глава 25

Днем аэропорт опустел, а затем, часов в пять, стали появляться пассажиры и многочисленные провожающие. Уезжающие, в аккуратных дорожных костюмах, казалось, прибывали из иного, более спокойного мира, это были люди, поглощенные приятными мелкими хлопотами, связанными со сдачей багажа, оформлением транзита, наведением справок об очередной задержке вылета. За регистрационной стойкой с невозмутимым видом появилась девушка. Двое носильщиков, обмениваясь шутками, вешали бирки на багаж и грузили его на тележки. Сувенирный киоск начал торговать поддельными индейскими бусами, игрушечными фигурками гуанако и разряженными куклами. Не чувствовалось ни той атмосферы истерического облегчения, которую ожидал Хоуэл, ни подавленности, ни тем более горя.

— Как могут люди, пережившие переворот, держаться так, как некоторые из этих женщин? — удивилась Лиз.

— Они к этому привыкли, — сказал Хоуэл.

— Неужели они совсем ничего не чувствуют?

Почти ничего, я думаю. Они научились относиться ко всему спокойно. Им пришлось научиться.

Взрывы смеха, отголоски болтовни долетали до них презрительным напоминанием об их собственной впечатлительности.

— Я чувствую себя такой старой, — сказала Лиз. — Мне кажется, будто за последние дни я постарела на много лет.

— Ты устала, — сказал Хоуэл. — Мне кажется, мы все устали. Через день-два ты придешь в себя.

Харгрейв отошел от регистрационной стойки, сейчас он был похож на человека, вернувшегося с утомительного сафари в суровой стране. На коленях сквозь ткань брюк проступила кровь — во время паники на площади он поскользнулся и упал. Среди невозмутимых людей в отглаженных костюмах Харгрейв казался живым напоминанием о тех событиях, которые уже превращались в достояние истории, и снова Хоуэла пронзила мысль: «Мы здесь чужие. Мы словно животные, вырванные из привычного окружения. Коровы среди песков. Верблюды на заливных лугах. Мы никогда не смогла бы адаптироваться».

— Прибытие самолета ожидается через час, — сказал Харгрейв. — Он ждет разрешения на взлет в Медиро-дель-Кампо. Я только что видел, как подъехал старый «мерседес» Лопеса с шофером и охранником.

Интересно, кого они встречают? Девушка говорит, что вылет состоится в любом случае, независимо от времени прибытия самолета. Погода на трассе летная. Правда, дует небольшой встречный ветер.

Они увидели, как на другом конце поля, точно лодка, скользившая по мелководью, последняя из трех «Молний» совершила посадку и стала подруливать о вращающимися пропеллерами к месту стоянки. Два маленьких желтых пылевых облачка тянулись за самолетом. В поразительно прозрачном вечернем воздухе ставали вдоль горизонта острые угольно-черные гребни Западных Кордильер.

— Я слышал разговор у стойки, — сказал Харгрейв. — Помните бомбежку и пулеметную стрельбу, которую мы слышали? Это добивали личную гвардию Лопеса. Была ужасная резня. Больше всего от бомб пострадали трущобы возле площади.

— Интересно, кто это решил, что с Лопесом пора кончать? — сказал Хоуэл.

— Кто? — повторил Харгрейв.

Он вспомнил старый «мерседес», припаркованный возле аэродрома. Как только прилетит самолет, будет поднят шлагбаум, «мерседес» подъедет к самому трапу и заберет высокого гостя или гостей. Харгрейв наблюдал эту картину уже не раз, он знал, что обычно гости приезжали из Северной Америки.

— Кому-то Лопес надоел, — сказал он, — Больше мы все равно ничего бы не узнали. Ну вот вы и увидели переворот. Точнее говоря, контрпереворот.

— Во всяком случае, мы его слышали.

— Не цепляйтесь к словам. Ну хорошо, слышали.

Все равно это лучше, чем ничего.

Разговор иссяк. Все соответствующие случаю сантименты были высказаны, и теперь, как всегда бывает при прощаниях, они пытались заполнить неловкое молчание. Харгрейв во второй или третий раз справлялся о времени их прилета в Лондон.

— Англия в майские дни просто изумительна, — сказал он, и все согласились.

— Любопытно, как воспримет новость Чарльз? — сказал Харгрейв.

— Какую новость? — спросил Хоуэл.

— О вашем уходе.

— Возможно, я и не уйду. Мы обсудили этот вопрос с Лиз и решили, что мы можем съездить еще куда-нибудь вместе. В менее бурное место, например в Северную Африку. Это только идея. Окончательно мы еще ничего не решили.

— А потом мы, наверно, купим ферму и заживем спокойно, по-семейному, — сказала Лиз.

Оба заметили на лице Харгрейва насмешливое удивление.

— Замечательно, — сказал он.

— До конца месяца мы погостим у моих родных в Бристоле, — сказал Хоуэл. — Постарайтесь навестить нас. Привозите вашу жену. Если вам удастся приехать, мы будем рады.

— Может быть, и удастся. Если не задержусь, в Панаме. Я тоже буду рад снова встретиться с вами.

— Дайте нам телеграмму. Чтобы мы знали день.

— Мы будем просто счастливы вас видеть, — сказала Лиз.

В глубине бара человек снял раму с портретом генерала Лопеса, оторвал фотографию и заменил ее другой, с изображением полковника Браво, державшего лошадь под уздцы. Забравшись на стул, он повесил рамку на стену. С фотографии смотрел доброжелательный человек, полный сознания своей ответственности.

— Панама покажется после этого курортом, — сказал Хоуэл.

— Да, наверно, — согласился Харгрейв. — Теперь на некоторое время в Лос-Ремедиосе воцарятся тишина и спокойствие. Во всяком случае, на несколько недель.

Не знаю, заметили ли вы, но похоже, что таможня и иммиграционное бюро ликвидированы, и тот смешной маленький человечек, который фотографировал вас скрытой камерой, тоже исчез. Но нечего надеяться, что положение существенно изменится. Не последнюю роль играют и особенности национального характера.

В этих краях вообще мало что меняется. Мы учимся на ошибках и пытаемся создать что-то новое. А здесь все остается по-старому. Меняются только декорации.

Внезапно военные марши, доносившиеся из громкоговорителя, потонули в свисте и трелях, а затем объявили, что сейчас будет передано важное сообщение.

В зале немедленно воцарилась благоговейная тишина, и зазвучал голос, искаженный чрезмерным усилением.

— Это Рамон Браво, — сказал Седрик. — Традиционная речь нового губернатора.

Харгрейв поднял палец, прося тишины, и прислушался. Напыщенные слова Браво долетали до них, искажаясь и накладываясь одно на другое.

— Он говорит, что его первый долг — покарать убийц генерала Лопеса. Попытка преступных элементов извлечь выгоду из происшедших событий уже пресечена. Он говорит то, что принято говорить в таких случаях: освобождение угнетенных, справедливость, мир для всех, мирное урегулирование конфликтов, исцеление ран на теле нации, братские поцелуи и т. д. и т. п. Все та же старая ложь с новым ярлыком.

Браво поэт, его ложь обернута в поэзию, и народ клюнет на нее. Люди уже слышали все это десять раз, но снова готовы поверить всему, что им говорят.

Вы только посмотрите.

Люди, стоявшие поблизости, обменивались радостными взглядами, одобрительно кивали головами, а один мужчина средних лет даже приложил платок к глазам.

— Браво обещает им журавля в небе, — сказал Харгрейв. — На самом деле он думает: «Завтра наши жены будут осыпаны изумрудами».

Затем в голосе Браво зазвучала сталь.

— Он говорит, что сумеет решительно покончить с беспорядками, кем бы они ни были спровоцированы, — перевел Харгрейв. — Сторонники террора как средства достижения политических целей являются преступниками и заслуживают соответствующего отношения.

Уничтожены будут все, кто скрывается в горах и отвергает мирные решения. Да, он говорит все больше и больше как Лопес. Боюсь, новый губернатор многих разочарует. Очень неискренний человек.

Внезапно речь оборвалась на полуслове. Раздались приглушенные щелчки, будто кто-то проверял микрофон, послышалась высокая трель. Затем негромкий, но очень чистый голос произнес: «Да здравствует сопротивление! Да здравствует революция!» Послышался треск — будто под ногами затрещал лед, будто опрокинулась и разбилась вдребезги фаянсовая ваза. Голос из громкоговорителя потонул в треске и исчез, и сразу же в зале ожидания поднялся гвалт.

— Они захватили радиостанцию, — сказал Харгрейв, — Просто невероятно! Не представляю, каким образом, но им удалось прорваться к микрофону. Похоже, что говорившего сначала избили, и лишь потом отключили звук. Он успел сказать, что борьба продолжается.

Лиз заплакала.

— Я убегаю, — сказала она. — Я трусиха. Я убегаю.

Хоуэл крепко взял ее за руку, и тут с огромным облегчением он увидел, как оживились служащие аэропорта — садился ДС-6В, прилетевший из Боготы.

Хоуэл надеялся, что через неделю им с Лиз удастся забыть весь этот страшный сон.

Голоса старого моря

Voices from the Old Sea

Перевод с английского А. Попова

Предисловие

За те три года, что я пробыл на фронте, в Англии все изменилось неузнаваемо. Должно быть, в поисках минувшего я и попал в Испанию — страну, которую я в некотором роде знал лучше, чем свою собственную.

Испания стала мне второй родиной, и я не раз приезжал туда при малейшей возможности. Здесь-то, думалось мне, прошлое будут беречь, и никакое заморское поветрие не коснется страны, переживавшей внутреннюю трагедию. Мое предположение во многом подтвердилось. Я вернулся в Испанию, в которой еще можно было узнать страну Лорки, Альбениса и Де Фальи; все с той же вековечной тоской взирала она на свое прошлое, все так же была величественна, все те же древние пороки и добродетели видны были в ней.

После предварительной разведки я поселился — по причинам, ясно изложенным в этой книге, — в глухой рыбацкой деревушке Фароль. Врачи рекомендовали мне активный образ жизни, и я, выправив необходимые документы, подался в рыбаки — это занятие не только требовало затраты сил, по и давало возможность поближе познакомиться с людьми, чтившими и сохранявшими кое-какие обычаи своего кельто-иберийского прошлого.

К концу третьего лета стало ясно, что духовной и культурной изоляции страны приходит конец: деньги и плоды цивилизации как лютые враги наседают на нее с севера. В Испанию нахлынули туристы со всего света, и постепенно, с проникновением иностранцев страна потеряла свою самобытность; за десять лет образ жизни изменился больше, чем за предыдущие сто.

Теперь, когда минуло четверть века с того первого, памятного для меня лета среди честного рыбацкого люда.

Испания столь же далека от Лорки, как «Цыганский ромаисеро» от «Песни о моем Сиде» и Реконкисты.

Первое лето

Глава 1

Когда я прибыл в Фароль и снял комнату, хозяйка дала мне кошку. «Кормить ее не придется, — сказала она. — Словно и нет ее у вас. Будет себе в сарае спать и мышей вам ловить». В Фароле была тьма кошек, его так частенько и называли: Pueblo de los gatos — Кошачья деревня. Водилось их там несколько сотен, жили они где только можно — и в деревне, и в норах на ближайшем холме. Это была какая-то жуткая порода — костлявые, длинноногие, остромордые, с маленькими головами. Днем их было не видно, но с наступлением темноты они попадались на каждом шагу.

Дон Альберто, местный помещик, историк-дилетант, утверждал, что кошки жили здесь испокон веков, и, ссылаясь на свидетельства какого-то древнего путешественника, хитроумно доказал, что они состоят в дальнем родстве со священными кошками Древнего Египта. Когда об этом заходила речь, фарольские рыбаки крутили пальцем у виска и делали большие глаза, как бы говоря: чего он там еще такое выдумает?

По их версии, кошек завезли сюда в стародавние времена, чтобы грязи было поменьше: рыбу, прежде чем уложить в ящики и отправить, потрошат прямо на берегу, где всегда остается гора требухи, потрохов и прочих отбросов. Здешние истреблять кошек не решались, и вскоре их расплодилось бесчисленное множество. Они околачивались у лодок, охотились на ящериц, лягушек, подбирали все, что казалось им съедобным, ловили жирных мотыльков, порхавших летними вечерами вокруг олеандров; мотыльков этих они цапали прямо на лету. Когда кошка старела, дряхлела или заболевала какою-нибудь дрянью, ее сажали в мешок, относили в лес и там оставляли. Крестьяне, которым принадлежал этот участок леса, жили километрах в пяти отсюда, в деревне, которая называлась Сорт. Кошек у них не водилось, зато собак было хоть отбавляй, а так как и они были весьма щепетильны в вопросах смерти божьей твари, то животных, ставших обузой, грузили на специально нанятую лодку, отвозили на остров ярдах в ста от берега и оставляли там на голодную смерть.

Вскоре выяснилось, что у Бабки в деревне есть сила и власть. Все домашнее хозяйство — а в значительной степени и денежные дела — велись здесь женщинами, и Бабка была у них главной. У мужчин главными считались пять старших, как их здесь называли, — рыбаков, имевших в артельном хозяйстве больший пай. Они не распоряжались прямо и открыто, их слушались из уважения к опыту и мудрости.

Уважали Бабку, конечно, не за деньги, дело было в ее душевных качествах. Это была высокая, дородная, неторопливая женщина, похожая лицом на папу Александра Борджиа: могучий нос, упрямый, решительно выпяченный подбородок. С годами один глаз наполовину закрылся, и казалось, что она собирается подмигнуть. Ходила она всегда в черном, говорила хрипловато, негромко, задушевно, хотя порой, выйдя из себя, могла и властно прикрикнуть. Неопределенностей и недомолвок она не терпела, и деревенские говорили, что Бабка любит решать за господа бога: если кто-то, берясь за дело и не зная наверняка, что из этого выйдет, по привычке благочестиво добавлял:

«Если богу будет угодно», она спешила разрешить его сомнения и восклицала: «Si que quiere» — «Ему будет угодно, а как же иначе».

Без всякого зазрения совести она совала свой нос в чужие семейные дела, учила молодых уму-разуму, считала денежки у них в кармане, — решала стоит ли заводить ребенка или пока повременить, а когда он рождался, придумывала новорожденному имя позвучней. Мужские имена она выискивала в книге о великих полководцах прошлого, и по деревне бегала целая орда Юлиев Цезарей, Александров, Мальбруков, Наполеонов — народ незлобивый и дружелюбный.

Кроме того, она разбиралась в свойствах целебных трав, и деревенские не тратились на врача, попивая бабкины отвары, которыми та их пользовала, предварительно изучив мочу и кал своих пациентов: «Моча прозрачна, стул в порядке — проживешь сто лет в достатке», — любила повторять она изречение, приписываемое Лопе де Вега. У нее же можно было достать и мочу роженицы — в здешних местах она почиталась за первейшее средство от глазных и кожных недугов.

Где она брала доноров — сказать трудно, рождаемость в деревне была, наверное, самая низкая в мире.

Моя комната в бабкином доме была странной формы, состояла из сплошных острых углов, потолок сходился в одной точке четырьмя треугольниками, сквозь слуховые окна на пол и стены падал неверный свет.

Ничего цветного в Фароле не признавали, и комната была ослепительно белой, жил я как в кристалле, а черная бабкина фигура приобретала в ней правильные геометрические очертания.

Были и кубические формы — печурка, топившаяся древесным углем, и пол, выложенный кафельной плиткой. Бабка оказалась поэтической натурой — плитка, специально по ее заказу, была расписана переплетенными цветами, растущими из одной ямки; рядом был помещен сосуд в виде амфоры с каким-то благовонием. В других домах я такого не видел.

Мне показали сад, где я мог полюбоваться еще одной оригинальной вещицей — вдоль забора шел тройной ряд колючей проволоки. Бабка из прихоти купила ее целый моток. За забором тянулся частокол подсолнухов, склонивших головы под тяжестью облепивших их щеглов, а сквозь их заросли виднелся берег, где среди бесформенных известняковых глыб блистали миллионы полупрозрачных камушков. Я увидел ряд пурпурных и желтых рыбацких лодок, вытащенных на сушу. Стали договариваться о цене. Бабка задумалась, взгляд ее устремился куда-то внутрь, и она долго ворочала языком, прежде чем сказать: «Пять песет в день». «Здесь, — прибавила она, — вам никто не будет мешать».

Так оно и вышло. Мне, можно сказать, страшно повезло, что удалось отыскать такое местечко. Фароль пользовался репутацией самой захолустной рыбацкой деревни на северо-востоке Испании, что и было привлекательно. Первую неделю я провел на постоялом дворе, но уж больно донимал меня кошачий дух. Хозяйничали здесь два тихих, застенчивых брата, которые подавали еду, и, кроме как за обедом, я их никогда не видел. Один из них приносил тарелку, не глядя на меня, ставил ее на стол и исчезал. К обеду всегда были яйца вкрутую и консервированные сардины — роскошь в здешних краях, а ведь сардину там ловили буквально тоннами. У братцев в подвале жило шестнадцать кошек, а еще четырех они за неделю до моего приезда отнесли в лес и там оставили.

До меня комнату занимала Бабкина старшая дочь с мужем и двумя маленькими детьми; они, как мне потом сказали, с радостью съехали с квартиры, где несколько лет Бабка не давала им вздохнуть, и смогли наконец зажить своей жизнью.

Застроен Фароль был совершенно хаотично: штук пятьдесят домов, похожих на Бабкин, образовывали несколько кривых улочек, еще несколько лепилось по скалам, окружавшим деревню почти сплошным кругом.

Особняком стояло несколько вилл, некогда принадлежавших торговцам пробкой; в конце прошлого века они выезжали сюда на лето. Теперь все они — одни в большей, другие в меньшей степени — лежали в развалинах, но на каждой по-прежнему красовался герб, который их владельцы сами себе придумали. Для нужд жителей в Фароле имелись ветхая церквушка, хозяйственный магазинчик и мясная лавка, а также бакалея, где торговали всем на свете — от фиксатуара до черного шоколада, который отпускали на вес, отбивая молотком от огромной глыбы потребную порцию.

Имелась в продаже и книга — Алонсо Баррос, «Восемь тысяч изречений и назидательных историй», вышедшая в свет в 1598 году. Почти в каждом доме было по экземпляру, и люди сверяли с ней свою жизнь. В кабачке подавали бочковое вино, жидковатое и кислое, полпесеты за стакан, но имелось и бутылочное, под названием «Иносенте», в нем, если судить по надписи на этикетке, содержались все необходимые человеку витамины. В кабачке была диковинка — сушеный дюгонь, который здесь именовали «русалкой». К этой хитроумно заштопанной и залатанной зверюге были пришиты кожаные груди и приделаны стеклянные глаза; срам был прикрыт фартучком. Считалось, что выражение глаз меняется в зависимости от погоды, становясь то грустным, то ехидным, то злобным, и я заметил, что чужаки, коротавшие в кабачке время, спасаясь от ужасов постоялого двора, хуже которого, как поговаривали, в Испании не бывает, усаживались так, чтобы не видеть морское чудище.

За этим-то длинным столом под русалкой каждый вечер собирались рыбацкие старейшины и обсуждали события дня. Изъяснялись они белым стихом: хотя жители Фароля и были чужды музыке, живописи да и любому искусству, слово завораживало их своей силой.

Их родной каталанский язык на таких собраниях уступал место кастильскому: его напевность, как считали рыбаки, лучше подходила для выражения поэтического замысла. Фарольцы подбирали слово к слову так, как их дети собирали коллекцию морских камушков. Стихи рождались прямо на глазах. Стоило замолкнуть одному, как сейчас же заполнял паузу другой, подхватывая незаконченную строку и, дождавшись знаков одобрения, продолжал ее. Получалось нечто вроде:

Вчера я в шторм попал, но нынче

Мне счастье улыбнулось.

На рассвете я на берег пошел.

Заметил: день во всем сулит удачу,

И в лодке в море вышел.

Там, в открытом море, где ходят грозные валы,

В воде прозрачной я увидел духов,

Один, я был совсем один!

А духи — нет, не те без языков,

Что губят души! —

Запели нежно в предрассветный час.

Подслушивать на таких собраниях не разрешалось, записывать что-либо было вообще немыслимо. Когда приближался какой-нибудь профан, не принадлежащий к: кружку бардов, — например, я — поток божественной кастильской речи прекращался, уступая место диссонансным ритмам каталанского. Но так сильна была привычка изъясняться белым стихом, что звучал он в разговорах о самых низменных материях: не мог рыбак отказаться от излюбленного размера, даже спрашивая всякую мелочь в хозяйственном магазинчике или заказывая выпивку.

Глава 2

В деревне царила своеобразная демократия: все были одинаково бедны, покорны и обездолены, никто не стремился выбиться в люди, и, кроме Бабки, личностей примечательных было немного.

Официальный глава общины, алькальд, — нездешний, назначенный правительством, — убедил деревенских, что националистом он стал не по своей воле, а в силу географических обстоятельств: его родной край был занят националистами; и рыбаки, можно считать, его простили. Лавочники в Фароле вели банковские операции — зимой товары отпускались в кредит, в расчете на летние уловы тунца и сардины, так что, хочешь не хочешь, а считаться с ними приходилось.

Конечно же, и мясник был человеком уважаемым, хоть и не много мяса перепадало рыбакам, — у него можно было разжиться парной кровью: ею выпаивали слабеньких детей. Примечательным человеком в общине был и мой ближайший сосед: он никак не мог взять в толк, что делать с богатством, доставшимся ему вместе с женой, дочерью богатого крестьянина, — в приданое за ней дали поля и рощицу, которые он так и не удосужился осмотреть. Когда дело касалось интересов всей деревни, то прислушивались к мнению пятерых рыбацких старших. Дон Игнасио, деревенский священник, пользовался неплохой репутацией, главным образом за счет того, что открыто жил со своей хозяйкой и приучился не вмешиваться в чужие дела.

Далее идет особа, которую человек нездешний счел бы за проститутку, однако местные жители отнеслись бы к такому предположению с изумлением — кто с деланным, а кто и с искренним. Са Кордовеса, женщина редкой красоты и обаяния, попала сюда еще в детстве — ее привезли из Андалузии во время войны, — теперь она шила дешевенькие платьица, а под этой вывеской заводила шашни с мужиками, нисколько не стыдясь и не теряя достоинства. Община, будто сговорившись, старалась этого не замечать — шоры на глазах были средством самозащиты: что оставалось делать, если далеко не каждый тридцатилетний мужчина мог позволить себе жениться? Ложь во спасение: Фароль наделил Са Кордовесу своеобразной добродетелью.

У нее были десятки друзей, среди них и Бабка, везде она была желанной гостьей. Недавно я узнал, что в прошлом у Са Кордовесы были предшественницы. Вот так незатейливо Фароль решал социальные проблемы.

Таким я увидел Фароль, отрезанный от мира не столько капризами природы, сколько загадками человеческой души, и в силу продолжающейся изоляции в нем сохранились древние обычаи и старинный склад ума. Жизнь всегда была тяжелой — беспросветное прозябание; как здесь считали, становилось хуже и хуже, и все потому, что с морем творилось что-то неладное — вся рыба разбежалась. Улов год от года становился скудней, хотя и находились оптимисты, которые считали, что дела пойдут на лад, и с надеждой ожидали, когда же кончится череда голодных лет.

Рыбаков занимало лишь море, дела тех, кто кормился землей, их мало трогали, и они ничего не знали о том, что всего лишь в нескольких милях от них назревает катастрофа. В трех милях от берега начинались заросли пробкового дуба — сотни тысяч могучих деревьев. Пышным пологом сомкнутых крон тянулись они к подножию гор, взбегали по склонам и переваливали через невысокие вершины сьерры. Раньше, когда еще не были изобретены металлические крышки для бутылок, пробка приносила богатство, но даже и теперь, несмотря на то что торговля сокращалась, а цены падали, дубы кормили сотни крестьян — владельцев деревьев и сборщиков коры, которые жили в Сорте — Собачьей деревне — и множестве других лесных деревушек.

В 1947 году, за год до моего приезда, жители Сорта стали замечать, что с деревьями творится неладное: молодая весенняя листва буреет и вянет. Тревожная весть достигла Фароля, но рыбаки лишь пожали плечами и продолжали распутывать переметы и чинить свои сети. Им и в голову не приходило, что их судьба могла как-то переплестись с судьбой крестьян, с которыми они не имели дела, а обычаи и характер которых столь отличались от их собственных.

Для рыбаков Фароля крестьяне Сорта были вроде инопланетян, и судьба соседей не могла их заинтересовать, какая бы беда на тех ни свалилась.

Глава 3

Я постепенно втягивался в деревенскую жизнь, и этому способствовала дружба с Себастьяном, вторым Бабкиным зятем, мужем ее младшей дочери Эльвиры — они жили в ее доме. Себастьян казался дерзким, выглядел очень романтично — горящие глаза, лицо корсара, но внешность его никак не вязалась с характером — мягким и нерешительным, и Бабка быстро прибрала его к рукам, а он лишь без устали строил планы освобождения от оков.

Родом он был из Фигераса, в Фароль приехал работать по строительной части, и Эльвира, плененная его огненными взглядами, потребовала от матери выдать ее замуж. Та согласилась дать им необходимую сумму денег, без которой брак был бы невозможен: Себастьян получал от государства жалованья 21 песету в день, и не дай им Бабка денег и готовую комнату в доме, у Себастьяна ушло бы лет шесть-семь, чтобы скопить пресловутые 10 тысяч песет, необходимые, по обычаю, для подписания брачного контракта.

Эльвира была очень красива: она унаследовала от Бабки мужские черты, а вот ума ей перепало немного.

Впрочем, они с Себастьяном вполне подходили друг другу. Бабка долго думала, как ее назвать — сначала хотела дать ей имя Либертад (Свобода), а потом Хуана де Арко (Жанна д’Арк), но тут даже Дон Игнасио при крещении был вынужден отклонить их.

Зятя Бабка не жаловала и непреклонно требовала, чтобы молодые жили так, как считает нужным она. Многие рыбаки не могли позволить себе иметь детей и, на всякий случай, чтоб поостеречься, спали с женами лишь в час сиесты — с 2 до 4, и Себастьяну было велено не отступать от обычая, а не то пусть себе идет спать в заднюю пристройку, где ему поставят кровать. Еще ему было велено на досуге поучиться рыбачить — все приработок, а там, глядишь, и поднакопит денежек и заживет хозяином, если уж ему непременно этого хочется.

Он послушался, хотя не обладал ни опытом, ни сноровкой, так что ничего путного у пего не выходило.

Мы с Себастьяном были «forasteros» — чужаки, нездешние, а из Барселоны ты приехал или из Англии — деревенским все едино, и это сблизило нас. Ему все же удалось, так сказать, просунуть ногу в дверь, и он держал ее приоткрытой для меня, но, хотя Себастьян и прожил в бабкином доме уже четыре года, деревенские его за своего не считали. Каждый вечер после работы он выходил в море ловить кальмаров и весь улов продавал Бабке за одну-две песеты. Лишь когда ему удавалось поймать больше одного кальмара, а это случалось примерно раз в три дня, остаток шел в его карман. Беда была в том, что он не мог одновременно править лодкой и ловить, а ни один рыбак — должно быть, из суеверия — плавать с ним не хотел.

Мы сидели в кабачке под тоскливым взглядом русалки, пили терпкое вино, от которого после первого же стакана горело во рту и чернели зубы, и обсуждали план, пришедший ему в голову.

— Сколько ты у нас проживешь? — спросил он.

— Пока деньги не кончатся. — И я объяснил ему действующие валютные ограничения. — Может, месяц, может, два. Как дела пойдут.

— Шел бы со мной рыбачить. Вдвоем мы за вечер поймаем штук пять-шесть кальмаров. Бабка будет покупать твою долю или возьмет ее в уплату за комнату.

Я сказал, что мне неловко отбивать у рыбаков их хлеб.

— Им до этого и дела не будет, — сказал он. — Здесь кальмаров никто не ловит. Уже больно хлопот много.

— Очень хотелось бы ужиться со здешним народом, — сказал я ему.

— Проще простого, — ответил он. — Запомни только две вещи. Не ходи в кожаных ботинках и уж подавно не вздумай лезть в них в лодку. И не маячь на берегу, когда лодки возвращаются. Если улова нет, станут говорить, что ты приносишь несчастье. А попросят тебя помочь перевернуть лодку, значит, ты им приглянулся. Когда это случится — считай, что ты свой.

В первый поход за кальмарами мы вышли в самом начале шестого; спустили на воду утлую лодчонку Себастьяна 12 футов длиной и битый час гребли вдоль берега, подальше от местных рыбаков — не хотелось, чтобы нас сочли конкурентами. В этих местах дно каменистое, и вода на глубине всегда прозрачна; морская гладь переливается мрачными, но глубокими цветами, среди которых синему места не нашлось. За каждым новым мысом открывалась новая череда древних утесов и скал, гротов, прильнувших к воде; складки горных пород изгибались и переплетались самым причудливым образом. Повсюду виднелись гигантские валуны, сорвавшиеся с утесов, и мы, упирая весла в упругую, полную живой силы воду, плыли в образованном ими лабиринте, направляясь в бухту, где собирались рыбачить; здесь на отмелях вода была так прозрачна, что отчетливо просматривались водоросли, похожие на пальмовые ветви, веерообразные лепестки и перья с рисунков Уильяма Морриса.

Для этого нехитрого промысла особой снасти по требовалось, ловили на блесну — блестящий металлический кружок с несколькими крючками дюймов двадцати длиной. Блесну на лесе опускали на дно и через несколько секунд подсекали. Наживка была не нужна.

Если поблизости оказывался кальмар, он шел на блеск металла и щупальцем попадался на крючок. Таким вот образом — одной рукой подгребаешь, другой орудуешь блесной — мы бороздили узкий треугольник воды и конце бухты, пока тень от утеса не накрыла воду: рыбалка кончилась. В деревню мы вернулись с шестью мелкими кальмарами — я поймал двух, а Себастьян четырех. Бабка молча приняла наш улов, но, кажется, это ей понравилось — за ужином, кроме риса с луком (две песеты порция), мне достался кусочек какой-то костлявой рыбешки. Более того, она поднесла мне диковинную морскую звезду и какой-то твердокаменный сучок, указав, куда их надо повесить, чтоб в комнате стало поприглядней. А еще я получил стеклянную банку, набитую полупрозрачными зелеными и желтыми камушками — они тысячами валялись на берегу. «Это чтоб у вас поуютней было», — пояснила она.

Окрыленные первым скромным успехом, мы в течение нескольких недель каждый вечер, если позволяла погода, выходили в море. Постепенно наш улов стал расти: не то чтобы мы наловчились подсекать блесну — особого искусства здесь не требовалось, — но изучили повадки кальмаров: куда и когда они заходят. За первую неделю добыча наша увеличилась вдвое, так что Бабка сочла нужным соответственно снизить плату за постой. Дела пока шли великолепно, и мы с Себастьяном стали подумывать, как бы нам расширить промысел.

Проведав об этом, Бабка сыскала способ порастрясти мои будущие доходы. В Кошачьей деревне ежедневно мыли кафельные полы. Я этого не делал, и она заявила, что делать этого за меня она не обязана: мы так не договаривались. А вот пусть приходит по утрам женщина — ее зовут Кармела, — за час она все помоет, приберет, а платить ей надо две песеты в день. Кармела тоже была не без странностей. В войну она бежала сюда с самого юга, имела неприятности с полицией, всем говорила, что у нее больной ребенок, за которым требуется уход (никто никогда его не видел), и вечно выпрашивала для него еду.

Кармела оказалась женщиной лет пятидесяти, с глазами навыкате, с седыми космами, носила одно и то же полинявшее и обвисшее вечернее платье с оборками. Она пришла, яростно отскребла пол, протерла банку с самоцветами, схватила за шиворот кошку, вышвырнула ее вон, выпросила корочку, оставшуюся от ужина, завернула ее в засаленный платок, спрятала на груди и ушла. Перед уходом она предложила достать мне кролика — целого или часть; репутация ее была известна, и я знал, что она пойдет браконьерствовать в чужой лес. Я посовещался с Себастьяном, и мы согласились, что одного на двоих позволить себе можем.

На том и порешили.

Через два дня Кармела принесла нам кролика, разодрала пополам, и мы с Себастьяном уплатили ей по восемь песет.

Мы договорились, что за те же деньги она мне его и приготовит, и пока она разделывала кролика, я был послан в лавку купить глиняный горшок, пригоршню углей и ложку-другую оливкового масла по ценам черного рынка. Хоть и была Кармела не из здешних краев, но, как и жители Кошачьей деревни, терпеть не могла ничего цветного, так что пришлось опять бежать в лавку и менять горшок, который оказался чересчур желтым. Потом-то я понял, зачем нужна была эта беготня по лавкам — для отвода глаз почтеннейшей публики, как в известном фокусе с тремя картами, и, конечно же, кроличьи потроха, всякие там обрезки и лапки улетучились. Горшок стоял на печурке, вынесенной на веранду, кролик тушился на медленном огне, и когда он был готов, мало что от него осталось.

Кармела была дама самоуверенная, властная и неразговорчивая, по пустякам рта не раскрывала. На этот раз она обмолвилась, что ей с каждой неделей все дальше приходится забираться в лес, чтобы поймать в силки кролика. А все оттого, считала она, что травы не стало. В прошлом году попадались делянки, где на дубах листья так и не распустились, а теперь таких все больше, голо там все, и тени нет. Иными словами, хочешь есть кролика — поторопись. Если и дальше так пойдет, то на будущий год кролики повыведутся.

Единственным человеком в Фароле, которого хоть как-то могла волновать судьба дубов, был Хуан, мой ближайший сосед: за его женой Франсеской дали в приданое — неслыханное в Фароле дело! — 50 дубов, а после смерти отца ей досталось еще семьдесят. Эта сметливая, жизнерадостная женщина ходила пританцовывая, наряжалась по любому поводу в шелковое платье и разгуливала по деревне в туфлях на высоких каблуках, пока Бабка деликатно не намекнула, что в их деревне кожу не носят, это дурная примета. Ее сухопарый, симпатичный муж, молодой человек с лицом пророка, — всегда казалось, что с его уст вот-вот слетит какое-нибудь предсказание, — говорил, что чужого добра ему не надо, теперь он все равно что меченый. Он так и не соблаговолил взглянуть на деревья и несколько акров тощей земли, хотя и не отказывался ходить с женой по грибы в окрестные места; возвращались они с полными корзинами мухоморов, знаменитых amanita caesaria, посредством которых римские императрицы спроваживали на тот свет своих мужей.

Франсеска подтвердила, что деревья сохнут, из ее собственных уцелела лишь половина. Ее беспокоила возможная потеря дохода с пробки, а еще больше то, что грибов этой осенью уродилось вдвое меньше обычного. Грибы, как и кролики, любили траву и тень.

В Сорте немало было людей, всю жизнь провозившихся с деревьями и знавших толк во всем, что касается пробковых дубов, но ничего подобного им видывать не приходилось. Хуан и другие рыбаки жалеть их не стали. Все знали наверняка, что у каждого крестьянина в подполе зарыта кубышка, битком набитая тысячными бумажками. «У них-то всегда во всем будет достаток. Пусть запасы подъедают» — таков был приговор.

Первым признаком трудных времен в Сорте было то, что собак там стали держать и вовсе впроголодь, а они сделались нахальнее: все чаще устраивали опустошительные набеги на Фароль. Сожри они какую-нибудь зазевавшуюся кошку, им только спасибо сказали бы, но собаки повадились таскать цыплят, что было расценено как кровное оскорбление.

Фарольским кошкам от человека требовалось немного — лишь бы он был рядом да слово доброе молвил; сортовские же собаки прокормиться самостоятельно не могли. Они должны были охотиться в лесу на кроликов, за что им отдавали шкуру, голову и лапки.

Собакам перепадали кое-какие отбросы, в поисках которых они рыскали по деревне; изредка устраивали каннибальские пиршества — пожирали своего сородича, околевшего от болезни или несчастного случая.

В отличие от жителей Сорта, где каждый был сам по себе, фарольцы, привыкшие к артельному рыбацкому труду, действовали сообща. В обеих деревнях, чтобы как-то сводить концы с концами, хозяйки разводили цыплят. В Сорте их на ночь загоняли в клетки, а клетки подвешивали на деревья, чтобы собаки или лиса, наведывавшаяся в деревню, не могли их достать.

В Фароле, где особой нужды в таких предосторожностях не было, устроили общий загон — им пользовались главным образом старые и немощные, — и через неделю после моего приезда свора голодных псов из Сорта умудрилась туда залезть и перетаскать много кур.

Это был крупный убыток, а возмещать его не собирались. В кабачке у алькальда перехватили крестьянина, который привез в Фароль тележку овощей для обмена на рыбу. Его спросили, что они там у себя собираются делать? «Почем вы знаете, что это были наши собаки? — ответил тот. — Поди отличи одну собаку от другой».

Рыбаки, которым разрешались неофициальные собрания, тут же устроили сход, после которого крестьянину было предложено убираться со своими овощами.

На втором сходе обсуждались ответные меры. Сошлись на том, что, раз сортовские не желают сократить свою свору, то рыбаки сами позаботятся, чтобы песьего отродья стало поменьше. Но как? Немыслимое дело, чтобы кто-то взял топор или дубину и уложил собаку на месте; крысиный яд тоже как-то был не в обычае. Наконец решили набрать морских губок и прожарить их в оливковом масле — против такого аромата ни один пес не устоит. Через несколько дней, когда обожравшиеся цыплятами звери пришли в себя, для них по околице разбросали губок. Средство, испытанное временем, сработало и на этот раз. Собаки слопали приманку, и сушеные губки стали впитывать желудочные соки и разбухать, пока не разорвали все внутренности.

Одну собаку, не поспевшую на роковой пир, поймали и, по обычаю, кастрировали в знак того, что рыбаки презирают своих врагов и бросают им вызов. Затем ее пустили восвояси, повязав на шею черную ленту.

Черная лепта означала трусость.

После этого сортовские взяли собак под присмотр, стали привязывать к тяжелым чурбакам, которые тем приходилось волочить за собой. С тех пор отношения между Сортом и Фаролем — и раньше-то они поддерживались на уровне вооруженного нейтралитета — совсем ухудшились, и обе общины страдали от потерн местного рынка сбыта своей продукции.

Мы с Себастьяном продолжали ловить кальмаров и всякий раз, когда было поспокойней, выходили в море на его лодчонке. Со временем наш обычный улов удвоился, и Бабка перестала спрашивать с меня деньги. Иногда я мог преподнести Кармеле рыбешку — добавку к ужину, которую та с достоинством принимала и, уходя, прятала где-то в складках своего замызганного вечернего платья. Вскоре представилась возможность расширить наше предприятие: Себастьян предложил попробовать нырять в маске с подводным ружьем, которое смастерил местный механик, руководствуясь виденной где-то картинкой. Таинственным образом она попала в религиозный журнал; рисунок, изображающий японского рыбака, охотящегося на рыбу с гарпуном, иллюстрировал статью о житии и чудесных деяниях блаженного Эгия Неапольского. Вскоре я узнал, кто это был такой: прожив в Неаполе год, наш святой специализировался на доведении «несвежей» рыбы до рыночной кондиции, каковых случаев ватиканская экспертная комиссия зафиксировала двадцать семь.

Как и большинство жителей Средиземноморья, жизнь которых всегда тесно связана с морем, Себастьян не умел плавать и боялся заходить в море глубже, чем по грудь. Для наших опытов с ружьем и маской мы выбрали укромное местечко, где каменистое дно медленно понижалось широкими уступами; глубина постепенно увеличивалась с 3 до 50 футов. Себастьян переборол страх, надел маску, взял ружье и стал бродить по мелководью. Он погрузил лицо в воду, облюбовал губана, сверкающего полосками и крапинками, несколько раз выстрелил из ружья трезубцем и в конце концов загарпунил рыбину.

Через несколько минут я оставил его, решив разведать места поглубже. Рыбакам здесь трудно было ставить сети, и, отплыв подальше, я попал в неведомое удивительное подводное царство, настоящий заповедник на дне моря, где все оставалось таким же, как и тысячи лет назад.

Все в этом солнечном и блистающем мире — формы, краски — сохранило первозданную свежесть. Подо мной простирался гладкий, отшлифованный морем каменный шельф; повсюду киноварью и охрой пылали водоросли; здесь были свои сьерры и свои джунгли, где обитало бесчисленное множество рыб. За исключением разве что птиц, вся видимая нами жизнь была сосредоточена в одной плоскости. Здесь же на бесчисленном множестве ярусов кишели морские жители всех размеров — от проворной пестрой рыбешки до огромных бычьеголовых мурен; они собирались на всех глубинах, искали корм, неторопливо кружились в тихой воде, то всплывали, то погружались, грациозно покачивая пестрыми плавниками или помахивая хвостом.

Многие рыбы были мне известны, я знал, как их здесь называют, но попадались и незнакомые. Мое присутствие их нисколько не беспокоило, лишь некоторые из любопытства, чтобы лучше рассмотреть, подплывали поближе, а какой-то луфарь — крупная океаническая рыба, ни секунды не стоявшая на месте, — стал описывать вокруг меня круги, а потом поплыл прочь. В воде цвет рыбы казался глубоким, сочным; у пойманной рыбы он тотчас тускнел. Лобаны весом фунта по четыре торжественно выстроились у своих гротов в неподвижных позах, как на фотографиях для семейного альбома; они сверкали в пурпурном пламени воды, казалось, от них струится свет, который исчезнет без следа, когда они, померкшие и блеклые, попадут на прилавок.

Я повернул назад и поплыл к берегу, пробираясь сквозь бисерную занавесь и кольчужную броню разноцветных рыб; были рыбы черные и рыбы серебристые, были рыбешки, сверкающие кинжальным блеском; попадались стайки, светящиеся в унисон — они, подобно световой рекламе, то зажигались, то гасли, как но команде поворачиваясь к свету под одним углом. Дно приближалось и приобретало все более четкие очертания, и я увидел суетливо бегающих крабов, раков-отшельников и моллюсков, сидящих в своих раковинах.

Из щели высунулась смарида и бессмысленно уставилась на меня, а стайка барабулек, готовых, пока не надоест, сопровождать кого угодно, пусть даже человека, поплыла со мной на мелководье.

В мое отсутствие Себастьян, все так же опасливо бродя по горло в воде, настрелял с дюжину губанов, которых он и извлек из проволочного садка, привязанного к запястью. В лодку он бросил две пригоршни слипшихся рыбин, но для него это был залог будущих успехов.

Я сказал, что видел крупную рыбу.

— Каких размеров?

Я уже перенял от рыбаков привычку преувеличивать.

— С мула. Скажи приятелю, чтобы сделал тебе ружье получше, и мы сможем кое-что поймать.

— Надо будет с ним потолковать, — сказал Себастьян. — Похоже, придется учиться плавать.

Глава 4

Когда дело доходило до споров, обычно верх брали жители Собачьей деревни, имевшие богатый опыт сутяжничества. Они вечно отсуживали друг у друга какое-нибудь имущество; главная причина распрей заключалась в слепой приверженности обычаю наследования — вся недвижимость поровну делилась между детьми покойного, и этот принцип доводился до абсурда: все получали в родительском доме по комнате.

Но имущественное равенство существовало лишь в теории, на практике же в деревне сложилась социальная система, в которой одни крестьяне обрабатывали клочок земли, дающий им кочанов десять капусты в год, а другие, владельцы пары сотен пробковых дубов, могли с гордостью заявить, что за всю свою жизнь пальцем о палец не ударили. Наследство было проклятием крестьян, причиной бесконечных свар и непримиримой вражды; сплошь и рядом можно было видеть, как братья и сестры, поделившие между собой родительский дом, живут под одной крышей и годами не разговаривают друг с другом.

Семьи побогаче обращались в суд, и значительная часть доходов со спорного имущества уходила на судебные издержки; те же, кто победней, часто прибегали к услугам знахаря, который, как считалось, наделен сверхъестественной силой. Его приход почти всегда был неожиданным; он появлялся окутанный таинственной дымкой, являясь словно из небытия, и, сделав свое дело, исчезал так же загадочно, как и появлялся. Часто тот же самый знахарь, восстановив видимость мира в Сорте, отправлялся погостить несколько дней в Фароле, где его не донимали просьбами решить денежный спор и где царила атмосфера всеобщего равенства, что ему было по душе. В Фароле жители не стремились обзавестись кучей ребятишек, и он раздавал женщинам противозачаточные средства, которые делались из губок, а если шла путина, то вместе со всеми выходил в море, «вынюхивал» косяки тунца и указывал рыбакам, куда забрасывать снасть.

В Кошачьей деревне все больше склонялись к тому, что вряд ли получат они лук, огурцы и кабачки, если не заключат мирный договор с Сортом; им пришло в голову пригласить в посредники знахаря — разбирая бесконечные семейные свары, он стяжал себе славу великого миротворца.

Вся трудность заключалась в том, что, хотя этого чародея и звали Знахарем из Риполля, никому не дозволялось знать его настоящее имя, и тем более — где он живет; впрочем, вряд ли у него был дом. Подходило время путины, и решили, что он, наверное, уже остановился в одной из рыбацких деревушек, так что фарольские сбросились и отрядили одного из своих на поиски Знахаря. Через несколько дней посланник вернулся, сообщил, что Знахарь уже вышел.

Об этом рассказал мне Себастьян; такое доверие очень обнадежило меня; оно говорило о том, что положение мое в деревне улучшилось. Я был иностранцем, что являлось существенным недостатком, но со временем лицо мое примелькалось и мое происхождение стало не так важно. Мне пришлось сделать вид, что я разделяю местные предрассудки. «Снимай шляпу, когда проходишь мимо церкви, но туда никогда не заходи, — сказал Себастьян. — Не входи в кабачок, когда там сидят полицейские. Не пытайся угощать рыбаков, жди, когда они сами предложат тебе выпить».

На этом пути меня поджидало так много ловушек, существовало так много запретов! Я был прилежен, упорен и надеялся, что когда-нибудь войду в общину полноправным членом; я шагу ступить боялся без совета Бабки или Себастьяна. Великий перелом настал, когда мой сосед Хуан попросил меня выйти с ним ночью в море и помочь расставить переметы. Это был как раз тот случай, которого я ждал.

Глава 5

Знахарь прибыл на августовскую богородицу — так здесь называется праздник, известный во всем мире как успение; в этот день крестьяне лесных хуторов и деревень прекращают все работы, облачаются в выходные костюмы, устраивают гуляния и проводят несколько часов на берегу. В это время пустынный берег оживает — дети строят замки из песка, которые тут же рассыпаются, а взрослые с некоторой опаской бродят по щиколотку в воде (считается, что в морской воде содержатся соли, благоприятно влияющие на организм); всем хорошо, и радость гуляющих не могут омрачить даже кошки-попрошайки.

При таком стечении парода приезды и передвижения, на которые в другое время обратили бы внимание, оставались незамеченными. Когда Знахарь прибыл в гребной лодке, его встретила кучка рыбаков. Все они были при шляпах, хотя кое-кому пришлось по такому случаю одолжить их у соседей. Когда Знахарь сошел с лодки, все обнажили головы; Знахарь улыбнулся и кивнул. У него было круглое, мальчишеское лицо, розовые щеки и голубые глаза. На нем была куртка из искусственной замши, какие носят горожане, вырвавшиеся на лоно природы, на голове — сеточка для волос, скрывающая шрамы на черепе, а на ушах ватные подушечки, похожие на телефонные наушники. Года два назад священник из Льобрегата донес, что Знахарь занимается контрабандой презервативов из Франции.

По слухам, он лично принял участие в чудовищном избиении Знахаря в полиции, когда у того лопнули обе барабанные перепонки и были отбиты почки.

От лодки к сооруженному на скорую руку — где-то за час — навесу из бамбуковых жердей и пальмовых листьев по песку проложили дорожку из циновок. Здесь Знахаря поджидали представители нескольких семейств, добивающихся чести пригласить его остановиться у них. Ему поднесли стакан местного вина, кислого, как уксус; на дне стакана лежал золотой полусоверен. Монетку Знахарь некоторое время подержал во рту и лишь после этого положил в карман. Поставили стол и стул, и его пригласили отведать риса с шафраном; пока он ел, старейшины стояли, держа шляпы в руках и скромно улыбаясь. Привели детей, он погладил их по головке; женщины держались в стороне.

На этом церемония встречи окончилась, и Знахарь, прихрамывая, направился в дом, хозяева которого удостоились чести первыми принимать его. С этого момента он почти не показывался — лучше было не попадаться на глаза полиции: наверняка снова бы избили, а то и устроили бы что-нибудь похуже.

Рыбаки рассказали Знахарю, как плохо складываются у них отношения с Сортом, и он обещал уладить все полюбовно. Он пробыл в Фароле три дня, раздавая снадобья, составляя гороскопы — рыбакам они всегда нужны, — но больше всего с ним советовались относительно супружеских отношений и деторождения.

В этих вопросах он почитался выше Бабки, и та на время его посещения отошла на задний план.

Во многих известных мне нищих районах Средиземноморья, как, например, в Неаполе, большая семья — предмет гордости, хотя для женщины, родившей к 35 годам десятерых, жизнь представляет собой каждодневную каторгу. В большом городе всегда найдется неквалифицированная, низкооплачиваемая работа, а это важное подспорье, гарантия от полного разорения, и многие дети начиная с восьмилетнего возраста работают, вносят свою лепту в семейный бюджет.

В нищей рыбацкой деревне единственный кормилец — море, а запасы его весьма ограниченны. В Неаполе можно хвастать, что у тебя пятнадцать детей.

В Фароле, где многие семьи детей сознательно не заводят, единственный ребенок — обычное явление. На тех, у кого их больше двух, смотрят с осуждением.

Чтобы не обременять себя детьми, жители Кошачьей деревни откладывали женитьбу чуть ли не до тридцати лет; многие супруги спали порознь, применяли средство, поставляемое Знахарем. Каждый раз, когда тот приезжал, начинался лов губок. Губки здесь были упругие, небольшого размера, встречались они и чистой воде на мелководье. К ним прилагалось определенное количество профилактической мази, состоящей из нутряного сала, смешанного с болиголовом, — и лучшего противозачаточного средства было не найти.

За пару дней с губками управились — наловили, приготовили и раздали желающим; однако прежде, чем приступить к урегулированию спора с Сортом, Знахарю предстояло разрешить еще одно дипломатическое дельце.

Фароль только что лишился присутствия и бесценных услуг Са Кордовесы. Я часто видел, как она сидит на пороге, склонившись над шитьем, скромная и спокойная, как мадонна. Ее умыкнул какой-то адмирал, старый волокита, прибывший в этот район, как он заявил, для инспекционной проверки побережья.

Адмирал переночевал на постоялом дворе, утром заметил Са Кордовесу, в полдень сделал ей предложение и увез ее вечерним автобусом.

По счастливейшей случайности, незадолго до утраты Са Кордовесы в деревне появилась другая красивая девушка, и рыбаки спросили Знахаря, можно ли разрешить ей остаться. Эту молодую особу звали Марией-Козочкой, потому что в Сорте, где она родилась и выросла, она пасла коз. Она была красива, как кинозвезда: белокурые волосы, трогательными колечками окаймлявшие овал лица, огромные невинные глаза. Мария раздобыла французский журнал мод, шила по нему себе платья и бегала в них по кустам и зарослям ежевики за своими козами. В Сорте ее обвинили в безнравственности — деянии, уголовно наказуемом, однако алькальд, сжалившись над ней, решил не сдавать ее в полицию, а вместе с матерью выслать за пределы общины. Они переехали в Фароль, где им разрешили временно поселиться в одном из развалившихся домов, некогда принадлежавших семействам торговцев пробкой; последние несколько лет Себастьян работал над их восстановлением.

Рыбаки просили у Знахаря совета: стоит ли разрешить Марии-Козочке с матерью остаться здесь на постоянное жительство. В глубине души они надеялись, что Марию можно будет уломать, и она займет место Са Кордовесы, но Себастьян рассказал, что у рыбаков имеются некоторые сомнения насчет цвета волос и необычайной белизны ее кожи (явление в этих краях действительно редкое), и многие поэтому боятся, что у нее дурной глаз. Знахарь навестил девушку, составил ее гороскоп и вернулся с обнадеживающим заключением. Дело было сделано, и когда Мария, одетая но последней парижской моде, гнала на пастбище по горным тропинкам своих коз, за ней, как правило, на почтительном расстоянии следовал поклонник, а то и несколько, но она оставалась неприступной и даже не вступала в разговоры с ухажерами.

Покончив с насущными внутренними проблемами Кошачьей деревни, Знахарь направился в Сорт, где ему, как всегда, предстояло разобрать несколько тяжб.

Чем богаче была семья, тем острее и продолжительнее бывали в пей ссоры, особенно когда дело касалось наследства. Эти распри могли тянуться до бесконечности, и Знахарь рассказал в Фароле, что был случай, когда большой крестьянский дом поделили так, что весь первый этаж достался одному сыну, и остальным наследникам — его братьям и сестрам — пришлось лазить в спальню по — стремянке.

В этом году умерло несколько человек, а вопрос о наследстве не был решен. В таких случаях все недвижимое имущество делилось — с бесконечными перебранками и взаимными обвинениями — на приблизительно равные части. Знахарь садился под деревом (на него бросались собаки, волоча за собой чурбаки, к которым были привязаны) и сжимал в кулаке соломинки; наследники их вытягивали — в зависимости от длины соломинки устанавливалась очередность, в которой выбирался надел. Трудно представить более демократический и справедливый способ дележа, но то, что происходило потом, превращало процедуру в пошлый фарс. В этот приезд Знахаря поджидало несколько жалобщиков, сетовавших на то, что их все-таки одурачили и лишили причитающихся им наделов. Как-то в разговоре с рыбаками Знахарь сказал: ваше счастье, что ничего у вас нет, а вот в Сорте в любой семье братья урывают себе львиную долю наследства, а сестрам в конечном счете достается земля либо тощая, либо далеко от воды, пусть даже этой земли и много.

Жителям Собачьей деревни покоя не давали пробковые дубы. Недавно, пытаясь во что бы то ни стало удержать заразу, как бы она там ни называлась, прибирающую лес подчистую, они устроили крестный ход, молясь о заступничестве и об изгнании злого духа; мессу служил тамошний священник, ему помогали священники из трех других приходов; все было сделано, как полагается, — подняли все имеющиеся в распоряжении хоругви. Во главе крестного хода шел священник, помахивая кадилом, за ним тянулись поющие богомольцы. Здесь, как и во многих других местах Испании, нести хоругвь во время крестного хода считалось дурной приметой — это могло привести к расстройству помолвки, а женатые рисковали оказаться рогоносцами. В таких случаях привлекались люди пожилые, которым эти напасти были не страшны, и два старика — у одного было больное сердце — тащили хоругви в гору, согнувшись под их тяжестью.

Это событие вызвало град насмешек фарольских безбожников, а Знахарь, казалось, был потрясен, когда узнал об этом. Сначала он сделал вид, что потерял к делу всякий интерес, заявил деревенским, что вмешиваться не желает, и посоветовал подождать и подивиться на чудо, сотворенное церковью. В конце концов его уломали, и он согласился сделать все, что в его силах. Передвигался он с трудом — давали себя знать старые увечья, и поэтому на опушку пробкового леса, к месту, называемому «гробницей святой Агаты», его несли на стуле. Он намекнул, чтобы на спасение деревьев особенно не рассчитывали, но твердо обещал сказать, какая судьба уготована деревенским.

У гробницы святой Агаты жители Собачьей деревни каждый год третьего мая справляли свой унылый праздник. Небольшая гробница находилась на поляне; это были каменные развалины, огороженные от коз проволокой. Праздник проходил так: сюда поднимались деревенские, двенадцать раз обходили вокруг поляны — мужчины в одну сторону, женщины в другую, затем все съедали принесенные с собой бутерброды и возвращались домой.

Процессия еще не дошла до гробницы, когда стали попадаться первые деревья, и Знахарь велел опустить его. Прихрамывая, он обошел дерево, понюхал ствол, отломил ветку, осмотрел ее, растер в пальцах преждевременно увядший лист. Знахарь был молчалив и сосредоточен, и все решили, что он обдумывает, как вести себя дальше. Всю дорогу до гробницы деревенские надеялись, что он устроит им какое-нибудь представление: всем хотелось посмотреть, как он войдет в раж и с пеной у рта начнет пророчествовать, предвещая благоприятный исход, — это прибавило бы им уверенности. С собой у них была бутылка хереса — Знахарь, на худой конец, мог бы окропить вином землю — вроде как совершить возлияние, — все лучше, чем ничего.

Деревенские стояли толпой, ломая в волнении пальцы, а Знахарь всего лишь просунул голову в дупло, после чего сказал «Дух ушел. Пойдемте домой». На этом все кончилось.

Деревенские были слишком подавлены и не стали возражать, когда Знахарь сказал им, что грядет лихолетье, и без помощи им не обойтись, а ждать ее можно лишь от фарольских, так что, пока не поздно, лучше с ними помириться. Для этого жители Собачьей деревни должны опять разрешить рыбакам ходить напрямик через свои земли, а жители Кошачьей деревни в ответ пригласят их на свой праздник, который в Фароле справляется каждый год в сентябре. Этот праздник тоже был не из веселых. Он включал откровенно бессмысленный обряд: хозяева и гости, взявшись за руки, три-четыре раза медленно проходили по деревенской улице; за этой прогулкой неизменно наступал черед черствых бутербродов.

С мелочами было покончено, и Знахарю ничто не мешало направить все свое дарование на дело более важное: шел тунец, нужно было готовиться к большой путине, от которой так зависело сомнительное благополучие и скудный достаток Фароля.

Судя по всему, лов должен был начаться на несколько дней позже, чем рассчитывали. Знахарь следил за ветром, измерял температуру течений, для чего его на лодке возили в море; он составил астрологическую таблицу, раскинул карты и наконец объявил, что до прихода косяков остается еще неделя.

Задержка вызвала некоторую тревогу. Кончался август, а тунцу полагалось появиться в самом начале месяца. Вот уже пять лет подряд Фароль испытывал страшные лишения: пропала сардина, косяки которой заходили сюда весной; добра уж никто не ждал — все решили, что ее здесь больше не увидят. Недавно в деревню забегала лисица, а это считается самой зловещей приметой; похоже было, что судьба отвернулась от рыбаков; все вспомнили, что в прошлый раз, когда зашла сардина, этим не удалось воспользоваться. Случилось так, что сардина появилась на страстную пятницу — день, когда правительственным декретом запрещалась любая работа. В тот день, как рассказывал Себастьян, можно было идти на берег и прямо ведрами черпать рыбу. К субботе же косяки поредели и стали уходить; скудный улов свезли морем в Паламос, и рыбу, чтоб не протухла, продали за четверть цены.

Затем настали голодные годы, и жизнь в Фароле, несмотря на веселье и праздники, превратилась в хорошо продуманную борьбу за существование. Даже когда в море появлялась рыба, никого это не радовало: снасть пришла в негодность — одни узлы. За время войны, когда пропали все материалы, лодки обветшали и прохудились донельзя, сети прорвались, и почти каждую лодку в самый разгар сезона по нескольку недель приходилось заново смолить и конопатить.

Рыбаки ловили рыбу, как в средние века: движки на больших баркасах сожрали сами себя — за восемь лет сносились все клапаны, поршни, коленвалы, задыхающийся и судорожно сотрясающийся мотор оставался лишь на одной лодке.

Все думали об одном, хотя вслух об этом не говорили: что же будет со всеми нами, если тунец не придет?

Денег не оставалось, последние шесть месяцев рыбаки жили в долг. Лавочники, алькальд, в чьем ведении находилось вино, торговцы крючками, лесой, наклей, варом, карбидом для ацетиленовых ламп, бензином и машинным маслом сами были по уши в долгах у своих поставщиков. Если рыбаки окажутся несостоятельными, всех их ждет банкротство. Деревне грозит смерть.

Фароль ждал, а Знахарь строил графики движения светил, разрисовывал свои таблицы сечениями кубов, параболами, загадочными лучами; рыбаки сновали, взад-вперед, заканчивая последние приготовления. Я же запасся терпением и ожидал, когда стану полноправным членом рыбацкой общины. Я всегда был готов оказать мелкие, незначительные услуги: помочь вытащить на берег лодку или вычерпать воду. Помощь моя расценивалась как нечто само собой разумеющееся — благодарить в Фароле было не принято, но зато теперь в кабачке меня изредка приглашали присоединиться к выпивающей компании. По-испански я говорил довольно сносно, а мой сосед Хуан помог мне с каталанским, составив словарик рыбацких терминов и перечислив около шестидесяти названий рыб. Дело это было нелегкое; по-испански почти все рыбы назывались не так, как на местном диалекте каталанского, а он, в свою очередь, отличался от каталанского, на котором говорили к городе.

Хуан ловил на переметы, и я, когда б меня ни попросили помогал, ему, хотя во всех случаях это стоило мне бессонной. ночи «Восемь тысяч изречений и назидательных историй» — евангелие этих глухих деревень, в котором можно было отыскать совет, как разрешить любое житейское затруднение — от нимфомании до копытницы у овец, — трижды но разным поводам весьма неблагожелательно отзывались о ловле на крючок в отличие от ловли сетями… «Кто ловит на крючок, съедает больше, чем поймает», — и до сих нор почти все рыбаки Средиземноморья разделяют это мнение. Но ловля сетями, как правило, требует совместных усилий, тогда как ловля на крючок более подходит натурам замкнутым и задумчивым, вроде Хуана.

На лодке у него было шестнадцать переметов — все тщательнейшим образом смотаны и уложены в корзиночки; на каждом перемете от тридцати девяти до сорока семи крючков, всего около тысячи. Приготовлениям к лову, казалось, не будет конца. Лучшей наживкой считалась живая сардина, но в те дни о ней нечего было и мечтать, и потому вместо нее использовался рак-отшельник, но чтобы наловить достаточно раков — а встречались они лишь в миле от берега, — необходимо было предпринять специальную экспедицию. Раков-отшельников ловили за день до рыбалки специальными рачевнями (нечто вроде горшочков), с двух до четырех ночи наживляли крючки, затем выходили в море и расставляли шестнадцать переметов, через три-четыре часа их выбирали. На нашей первой совместной рыбалке Хуан поймал сорок две рыбины, которых продал за шестьдесят песет. Я не взял с пего денег и знал, что он за это мне благодарен — впрочем, я неточно выразился. Он был рад, что взял меня с собой — я больше помалкивал, а он сказал, что рыбаки — народ трепливый, да все норовят стихами, а его — это раздражает. Он вкратце рассказал мне о пробковых деревьях и сказал, что они с Франсеской потеряли всякую надежду на доход с Сорта и скоро станут не богаче остальных.

После этого Хуан представил меня одному из старших, по имени Симон; его выбрали капитаном баркаса на время лова тунца. Мальчиком Симон пережил ужасную катастрофу. 11 января 1922 года внезапно разразилась буря, и, хотя небо продолжало оставаться чистым и ясным, по всему побережью утонули сотни рыбаков. Из двенадцати фарольцев, застигнутых штормом, в живых осталось лишь трое, и одним из них был Симон. Его унесло далеко, чуть ли не в Италию, и там его в полубессознательном состоянии подобрал итальянский пароход, следующий в Южную Америку, откуда через два месяца он вернулся домой, словно выходец с того света. С тех пор считалось, что Симон наделен даром, который арабы называют «барака», — способностью приносить удачу тем, с кем имеет дело.

Он редко бывал в одиночестве — рядом всегда кто-нибудь крутился, надеясь на благоприятное воздействие исходящих от него флюидов.

На вид Симон был неказист, однако характер у него был властный; он порасспросил меня о наших обычаях и верованиях и предупредил, что рыбак, идущий на путину, обязан за сутки до выхода в море не прикасаться к женщине и, как охотник в засаде, должен хранить молчание, пока не закинет снасть. За меня поручился Хуан, и я выдержал испытание; Симон сказал, что переговорит с другими артельными, а там уж видно будет, можно ли взять меня с собой.

Зимой штормы не стихали неделями. По силе многие из них можно было сравнить со штормами, обрушивающимися в это время года на атлантическое побережье Северной Европы. Летом они нечасты, налетают внезапно и быстро проходят, но тогда, в августе, когда рыбаки с тревогой гадали, придет ли рыба, шторм застал Фароль врасплох.

Пострадало от него и много рыбы, не успевшей уйти на глубину. Крупная рыба цепных пород, как, например, средиземноморский окунь, ищет корм в верхних слоях воды, затаившись вблизи скал: эти рыбины, пользуясь плохой видимостью, неожиданно нападают на мелкую рыбешку — однако, с ними, словно с неосторожными водителями в тумане, бывают несчастные случаи: разогнавшись, они на полной скорости врезаются в скалы и разбиваются, иногда даже насмерть. Зимой, кроме того, рыбу иногда выбрасывает в маленькие лагуны среди скал, откуда ей уже не выбраться. Рыбаки подбирают эти гостинцы — в непогоду, когда настоящей ловли нет, это большое подспорье.

Летом рыба бьется редко, хотя такие случаи все же бывают.

Как только шторм утих, мы с Себастьяном, как всегда, отправились поохотиться с гарпуном и, зайдя в бухту, скрытую среди скал, увидели, что на дне, у самого берега, лежит величественнейший морской карп — создание редчайшей красоты. Это крупная, до 25 фунтов весом, рыба, ходит она в одиночку; на спине у нее, сразу же за головой — большое светящееся пурпурное пятно; свет этот меркнет, стоит только вытащить рыбу из воды; когда же она попадает на прилавок, света не остается вовсе. Когда видишь, как медленно плывет эта рыбина (а она всегда двигается медленно) в легкой туманной дымке, то не верится, что она не излучает свет, а всего лишь отражает его.

В сети она не заходит, а в Фароле лишь один молодой рыбак умел ловить ее на крючок — этот чуть ли не волшебный дар перешел к нему по наследству. Нам попался сравнительно небольшой экземпляр — весом 7–8 фунтов, но для нас и это был клад. Я вспугнул рыбину — и гарпун вонзился ей в хребет, оставив рану в 2–3 дюйма.

Себастьян отдал свою долю Бабке — кредитные операции велись уже с размахом, а моя доля досталась Кармеле (до этого я успел настрелять множество колючей рыбешки и ею расплатиться с Бабкой за постой). Кармела приняла мой дар все с той же каменной непроницаемостью (хотя, кажется, что-то изменилось в ее лице) и, как всегда, перед уходом с изумительной ловкостью спрятала его где-то в складках платья. Однако, под спудом недоверчивости и настороженности затаилась благодарность; на следующий день она принесла небольшую черепаху, которую вознамерилась приготовить мне на обед. Хотя она и уверяла, что черепаха сухопутная (морские несъедобны), я в этом сильно сомневался. Она выдвинула условие:) пока готовится обед, я должен из дому уйти. Я дошел до кабачка, с полчасика посидел под чучелом русалки за стаканом вина и вернулся домой. «Если б вы знали, как она выглядит в сыром виде, есть бы не стали, — сказала Кармела. — Плохого мяса не бывает, просто не надо думать, чье оно. В Аликанте в голод мы ели собак, пока они еще были. Об этом и подумать-то противно, а ведь они вкусней кроликов.

Да-да, куда вкусней. Кушайте черепаху. Вам понравится». Что ж, я покушал, и мне понравилось.

Постепенно вырисовывалась передо мной правда о Кармеле. Прежде всего я узнал, что она находится под надзором полиции, и ее часто беспокоят, поднимают среди ночи, чтобы сделать обыск в лачуге, где она живет, или доставить ее на допрос. Мы прикончили остатки кушанья — кружочки белого, нежного, похожего на свиное филе мяса, приправленного чесноком и майораном, и Кармела рассказала свою историю.

Дело было так. В начале гражданской войны она гостила на острове Ибиса, который тогда еще был в руках правительства. Однажды в воскресенье, когда весь народ прогуливался, как там принято, по набережной, налетели самолеты итальянцев, поддерживавших мятежников. Все подумали, рассказывала Кармела, что это наши самолеты, и она с подружками да и многие другие стали кричать и приветственно махать руками. Дойдя до конца набережной, самолеты сделали вираж и на бреющем полете пошли на бомбежку.

Было много разрушений, а Кармелу взрывной волной внесло в окно кафе. Подружке оторвало голову, она же отделалась сравнительно легко.

На следующий день несколько сторонников фашизма, находившихся в тюрьме, были поставлены к стенке. Полюбоваться зрелищем приглашались все желающие. Пошла и Кармела. Об этом эпизоде она поведала, как всегда, в немногих словах, отметив только, что глаза осужденным не завязывали. Когда националисты пришли к власти, ей это припомнили, и с тех пор она была под постоянным подозрением.

Глава 6

Первого сентября Знахарь объявил, что пора готовить наживку — по всем приметам выходило, что лов начнется на следующий день. Тунец шел на живца — на пескороя. В Фароле считалось, что водится он только в крупном песке, где попадается много ракушек — такого песка в окрестных водах было много, и существовала легенда, что именно поэтому в стародавние времена деревню заложили на этом самом месте. Так уж повелось, что добычей этого ценнейшего продукта занималась одна-единственная семья, и Фароль цели — ком от нее зависел. Говорили, что по всей провинции только еще двое умеют ловить пескороя, и, когда в их местах ощущалась его нехватка, они отправлялись в Фароль, путь же туда был неблизкий.

Ловля живца — это обряд, но смысл его был мне совершенно неясен, непонятен он и рыбакам, принимающим в нем участие. Несколько лодок под командой знатоков ходят по мелководью, прочесывая дно; при этом, по обычаю, полагается страшно кричать: рыбаки по очереди похваляются своими успехами в рыбной ловле, а также любовными победами, а в ответ им слышен град насмешек и ругательств.

В лодку меня не взяли, но разрешили постоять у кромки воды и посмотреть все до конца. Утро было тихое, на море полный штиль; водная гладь была подернута легкой дымкой, будто подышали на стекло; лодки бесшумно рассекали килями воду, оставляя за собой дрожащие солнечные блики. Притворная ругань и нарочито яростные крики рыбаков звенели над тугой, как барабан, морской гладью, и грязные ритуальные ругательства, растворяясь в поразительной чистоте, царящей вокруг, теряли свой непристойный смысл.

По несчастной случайности, какая-то городская семейка, проводящая отпуск в Фароле, — они жили и столовались на жутком постоялом дворе — решила в этот день покататься на лодке и чуть было не запуталась в сетях. Со страшной руганью горожан оттащили подальше; впрочем, на следующее утро рыбаки перед ними извинились и прислали на постоялый двор рыбки.

Вечером все мужчины помылись, тщательно отдраив всю грязь. Большинство тут же отправилось спать, дабы уберечься от действия алых сил.

Утром мы были на берегу. Все делалось молча, объяснялись лишь жестами. Симон уже сидел на носу своего баркаса; мы с Хуаном, не проронив ни слова, заняли свои места. Нас было пятеро. Я взялся за весло. На море была, как здесь говорили, «старая зыбь» — легкое волнение, отголосок утихнувшего далекого шторма; на горизонте кудрявилось легкое облачко. Ничто не предвещало грозы. Люди кривили губы в вымученных улыбках, словно подсудимые, ожидающие приговора; я заметил, что один рыбак дрожит.

Со всей мыслимой осторожностью, без всплеска мы опустили весла на воду — считается, что у тунца очень топкий слух. Как говорят рыбаки, к тунцу надо подкрадываться. Если мы нападем на косяк, то единственное, что сможет спугнуть удачу, — негодная снасть. Не выдержит леса — и бесценный, незаменимый тунцовый крючок пропадет вместе с рыбой.

У Хуана оставалось всего лишь три таких крючка.

Небольшую флотилию из семи баркасов возглавлял Знахарь. На голове у него была сеточка для волос, ватные наушники; на ногах — высокие сапоги; однако, зная, как настороженно рыбаки смотрят на все, что похоже на кожу, куртку свою из искусственной замши он оставил на берегу. Как мне потом рассказали, Знахарь вел лодку с закрытыми глазами, отыскивая тунца по запаху. Запаха же пойманной рыбы он, по его словам, не чувствовал.

Непонятно почему, но дурные приметы сбываются.

Так было и на этот раз. Барабульки, живущие вблизи берега в сточных водах и питающиеся дохлятиной, увязались за баркасами и скользили прямо по поверхности воды; большие чайки (в этих краях они редкие гости) с пронзительным криком свалились прямо с неба и закружились над нашими головами; на берегу, по обычаю, не должно было быть ни одной живой души, а тут появился всадник, судя по всему, гражданский гвардеец. Эта едва различимая фигура вызвала беспокойство. Конь в полиции полагался лишь офицеру, а что офицеру, в его чинах и с его властью, было делать в таком захолустье, как Фароль?

Знахарь поднял руку, и мы бросили весла. В воде ничего не было видно, кроме снующей барабульки, но Знахарь протрубил в раковину; звук ее был уныл и печален. Это был сигнал к началу лова. На дне каждого баркаса трехдюймовым слоем лежал песок; поверх него — три дюйма воды. Живцов — до этого их держали в холщовых мешках — пустили в воду; те, что были еще живы (их-то и насадят на крючок), тут же зарылись в песок, настороженно выставив крохотные головки.

А те, у которых не было сил зарыться в песок, оставались плавать в воде, пребывая в состоянии, близком к летаргическому сну, и мои друзья, побросав весла, принялись вычерпывать их пригоршнями и изо всех сил швырять в море. В полнейшей тишине мы услышали, как приманка шлепнулась в воду. Рыбаки стали насаживать на крючки живых пескороев, протыкая их с хвоста, а затем забросили лесу.

Рыба клюнула мгновенно, и на баркасе поднялся страшный крик. Тунец рвался на свободу, к жизни, яростно пытаясь уйти с крючка, и пока од не выбился из сил, удержать лесу было невозможно. Семьдесят пять толстых нейлоновых лес, намотанных на пробковые катушки, лежавшие у планшира, разматывались резкими рывками — по тридцать футов за доли секунды; поплавки прыгали и крутились в воздухе. Тунец — самая быстрая морская рыба; считается, что когда он, попавшись на крючок, пытается освободиться, то развивает скорость в сотни километров в час. Рыбаки даже не пытаются удержать его, а просто ждут, когда тот, ныряя на огромные глубины, не стукнется о дно. Мы закинули три лесы, и клюнуло три тунца.

Рыба ударилась о дно, и люди, с исказившимися лицами, стали выбирать снасть. Леса врезалась в ладони, сдирала старые ссадины; лилась кровь.

Тут же стали вытягивать рыбу и на других баркасах, и началась великая неразбериха: лодки поменьше мотались в разные стороны, кружась, как в водовороте; правильный полумесяц строя был нарушен. Тунец крутился, извивался, нырял под лодки, а, порастратив пыл, всплывал на поверхность и начинал ходить кругами. Поэтому лесы пересекались, путались, цеплялись за подводные камни. Теперь тунцов было видно — большие, скользкие, они казались на редкость неживыми, хотя сил у них еще хватало.

Наша лодка зашлась в каком-то сумасшедшем танце, и Симону, капитану баркаса, предстояло восстановить порядок, нарушенный в схватке с чудовищными рыбинами. Через определенные промежутки времени нужно было открывать затычку и напускать в баркас свежую воду, чтобы пескорои не подохли; затем затычку ставили на место, а воду отчерпывали. Дело это ответственное и требует сноровки. Но Пабло, на котором лежала эта обязанность, поймал рыбину и никак не мог ее вытянуть. Пабло и так-то был малодушен, а теперь чуть не плакал. Я вместе с ним выбирал лесу, и ладони мои кровоточили. «Слишком многим я рискую, — сказал Пабло. — Если наловлю рыбы — женюсь, если нет, то — сам понимаешь». Я забрал у него лесу, и он занялся наживкой. Мы втроем вытягивали рыбину, и лодка накренилась. Было видно, как тунец совершенно неподвижно стоит ярдах в тридцати: в синеве гасло его серебро. Мы были как воздушный змей, парящий в высоком небе. Ладони сильно кровоточили.

Рыба сдалась неожиданно — так останавливаются детские игрушки, когда у них кончается завод. Я втащил рыбину Пабло на борт, и Симон ударил ее в спину острогой, пробив толстую кожу, рывком поднял ее и оттащил к планширу, забрызгав нас с ног до головы черно-красной сукровицей, немного подержал на весу, а затем бросил на дно лодки. Там и валялась она — неживая, похожая на дешевую жестяную поделку, у которой сквозь олово проступает желтая медь; от края рта веером расходилось несколько глубоких ран — в этом месте рыбина зацепилась за крючок.

Слабея, она напоследок три-четыре раза конвульсивно схватила ртом воздух и затихла.

Тунцы попадались одни за другим; напускать свежую воду и вычерпывать старую уже не успевали, и из-за крови почти не было видно, но лов подходил к концу, и ничего нельзя было поделать — рыбаки утверждали, что кровь отпугнет рыбу. Наживку искали на ощупь, хватали, что под, руку попадется.

Беспорядок и ругань усиливались: сломалось весло, безнадежно запутавшуюся драгоценную лесу пришлось обрезать, Симон до. кости поранил палец, а еще один человек сломал себе ребро.

Внезапно косяк стал редеть, крики смолкли, стал слышен гвалт на других лодках, но и он стих. Знахарь опять протрубил в раковину — сигнал к концу путины. Нельзя заманивать на крючок последнюю рыбу — дурная примета. У рыбы должна «оставаться надежда». Целый мешок неиспользованной наживки, выпустили в море, принеся таким образом искупительную жертву. Лодки повернули к берегу, в воде, на месте лова, осталось белое кружево чаек. Путина прошла удачно; люди измотались, но на душе у них немного полегчало, а два человека плакали, прижимая к лицу окровавленные тряпки, которыми протирали крючки перед тем, как заново наживить их.

Берег был безлюден — одинокий всадник ускакал, и тревога, вызванная его появлением, улеглась. Знахарь еще раз протрубил в раковину — в знак того, что рыбаки возвращаются с уловом; по этому сигналу деревенские собирались у кромки воды — таков был обычай. Наша лодка была настолько перегружена, что будь на море волнение, Симону ни за что не удалось бы провести ее. Мы поймали тридцать две рыбины; из них девять — весом от тридцати до пятидесяти фунтов каждая — пришлось на долю Хуана столько он еще не вылавливал. Теперь рыбу надо было срочно продать. Бабке такая сделка была не по карману, но уже наготове был скупщик из Франции, человек в темных очках и клетчатой рубашке. Он сообщил обескураживающую весть: вот уже два дня по всему побережью идет путина, все рынки завалены тунцом. В начале недели за рыбину весом в пятьдесят фунтов (таких-то рыб и наловил Хуан) на консервном заводе давали по пятьсот песет. Теперь цена упала до сто пятидесяти и будет падать дальше.

Грузовик скупщика стоял на пересечении шоссе и проселка, рыбаки свозили рыбу на тачках и тележках.

Здесь их ожидали скупщик с помощником, они взвешивали рыбу. Затем француз достал толстенную пачку, крупных банкнот и рассчитался — каждому досталась сумма, достаточная для того, чтобы расплатиться с накопившимися долгами. Семейные, как водится, купят на оставшиеся деньги жене и детишкам лучшую одежду. И опять пойдут расписки, и опять лавочники и торговцы снастью откроют им кредит.

Рыбаки были неисправимыми оптимистами — вдруг, все жители Кошачьей деревни поверили, что будущей весной обязательно придет сардина.

Глава 7

Чему быть — того не миновать: в здешние места нагрянуло начальство. Капитану полиции положено быть бдительным, и раз в год он седлал коня и объезжал свой участок. Конь под ним был — просто загляденье: лебединая шея, пышная грива, точеные ноги. Сам капитан был в форменной кожаной шляпе, какие носили в начале прошлого века. Что-то в лице его было от древнего грека, от классической статуи, а верхом и в этой нечеловеческой шляпе он походил на кентавра. А как он гарцевал! Солнце играло на удилах, отражалось от начищенных сапог, от звезд на погонах!

После путины я отсыпался. Рано утром кто-то властно постучал в дверь. На пороге стоял капитан.

Он вошел, стянул с пальцев лайковые перчатки и уселся на стул местного производства и топорной работы, потребовал у меня паспорт, достал книжечку в черном кожаном переплете и стал переписывать мои анкетные данные. Почерк у него был размашистый, но аккуратный. Говорил он на кастильском, слова выговаривал твердо и, судя по всему, человеком был образованным: речь его лилась плавно, ударения он ставил, где полагается. В голосе его гремела медь. Так могла бы говорить ожившая античная статуя. Он спросил, какова цель моего здесь пребывания.

— Отдых, — ответил я.

— В таком месте? — Он посмотрел в окно. Берег был пуст. Рыбаки отсыпались после путины. Бросив все, они разошлись по домам и убирать за собою не стали. За них старались кошки, этакие облезлые серые тигрята, — они жадно пожирали остатки улова.

— Здесь тихо, — сказал я, — а больше мне ничего не надо.

— Да, здесь тихо. Но что в этом хорошего?

— Меня, видите ли, в последнее время окружало слишком много народу. Здесь мне никто не мешает.

— Верно, — сказал капитан, — мешать здесь некому.

В такие места по своей охоте не ездят. Я бы, во всяком случае, не поехал. Море меня что-то не манит. Вы только не подумайте, что вся Испания такая.

— А я и не думаю.

— Есть в Испании места, где жизнь бьет ключом.

Там вам больше понравится. А здесь, в общем-то, и не испанцы. Ну да ладно. Вы здесь надолго?

— Как получится.

И полицейский капитан стал аккуратно натягивать перчатки.

— Вчера я вас видел на баркасе. Рыбакам не разрешается брать на борт лиц, не являющихся зарегистрированными членами артели.

— Извините, не знал.

— Если вы через месяц не продлите срок действия вашей визы, вам придется покинуть нашу страну.

Если у вас появится желание вернуться — я порекомендую вам какое-нибудь другое место.

В Сорте капитану отвели комнату в пустующем доме, и тамошний алькальд прислал ему служанку.

Вечером она появилась в Фароле, чтобы купить капитану рыбу. Но в море никто не выходил, и купить ей, конечно, ничего не удалось. Но она, вернувшись, рассказала своим, что фарольские дел с ней иметь не пожелали. Капитан, как стало известно в Фароле, пришел в ярость.

Мало того, выяснилось, что он очень набожен. Тайну сохранить здесь невозможно: стоит обронить неосторожное слово, как тут же поползут слухи, и сам будешь не рад. Капитан навестил нашего священника.

Конечно же, старуха-служанка вертелась рядом, а память у нее была отличная, и все, о чем они говорили, стало известно нам до мельчайших подробностей: старуха проболталась Кармеле, а та — мне.

Капитана интересовало, часто ли деревенские посещают церковь.

— Народ здесь, — сказал священник, — не очень набожный. Во всяком случае, в церковь они не ходят.

— Да быть такого не может! Что же вы здесь делаете?

— Нет, прихожане, конечно, есть. Алькальд, лавочник с женой — эти бывают в церкви чуть ли не каждое воскресенье. Секретарь захаживает.

— И все?!

— Да как вам сказать. Здесь почему-то не принято ходить на исповедь. Соседи плохо подумают. Раз пришел за отпущением грехов, значит натворил что-нибудь.

— Да мы родились в грехе! Неужели они этого не понимают?

— Попробуй, втолкуй им! Я уже и проповедь им читал «Все мы заблудшие овцы», а они все встали и пошли вон из церкви. Народ-то они неплохой и в бога вроде бы веруют, да вот не принято у них поминать имя господне. Разве что ругнутся при случае.

— Докатились, — сказал капитан.

Он изъявил желание послушать мессу и все порывался поговорить о божественном, а такие разговоры нагоняют на нашего священника смертельную тоску (старуха-служанка прекрасно знала своего хозяина).

А что действительно его интересует, так это археология, да разве полицейские в ней что-нибудь смыслят?

А вот Сорт капитану пришелся по праву. Дело в том, что в свое время в газетах появился рассказик о том, как сортовские боролись с ФАИ[48]. Анархисты рыскали по округе, выбрасывали из церквей деревянные статуи святых и жгли их на кострах. Но жители Собачьей деревни своих святых зарыли в землю, и после победы националистов им оставалось лишь откопать их. Ничего, кроме презрения, их подвиг у жителей Кошачьей деревни не вызвал.

Так что капитан уже заранее составил хорошее мнение о своих хозяевах и решил сделать им приятное: при исполнении служебных обязанностей кое на что посмотрел сквозь пальцы. Предстояло рассмотреть два дела об убийстве. Одно было совершено одиннадцать, другое — шестнадцать лет назад; в обоих случаях подозреваемыми были жены, будто бы столкнувшие своих мужей в высохшие колодцы. Эти убийства остались нераскрытыми, и поскольку за истекший период одна подозреваемая умерла, а другая эмигрировала, то капитан предложил следствие прекратить и дела закрыть.

К Фаролю же он не проявил никакого снисхождения; здесь его также занимало нераскрытое дело — на этот раз таинственное исчезновение местного жителя; он внезапно сгинул в конце войны, как раз тогда, когда наступающие войска националистов вот-вот должны были вступить в деревню. Это был молодой человек; жил он, ни в чем себе не отказывая, в причудливом доме за околицей, один-одинешенек. Дом этот несколько лет находился в запустении и превратился в развалины. Молодой человек объявил себя незаконным отпрыском герцогского рода и намекнул, что ему отвалили крупный куш и спровадили с глаз долой, пригрозив лишить всякой поддержки, если его поведение будет причинять родственникам беспокойство. Из рассказов рыбаков можно было заключить, что был он не совсем нормальным и умудрился настроить всех против себя — и это в смутное время, когда ссора с соседом считалась непозволительной роскошью. Он привлек к себе всеобщее внимание, а в то время следовало бы держаться в тени и оставить вельможные замашки — это раздражало людей, которые не любят богатых просто так, безо всяких причин.

Капитан явился к фарольскому алькальду и дал ему шесть месяцев на то, чтобы выяснить, что случилось с тем человеком — в противном случае алькальд будет отстранен от должности. Он не скрывал, что Фароль пришелся ему не по душе. Напоследок он сходил на берег и проверил названия рыбацких лодок; большинство названии показалось ему омерзительным, и он остался недоволен. Особенно не понравилась ему «Афродита» (языческое имя), озадачили «La Dudosa» — «Сомневающаяся девушка» (в чем сомневающаяся?) «La grande Liebre» — «Великий заяц» (это что, утка?) и «Inteligencia» — «Ум» (вера — вот что нам надо от испанцев, а не ум). Он вызвал владельцев этих лодок и приказал замазать старые названия и дать новые, в честь святых. Рыбака, назвавшего свою лодку «Великим зайцем», капитан допрашивал с полчаса, выпытывая, не было ли у того каких-нибудь тайных умыслов, но ничего не добился и пришел к выводу, что тот ненормальный. Под конец капитан проверил регистрационные номера лодок. Нечетные номера считались счастливыми, а четные — несчастливыми; регистрационные номера, в которых троек и семерок оказалось больше, чем полагается, были переписаны в книжечку для доклада в управлении морской полиции — там их поменяют, чтобы отучить рыбаков от суеверий.

Полицейский капитан наконец ускакал на своем красавце коне; и Фароль зажил относительно спокойной жизнью до следующего визита. Как только капитан скрылся из виду, Знахарь вылез из пещеры, куда фарольцы спрятали своего жреца; его поджидала лодка, готовая доставить его в следующий порт назначения.

Мне рассказали, что рыбак, рискнувший назвать свою лодку «Великим зайцем», лишь чудом избежал крупных неприятностей, исключительно потому, что капитан не знал опасной шутки, о которой напоминало это название. Лозунгом националистов было «Еsрапа-una, grande, libre» («Испания — единая, великая, свободная»), и пленных республиканцев, согнанных в конце войны в лагеря, заставляли без конца это скандировать, иногда они занимались этим часами без перерыва, и, чтобы как-то скрасить однообразие процедуры, они заменяли «libre» на «liebre», так что выходило: «Испания — великий заяц», что звучало лукавой насмешкой[49] — в здешних краях заяц считался самым мерзким животным.

Помня о предупреждении капитана, я выправил себе разрешение на рыбную ловлю с использованием гребных судов, за исключением крупномерных, подлежащих регистрации, но продолжал, как и раньше, рыбачить с Себастьяном или Хуаном — их лодки не попадали в запретную категорию. Я тоже начал учиться очень трудному и кропотливому делу — искусству ловли на удочку, но особых успехов не достиг.

Тогда же я отправился на разведку за пределы Фароля. В одну из таких вылазок мы посетили поселок углежогов, которые вели в дубовом лесу жизнь таинственную и замкнутую. Тут-то до меня стали доходить подлинные масштабы бедствия, постигшего дубы, — это была драма, трагедия. Мы подошли к подножию гор, и нам открылся безрадостный вид — все, что когда-то было крепким, стало хрупким и болезненным.

Многие тысячи деревьев, некогда почти сплошной массой покрывавшие склоны гор, теперь, казалось, увядали; зелень, когда-то густая, уступила место дымчато-коричневым и серо-лиловым тонам смерти.

Мы встретили группу углежогов; они сидели на корточках у огромного штабеля дёрна — им накрывают поленья, которые кладутся на тлеющие угли; под рукой у каждого была бутыль вина. Зависимость общества от поставляемого ими топлива была так велика, что они сами могли устанавливать порядок оплаты своего труда. Любой хозяин, нанявший углежогов, обязан был ежедневно выдавать им по два литра вина и по полтора килограмма хлеба на брата. Углежоги разводили огонь, после чего поленья часов двенадцать тлели, превращаясь в угли; работникам в это время делать было особенно нечего, и они главным образом попивали винцо. На нас они посмотрели несколько настороженно, затем отвернулись; это был загадочнейший народ — монголоидные черты, растительность на теле почти отсутствует; между собой они разговариваю на языке, для постороннего совершенно непонятном.

На том, что владельцы деревьев теряли, они выигрывали, их ждала райская жизнь: было ясно, что чего-чего, а уж дров-то отныне всегда будет вдоволь.

В районе Сорта мы с Себастьяном навестили нескольких крестьян побогаче, и от них я узнал кое-что новое об отношении крестьян к жизни. Рыбаки были несравненно беднее их, но жили надеждой на крупный улов — не сейчас, так через неделю; в отличие от них крестьяне были пессимистами, их пессимизм глубоко укоренился, его, можно сказать, холили и лелеяли — на ярмарке они покупали фарфоровые тарелочки, исписанные мрачными пословицами, и развешивали их но всему дому, чтобы не забывать, что жизнь — не сахар. В основе подобных убеждений лежит, наверное, то, что в труде земледельца никакой удачи быть не может. Плохая погода разорит хлебороба, но хорошая вряд ли принесет ему намного больше, чем он ожидает. Поэтому в отличие от рыбаков крестьяне играли в карты и другие азартные игры. Бывало, что на них находила тоска, которая очень часто развивалась в настоящую меланхолию. Мы с Себастьяном зашли к человеку, который вдруг ни с того ни с сего заявил друзьям, что жизнь ему приелась. Жил он, по крестьянским меркам, в достатке, его уважали, все у него было, но он твердил «Жизнь мне наскучила», и больше ничего. Он поднялся нам навстречу, пожал руки, предложил выпить и сел, улыбаясь какой-то отсутствующей улыбкой. Из вежливости мы задали ему несколько вопросов, он нам ответил, но сказать ему было нечего. «Таких здесь хватает, — сказал Себастьян, когда мы вышли. — Скоро он перестанет есть, и ему придет конец».

Большая часть земель в округе принадлежала старорежимному аристократу дону Альберто. Дон Альберто обожал всякие старинные обычаи, и, чтобы попасть в его обитель, нужно было разыграть необычную комедию. Ни звонка, ни молотка на дверях не было, и гостям приходилось стоять у порога и вопить:

«Пресвятая дева Мария», — таков был в здешних краях древний обычай, но никто, кроме дона Альберто, ого не соблюдал. На этот зов являлась старая карга, вся в черном, снимала засовы и открывала дверь. Когда-то эта женщина была возлюбленной дона Альберто; они были молоды, жили в Мадриде, она состояла при дворе, и ее портрет писал придворный живописец.

Мы сидели в огромной, похожей на склеп комнате; громе трех стульев, мебели в ней не было. Мы прихлебывали кислейшее вино дона Альберто, а тот оседлал своего любимого конька: стал говорить о славе длине минувших дней. Это был высокий, неимоверно худой человек с удивленно-восторженными глазами; при ходьбе в нем что-то поскрипывало; был он совершенно лыс, лишь за ушами кустились седые волосы.

Он вел праздную жизнь, о чем свидетельствовала пижама в необычайно широкую полоску — как на одежде каторжников с Чертова острова, в ней он разгуливал по дому. На голове он носил большой, потерявший форму берет. Дон Альберто вспоминал, что когда он был ребенком, то весной и осенью шли мягкие, освежающие дожди — редкий год они не выпадали, и до сих пор он не может забыть запах сырости. А теперь ему кажется, что солнце — куда более жестокий деспот, чем политические деятели. «Нет осадков — вот в чем причина половины наших бед. Никогда наша страна не станет такой, как была когда-то».

Дон Альберто был вылитый Дон Кихот — суровый и романтичный, фантазер, витающий в облаках. Крестьяне, судя о характере человека, никогда не говорили «хороший» — уж слишком неопределенно это слово.

Здоровый, упорный, удачливый крестьянин, — по которому все равнялись, назывался здесь «крепким». Дон Альберто мог бы попасть в категорию «благородных», но над ним потешались. Там, где дело касалось денег, любой мог обвести его вокруг пальца, и это принижало его в их глазах. В здешних краях при дележе урожая было принято треть оставлять издольщику, а две трети — хозяину, но когда доходило до дона Альберто, то получалось наоборот, и не потому, что он был щедр, просто считал ниже своего достоинства вступать в препирательства.

Впервые я встретился с доном Альберто в доме фарольского священника дона Игнасио; дон Альберто слыл знатоком местных народных обычаев, и священник, зная, что я ими интересуюсь, пригласил меня к себе, когда у него был дон Альберто. Дон Игнасио был образованным человеком, великолепно говорил по-английски; он решительно порвал с настоящим, и при первой же возможности старался улизнуть на археологические раскопки римского поселения вблизи Ампуриаса. В таких случаях на дверях церкви появлялось объявление, что у него обострился тонзиллит и он слег.

Дон Игнасио, подобно дону Альберто, страдал клаустрофобией — дома у него было так же голо и неуютно; к нему приходила старуха, внешне ничем не отличавшаяся от той, что прислуживала старому помещику; она варила ему ушицу из омерзительного вида рыбы — в рыбацкой семье к ней никто бы не прикоснулся. Все считали, что эта седая, неряшливая старуха его любовница, ведь жил же дон Альберто со своей экономкой, и все уважение к священнику-а он им пользовался — зиждилось на этой легенде (или историческом факте).

Кошки заполонили дом дона Игнасио; горящими в темноте глазами они смотрели на меня. Некоторые, пошатываясь, бродили по дому — они были вдрызг пьяны: хотя священник, как здесь повелось, еды им не давал, но регулярно подливал в блюдечко вина, чтобы, как он говорил, их прозябание было не так безотрадно, ибо жизнь тех, кто не наделен бессмертной душой, поистине ужасна.

Конечно же, разговор этих двух особ перешел на излюбленную тему — упадок, царящий в наши дни повсюду. Дон Альберто поносил кино — бедняки видят безбожие и роскошь богачей; досталось и помидорам, недавно внедренным в сельское хозяйство края, — их потребляют все больше, а от этого снижается потенции и сокращается рождаемость. Уж не задумало ли правительство уменьшить состав семьи и тем самым окончательно подорвать влияние феодальных землевладельцев, лишив их рабочих рук?

B этом споре дон Игнасио стоял на либеральных позициях — он заметил, что знает в Фароле двадцать пар, которые уж много лет собираются пожениться, да все не могут, потому что жениху никак не удается скопить десять тысяч песет — это считается минимальной суммой, которой молодые должны располагать для заключения брака.

Дон Альберто считал, что деньги здесь ни при чем.

Раньше — он это хорошо помнит — людям жилось куда хуже, чем сейчас, и помещики, чтобы поубавить аппетит поденщиков, выпекали для них хлеб пополам глиной. Он и сейчас подмешивает в тесто сосновую хвою — уж больно они привыкли к ее запаху. В старые времена в деревнях вроде Фароля все жили в нищете и тем не менее вступали в брак — и что в этом было неправильного? Неужели не ясно, что бедняк чище душой, чем богач? Разве Христос и его апостолы не были бедняками?

Священника, казалось, смутило направление, которое принял спор, но он согласился, что в наше время богачи — народ довольно безнравственный. Да-да, сказал дон Альберто, все они — спекулянты, наживающиеся народных бедствиях, и священник согласился: «Да, мы стали нацией спекулянтов».

Дон Игнасио решил посоветоваться с доном Альберто, что следует предпринять для оживления ежегодного фарольского праздника, который будут справлять недели через две. Они согласились, что проходит он очень вяло, и раз уж решили пригласить сортовских, то нужно все сделать так, чтобы они были уверены, что их здесь ждут развлечения.

В Сорте дон Альберто попытался подправить праздник кануна Иванова дня, но без полного успеха.

Проведя изыскания, он узнал, что не так давно, лет пятьдесят назад, в деревнях существовал обычай: мальчишки гонялись за девчонками, хлеща их по ногам пучками горящих прутьев. Невозможно сказать, почему, но никто при этом не страдал, как и тогда, когда на Иванов день парни и девушки разгуливали босиком по тлеющим углям — обычай, распространенный повсюду. Однако возродить в Сорте этот ритуал не удалось — волшебство не сработало, и несколько девчонок получили легкие ожоги. «Что-то тут не так, — высказал предположение дон Альберто. — Мы потеряли веру. Мы уже не верим в себя, как верили раньше».

Они сошлись на том, что фарольский праздник в его нынешнем виде донельзя скучен, но ничто не мешает сделать его повеселее — в этом они были уверены. Они были полны замыслов.

— Фейерверк, — сказал дон Альберто, — вот что привлечет народ.

— Вы правы, как всегда. Только бы достать все необходимое и вовремя получить разрешение, — согласился дон Игнасио.

— Праздничное шествие, карнавал — за лучшие костюмы будем давать призы, демонстрация картин, бесплатное вино, танцы на улице.

— Хорошо бы пригласить цирк. Клоун, бородатая женщина. Гонки по вертикальной стене. Детям вход бесплатный. Недавно вблизи Ампуриаса — я там изучаю виллу третьего века — открылся маленький цирк.

Я бы смог с ними переговорить.

— Было бы очень хорошо, если б вы это сделали, — сказал дон Альберто, — Мы им устроим такой праздник, какого в этой деревне не видывали.

Вечером я рассказал об этих планах Себастьяну, и он расхохотался:

— Да они оба рехнулись. Вот подожди и увидишь, что дальше будет.

Глава 8

При изучении истории Кошачьей и Собачьей деревень всплыли удивительные факты. Во всем они разительно отличались друг от друга — и по духу, и по характеру жителей, но при всем при том их обычаи не имели ничего общего с обычаями всей остальной Испании, окружающей их, и они, похоже, мало что о ней знали. Жители обеих деревень ощущали свою изолированность, но могли объяснить ее лишь естественной оторванностью от мира, с которым их связывала длинная, извилистая и крутая, немощеная дорога; зимой она часто становилась непроезжей.

От них скрывали — и дон Альберто хладнокровно с этим согласился, — что изоляция никоим образом не была случайной: создать ее задумали предки дона Альберто, вступив в сговор с тремя другими знатными родами, владельцами пробковых лесов; два семейства сгинули, оставив на память о себе лишь три развалившихся особняка на окраине Фароля.

Все эти династии разбогатели в начале прошлого века; тогда сырье для семи фабрик по производству пробки поставляли из Португалии. Пробка местных сортов — товар высшего класса — выпускалась миллионами штук и шла во Францию, в район производства шампанского. Изобретение металлических крышек для бутылок в один день положило конец эпохе процветания.

Дои Альберто — а по другому поводу и дон Игнасио — привели описание небольшого феодального анклава: он был отрезан от внешнего мира, и здесь воспроизводился покорный рабочий скот, защищенный от влияния подрывных элементов. Лишь упорных и отважных путников не пугала кошмарная дорога, где нельзя было построить мостов через горные потоки.

Когда местные власти решили взяться за дело и уж навезли груду стройматериалов, пробковые магнаты велели их раскидать, а затем — всего лишь за несколько лет до начала войны, — когда крестьяне Сорта собрались было расширить дорогу на опасном повороте, в дело пошел динамит, и оползень свел на нет все их старания.

Дону Альберто де Сото, а до него его предкам принадлежало девять десятых всей пахотной земли, горы же принадлежали пробковым баронам, но дон Альберто сказал, что в свое время его отец и дед совершили ошибку: в качестве награды за особо важные услуги они продавали своим работникам клочки земли, и так образовалось нечто вроде среднего класса — народ пробивной и ненадежный; такую же ошибку совершили пробковые семейства: они продавали деревья, казавшиеся им невыгодными. Не будь этого, древний феодальный союз, сплотившийся, по его утверждению, как на идеологической, так и на экономической основе, отлично продержался бы. Людям надоели мировые проблемы, они стосковались по твердой руке, особенно в стране, хронически страдающей от политических неурядиц. В маленькой империи, где правили четыре семейства, деспотизм, если и был, то носил семейный характер. Прапрапрадед дона Альберто, заложивший основу семейного богатства, мог подмешивать глину в хлеб своим пеонам, зато хлеба было много, и в его поместье никто никогда не помирал от голода, а в те времена по всей Испании таких случаев было немало. Он выдавал пособия многодетным семьям и вывез из Сьерраде-Гредос одного бывшего разбойника, чтобы тот следил за порядком, а когда какой-то пеон убил его, убийцу публично удушили гарротой, и батраков освободили на день от работ, чтобы они могли присутствовать на церемонии.

К началу войны мало что изменилось. Во времена республики возник ряд партий и группировок, и все они не устраивали правителей Сорта и Фароля; агентам и пропагандистам пригрозили, что, если они сунутся сюда, им пустят кровь. Обычно пеону платили; шесть песет в день, но дон Альберто все еще мог позволить себе роскошь платить четыре, однако он отличался от ему подобных потому, что оказывал небольшое вспомоществование старикам и больным. Все, что ни делал дон Альберто, шло на благо его работникам — он искренне верил в это.

Будущее, естественно, рисовалось ему в безрадостном свете. Сортовские крестьяне, которых его прапрапрадед некогда принял под свое крыло, скупердяйничали, выскребали сусеки, все тащили в дом и потихоньку, дуро за дуро[50], составили капиталец, достаточный для организации собственной классовой системы. Наверху покоилось несколько сытых толстомордых богатеев — эти люди отращивали длинные ногти на пальцах в знак того, что работать им не приходится; им принадлежало до сотни пробковых дубов, а на нескольких кабальериях земли росли сладкий перец, капуста и кукуруза. В самом низу этой пирамиды находился деревенский погонщик мулов; промышлял он кустарным способом, и потому заработок его был в два раза ниже установленного государством минимума; погонщик, выучив своего мула справлять нужду только у ворот постоялого двора, получал за это дважды в день по стакану вина.

Крах пробковой промышленности был не за горами, молодежь Сорта отправлялась на заработки в чужие края, и были все основания думать, как считал дон Альберто, что положение дел весьма плачевно.

Но не все было потеряно: за год до моего приезда наследник последнего уцелевшего в этих краях пробкового дела, исключительно энергичный молодой человек, нашел заморский рынок для пробки высшего качества, скупил за бесценок несколько агонизирующих пробковых предприятий и вовсю создавал новую пробковую империю. Из сентиментальности он распорядился привести в порядок старый дом в Сорте, чтобы было где остановиться, если он окажется в этих краях. На этом-то объекте уже несколько месяцев и были заняты Себастьян и другие строители; восстановительные работы близились к концу. Пуиг де Монт, новый пробковый магнат, предполагал прибыть на церемонию и вступить в права владения в конце месяца, и надеялись, что его приезд совпадет с праздником, который состоится двадцать третьего числа. Дон Альберто лелеял надежду, что это событие возвестит о возрождении пробковой промышленности, об открытии современных фабрик, и что жизнь стольких подающих надежду парней — неустроенная и бесцельная — изменится, и будет восстановлена хоть какая-то видимость прежней благопристойности.

Дон Альберто намекнул — хотя и не хотел, чтобы все об этом знали, — что собирается пригласить оркестр для достойной встречи спасителя округи, и, когда тот выйдет из автомобиля, оркестр грянет «Встречный марш» — во всех странах он звучит одинаково.

Глава 9

В году было две больших путины. Первая (и самая важная) — весной, когда шла сардина; обычно это случалось в марте; если улов был богатым, сразу же игрались свадьбы — этого события жених с невестой ждали по нескольку лет. Венчание происходило в церкви: новобрачный из суеверия боялся даже близко подходить к ней, и случались недоразумения. Накачавшись бренди, рыбак шатался, ноги у него заплетались; с одной стороны его поддерживала будущая теща, с другой — невеста; кортеж следовал до церковных дверей, раздавались напутственные выкрики, после чего мужская половина поворачивала назад, а в церковь проходили лишь несколько бесстрашных старух.

Рыбак представал перед алтарем в смятенных чувствах, и дон Игнасио это очень хорошо понимал — церемония проходила быстро, слова он выбирал ласковые и был достаточно деликатен, чтобы не настаивать на мессе перед тем, как перейти непосредственно к венчанию — в Сорте же это было обязательно. Про тамошнего священника говорили, что он прогонял пары, если их ответы приходились ему не по нраву, а однажды обвинил жениха в том, что тот тихонько бормочет заклятья против колдовских чар. Дон Игнасио, обвенчав молодых, тут же спешил спровадить их, даже не пожимая жениху руку: ему нужно было побыстрее отвернуться, чтобы не видеть, как жених, выходя из церкви, по обычаю, плюет по ветру. Как правило, молодые возвращались в дом тещи, где в большинстве случаев и продолжали жить. В Фароле почти все дети рождались под знаком Стрельца, в декабре — причиной тому был мартовский золотой дождь, который приносила сардина.

Вот уже несколько лет подряд первой путины не было, что уменьшило годовой доход деревни приблизительно на треть. Вторая путина, когда зашел тунец, особого дохода также не принесла, и было лишь две свадьбы, однако оставалась еще надежда хоть как-то свести концы с концами: в будущем году предстояла так называемая «малая путина» — осенний лов сардины, косяки которой прибывают как по расписанию.

Первые косяки зашли 16 сентября, когда луна была в первой четверти: в это время — почему, никто не знал — рыба ловилась плохо. Всего деревенские продали 51 ящик по 69 песет — цена невероятно низкая; в это время сардина обычно шла по 250 песет за ящик. Рыбаки подозревали, что их обвели вокруг пальца мелкие розничные перекупщики — их в этих благоприятных условиях развелось что мух, — они-то и сбили цену. К слову сказать, в деревне не нашлось ни одного человека, достаточно знакомого с арифметикой, чтобы быстро подсчитать причитающуюся со сделки сумму — пришлось звать меня.

После этого сардина ловилась лишь в небольшом количестве. Мы с Хуаном вышли в море, проловили всю ночь и поймали меньше ящика. Сбыть такой незначительный и нерегулярный улов было некуда, и рыбу ели сами или обменивали на овощи. В Фароле свежую сардину готовили несколько необычным способом. Ее солили, выдерживали четыре дня в прохладном месте, после чего жарили на рашпере.

В Сорте в это время делали вино. Гроздья всегда срезались 20 сентября, на следующий день давили сок, и дон Альберто пригласил меня принять участие в ритуале. Для этой цели была отведена комната в крестьянском доме, где стоял огромный чан. На дно чана слоем почти в два фута бросали гроздья, женщин выгоняли на улицу; строем входили мужчины, скидывали свои альпаргаты на веревочной подошве, засучивали штаны и принимались топтать виноград. Ни о какой гигиене не было и речи. Пышные красновато-фиолетовые гроздья римского, как утверждал дон Альберто, происхождения, брошенные в чаи, были покрыты толстым слоем пыли, на многих черенках остались листья, а зловонный дух от разбросанных по полу сандалий перешибал все ароматы.

Тем временем на улице два человека, наряженные в черно-белые лоскутные рубахи, вооруженные короткими палками, растолкав женщин, начали тузить друг друга, издавая при этом нечленораздельные вопли; третий, в похожем одеянии, играл на дудочке. Это был народный обычай, возрожденный доном Альберто; деревенские нашли этот обычай дурацким. Дон Альберто сказал, что артрит мешает ему принять участие в общей работе, и, восседая на своем древнем двухтактном мотоцикле «Левис», похожем на затаившегося кузнечика-богомола, ограничился лишь присутствием.

Здесь же был и неграмотный алькальд, бывший пастух; во рту у него блестели два ряда зубов из чистого золота. В задних рядах зловещей тенью мелькал сортовский священник — мрачный небритый фанатик. Из Фароля никого не было. С полчаса мы ходили по чану кругами, затем утоптанную массу перемешали и разложили по большим бочкам; здесь она простоит три дня, чтобы забродить. После этого виноградный сок вычерпают и разольют по бочонкам, которые предварительно моют горячим вином. Как только бочонок наполняется до краев, в него погружают мышь и держат там, пока она не захлебнется. Напоследок в бочонок клалась виноградная веточка, что сообщало вину уксусную кислость, — подобно тому, как горькая ветка добавлялась в тесто. Когда-то это было задумано, чтобы поуменьшить аппетиты пьющих вино пеонов, но сейчас такое средство для этой цели более не годилось: все местные винпийцы, включая дона Альберто, привыкли к этому привкусу.

Вино бродило до 11 ноября, и в день святого Мартина бочку закупоривали. Теперь его можно было пить.

В этом году дон Альберто намеревался устроить ритуальную дегустацию вина: дудки и барабаны, крестьяне в старинных, похожих на чулки колпаках, штанах до колен и гетрах. Портнихи уже принялись за работу и кроили наряды — моделями им служили картинки со старого календаря — рекламы фирмы по производству мыла.

Когда мы кончили давить виноград, нас с доном Альберто пригласил к себе алькальд. Он нажился на войне и от коз больше не зависел, по держал дома небольшое стадо — так, для удовольствия. Козы жили в комнате, смежной с той, в которой нас принимали, и алькальд самозабвенно нас развлекал: открыв дверь, он называл их по кличкам, и козы по очереди представали перед ним. Коза входила, приближалась к нам, протягивала ногу для пожатия и вприпрыжку неслась назад. Одна коза секундочку помедлила, прежде чем убежать, расставила задние ноги и пустила струю мочи. Это позабавило моих приятелей, а все представление привело дона Альберто в восторг. Тут я заметил, что запах, который раньше бы показался мне жутким зловонием, не вызвал у меня никакого отвращения — за два месяца я добился значительных успехов.

За три дня до праздника в Кошачьей деревне появились пришельцы, приглашенные доном Альберто.

Прямо на берегу они стали разбивать огромный шатер. Это и был обещанный цирк, а по сути дела, бродячий театрик — они все еще сохранились в тех местах, куда не дошло кино. Зрелище это жалкое и убогое: бездарные и старые артисты, жизнь которых клонится к закату, грошовые сборы.

У входа висела кричащая афиша, на которой были изображены чудовища и черти, тигры-людоеды, человек на воздушном шаре. Под афишей шла подпись:

«Дворец иллюзий. Захватывающий парад потрясающего великолепия». Весь долгий летний день из шатра доносилась нежная, грустная, ненавязчивая музыка дальнего юга, а перед входом уныло слонялись пожилые, почерневшие от старости и жаркого солнца циркачки в войлочных шлепанцах и ужасающе безвкусных кимоно и купальниках. На кассе, окрашенной в кроваво-красный цвет и оклеенной со всех сторон афишами представлений, данных в незапамятные времена и больших городах, висело объявление, взывавшее:

«Спешите! Не откладывайте ни на минуту. Представление начинается. В продаже осталось мало-билетов!»

По в театрик никто не пошел.

Не было в Фароле такого, кто мог бы позволить себе выбросить четыре песеты на подобное представление. К тому же они прознали, что циркачи были цыганами, а рыбаки не любили мошенников-цыган и лее с ними связанное. Эта нелюбовь была необъяснима и отражала лишь национальный предрассудок — вряд ли кто из общины даже разговаривал с цыганом, но при всем при том эта неприязнь глубоко засела в их сознании. Когда Кармела хватала кошку за хвост, крутила ее над головой и швыряла в окно или, шипя, бросала в огонь мышь, то всегда с омерзением восклицала: «Цыганское отродье!»

Я попросил ее и Бабку перечислить, что им не нравится в цыганах, и они назвали следующее:

1) они мошенники, и не знаешь, чего от них ждать;

2) они крикливо одеваются и любят хвастать;

3) они любят жить в пещерах (это правда);

4) цыган не работает, а ищет девицу, которая спит с другими за деньги. Такая девица кормит его, а он всю жизнь дрыхнет или играет на гитаре.

Получив ответы на эти вопросы, я выяснил, что жители Кошачьей деревни с презрением относятся ко многому из того, что иностранцами рассматривается как типично испанское, например к танцам фламенко.

Мы с Хуаном и Себастьяном сидели в кабачке, когда туда вошел юноша из театрика, достал гитару и затянул мелодию фламенко. Это раздражало моих друзей, и минуты через две Хуан вполголоса выругался:

«Черт бы его побрал, сукина сына!»

Цыган его услышал, встал и направился к выходу.

Хуану стало совестно, что обидел человека, он бросился за ним и остановил у самых дверей. Потом он мне сказал, что его раздирали противоречивые чувства: хотя и было стыдно, никак не мог он заставить себя извиниться. Наконец он спросил:

— Ты что так поешь?

— Чтобы страх отпугнуть, — сказал ему цыган.

В Испании любят, когда так изъясняются, и Хуану он начинал нравиться.

— Кто написал слова этой песни? Ты?

— Нет, человек по имени Лорка, — сказал цыган.

— Неважно, все равно мне правится. Он из каких мест?

— Не из дальних. Он умер.

— А жаль, — сказал Хуан. — Хотелось бы мне с ним познакомиться. Ну, ладно, пошли. Познакомишься с моими друзьями и выпьешь.

На следующий день Кармен Кабритас рассказала Бабке о досадном происшествии. В Фароле почиталось за честь помогать старым и немощным; делалось это с большим тактом, без унижений. Начался лов златобровки — рыбешки раза в два меньше сардины; ловилась она лишь в утренние часы, когда уходили дельфины, гонявшиеся за ней по пятам. Лодки с уловом возвращались обычно в восемь, и каждый раз, глядя на берег из окна, я наблюдал одну и ту же сцену: две-три старухи — все вдовы — стоят у кромки воды.

У рыбаков была выработана четкая система, и милостыня не походила на милостыню, отсутствовала сама возможность оскорбить чувства берущего. Всякий раз в лодке, как бы по недосмотру, оставалось несколько рыбешек, и когда рыбак отходил в сторону, будто бы для того, чтобы разобрать снасть, женщины залезали в лодку и набирали столько рыбы, сколько могли унести в руках.

Мария-Козочка рассказала Бабке, как она утром, гоня коз по берегу напрямик, увидела, что среди старух, ждущих лодки, стоит женщина из театра, и, когда настало время набирать рыбу, она полезла в лодку вместе с ними. Рыбу она завязала в платок, вернулась на берег и села на ограду, чтобы посмотреть, что за рыба ей досталась; в этот момент на нее налетело несколько кошек. Мария сказала, что женщина визжала и отбивалась от кошек, но те все лезли. Они вырвали рыбу у нее из рук, а женщина опять села на ограду, закрыла лицо руками и зарыдала.

Услышав это, рыбаки расстроились. Кто-то сказал, что актеры, должно быть, голодают, а мы не знаем.

Ночью на берег отнесли ящик сардин и поставили у самого входа в шатер, а на следующий день чуть ли не все деревенские вдовы и детишки сходили на представление и получили огромное удовольствие. Опять пошли разговоры, что неплохо бы избавиться от излишка кошек, и деревенский придурок, отловив штук пятьдесят, отнес их в лес, за что ему дали немного денег.

Однако оказалось, что отпустил он их слишком близко от дома, и вскоре большинство из них обрело прежних владельцев, которые признали их по различным приметам.

Наступило 29 сентября, день праздника. Доку Альберто стало ясно, что веселья и на этот раз не получится: праздник мало чем будет отличаться от праздников прошлых лет.

Вывесить флаги никто в Кошачьей деревне не согласился; под различными смехотворными предлогами запретили конфетти, и лишь с большой неохотой рыбаки согласились запустить поздно вечером несколько шутих. Прямо дону Альберто никто ничего не сказал, по почувствовать дали: какое твое дело? Ты нам чужой.

Предложение устроить маскарадное шествие вызвало скептический смех и было отклонено. Когда рыбаки рассказывали мне об этой идее, то крутили пальцем у миска и закатывали глаза: по их мнению, дон Альберто был сумасшедшим. «Зачем? Да и откуда взять карнавальные костюмы? Вся моя одежда на мне, и я ношу ее вот уже три года».

Втроем мы отправились к алькальду обсудить вопрос о бесплатной выпивке. «Вино мы покупаем у ваших приятелей в Сорте, — сказал алькальд дону Альберто. — И то, что осталось с прошлого года, прокисло.

Нить его нельзя». Идея устроить танцы на улице его просто ошарашила. «Почему бы не оставить все, как есть? — сказал алькальд. — По всей деревне вы не сыщете человека, который умел бы танцевать вальс». Он посоветовал дону Альберто забыть о волшебном фонаре: недавно подремонтировали старую бойню, оставшуюся с тех времен, когда люди могли себе позволить мясо, сделали там сиденья и раз в две педели показывают кино. Так что волшебным фонарем нынче никого не удивишь.

Дон Альберто сел на мотоцикл и покатил к морю, где увидел, что шатер снят, а цыгане пакуют реквизит, готовясь к отъезду. Их управляющий сказал, что за три дня они заработали чуть ли не 200 песет, и с горькой иронией, присущей цыганам в моменты жизни, когда дела идут не так, как хотелось бы, объяснил дону Альберто, что надежды, которые тот питал, оказались необоснованными.

Дон Игнасио пригласил нас обсудить возникшую у пего идею. Он продемонстрировал нам коллекцию безделушек, собранную в ходе многочисленных археологических раскопок. Там — было множество глиняных черепков, осколков стекла, часть трубы римского водопровода длиною в фут, треть черепа ребенка и масса других предметов, происхождение и назначение которых определить было невозможно. Единственным экспонатом, не имеющим повреждений, оказалась чернильница III века, говоря о ней, дон Игнасио переходил на шепот и берег ее, как алмаз размером с голубиное яйцо из коллекции российских императоров. Дон Игнасио предложил, взяв за основу эти тоскливые экспонаты, открыть выставку, которая, безусловно, привлечет толпы посетителей; за вход можно брать по две песеты, выручка пойдет в фонд церкви. Когда дон Альберто отклонил эту идею, священник вспомнил о местном парне, который умел подражать кузнечикам, лягушкам, сопению и рычанию голодных сортовских собак, ночным концертам местных кошек, — это могло бы развлечь публику. Но дои Альберто покачал головой; он рассказал, что несколько лет назад в Барселоне в мюзик-холле показывали помер — человек, пуская ветры, мог воспроизводить незамысловатые мелодии. Теперь его, должно быть, и на свете не было.

От первоначальной развлекательной программы остался лишь оркестр; в назначенное время утром двадцать шестого числа на автобусе прибыли музыканты; на них были сероватые, некогда красные форменные рубашки, фуражки с кантом; в руках они несли свои корнеты, тромбоны, трубу и огромный барабан.

Первым делом — к празднику это не имело никакого отношения — они должны были приветствовать молодого Пуига де Монта; ожидалось, что он прибудет в этот самый день и официально вступит во владение семейной собственностью. По настоянию дона Альберто был проделан титанический труд: ужасающую сортовскую дорогу более или менее расчистили, самые зверские колдобины засыпали, так что опытный шофер мог, пожалуй, довести автомобиль до деревни.

Ремонт старого дома закончился лишь несколько часов назад: Себастьян со своей бригадой работал всю ночь при свете фонарей. Прямо на улице устроили пир — перед воротами особняка установили на козлах стол; алькальд, а за ним толстозадые старики, построившись по ранжиру, ожидали появления автомобиля; оркестр приготовился грянуть по первому сигналу.

Через минуту по толпе пробежала волна оживления — из-за угла вывернул сверкающий «мерседес» с опущенным верхом и двумя торчащими выхлопными трубами. Он остановился, и из него вышел дои Федерико Пуиг де Монт. Он стряхнул пыль с серого фланелевого костюма, пожал всем руки и прошел к столу. Оркестр грянул «Вот грядет герой с победой».

Фотограф, приглашенный из ближайшего города, приладил к аппарату какую-то новинку — нечто вроде птичьей кормушки, насыпал туда магния — произошла «вспышка», женщины в задних рядах восхищенно защебетали, и на них зашикали.

Оркестр отбарабанил «Встречный марш» и грянул «Триумфальный марш» из «Аиды»: великий человек сел за стол, и деревенские вельможи в черных шляпах — своих собственных или одолженных — заняли положенные места. Нескольким женщинам, пользующимся в деревне влиянием, разрешили присутствовать при церемонии, и они незаметно стали у стола; в конце улицы замерли два гражданских гвардейца с ружьями через плечо, в белых платках, ниспадающих со шляп на шею — выглядели они странно, платки придавали им сходство со сфинксам.

На стол подали огромное блюдо с козлятиной, засыпанной горкой мокрого риса, и между соседями Дона Федерико началась борьба за право положить ему кушанье на тарелку — рис так и летел во все стороны. Я сидел напротив почетного гостя — по сторонам от него находилась деревенская знать — и вдруг я внезапно увидел, что, за исключением дона Федерико, все эти люди — на одно лицо. Дон Альберто мог запросто сойти за брата-близнеца неграмотного алькальда, и даже толстозадые люди с невероятно длинными ногтями и несколькими подбородками казались членами одной и той же преуспевающей семьи. Далее, размышляя об этом, я подумал, что дои Альберто и священник дон Игнасио практически неразличимы по физическим признакам — продукт одних и тех же суровых условий, их подавляющих, и так был силен этот расовый признак, что проходил он через все классы, и если бы кто, не зная их всех, увидел, что бедный сортовский погонщик мулов разъезжает по окрестности на мотоцикле дона Альберто, а дон Альберто нахлестывает мула, гоня его к таверне, где тот аккуратно опорожнится, заработав хозяину стакан вина, — то нисколько бы не удивился.

Лицо дона Федерико было словно из портретной галереи иного мира; ни обликом, ни жестами этот человек нисколько не походил на окружающих, он, несомненно, направил свои стопы по иной стезе. Он был ровен и холодно корректен: не меняя выражения лица, он пробовал жирный рис или отхлебывал мутное вино. Он терпеливо сносил рев оркестровой трубы, дудевшей ему почти в самое ухо; никак не дал понять, что тронут радушием крестьян (под маской сердечности они как-то пытались скрыть свой страх); вокруг него рыгали, пускали ветры, грубыми грязными руками ему накладывали на тарелку лакомые кусочки мяса — он лишь благодарственно кивал. На край стола, кудахча, села курица и стала клевать просыпанный рис — дон Федерико глазом не повел в ее сторону. Он приучил себя быть сдержанным в любой ситуации.

Следующим в повестке дня стоял осмотр деревьев, но незадолго до окончания пиршества, когда по стаканам разлили жгучую анисовую настойку, агент дона Федерико положил перед ним бумагу. Агент прибыл в Сорт за три дня до него, проинспектировал несколько квадратных миль леса и представил свой отчет. Дон Федерико стал изучать факты, изложенные в бумаге, и брови его нахмурились: кончив читать, он достал карандаш, набросал несколько цифр и сделал несложные подсчеты.

Смотреть деревья мы пошли все вместе, в общем придерживаясь маршрута, по которому за несколько дней до этого ходил Знахарь. В первой же долине, где начинались дубы, мы увидели голую землю цвета молочного шоколада, который выгорел на солнце от долгого лежания на витрине магазина; над нашими головами нависло тонкое черное кружево веток, с которых опали последние листья. В тот день небо было скорее розовое, чем голубое — каприз местной атмосферы — это как-то связано с направлением ветра и влажностью; хотя ушли мы за милю от деревни, все звуки — рев ослов, и даже детские крики, — которые обычно поглощались листвой, были отчетливо слышны.

Дон Федерико вместе с агентом шел впереди, деревенские держались сзади, испытывая некоторую тревогу. Агент вынул ножик и срезал с дерева кусочек коры. Все остановились, молча поковыряли ее, и дон Федерико покачал головой.

Затем мы спустились в деревню: никто не решался заговорить. Мы пошли на маленькую площадь, где дон Федерико оставил машину. Они с агентом пожали всем руки. Дон Федерико похлопал алькальда по плечу и сказал: «Что ж, известим вас». Затем он сел в автомобиль, помахал из окна рукой и укатил.

Дон Альберто сказал алькальду:

— Надеюсь ты понял, в чем дело?

— Кое-что понял, — сказал алькальд.

— Он передумал и уезжает, — сказал дон Альберто. — До сих пор я надеялся, что нас что-то еще может спасти. Теперь вижу, что нам ничто уже не поможет. Денег здесь больше не заработаешь.

— Если это так, — сказал алькальд, — то нам конец.

— Как иностранца, меня не допустили — как, впрочем, и большинство мужчин Фароля — к главной части фиесты, которая состоялась рано утром. Более того, не будучи жителем деревни, я вообще не должен был знать о происходящем. Всю фиесту принято было называть по ее главному мероприятию — «Пещера».

Это был таинственный обряд, который местные держали в строжайшем секрете: дурной приметой считалось даже упоминать о нем в разговорах. Обряд этот происходил в пещере, само существование которой упорно опровергалось местными жителями, если к ним приставали с расспросами. Кармела намекала, что обряд Пещеры таит в себе нечто большее, чем кажется на первый взгляд, но, поскольку она родилась не в Фароле, никаких подробностей сообщить не могла.

В том же положении был и Себастьян, но его жена, хотя и неохотно, кое-что все же рассказала ему об этой церемонии.

Эльвира объяснила, что каждый год в конце фиесты из девочек Фароля выбирается претендентка, которой предстоит на следующий год стать главным действующим лицом праздника. Отбор производится опросом жителей деревни, и если мнения расходятся, то бросают жребий. Счастливая избранница, а также члены ее семьи пользуются в деревне большим почетом.

Себастьян говорил, что его жена недолюбливает фиесту оттого, что в свое время ни разу не выдвигалась ее кандидатура. Обыкновенно выбор падал на хорошенькую, смышленую девочку в возрасте от пяти до десяти лет, причем предпочтение отдавалось блондинкам. Поручитель — обязательно женщина — назначалась из других семей, ей вменялось в обязанность участвовать в расходах, сопряженных с подготовкой ребенка к фиесте. Весь год избраннице оказывались всякого рода почести и знаки внимания. Согласно обычаю, все женщины и дети Фароля 26 сентября должны были одеться во все новое. Избранницу, словно на первое причастие, одевали в белое платье, кроме того, ей дарили или давали поносить недорогие украшения. Утром в день фиесты ей преподносили небольшой, специально для нее испеченный шоколадный торт.

Затем начиналась «romeria» — короткое морское паломничество. Девочка вместе с матерью садилась в лодку, которой управлял какой-нибудь мужчина, только не ее отец, и в сопровождении нарядно одетых женщин, сидящих в других лодках, отправлялась в путь. Процессия проплывала пару миль вдоль берега, направляясь к пещере у подножия скалы, где избранницу в окружении свиты из нескольких женщин высаживали на берег. Потом женщины шли в пещеру, а мужчины ждали их в лодках. Когда девочка входила в пещеру, мать легонько шлепала ее, та делала вид, что плачет, — на чем все и кончалось. Когда паломницы возвращались в деревню, все, в том числе и мужчины, принимались обнимать и целовать девочку.

Хотя, как говорил Себастьян, этот обряд не имел ровным счетом никакого смысла, для жителей Фароля это было, несомненно, главное событие года.

В принципе, мужскому населению деревни заходить в пещеру запрещалось, однако Себастьян, не будучи жителем Фароля, считал, что на него этот запрет не распространяется, и однажды, убедившись, что берег пуст, он отправился туда. Потом он говорил, что вода в ней, как и во многих морских пещерах, необычайно прозрачна и чиста и что вход в нее отливает странным синим светом. Поверхность скалы, поднимавшейся из воды, была совершенно гладкой, словно отполированной в результате многовекового паломничества.

В пещере не было ничего, если не считать нескольких полуразрушенных сталагмитов. По стенам он увидел темные пятна, вероятно, оставшиеся от коптившей лампы, которые образовали причудливые узоры. Он рассказывал, что его вдруг охватило безотчетное смятение, как будто вокруг витали злые духи, по добавил: «Впрочем, я очень впечатлителен и легко поддаюсь настроению».

Приготовление пищи было основным занятием тех жителей деревни, которые не отправлялись в морское паломничество. Многие блюда, из тех, какие готовились по традиции на фиесту, могли, особенно с непривычки, показаться совершенно несъедобными. Жители Фароля, вынужденные но необходимости скудно питаться простой и грубой пищей, по праздникам не только злоупотребляли пряностями, но все почему-то начиняли шоколадом — привычка, как уверял дон Альберто, позаимствованная еще их предками у мексиканцев. Лавочники хранили шоколад в парусиновых мешках, подвешенных под потолком — подальше от крыс. «Он должен дышать» — говорили они. Если покупатель спрашивал шоколаду, они вынимали из мешка увесистый кусок и раскалывали его молотком.

«Продышав» так много лет, шоколад становился белым снаружи и почти черным внутри. На вкус он был терпким и горьким. Украшением праздничного стола были кальмары, приготовленные в собственном соку, с шоколадом и шафраном, — именно поэтому, как я теперь понял, Бабка и настаивала, чтобы мы с Себастьяном принесли ей всю рыбу, какую поймаем.

Тем, кто не мог поймать кальмаров, приходилось довольствоваться мясом, которое в Фароле продавалось редко, а если и было, то самое скверное и вонючее. Бывало, что в качестве деликатеса в местных лавках про — давались внутренности: сердце, легкие, печень, желудок и половые органы (последние в присутствии жены мясника покупались без слов, их заменяло движение рукой сверху вниз, как будто дергаешь за веревку звонка). Некоторые семьи ели на праздник рагу из потрохов, называвшееся «assadura». Тошнотворный запах этого блюда несколько скрадывался огромным количеством перца, которым оно приправлялось.

Немногие избранные, у которых оставалась выручка от продажи тунца, либо те, кто пользовался кредитом у мясников, могли позволить себе кур и кроликов.

Куры были старые. Их мясо давали больным детям, а сморщенные внутренности, оставшиеся от весьма немолодой курицы, голова (с отрубленным клювом) и ноги раскладывались на прилавке в блюдцах, как будто это были не куриные потроха, а внутренности жертвенного животного на алтаре. Кролики были большой редкостью, стоили дорого, и жене мясника приходилось прикладывать все свое природное искусство, чтобы повыгодней продать этот экзотический товар. Кролики были искусно, как на старинном гербе, разложены по всей длине прилавка, над широко раздвинутыми ногами у входа в чисто выпотрошенный желудок красовался язычок печени, выпученные от страха розовые глазки лезли из орбит, к кончику каждого уха была приколота крошечная белая ленточка. Дело в том, что в стране существует закон, по которому кролики продаются с неотрубленными головами, чтобы нельзя было подсунуть покупателю вместо кролика кошку.

Утром в день фиесты я вместе с Кармелой пошел к мяснику сразу после открытия магазина. Жена мясника была уже готова к фиесте: под забрызганным кровью фартуком было новое шелковое платье, волосы свежезавиты, а на шее красовалось жемчужное ожерелье. Она была оживлена, ее лицо с вишнево-красными губами раскраснелось, а крупные, полные руки были усыпаны крошечными алыми пятнышками, — казалось, будто кожа окрасилась в цвет ее профессии.

Кармела предупредила меня, чтоб я не смотрел, как она, махнув топором, споро отрубает куски от какой-то потерявшей обличье туши, которая лежала на прилавке. Когда Кармела взяла покупку, завернутую в газетный лист с церковной хроникой, мясо хлюпнуло, и продавщица крикнула свое любимое:

— Todo es bueno! — «все мясо свежее».

В День пещеры все старались себя не утруждать.

Праздничный обед начинался в два часа дня и продолжался до половины четвертого, после чего большинство жителей отправлялось спать. Во время сиесты псе стихало, и снедаемые похотью мужья не теряли времени даром. Если выйти в это время ненадолго пройтись, чтобы справиться с изжогой, нельзя не услышать, как в наступившей тишине за опущенными ставнями супруги предаются любовным утехам.

Часам к пяти все вновь оживало. Жители деревни вставали, умывались, выплескивали воду в окно, затем тщательно одевались на праздничную процессию, которая начиналась не раньше, чем тень опустится хотя бы на одну сторону улицы. На этот раз ожидался настоящий «парад мод», какого не было с довоенных времен: многие женщины наряжались в платья, шитые по моделям из французского журнала, который принадлежал Кармен Кабритас.

В процессии, венчавшей обряд Пещеры, женщины, вообще игравшие более важную роль в празднике, отделялись от мужчин. Процессию возглавляли представительницы семьи Д’Эскоррэу, к которой и принадлежала избранница этого года. В первом ряду посередине в окружении матери, нескольких теток и пестро разодетых двоюродных сестер шла девятилетняя Марта, по-прежнему в белом платье. Следом за ней, возвышаясь над толпой, словно она передвигалась на ходулях, шла в сопровождении двух сестер жена алькальда. В следующем ряду шла Бабка с двумя уродливыми дочерьми по бокам. Старшую из них тянула за собой избалованная девочка лет трех, которая не переставая плакала и капризничала. Далее следовали торговки во главе с женой мясника, которая шла со своими двумя розовокожими, хохочущими девочками.

Красивая жена Хуана, Франсеска, шла рядом с Кармен Кабритас, преисполненной собственной значительности и одетой по прошлогодней парижской моде.

У дороги, выделяясь по контрасту с ярко разодетым шествием, стояли женщины в трауре. Им разрешалось смотреть на процессию со стороны, но не участвовать в пей, поскольку бремя траура в Фароле несовместимо с малейшим выражением радости. Некоторым из них, которые носят траур по своим отцам, матерям, братьям и сестрам, предстоит ходить в черном еще не один десяток лет. Сама Бабка, снявшая траур всего месяц назад, вышла, на процессию, завернувшись в нечто, напоминающее серую занавеску, и заявила, что после окончания праздника с удовольствием вновь облачится в привычный черный цвет. Но обычаю, гости, приехавшие в Фаролъ на фиесту, идут сразу за женщинами, а за ними — рыбаки, на каждом черная шляпа и новые голубые альпаргаты… Причина для такой очередности заключалась в том, чтобы, когда голова колонны будет подходить к церкви, рыбаки, замыкающие шествие, могли выйти из него, не нарушив порядка, и ждать, пока женщины и гости, перед тем как поворачивать назад, зайдут в церковь помолиться. После этого рыбаки вновь вливались в шествие. Все эти маневры совершались необычайно медленно, напоминая похоронную процессию. Избранница Марта была обязана непрерывно улыбаться на протяжении получаса, за которые процессия проходила деревню из конца в конец и обратно. С того момента, как процессия выступала, и до ее возвращения никто не мог произнести ни слова, хотя мужчины испускали тяжкие хриплые вздохи, чуть не стонали от изнеможения.

В такие минуты разум добровольно уступал место безрассудству, и многие приезжали в Фароль издалека, чтобы воочию испытать это чувство. Три женщины и двое мужчин, которые родились в Фароле, но прожили большую часть жизни в других местах, специально приехали на этот день в родную деревню. Одна женщина прожила 20 лет в Аргентине, сильно нуждалась и последние три года откладывала деньги на поездку домой. Она говорила мне, что всю свою жизнь мечтала о том, чтобы в День пещеры принять участие в праздничном шествии по улице Фароля. Как уверял Себастьян, все это не имело никакого смысла. В самом деле, никто из них толком не знал, да и не пытался узнать, в чем смысл всей этой церемонии. И тем не менее нелепый обычай упрямо, чуть ли не со страстью соблюдался, как будто участники фиесты пользовались предоставившейся возможностью, чтобы в этот день снять с себя всякую ответственность за свои поступки.

Правда, возникли затруднения, с приезжими из Сорта, которые не пришли бы вовсе, не проси их об этом дон Альберто. Только из уважения к нему они — довольно, впрочем, неохотно — приняли приглашение, возобновив тем самым дипломатические отношения между двумя деревнями. Семеро из них явились в кожаных башмаках. Вся их делегация была крайне разочарована, когда дон Альберто в последний момент сообщил им, что фейерверк отсырел, что не будет обещанного цирка, карнавала, призов, бесплатного вина; что не будет даже оркестра, так как оркестрантов со всем их реквизитом не пустили дальше деревенской окраины:

«Простите, но у нас — без музыки. В любой другой день, но не сегодня». Дон Альберто так и не сумел объяснить им, что в Фароле не носят обуви — только веревочные альпаргаты; и то, что простительно случайному гостю или прохожему, совершенно недопустимо для официально приглашенных на праздничное шествие.

Крестьяне из Сорта были оскорблены тем, что их исключили из процессии. Фарольские рыбаки, стремясь во что бы то ни стало проявить гостеприимство, предложили семерым в кожаной обуви надеть местные альпаргаты, чтобы они могли принять участие в шествии, однако гости разобиделись не на шутку и после бурных дебатов решили уехать.

Все попытки дона Альберто, который что-то громко кричал и размахивал кулаками, примирить враждующие стороны кончились ничем. Наблюдая за выяснением отношений между флегматичными, упрямыми и расчетливыми крестьянами — выходцами из засушливого Сорта — и эмоциональными, живыми, хотя и суеверными, рыбаками Фароля, что-то не верилось, чтобы они когда-нибудь помирились. В результате одни отправились домой, а другие продолжали веселиться. Рядом со мной шли взволнованные, еле сдерживающие слезы женщины: хотя и никто не принимал их за своих, они после долгого отсутствия наконец вернулись в родную деревню. С наступлением темноты вся процедура повторилась — ускоренный вариант дневного шествия, которое на этот раз сопровождалось шумом, криками, норой непристойными шутками.

На этом праздник закончился. Мои друзья — рыбаки говорили, что в этом году фиеста удалась. Впрочем, они уже строили планы на будущее. Как показали события последующих нескольких дней, планам их но суждено было сбыться.

Глава 10

Климат в бассейне Средиземного моря очень разнообразный. В Италии в октябре стоят теплые погожие деньки, а в Испании в это время на смену затянувшемуся лету приходит осеннее ненастье. Год для рыбаков закончен. Потом, правда, ветры стихнут, дожди прекратятся, и солнце вновь заблестит на небе, но все это жалкая пародия на ушедшее лето — природа умерла. Меняется направление морских течений, вода становится холодной, и большие косяки рыб, словно стаи перелетных птиц, устремляются на юг. Баркасы уже не выходят в море, и кончается артельная работа, когда и радость, и горе на всех одно. В мертвый сезон рыбак живет сам по себе: он один выходит в море на своей лодчонке и один сидит на камнях, забрасывая в воду удочку. Для рыбаков в году лишь шесть месяцев: в октябре все замирает и лишь в марте вновь пробуждается к жизни. В конце первой недели октября баркасы ставят на катки и выкатывают далеко на берег; время от времени возле них кто-нибудь копошится — баркасы готовят к новому сезону, и надо починить то одно, то другое. Остальное время рыбаки спят до одурения или коротают время в кабачке, разглядывая донышко пустого стакана. Лето прошло, и это ощущается здесь еще острее, чем на севере. Как сказал мой сосед Хуан, любящий выражаться красиво: «Зима — это кладбище жизни».

В тот год осень застала Фароль врасплох. Еще в День пещеры в открытом море попадались небольшие косяки сардины и кое-что попадало в сети. Уловы, правда, были невелики. Наступило какое-то безвременье — рыба то появлялась, то уходила, и все подумали, что сардина задержится в этих местах и возможно появление крупных косяков. А так как и погода была отличная, то решили оставить баркасы наготове, а не вытаскивать их на зимовку, как обычно делали в начале октября.

Ничто не предвещало беды. Утром 8 октября было тихо, лишь небо окрасилось в какой-то тревожный багровый цвет, да над горизонтом клубились желтые облака. Вдруг в девять часов поднялся ветер, он резко переменил направление с северного на восточное и задул с ураганной силой. Я Стоял у окна бабкиного дома и увидел, как море побелело, закипело, и на берег обрушилась огромная пенистая волна высотой футов двадцать; на ее гребне, подобно шарику в фонтанчике на ярмарочном аттракционе, прыгала лодка. Два баркаса рыбаки все же успели оттащить в безопасное место; три оставшихся море подхватило своими ручищами и швырнуло их друг на друга, круша борта я днища. Починить покореженные баркасы было нельзя, и рыбаки поняли, что если даже и появится в марте сардина, на крупный улов рассчитывать нечего.

10 октября по деревне разнеслась весть, что Марта Д’Эскоррэу, избранница этого года, заболела. Рыбаки скинулись на такси, отвезли ее в Херону, и там в больнице им сказали, что у девочки туберкулез и раньше, чем через три месяца, ее не выпишут. Самые суеверные связали это несчастье со своими собственными неудачами, и будущее предстало им в крайне мрачном свете.

Дон Альберто пригласил меня в свою суровую обитель, чтобы обсудить будущее Сорта. «Назревает катастрофа, — сказал он. — Ручаюсь, мы с вами станем свидетелями грандиозного бедствия». И он протянул мне только что полученное письмо, из которого было ясно, что Пуиг де Монт сюда больше не вернется, как, впрочем, и следовало ожидать. По это еще полбеды, сказал дон Альберто, куда хуже то, что он продал семейную виллу известному в провинции спекулянту, и тот скоро переедет сюда.

Старая карга, некогда пленявшая своей красотой весь Мадрид, явилась из мрака, неся два грязных стакана вина.

— Положение местных крестьян трагическое, — сказал дон Альберто. — Они остались ни с чем.

— Значит, уже ясно, что все деревья погибли?

— Абсолютно все.

— Но ведь не одною же пробкой они живут? Должно же быть какое-то подспорье?

Дон Альберто объяснил, что, кроме продажи пробки — не бог весть какие, но все же деньги, — крестьяне ловили в силки кроликов, травили их собаками, осенью собирали грибы, ягоды, орехи, и круглый год охотились на птиц, больших и малых. Все это давал им лес, и с его гибелью все исчезло.

— Но ведь хлеб-то они выращивают? Разве это им поможет?

Оказывается, земля очень скудна. Всю плодородную землю прибрали к рукам пять-шесть семейств.

А виноват в этом порядок наследования, — сказал дон Альберто. — Люди делят жалкие клочки земли, на которой но растет ничего, кроме ежевики, им приходится забираться в свои комнаты по веревочным лестницам. Эти толстозадые, которых вы встретили в деревне, владеют всем, что имеет хоть какую-то ценность.

То, что вы здесь видите, — феодализм в действии.

— Простите, дон Альберто, но мне показалось, что вы сами сторонник феодализма.

— Это одна видимость. В глубине души я приверженец благородной философии анархизма. Я такая же жертва системы, как к все. Позвольте, я вам объясню, что такое анархизм. Мы, анархисты, против вмешательства государства. Мы сами можем навести у себя порядок, сами можем выстроить себе жилища, проложить дороги, научить своих детей тому, что им следует знать. Зачем нам государство? Уберите этих двух полицейских, приставленных следить за нами. Дайте им на табачок, и они отвернутся.

— А не лучше ли будет выделить крестьянам часть земли?

— Ничего не изменится, — сказал он. — А если и изменится, то к худшему. Хорошо, я продам им землю.

Кому она достанется? Догадываетесь? Неравенство еще больше усилится.

— Да, пожалуй, — согласился я.

— Позвольте, позвольте. Кто я такой? Я всего-навсего доверенное лицо, землю я должен сохранить для потомства. Посмотрите на меня. Что я ем? Что я пью?

В чем я хожу? Каждому по потребности, а мне требуется немного.

Я знал, что дои Альберто тайком раздает деньги, дает отсрочку своим арендаторам, когда тем приходится туго, но с землей, доставшейся ему от предков, он ни за что не расстанется.

Морщась, я допил вино. Оно было нестерпимо кислым, отдавало плесенью. Я осмотрелся. Такие комнаты изображал Сурбаран на своих картинах из деревенской жизни: потемневшие от времени, прокопченные степы, громоздкая мебель, похожая на осадные орудия, в углу — вмазанный в пол таз для омовения ног, на стропилах — ласточкины гнезда, прямо под ними на каменных плитах — белые кучки помета. Из кухни доносился допотопный запах тлеющего древесного угля и раздавалась грустная и нежная старинная музыка. На огне клокотал котел, в каких в былые времена ведьмы варили колдовское зелье, а рядом, нагнувшись над граммофоном, стояла старуха дона Альберто.

Она покрутила ручку и снова поставила пластинку; мы услышали трепетное сопрано, исполняющее арию продавщицы фиалок из старой испанской оперы:

Весна пришла, сады цветут, и я, как прежде,

Фиалки людям продаю — цветы надежды.

Дон Альберто проводил меня до дверей.

— Когда уезжаете?

— Скоро. Но если все будет нормально, на будущий год вернусь.

— Si dios quiere.

— Si dios quiere[51].

Тропинка в Сорт шла через его земли. Жухлая осенняя листва занесла поля, все было усеяно огромными головами колючего чертополоха. Кое-где попадались полоски неубранной кукурузы, ветер гулял и шумел в ее сухих стеблях. Дорогу мне перебежала собака, волоча за собою бревно. Она передвигалась рывками, то и дело присаживалась отдохнуть. У самой деревни крестьянин пахал землю сохой, точно сошедшей с древнеримской мозаики.

Вдвоем с Себастьяном мы пошли к морю. Мы расставались, и, возможно, навсегда — кто знает, вернусь ли я весной, — а он уезжал в Херону на новую стройку: работы в усадьбе Пуига де Монта закончились, а других объектов поблизости не было.

Мы шли по тропинке, ведущей к невысокому утесу — оттуда хорошо было видно все, с чем мы расставались. Утро было тихое, стоял полнейший штиль, пахло водорослями, щебетали пташки. Прибой вынес на берег множество обломков, и они неподвижно лежали на песке, отмечая новую, зимнюю границу территории, отвоеванной морем у суши; в крупном песке копались ребятишки, выискивая цветные стекляшки, выброшенные морем. Мы стали смотреть, как Педро осторожно ведет лодку в нескольких футах от берега, преследуя косяк рыбешки, кормящейся у подводных камней. Он несколько раз забрасывал сети — именно туда, где стоял косяк, но ничего не вытащил. Бабка, которая по окончании праздника опять надела траур, сидели на корточках у только что причалившей лодки, перебирая скудный улов. Издалека она была похожа на черную пирамиду. Наступали трудные времена — вдовы, что поджидали рыбаков на берегу, ограничивались одной-двумя рыбешками с лодки, а ведь летом они набирали полные пригоршни.

Мимо нас, загадочно улыбаясь, элегантная, как всегда, прошла со своим стадом Мария-Козочка. Среди домов мелькнула фигура дона Игнасио; под мышкой он держал продолговатый сверток, в котором угадывалась лопата, — священник отправлялся на раскопки и спешил на автобус, который ходил раз в две недели.

Мы свернули на тропинку, ведущую к морю, и замерли в изумлении: на камнях с удочками в руках стояли три коренастых сортовских парня. Их заметили и фарольские рыбаки; любопытство взяло верх, и то один, то другой, сделав вид, что идет куда-то по делам, проходили мимо них, чтобы получше рассмотреть. Мы с Себастьяном подошли к ним и без обиняков спросили, как клюет, но они мрачно посмотрели и ничего не ответили. Они наживляли на крючки моллюсков-береговичков, которых собирали тут же в камнях, и Себастьян посоветовал им ловить на пескороя или осьминога. Совет был дан от чистого сердца, но они ему не вняли. А что им было делать? Я уже знал толк в рыбалке, и был уверен, что сегодня ничего они не поймают.

А что их ждет в будущем? Ведь даже крестьянин может стать рыболовом, если подойдет к этому серьезно и основательно. Разве могут три, тридцать, пусть даже триста таких вот любителей отбить хлеб у фарольских мастеров? Мы поговорили на эту тему, но, глядя на них, подумали, что для нас самих открываются такие возможности, о которых мы раньше и мечтать не смели.

Второе лето

Глава 11

Зимой мы с Себастьяном не теряли связи друг с другом, и однажды он прислал мне письмо, в котором сообщал, что его неожиданно отозвали из Хероны в Фароль, где начался капитальный ремонт двух других вилл пробковых магнатов. В следующем письме он известил меня, что собирается в отпуск; я писал ему, что хочу перебраться на юг, и он предложил встретиться на границе в Порт-Боу, где можно заняться ловлей омаров.

Его доводы в пользу этого предприятия казались весьма убедительными. У испанских берегов в холодной воде зимой кишмя кишат омары, но там они и даром никому не нужны. А французы, наоборот, любят полакомиться омарами (я это заметил), но эта пагубная страсть привела к тому, что омаров у французских берегов почти не осталось. Себастьян предлагал ловить их руками, ныряя в масках. Они так и кишат в воде, писал он. Его приятель разглядывал морское дно через ящик со стеклянным днищем и повсюду ему попадались омары. Терять, собственно говоря, было нечего, и я решил, чего бы это мне ни стоило, проникнуть в Испанию через Порт-Боу. Мы обменялись еще парой писем и окончательно договорились о времени и месте встречи, а в конце марта я отправился по своему прошлогоднему маршруту: поездом до Сербера, затем на такси до пограничного знака, пешком через границу, «закрытую на замок», а затем уже на испанском такси до Порт-Боу.

Себастьян ждал меня в кафе «Моряк», здесь сидели несколько французских туристов, первые послевоенные ласточки, смельчаки, которые отважились на путешествие в страну, вновь открытую после долгих лет изоляции. («Parole d’honneur! lis sont comme les arabes. Ils ne laissent pas les femmes sortir!»[52])

Себастьян похудел еще больше. Взгляд его был мрачен; казалось, он подавлен вечными заботами, каторжным трудом — в Хероне ему приходилось работать по 9 часов, получая 21 песету в день; на руках у него были мозоли. Ремонт вилл продвигался быстро, оставалось лишь установить ванну, водопровод и все такое прочее; оборудование задерживалось, и ему дали месяц за свой счет.

Он лихорадочно соображал, где бы подзаработать за это время, — дома назревал скандал. Бабка поставила ему ультиматум: Себастьяну было велено до конца мая произвести на свет ребенка, Бабка уже и имя ему подобрала — Тимбурлан (Тамерлан), если родится мальчик, и Милагрос, если — девочка. За все годы своей супружеской жизни Себастьян ни разу не восставал против старухи, но в конце концов терпение его иссякло. Однако вести дискуссии с Бабкой можно только с позиции силы, и единственным веским аргументом была бы угроза съехать с квартиры. Но половина мебели в их комнатах принадлежала Бабке, а сбережений Себастьяна, которые составляли на данный момент 700 песет, не хватило бы даже на покупку старой кровати. Он надеялся заработать на ловле омаров 1000 песет, но мне показалось, что надежда эта из того же материала, что и все прочие его мечты.

Чтобы не допустить его окончательного разорения, я сам заплатил за прокат машины. Мы нашли старенькую «симку»; она была скреплена проволокой, одна дверца отсутствовала, а колеса были разной величины.

На ней мы потихоньку двинулись на юг, ведя разведку побережья. Первую остановку сделали в Грилепе, здесь взяли лодку и для начала решили половить у Пунта-Кап-Раса. К моему великому удивлению — и к не менее великому облегчению Себастьяна, — здесь действительно водились морские раки; похоже, приятель Себастьяна сказал ему правду. Но это были не омары, а местная разновидность лангустов, мне такие не встречались. Они походили на омаров, только без клешней, и головка у них была совсем крошечной.

Зимой только такие и должны ловиться. Они во множестве сновали на глубине десяти футов среди узорчатых листьев, лент и розеток водорослей, и это изобилие привело нас в восторг. Себастьян уже научился плавать и привез с собою наше старое ружье, которое я, уезжая, подарил ему, надеясь, что во Франции найду себе что-нибудь поприличней. Можно было настрелять сотню лангустов, но для того, чтобы они имели товарный вид, их надо было ловить живыми. Дело это сложное и опасное — ведь для защиты рук ничего надежней перчаток придумать нельзя. Нужно нырнуть, под водой подплыть к лангусту и быстро схватить его, пока тот не успел шмыгнуть в водоросли или забиться под камень, а, когда его схватишь, он начинает яростно щелкать хвостом, пытаясь вырваться. По краям внутренней стороны панциря имеются острые, как бритва, зубчики, и мы сразу же изрезали все пальцы.

Донимал холод. Уже на поверхности вода была холодная, и с каждым футом становилась все холодней.

Но что еще хуже, видимость была скверная. Лангусты никуда не уходили, но найти их в густых водорослях было нелегко, и на поиски уходило много времени. Мы проныряли 15 минут, после чего находиться в воде пило невозможно. Мы влезли в лодку, натянули свитера, глотнули из термоса кофе с брэнди и стали постепенно согреваться.

Над морскою гладью сияло солнце, в легкой дымке над подою парили гигантские столбы и причудливые башенки. В воде сновали лангусты, ожидая, когда мы снова окунемся во мрак и хлад пучины. Себастьян подсчитывал доходы, — получалось, что за минуту под водой он зарабатывал больше, чем за целый день на стройке. Собравшись с духом, мы опять плюхнулись в воду и кровоточащими, закоченевшими пальцами принялись ловить лангустов и бросать их в лодку. Наконец стало совсем невмоготу. Мы закоченели, и даже мозг начал леденеть; мы решили, что наступил конец и никакая медицина нас уже не спасет. Я ущипнул себя за ногу и ничего не почувствовал, зато нестерпимо пальцы и ломило в висках. Себастьян, пошатываясь, стоял среди копошащихся лангустов, которые покрывали дно лодки в три-четыре слоя. Казалось, что кожа у него стала прозрачной и сквозь нее проступают очертания костей.

Мы подгребли к берегу, набрали плавника, разожгли костёр и уселись поближе к огню. Наконец способность соображать вернулась к нам. Себастьян не мог ни слова сказать по-кастильски и бормотал на местном наречии, более похожем на итальянский, чем на испанский: «Puta! Son mort de fred»[53]. Он сказал, что давно бы отдал концы, если бы не согревала его мысль о мебели. Десять лангустов — половина старой кровати. Еще десять — тумбочка, да еще остается на старый стул. Пятнадцать — комод, но ломаный, так что придется накинуть еще двух лангустов столяру за работу.

В первый день мы поймали 64 лангуста. В Льяансе рыбаки обещали присмотреть за нашим садком, и мы в благодарность подарили им несколько лангустов. Они показали нам постоялый двор, где мы, заплатив по две песеты, получили комнату; хозяином здесь был угрюмый, замкнутый человек — веселых и приветливых владельцев гостиниц я в Испании не встречал; он подал нам фасоль в масле и колбасу местного производства, такую жесткую, что только молотком ее и разобьешь. Себастьян, съев две-три ложки, тут же уснул.

Он опрокинул стакан с рансио, уронил голову на стол и захрапел. Хозяин забрал его тарелку, присел за соседний столик и доел остатки.

Весь следующий день и всю следующую ночь мы провели на постоялом дворе, понемногу приходя в себя. А через день все мужское население близлежащих домов толкнуло не желавшую заводиться «симку», и мы покатили в Пуэрта-де-ла-Сельва. Здесь мы опять взяли лодку и, немного поколебавшись, решили пройти вдоль дикого и опасного северного берега до мыса Креста. Ни о какой метеослужбе здесь и слыхом не слыхивали, но рыбаки сказали, что, судя по приметам, хорошая погода продержится по крайней мере еще один день. Однако они сочли своим долгом предупредить, что и на старуху бывает проруха, а, случись шторм, укрыться будет негде. Их слова засели у нас в голове, и нельзя сказать, что чувствовали мы себя очень уютно. Мы плыли вдоль отвесных скал; при всей своей грандиозности особого восторга они у меня не вызвали; рыбаки не соврали; не было в них ни бухточки, ни заливчика. Вода была холодная и мутная, водоросли, где могли водиться лангусты, встречались на слишком большой глубине. Мы пробыли в море несколько часов, то и дело поглядывая на небо, и в конечном итоге поймали 28 лангустов. И лишь когда мы шли назад, на небе появились клочки разогнанной ветром тучи. Вернулись мы смертельно усталые и промерзшие до костей.

Мы решили больше не рисковать, и на следующий день отправились в более безопасное место, где и пробыли три дня. Мы остановились на постоялом дворе, ничем не отличавшемся от постоялого двора в Льяансе — та же фасоль, та же колбаса. Теперь у нас было 244 лангуста, считая и тех, что мы оставили на попечение льяансовских рыбаков. В Льяансе наши знакомые рыбаки со знанием дела помогли нам упаковать лангустов в ящик, переложили их водорослями, и мы полезли свой товар в Порт-Боу.

В Испании они никому были не нужны, но французы, как и следовало ожидать, набросились на них с радостью — какой-то шкипер, едва взглянув на товар, тут же предложил цену и расплатился наличными.

Мы решили попытать счастья еще разок, но особого успеха не добились. Вода была все такая же холодная и мутная, но лангусты ушли на глубину, и искать их стало трудно. С грехом пополам мы наловили тридцать штук, тут же продали их по дешевке и на этом успокоились.

Мы похудели фунтов на десять, а у Себастьяна начался кашель. На каждого вышло по 1380 песет — заработок Себастьяна за два с половиной месяца. Он встретится с Бабкой во всеоружии.

Глава 12

Совершенно неожиданно Себастьян спросил, не смогу ли я по дороге в Фароль сделать крюк и забросить его в Бесалу — это такой городишко в предгорье Пиренеев. Там живет его старый друг, дела у него плохи — он крайне нуждается, и рыбаки, которые тоже знают и любят, собрали для него три тысячи песет: эти деньги помогут ему встать на ноги. Впрочем, если эта поездка мне не по душе, он меня не осудит и уж как-нибудь сам доберется туда, хотя бы на автобусе.

Меня поразила не просьба, а сам Себастьян — до этой минуты он ни слова не сказал о том, что у него есть какие — то дела. Складывалось впечатление, что он тянул до последнего. Я стал расспрашивать его об их дружбе. Оказалось, что они однополчане, вместе служили в республиканской армии. Затем выяснилось, что друг Себастьяна был его командиром. Себастьян провоевал недолго, чина не выслужил, так и остался рядовым, а его друг, несмотря на молодость, был офицером и своей храбростью завоевал солдатскую любовь и уважение.

Что-то тут было неладно. Я сам служил в армии и знаю, что, какие бы ни складывались отношения между солдатом и офицером, друзьями на всю жизнь они становятся крайне редко. Однако было видно, как много значило для Себастьяна поручение рыбаков, и отказать ему было бы просто не по-приятельски. Я согласился, тем более что Бесалу находился совсем рядом.

До Фигераса по дороге, отмеченной на карте тоненькой змейкой, которой принято обозначать самые кошмарные проселки, было миль пятнадцать, а от Фигераса до Бесалу еще столько же, но уже по прямому шоссе. С бензином в то время было плохо, все колонки позакрывались, но нам удалось разжиться горючим у знакомых рыбаков в Порт-Боу. Мы заправили нашу «симку», привели ее в порядок и тронулись в путь.

Чтобы проехать эти тридцать миль, нам потребовалось больше трех часов. Пока мы тряслись по дороге, хуже которой в Европе не сыскать, я расспрашивал Себастьяна о его друге, и мне удалось выяснить кое-какие подробности его жизни. Он командовал батальоном; в конце войны, когда они расстались с Себастьяном, ему было лет двадцать пять; после поражения Республики он скрывался, был арестован и несколько лет просидел в тюрьме — обычная судьба тысяч и тысяч испанцев, живших в то смутное время. Но чего-то Себастьян недоговаривал, о чем-то вообще умалчивал — картина складывалась неполная, получилось нечто вроде древнеримской мозаики: одни фрагменты.

Чуть ли не все фарольские отсидели свой срок в лагерях: деревня находилась на территории, контролируемой правительством, и рыбаки воевали в республиканской армии. Судьба же человека, ждущего нас в Бесалу, была окутана тайной. Был ли он из числа тех десятков тысяч, кого в конце концов выпустили, или он бежал? В последнем случае я рисковал — закон запрещал предоставлять убежище, а равно оказывать иное содействие лицам, бежавшим из мест заключения.

С одной стороны, было лестно, что Себастьян оказал мне такое доверие, с другой — как-то не по себе.

Бесалу оказался невзрачным городишком, расположенным по обе стороны дороги третьего класса; длиной он был ярдов в сто. Все здесь свидетельствовало о вопиющей нищете: расписанные известкой красные кирпичные фасады домишек, похожие на забрызганный кровью прилавок мясника, широкие ворота, закрытые двери лавок, кучки священников в черных велюровых шляпах и черных альпаргатах. По улицам гулял холодный ветер, но немощеной дороге на полной скорости, обдавая нас бензиновым смрадом, проносились автобусы, и пыль в городе стояла столбом.

Все в этом городе было непонятно и чуждо. Рядом проходила граница, по улицам, опасливо озираясь, пробегали какие-то типы: кто собирался за кордон, кто только что прибыл оттуда — одни легально, другие нелегально. Даже само название «Бесалу» звучало странно — в нем мало что было испанского, оно больше породило на татарское или турецкое. Себастьян доверительно сообщил мне, что это столица контрабандистов.

Милях в двух-трех от города с шоссе сворачивал протолок, идущий на север по берегу реки Льиерка через деревни Монтагут и Сарденас; здесь он кончался.

И начинались тропки, ведущие к пастушеским хижинам — их в горах было с полдюжины. Это была граница — в двух милях отсюда, уже по французской территорий, проходила дорога на Арльи, Амели и Сере.

В кабачке «Пнет», у церкви на окраине города, мы заказали себе обед — тушеные свиные ножки, которыми славятся пиренейские городки; за всю неделю мы впервые отведали мяса. Трактир походил на пещеру; при каждом порыве ветра сюда проникал запах, которым провонял весь город, — запах кожи, веревок и пота. За отдельными столиками сидело три-четыре человека в шляпах; они обсасывали ножки, время от времени озираясь, как собака, которая боится, что у нее отнимут кость.

Себастьян волновался, отвечал невпопад и весь ушел в себя. Я спросил, как он собирается искать своего друга, и он ответил: «Не знаю. Об этом-то как раз и думаю». Сквозь грязное оконное стекло была видна маленькая площадь, на ветру кружились клочки бумаги, стоили небольшие кучки людей; подняв воротники пиджаков, они о чем-то разговаривали; два бравых солдатика с автоматами патрулировали улицу.

Мы доели мясо. Все ушли, трактир опустел, говорить было не о чем. Некоторое время мы сидели молча, затем Себастьян встал. Он сказал, что скоро вернется, и попросил меня подождать. Он вышел, и я видел из окна, как он пересек площадь, подошел к стоянке такси, переговорил с водителем, а затем сел в машину. Приблизительно через час, когда я уже начал волноваться, я увидел, что он идет по улице. С ним был какой-то человек, лицо его было замотано шарфом, похожим на полотенце, а одежда прохудилась до такой степени, что сквозь ткань просвечивали локти и колени. Они вошли и сели. «Это Энрик», — представил его Себастьян. Мы пожали друг другу руки, и Энрик что-то сказал тихим, еле слышным голосом. Он говорил, не разжимая тонких губ, как чревовещатель. Из рассказов Себастьяна я сделал вывод, что ему должно быть лет тридцать, на два-три года поменьше, чем самому Себастьяну, по определить его истинный возраст было трудно — на вид ему можно было дать сорок. Кожа на его лице была стянута в бесчисленные морщинки, так что ясно обозначились все кости черепа, лоб был покрыт какой-то сыпью, и он время от времени тер его тыльной стороной ладони. Себастьян заказал для него ножки и хлеба, и я заметил, что жует он задними зубами — от передних остались одни черные корешки. Ни на нас, ни на еду он не смотрел, а методически отправлял в рот порции и размеренно жевал. Он что-то прошепелявил Себастьяну, по я не разобрал ни слова.

Себастьян с Энриком сидели спиной к дверям, а когда подошел хозяин и спросил, не желаем ли мы еще чего, Себастьян опустил голову и жестом велел ему уйти. Энрик дожевал хлеб, допил вино, и мы поднялись из-за стола; Себастьян подтолкнул меня к дверям, и мы вышли на улицу. Люди оставались на своих местах; подняв воротники пиджаков, они подставляли лица солнцу, солдат не было. Мы пошли по улице — я впереди, Себастьян сзади, Энрик посередине. Расписные домишки кончились, по берегу реки тянулись жалкие халупы. За рекой начинались необозримые зеленые склоны предгорья Пиренеев. Здесь мы немного постояли.

Я чувствовал, что Себастьяну общение с Энриком в тягость, что он очень хочет уйти, больше ни о чем не думает, но мы оказались в плену у вежливости.

— Ну то ж… что ж… — шепелявил Энрик беззубым ртом.

Мне казалось, что он тоже хочет уйти.

— Так, значит, договорились — напишете, как там у вас, — сказал Себастьян. — Хорошо? Обязательно дайте о себе весточку.

Наконец мы решились распрощаться — и гора с плеч! Энрик улыбнулся, обнажив черные корешки зубов, повернулся и, шаркая ногами, побрел к своей лачуге.

Мы с Себастьяном почти бегом вернулись к машине, и через пять минут она уже мчала нас на восток.

— Неважные у него дела, а? — сказал я.

— Два года он ел одни апельсины.

— Он что, сбежал?

— А я разве тебе не сказал?

— Да особо не распространялся.

Встреча с Энриком произвела на меня тягостное впечатление и несколько разочаровала. По рассказам Себастьяна я представил себе героя — хотя картина и выходила безликой, — человека побежденного, гонимого, но не сломленного, трагического в своем гордом величии. Но огонь в Энрике давно угас, и сначала мне было стыдно, что в его присутствии я испытываю смущение, даже робость, а потом мне стало стыдно, что никаких других чувств он во мне не вызывает.

— Деньги ему придутся кстати. Рад небось?

— А то как же.

— Но виду не подал, что обрадовался.

— Он всегда так. Никогда не подает виду.

Последние домишки Бесалу исчезли за горизонтом.

Себастьян устроился поудобней.

— Слава богу, — сказал он. — Надо было это сделать. Теперь все кончено, даже дышать легче стало.

Все дела позади, на душе было легко, и мы любовались окружающим пейзажем: местность во всех отношениях была куда более привлекательной, чем показалось нам каких-то два часа назад. Это была Испания, которой я раньше не видел и даже не подозревал о ее существовании. Под ласковым весенним солнцем лежала необъятная зеленая степь. Во все стороны прыгали зайцы, самих их не было видно, и лишь головки мелькали в траве; за собой они оставляли колышущийся след, похожий на хвост кометы; неподвижно замерла стоящая по колено в траве белая лошадь; казалось, что она высечена из камня. Вдали у самого горизонта на краю зеленых пастбищ виднелись игрушечные деревеньки с ветряными мельницами и высокими церквами.

— Что он делает в Бесалу, если не секрет? — спросил я.

— Ждет, когда можно будет перейти границу. Как только сойдет снег, начнутся переходы через границу.

Повалят десятками. Здешний народ этим живет. За пять тысяч любого переправят за кордон. Проще простого. Плевать они хотели на полицию.

— Его не задержат?

— Большинство переходит. Но бывает, что и задерживают. Иногда полиция делает вид, что не дремлет. Как кому повезет.

Глава 13

Как и в прошлом году, я поселился у Бабки. Здесь почти ничего не изменилось. В деревне было поразительно мало зелени, но у Хуана, жившего по соседству, в саду росла смоковница, и ее молодые побеги тянули ко мне через забор свои пушистые пахучие руки.

Морские камешки, выброшенные на берег зимними штормами, переливались на солнце всеми цветами радуги. Весенняя путина кончилась, в море вышли на двух уцелевших баркасах, и улов был небогат. Хуан ставил переметы. В свое гнездо на старом дереве у околицы вернулся дятел; деревенские подкармливали птицу и вылупившихся птенцов личинками; чтобы в гнездо не лазили кошки, дерево обнесли изгородью, на которую пошли остатки бабкиной колючей проволоки, а от коршуна птенцов защищала сеть, накинутая на ветки. Моей кошке каким-то образом удалось пережить зиму, и она по-прежнему обитала в сарае; на меня она посмотрела как на чужого, даже с некоторой враждебностью. Пытаясь восстановить с ней дружеские отношения, я по совету Бабки налил ей стакан молока, но не больше: чтоб не избаловалась. Она тут же побежала за мною в дом, но Кармела перехватила ее и вышвырнула на улицу. Кармела яростно скребла пол, поливая его для дезинфекции какой-то гадостью.

Бабку угнетали семейные неурядицы: она поведала мне, что Себастьян отказался заводить в этом году ребенка, что ее старшая Мария со своим муженьком совсем ее забыли и слушать не хотят — вот благодарность за все добро, что она им сделала.

Сардины в этом году не ждали, она явилась как дар судьбы. У рыбаков завелись деньжата, но их хватит ненадолго. Обнищавшие сортовские огородники за полцены продавали молодую фасоль, и, пока были деньги, рыбаки брали ее. По дешевке шло и сортовское вино, все такое же кислое; кабачок опять открылся, и в редкий вечер собиралось под русалкой меньше полудюжины рыбаков, ведущих беседу на гомеровский лад. Симон в сотый раз живописал свои злоключения до время шторма 1922 года. Дурачок, прислуживающий в кабачке, хихикал, рассматривая картинки и журнале, а алькальд, бывший когда-то первым учеником но математике, решал в уме проблему вечного движения. Мария-Козочка все так же потихоньку занималась любовью, у нее завелось не меньше дюжины поклонников, и чуть ли не каждый подарил ей зонтик; отравляясь пасти коз, Мария выбирала зонтик покрасивей, и стоило какой-нибудь козе отстать от стадии как она тут же получала укол в филейные части.

Док Игнасио выполнил-таки свою угрозу, открыл музей в большой комнате своего мрачного дома; для смотра были выставлены археологические трофеи: ржавые гвозди эпохи Римской империи, черепки, осколки и знаменитая чернильница. Народ повалил валом; дон Игнасио изумился и поначалу обрадовался, но вскоре заметил, что посетители разглядывают не древности, а каменные плиты, которыми был вымощен пол. Оказалось, что в деревне существует легенда: будто бы в конце прошлого века здесь жил священник; он был страшный прелюбодей, мужей своих любовниц он отравлял, а трупы опускал в подпол через люк.

Этот-то люк все и искали.

Внешне Фароль не изменился, и лишь в центре деревни приводили в божеский вид постоялый двор.

Отскребли стены, очистили от паутины окна, убрали бревно положенное у ворот для того, чтобы повозки съезжали на двор. Братцы куда-то исчезли, оставшихся после них в подвале кошек отловили, набили ими два мешка и, как положено, отнесли туда, где был когда то лес.

Больше всего деревенские боялись, что постоялый двор перекрасят в какой-нибудь яркий цвет, а вывеска, появившаяся в день моего приезда, повергла их в отчаяние. Выписанный из Фигераса художник начертал буквы, которые складывались в слова, зазывающие посетителей: «Здесь можно остановиться. Комнаты в отличном состоянии. Еда подается в любое время суток».

Я зашел к дону Альберто; он сидел над кипой газет, недавно полученных из Мадрида и Барселоны, и вырезал запоздавшие некрологи; в углу огромной темной комнаты, повернувшись к нам спиной, сидела его черная старуха и наклеивала некрологи в тетрадку.

— Почти всю зиму мы провалялись в постели, — сказал он. — Вставать было просто не за чем.

Он подошел к старухе и ткнул ее пальцем повыше локтя.

— Посмотрите, как раздалась бедняжка, — сказал он. — Я и сам прибавил в весе, но ничего, солнышко вытопит лишний жир.

Я не заметил, чтобы дон Альберто как-то изменился — скелетом был, скелетом и остался.

Ничего веселого он рассказать не мог. В Сорте зимой семьи победнее ели желуди. Об этом он сказал как бы между прочим. Убивало его другое — вилла Пуига де Монта была продана некоему Хайме Муге, одному из самых известных и наглых спекулянтов в стране.

О его хватке и умении обделывать дела ходили легенды; рыбаки с восхищением рассказывали, как он подкупил всю паламосскую портовую полицию от начальника до последнего конюха, а затем среди бела дня в самом оживленном участке порта разгрузил судно с контрабандой. Лишь музыкантской команде ничего не перепало.

Даже дон Альберто с восхищением отзывался об этом подвиге, но он приходил в ужас от того, что Муга творил с виллой Пуига де Монта, — ведь это же каталонское барокко, жемчужина национальной сокровищницы! Себастьян рассказал мне, что всю зиму целый отряд рабочих не покладая рук перестраивал виллу по вкусу ее нового хозяина. Родом Муга был из здешних мест, но женился на самой богатой женщине Кубы.

У него было человек тридцать родственников, и он хотел, чтобы они жили с ним; слугам нужно тоже где-то жить, так что требовалось по меньшей мере утроить число комнат. Муга решил сделать пристройки. Их возвели в калифорнийско-мексиканском стиле; Муге не понравился мягкий медовый цвет песчаника, из которого были сложены стены, и он распорядился оштукатурить и побелить их, а для разнообразия расписать кое-где красненькими кирпичиками, чтобы глаз радовался. Он был поклонником церковной архитектуры, так что пришлось соорудить крытую аркаду и возвести колоколенку. Чтобы придать дому местный колорит, он сам лично спроектировал дымовые трубы: они имели вид сучковатых пеньков, долженствовавших изображать стволы деревьев; а цементная лепнина имитировала пробковую кору. Ведь когда-то здесь был лес.

Себастьян рассказывал, что где-то в Пиренеях Муга ограбил церковь, и дома у него в нишах, подсвеченных неоном, стоят статуи девы Марии и святых; в саду он водрузил на постамент римский бюст какого-то ухмыляющегося идиота.

Об обжорстве Муги ходили легенды. Крестьяне и рыбаки Каталонии излишеств не терпят, чем и гордятся; чем меньше требуется человеку, тем больше его ценят. Богачи едят пять раз в день, но Муга изобрел еще и шестую трапезу — поздний ужин: то, что не съедалось за день, складывалось в горшок и разогревалось; получалась легкая закуска на сон грядущий.

В свои тридцать пять лет Муга был жирным, грудастым человеком с колышущимся животом, узкими бедрами и кривыми ногами. Шеи, можно сказать, вообще не было; он лысел, и лишь на макушке остался негустой клок, да над ушами вились жалкие остатки волос.

Впервые я увидел его у постоялого двора; он стоял, уперев руки в бока, и весело, но вместе с тем и хищно улыбался, наблюдая за работой маляров; он напомнил мне японского самурая, который ищет, с кем бы вступить в бой. Оказалось, что постоялый двор принадлежит теперь ему.

Глава 14

И конце марта в залив Роз, на берегу которого находился Фароль, впервые за пять лет зашла сардина, у рыбаков оставалось лишь два неповрежденных баркаса, и улов был невелик — всего 65 ящиков, а цена на сардину в то время упала до 73 песет за ящик.

Свадьбы, намеченные на весну, пришлось отложить до осени.

И в Фароле и в Сорте жить с каждым днем становилось все труднее, и в этом их судьбы были схожи.

Лето выдалось засушливым, все пробковые деревья погибли, и, как рассказывал дон Альберто, жители Собачьей деревни дошли до того, что ели желуди.

Но гибель леса, как ни странно, сказалась и на Фароле.

Жители Кошачьей деревни всецело зависели от моря, а уловы с каждым годом становились все скудней, и, чтобы сводить концы с концами, рыбакам приходилось изыскивать дополнительные средства существования — например, разводить цыплят. Эта работа была возложена на женщин, они же распоряжались и всеми доходами от птицеводства, в том числе и выручкой за проданные яйца. Зерно курам не полагалось — они жили на подножном корму, и каждый день на деревенской улице разыгрывалась одна и та же сцена: кудахча, куры перебегают с одного места кормежки на другое, подгоняемые криками пастушки. Прошлым летом и осенью под наседок положили побольше яиц, а зимой деревенские, выйдя из обычного оцепенения, принялись сооружать курятники, чтобы защитить цыплят от ночных визитов местных кошек и изголодавшихся сортовских псов, время от времени наведывавшихся в деревню.

На первых порах в Фароле с полным равнодушием отнеслись к гибели леса, но затем рыбаки поняли, что и им она грозит бедой. На скалах гнездились сотни коршунов; затаившись в расщелинах, они караулили неосторожно залетавших сюда голубей; охотились они и на кроликов. Лес умер: голубей, кормившихся ягодами, стало меньше, а кролики перевелись вовсе. В поисках добычи коршуны кружили над Фаролем, чего раньше никогда не было, и от голода настолько обнаглели, что прямо на глазах у всех нападали на куриный выводок, хватали цыпленка, а то и курицу, и вместо со своей жертвой исчезали в поднебесье. С коршунами рыбаки поступали так же, как и с дельфинами, своими заклятыми врагами. Когда дельфин попадался к ним. в руки, его не убивали, а, изрезав ножом, отпускали назад в море на страх всему дельфиньему племени, безбожно рвущему рыбацкие сети. Между тем за дельфина можно было выручить немалые деньги. Способ этот был проверен веками. Зоркого, хитрого и осторожного коршуна поймать не так-то легко, но бывало, что он, не рассчитав падения, увязал когтями в сетке курятника, и тогда его хватали, закручивали проволокой клюв и отпускали на волю. Считалось, что этот жестокий урок пойдет на пользу другим хищникам, и коршуны, подобно дельфинам, прекратят разбой.

Но ничего не помогало. Лес умер, и в деревне не стало житья от диких зверей, которые лишились возможности охотиться в привычных местах. На задворках сновали обнаглевшие горностаи и ласки, с наступлением сумерек над деревней начинали кружиться совы, а однажды средь бела дня видели лисицу — она бежала по улице с кошкой в зубах. Это событие повергло всех в трепет — лисица считалась зверем коварным, приносящим несчастье, и увидеть ее даже во сне было дурным предзнаменованием.

Все больше и больше сортовских занималось рыбной ловлей. Осенью они ловили на удочку, но наживка была не та, время суток они выбирали неудачно, погода никуда не годилась, море не сулило ничего хорошего, а места они выбирали такие, где, сколько ни лови, все равно ничего не поймаешь. Весной они изменили тактику и стали ходить на берег целыми семьями.

Сортовские рыболовы сплели огромные сети — никуда эти сети не годились и больше всего напоминали носовой платок. С полдюжины мужчин и женщин, ухватившись за края сети, заносили ее в море, погружали в воду, а через некоторое время вытаскивали. Раздавался смех, шутки, хотя повода для такого уж бурного веселья не было, поймать ничего не удавалось, лишь изредка заходила в сети мелкая рыбешка величиной с мизинец.

Глава 15

Лодку Себастьян оставил в бухте, где он приметил крупную рыбу, зашел за мной, и мы отправились туда пешком. Мы шли по тропинке, бегущей среди скал, и с каждым поворотом нас поджидали все новые и новые красоты. Британские острова лежат посреди унылой безжизненной морской пустыни, по которой печально бродят хмурые волны. После серой Атлантики не налюбуешься живыми красками Средиземного моря.

То там, то здесь из воды выступают изумрудные скалы, окруженные бордовыми кольцами водорослей.

В закрытых бухтах бьются о камни волны, осыпая берег клочьями невесомой пены, и прибой нежно ласкает сверкающие на солнце валуны, похожие на огромных купающихся быков. Сохнущие сети оплели весь берег черной паутиной, в которой, казалось, запутались разноцветные бабочки — это женщины чинили сети, порванные дельфинами.

По острым кончикам усов Себастьяна всегда можно было определить его настроение: если он был весел, они задорно торчали вверх, если грустил — уныло обвисали. Сегодня он был явно не в духе. Утром Бабка начала войну не на жизнь, а на смерть: она заявила, что раз он отказывает ее дочери в ребенке, то терпеть такого никудышного зятя в своем доме она больше не намерена. И так по деревне ходят слухи, что он как мужчина ничего не стоит. Бытовало поверье, что бесплодие заразно, и рыбаки сторонились всех, кого подозревали в этом пороке, — бездетных, а также тех, кому изменяли жены. Таких не принимали в артель и отстраняли от участия в праздничных обрядах. Бабка считала, что слух распускают ее недоброжелатели, и если ничего не будет сделано для его опровержения, то ее торговля может пострадать. На это Себастьян заявил Бабке, что ноги его больше не будет в этом доме, и отправился по деревне искать комнату, по никто ничего не смог ему предложить.

Так что ему было от чего мрачнеть. Себастьян с остервенением швырнул в лодку свои вещи, чертыхаясь, распутал чалку и сел за весла. Мы выгребли на середину бухты, где и собирались охотиться. У Себастьяна было все то же старое ружье; в прошлом сезоне оно сослужило нам добрую службу, но в нынешнем мелкая рыбешка нас уже не устраивала, а на крупную старое ружье не годилось. Я сел на весла, а Себастьян пырнул в воду; не прошло и нескольких минут, как он настрелял с дюжину губанов; затем мы поменялись местами; мое ружье было помощнее Себастьянова, и в поисках достойной добычи я ушел на глубину. Наконец-то я понял, что имеют в виду рыбаки, когда говорят о «разных морях». Это нечто вроде морской погоды — состояние моря в данный момент. На этом различии зиждутся все законы рыбной ловли — у каждого «моря» свои особенности, каждое сулит искусному рыболову свою награду. Есть море «низовое» и если море «верховое», есть море «полное», море «пухлое» и есть море «старое»; бывает море «смешанное», когда взаимодействуют два или более факторов. На море влияют такие переменные, как направление течений, температура воды, но самое главное — время суток, в зависимости от него и ловится та или иная рыба.

Погружаясь в прозрачную воду, я был уверен в одном: какое бы море меня здесь ни ждало, оно таит в себе нечто новое, отличное от того, что я видел в прошлый раз.

Черные губаны встречались целыми сотнями; в стайке они держатся на одинаковом расстоянии друг от друга, образуя правильные геометрические фигуры; казалось, они парят. Я подплыл к ним поближе, но они лишь слегка вздрогнули, дружно махнув хвостами, похожими на ласточкины. Подо мной на глубине 30–40 футов расстилался подводный лес; в его густых зарос лях сновали скорпены, оставляя свой след в колышущейся траве; эта рыба приплыла сюда полакомиться молодыми побегами водорослей. Но меня она не интересовала — вкус у скорпены неприятный, и даже Бабка ее не купит. Попробовать новое ружье было не на ком. Барабулька исчезла: на зиму она уходит в устья рек, где в пресной воде очищается от блох и прочих паразитов. Для лангустов и крабов вода здесь была слишком теплой, для зубанов — слишком холодной, лишь через месяц вместе с теплыми течениями вернется на свои летние пастбища эта красивая рыба. повсюду мне попадались атераны — мелкие рыбешки в серебристую полоску; осенью они целыми стаями рыскали в густых водорослях, покрывавших подводные камни; здесь они перезимовали и не спешили уйти в новые места, дожидаясь времени, когда солнце начнет припекать и появится новая поросль морской травы.

Морского окуня вода была слишком чистой и чересчур прозрачной — он бродил где-то на просторе, аппетит и ждал шторма, когда в кромешной мгле можно будет наброситься на жертву. Крупной рыбы не было, и напрасно я бороздил подводные глубины оставалось лишь надеяться, что из открытого моря приплывёт семейка луфарей и из любопытства подойдёт ко мне поближе. Но и эти расчеты не оправдались. На охоте всегда так — ни на что нельзя рассчитывать, здесь все неожиданно. Никогда не знаешь, что ожидает тебя и таинственных дебрях этой неизведанной страны. В том-то и прелесть подводной охоты.

В прошлый раз я видел у входов в подводные гроты огромных лавраков. Они удивленно смотрели на меня, выпучив глаза и широко разинув рты. Большую часть жизни они проводят в гротах, покидая свое убежище в поисках пищи. В прошлый раз мы были здесь на рассвете, по я тогда не знал, что это самое подходящее время для охоты на лавраков — они покидают свои гроты либо рано утром, либо под вечер, когда кругом тень и можно устроить засаду на неосторожную рыбешку.

Хорошему подводному охотнику необходимы те же качества, что и любому другому охотнику: терпение, наблюдательность, осторожность; он должен быстро реагировать на малейшее изменение в окружающем ландшафте, замечать любое движение — словом, видеть все, что выдает присутствие добычи. Ту рыбу я заметил совершенно случайно. Я уж готов был все бросить и плыть назад, как вдруг мне показалось, что в устье грота на глубине футов десяти происходит что-то непонятное. Косой луч солнца лег на воду, и в просветлевшей мути я увидел профиль, неясный, по все же не до такой степени, чтобы быть простой игрой света и тепи. Я мысленно дорисовал то, чего не мог увидеть.

Я нырнул и оказался в нескольких футах от лобана — такого большого мне никогда не доводилось видеть. Он наполовину высунулся из грота и неподвижно, как солдат на часах, замер у входа; в глубине пещеры затаилось еще с десяток рыб помельче, но все же достаточно крупных. Они стояли тесным строем и все вместе походили на наборный панцирь средневекового воина. Большой лобан расправил спинной плавник, похожий на парус джонки, повел хвостом и немного продвинулся вперед, слабо блеснув желто-белым металлом чешуи, а тусклое пятно на шее заиграло всеми цветами от розового до фиолетового. Я прицелился и выстрелил; гарпун вонзился ему в бок: казалось, что из рыбы посыпались желто-зеленые искры.

Она ринулась в глубь грота и заметалась там, оставляя за собой огненный след; строй рыб дрогнул, панцирь рассыпался, и рыбы, сверкнув металлом, вихрем бросились во тьму и пропали из виду. Я подтянул гарпун, и на свет явилась пронзенная рыба, хоть я ника!? не мог понять, почему ей из удалось освободиться.

Я вынырнул на поверхность и, не снимая рыбы с гарпуна, поплыл к лодке. Себастьян ловил на удочку губана и выругался, увидев мою добычу.

— Красавица, а? — сказал я, но рыба была уже но та, что каких-то пять минут назад: и меньше и тусклей. Казалось, что цвет, вытекает из нее вместе с кровью, тоненькой струйкой сочившейся из раны. Себастьян прикрыл рыбину мешком, и вылил на нее с полведра морской воды.

— Там еще что-нибудь есть? — спросил он.

— Штук десять засело в пещере.

— Опять пойдешь?

— Нет, замерз. На сегодня хватит.

Себастьян приподнял мешок и показал на рану от гарпуна.

— Интересно, что они на это скажут?

Мы гордо вытащили рыбу на берег. Тут же подошли рыбаки и принялись наперебой хвалить нас — на что они никогда не скупились. Впрочем, добыча действительно была редкостной — лобаны, так же как и лавраки, почти не выходят из своих гротов, и мало кому удавалось поймать их в сети или на крючок.

Мы пошли искать Бабку. Она торговалась с учителем, которого в этом году прислали сюда вместо монашек, вдалбливавших детям азы премудрости; он давал уроки на старой бойне, которую деревенские приспособили для нужд цивилизации — например, по выходным там показывали кино. Учитель получал еще меньше, чем Себастьян: за пятичасовой рабочий день ему платили 18 песет. Прожить на эти деньги было невозможно, и, чтобы свести концы с концами, он занялся рыбной ловлей и даже изобрел свой собственный метод.

Учитель обратил внимание на то, чего рыбаки из врожденной брезгливости предпочитали не замечать: барабулька — рыба, питающаяся отбросами, облюбовала себе место в устье ручейка, куда деревенские сливали нечистоты. В самом устье он установил незатейливую ловушку — воду она пропускала, а барабульку — нет. Свежую рыбку он приносил Бабке: та, хоть и взирала на его улов с отвращением, все же давала за него кое-какую мелочишку; вот и на этот раз учителю перепало девять песет. Рассчитавшись, Бабка швырнула барабульку в чан с пресной водой; на следующий день мальчишка-разносчик сядет на свой велосипед и поедет по окрестным деревням, предлагая крестьянам свежую рыбу; продать эту гадость на месте нечего было и думать.

С нашей добычей Бабка собиралась поступить точно так же. Когда рыбу продавали своим, цена на нее колебалась в зависимости от способа, каким ее поймали, причем за рыбу, пойманную на крючок, давали меньше, чем за такую же рыбу, добытую сетями. Считалось, что мясо бедной рыбки, часами бьющейся на крючке и испытывающей страшные мучения, начинает горчить. Так же плохо шла и рыба, добытая острогой, — цену за нее давали ниже рыночной. Наш лобан, несомненно, попадал в эту категорию. Будь рыба цела и невредима, Бабка дала бы за нее 70 песет, а так нам пришлось довольствоваться лишь 30. Себастьяну за его губанов отвалили 15 песет. Если не считать лангустов, это был наш самый богатый улов.

Глава 16

Вскоре выяснилось, что жить по соседству с королем черного рынка весьма и весьма выгодно. Нехватка и дороговизна продуктов Муги не касались, на него, как из рога изобилия, сыпались все земные блага, а кое-какие крохи перепадали и простым смертным, оказавшимся поблизости.

В Фароле забыли вкус мяса — и вот оно опять стало появляться в лавке. На дальнем хуторе забивали бычка, глухою ночью в ворота Муги раздавался осторожный стук, и хозяин, опасливо озираясь, ввозил тушу во двор. Холодильников тогда не было, и даже многочисленные домочадцы и челядь Муги не успевали съесть мясо за несколько дней, так что себе они оставляли лишь филей и грудинку, а вполне приличные обрезки и вся требуха шли в мясную лавку.

Как только по деревне пронесся слух, что лавка буквально завалена рубцом, печенкой, легкими, мозгами, почками, хвостами, ножками, сычугом, селезенкой, брюшиной, все устремились туда: побежала и Кармела, а когда вернулась, на лице ее торжествующая сияла улыбка — в руках она сжимала сочившийся кровью сверток. «Нечего вам, сударь, на это смотреть, мало ли на что бывает похоже мясо. Уж положитесь на меня, я вам такое приготовлю — пальчики оближете!»

То блюдо я вовек не забуду. Это был шедевр кулинарного искусства, чудо изобретательности, триумф человеческого гения, а что, казалось бы, можно приготовить из жалких обрезков и вонючей требухи? («Извините, сударь, по напрасно вы нос воротите. Мясо свежее. А если вас вид его не устраивает, то давайте сюда!») Как обычно, Кармела сгребла остатки в пакет, как обычно, спрятала его в складках старого вечернего платья и ушла.

И еще одно благодеяние оказал Муга деревенским — в кабачке появился настоящий кофе, правда не свежий, а, так сказать, бывший в употреблении. Небольшой личный запас кофе Муга держал в кабачке, куда заходил чуть ли не каждый вечер. Он садился напротив русалки, мрачно глядевшей на него, и выпивал на сон грядущий чашечку кофе. Оставшуюся гущу не выбрасывали, ее подсушивали, добавляли молотых желудей, и из этого суррогата алькальд варил для своих ближайших друзей восхитительный напиток.

Я пошел в кабачок и занял свое место за столиком улице; через минуту примчался на мотоцикле дон Альберто. Почти целую неделю его «левис» простоял без дела — запасы бензина в Фароле иссякли, и тот факт, что мотоцикл вновь заработал, послужил основанием для слуха, будто Муга, у которого было пять автомобилей, перехватил партию бензина, предназначавшегося для маяка, и отказал деревенским столитровую бочку.

Алькальд был явно не в духе, и ему хотелось поделиться с кем-нибудь своими бедами, а посему он по собственной инициативе сварил нам кофе, подал его, а потом как подрубленный упал на стул, закрыл лицо руками и застонал. Мы отхлебнули настоя из Мугиной гущи, в восхищении поцокали языками, и алькальд начал свой горестный рассказ. Ночью кто-то написал мелом на стене кабачка: «Козлодер». Намек был явно не по адресу. «Козлодерами» звали в Испании фашистских чиновников, дерущих с народа три шкуры, но алькальд был не из таких. В чиновники он пошел большой неохотой, и все знали, что он делает все, от него зависящее, чтобы облегчить жизнь односельчан.

Носишься, хлопочешь, обиваешь пороги, все шишки на тебя валятся, и вот она — благодарность, — пожаловался он.

Показался рассыльный из Хероны, раз в неделю доставляющий сюда почту. Он заметил нас и подошел к дону Альберто, предложив тому купить месячную подборку некрологов из «Вангуардии».

— Сколько?

— 40 песет.

— Но ведь это цена целых газет, а не вырезок.

— Какая разница? Газет теперь никто не читает.

Покупают их лишь ради некрологов.

Дон Альберто купил подборку и зачитал нам первый некролог.

— Помолимся господу всемилостивейшему за упокой души д-ра Консесьона Барбера Могуэса, преставившегося 14 апреля, получив святое причастие и апостольское благословение. Безутешная семья оплакивает тебя. — Дон Альберто покачал головой. — «Безутешная», да еще «оплакивает» — нет, это уж слишком.

Лучше просто: «скорбим». Куда девался хороший вкус?

К пашей маленькой компании скоро присоединился дон Игнасио; какая-то неведомая сила вытащила его из дома и повлекла в кабачок, и, как видно, не зря: и для него нашелся настоящий кофе. Он всегда садился за столик на улице, и рыбаки против этого не возражали — считалось, что на открытом воздухе он не сможет принести особой беды; внутрь же он никогда не заходил, из уважения, к местным суевериям. Дон Игнасио оседлал любимого конька и принялся рассказывать нам о нужнике, раскопанном на задворках римской виллы в Ампуриасе, но увлечь слушателей ему не удалось. Дон Альберто, воспользовавшись случаем, завел речь о сортовской крестьянке, недавно покончившей жизнь самоубийством. Несмотря на его личное вмешательство, тамошний священник отказался хоронить ее на церковной земле.

— Так давайте ее сюда, — сказал дон Игнасио. — Найдется ей местечко на нашем кладбище.

— А местные не поднимут шума?

— Они об этом даже и не узнают, — сказал дон Игнасио. — Поставим их перед свершившимся фактом.

— Слава богу, не перевелись еще на этом свете христиане, — сказал дон Альберто.

А случилось вот что. Женщину бросил муж. Она надела белое подвенечное платье, поднялась в горы в заброшенную часовню, завязала глаза деве Марии, которая все еще оставалась там, приняла лошадиную дозу болиголова и умерла.

— Муж смотрел на нее, как на вещь, — сказал дон Альберто. — Для крестьян женитьба — дипломатическая комбинация. А в придачу к земле они получают жену. Женщина им кажется обузой.

— А чего бы вы хотели от крестьян? — воскликнул дон Игнасио.

— Им надо хорошее правительство, — вставил алькальд. Он только и ждал случая покритиковать недостатки режима, которому служил. — Сколько их у нас сменилось за последнее время, и все без толку: ни нынешнее, ни прежние никуда не годятся.

— Им надо поменьше думать о деньгах. Собственность их губит, — сказал дон Альберто. — Почти всю свою жизнь я прожил в этих местах, и могу сказать наверняка — в Сорте нет любви. Если там что и любят, так это собственность. О чем все их помыслы? О жене и детках? Нет. Они все думают, как бы им прихватить лишний клочок земли. Не исключено, что кое-кто из них и разбогатеет. Кем становится такой крестьянин? Да всего лишь навсего крестьянином, у которого десять наделов земли. Кто такой помещик? Крестьянин, у которого тысяча наделов. А кто такой этот пресловутый герцог, который будто бы может объехать всю Испанию, не покидая своих имений? Да тот же самый крестьянин, только наделов у него миллион.

— Уж больно много воли дают этим вашим герцогам, — заметил алькальд. — Я дрался с красными, и опять пойду воевать, если будет нужно, но послушаешь, что рассказывают — поневоле задумаешься.

— При чем здесь герцог? Он такая же жертва традиции, что и все, — сказал дои Альберто. — Зачем ему вся власть и слава? Он думает лишь о том, как бы приумножить свои земли. Я вам расскажу о своих арендаторе. Обычная история: парень женится на девушке, за которой дают клочок земли, и тут же первым пароходом плывет в Америку. Жена его ждет десять-пятнадцать лет. Он возвращается богатым, денег у него столько, что можно купить всю землю в деревне. Но разве это жизнь?

Есть такая пословица, — сказал дон Игнасио, — жир тело душит, а богатство душу сушит.

Мимо нас, неся на плечах сети, прошагали рыбаки.

При виде дона Игнасио каждый из них схватился за какой-нибудь железный предмет — так полагалось поступать. при встрече со священником. Дон Альберто стал развивать свою мысль.

— У моря нет хозяина, — сказал он, — и вот вам результат: никаких тяжб, никаких браков по расчету, никаких свар из-за наследства, во всем царит любовь.

Они даже не подозревают, какое это счастье.

— Вернемся к несчастной женщине, — напомнил дон Игнасио. — А не сказать ли нам, что она была невменяема? Нет ли каких свидетельств в пользу этого предположения? Как бы то ни было, я похороню ее на кладбище, но не исключено, что мне придется отвечать.

— Она написала на стене часовни нечто совершенно бессмысленное, — сказал дон Альберто. — «Сюда я больше не вернусь». И все.

— Ну и как вы это понимаете?

— С таким вопросом я мог бы обратиться и к вам.

— Одно слово, сумасшедшая, — сказал алькальд. — Спроси меня и я отвечу: нормальный человек такого писать не станет.

— Значит, договорились, — сказал дон Игнасио. — Бедняжка лишилась рассудка. Надеюсь, отца у нее нет? А братьев?

— Есть один, но он в Аргентине, копит деньги на землю. Есть еще две сестры.

— По обычаю, траурную процессию должен возглавить мужчина, — сказал дон Игнасио, — давайте уж сделаем все, как полагается. Кого мы выберем на эту должность? Я думаю, двух мнений быть не может.

— Ну конечно же, я все возьму на себя, — сказал дон Альберто. — Я плохо знал покойную, но скорблю, как и подобает христианину.

Глава 17

Пабло Фонса, богатый арендатор дона Альберто, пригласил нас с ним на обед. Дон Альберто рекомендовал его как хранителя древних традиций, отъявленного врага всего нового, и в разговоре с ним я надеялся понять душу крестьянина. В Фароле всеми делами заправляли женщины, в Сорте же, по словам дона Альберто, царил патриархат, хотя и там он уже начал сдавать свои позиции, и Фонсы были одной из последних семей, где всем безраздельно распоряжался отец: все делалось лишь с его ведома и согласия, несмотря на то что у него были взрослые сыновья, живущие своими семьями.

Дон Альберто посадил меня на заднее сиденье своего «левиса», и мы поехали к Фонсам. Их усадьба походила на неприступную крепость. Все вокруг провоняло навозом, над лужами коровьей мочи кружились тучи синих мух, у колодца под круглым навесом толстые женщины стирали белье; они были одеты во все черное — точь-в-точь ведьмы. А дом этот, похожий на среднего размера цитадель, настороженно смотрел на мир зарешеченными окошками, обведенными по краям белой краской. За воротами, пробить которые мог не всякий таран, нас поджидал Фонс. На нем была голубая рубашка, застегнутая на все пуговицы, и серые брюки, подпоясанные черным ремнем. Я жил среди рыбаков, людей открытых, простодушных, и мне сразу же бросилось в глаза, что взгляд у Фонса хитрый и недоверчивый. Чуть поодаль от Фонса стоял его сын, державший в руках таз с водой, мыло и полотенце; нам предложили омыть ноги, но мы отказались. В передней комнате, или веранде, как ее здесь называли, был накрыт длинный стол; нас пригласили откушать.

— Покорнейше прошу уважаемых сеньоров надеть шляпы, — сказал Фонс.

Предвидя эту церемонию, дон Альберто одолжил мне из своего гардероба соломенную шляпу, которая нещадно кололась. Мы надели свои головные уборы и уселись за стол.

— Прошу сеньоров взять ложки, — продолжал распоряжаться Фонс.

Эту команду надлежало выполнить в следующей очередности: сначала берут ложки почетные гости — в данном случае мы с доном Альберто, затем — сам хозяин и лишь потом — все остальные, то есть два сына Фонса и два его старых работника. Прислуживали две одетые в черное женщины, похожие на коров, — по-видимому, жена Фонса и его невестка. Они подали на стол козлятину с рисом, приправленным шафраном, и исчезли.

Дон Альберто без обиняков объяснил Фонсу, зачем мы здесь: я иностранец, интересуюсь местными обычаями, живу в Фароле и никак не могу понять, что не поделили рыбаки с крестьянами.

Фонс спросил, какого я мнения о рыбаках, и я ответил, что, по-моему, это очень хорошие люди.

— Неужто вам и вправду интересно, что я о них думаю? — спросил Фонс.

— Мы затем и приехали, — сказал дон Альберто. — Ты, как известно, человек прямой. Хотелось бы послушать твое мнение.

— Ладно. Они мне не нравятся, и вот почему. Первое: у нас в Сорте крепкие и дружные семьи.

— Например, у тебя, — заметил дон Альберто. — Всем известно, что два твоих сына вот уж два года с тобой не разговаривают.

— Вы говорите о ссорах. Это с каждым бывает.

А случись что, мы сразу же придем друг другу на помощь, — сказал Фонс. — Повторяю, нас связывают крепкие семейные узы, мы чтим память предков. Мой прадед, а может, прапрадед дрался с Наполеоном — у нас есть история. А что в Фароле? Да ничего похожего! Господа всемогущего они не чтут, с женами не спят, предаются мерзостному греху — ведь половина из них не имеет детей. Мало того, они присвоили себе море.

— Море присвоить нельзя, — сказал дон Альберто. — Пользуйтесь им, никто вам и слова не скажет.

— В Писании сказано: в поте лица добывай свой хлеб насущный. А что делают ваши друзья в Фароле?

Заведут сеть в море, бросят в воду и ждут, когда туда понабьется рыбы. Да они полдня спят!

— Вот уж не скажи, — возразил дон Альберто. — Мало я знавал людей, которые работали бы больше них. Будь добр, не мели чушь, а то у нашего друга сложится о нас дурное мнение.

Фонс подцепил ложкой кусок козлятины; сыновья и работники, которые не осмеливались есть, пока он говорил, дружно набросились на еду. В комнату вошла собака, с трудом волоча на цепи бревно. Фонс бросил ей обсосанный хрящ и опять пошел разглагольствовать, укоризненно помахивая ложкой.

— Я вас очень уважаю, дон Альберто. Вы ведь наш человек, хотя и помещик. И никак не могу взять в толк: почему вы за них заступаетесь? Извините за прямоту, но это попахивает предательством. Как они издеваются над кошками! Разве вас это не возмущает?

Кровь в жилах стынет, как подумаешь.

— Ну, положим, и вы с собаками обращаетесь не лучшим образом. Я вижу и вас, и фарольских. Хоть я и родился в Сорте, но скажу со всей прямотой — много у вас плохого. Взять, к примеру, эту несчастную женщину, что отравилась. Если происходят подобные вещи, значит, в общине что-то неладно.

От возмущения Фонс поперхнулся, и золотистые зернышки риса усеяли его голубую рубашку.

— Во всем мире мужья бросают жен. При чем тут ты — ума не приложу. Мы христиане и чтим заповеди господни. А что вы скажете о людях, которые терпят в своей среде проститутку? Я имею в виду ту девку, что когда-то пасла у нас в деревне коз. Говорят, что она разгуливает по Фаролю под ручку с женой алькальда.

— Я бы не сказал, что она проститутка, — сказал дон Альберто.

— А кто же она такая, Ваша честь?

— Хорошенькая молодая женщина, которая пользуется успехом у мужчин и имеет много поклонников.

Фонс повернулся к своим сыновьям.

— Как вам это, ребята, понравится? Речь идет о Марии-Козочке.

Сыновья положили ложки и презрительно захохотали.

— Я вас очень уважаю, дон Альберто, — сказал Фонс. — Но вот что я вам скажу: обычай есть обычай. Конечно же, у девушки может быть сколько угодно кавалеров, и, если у них серьезные намерения, никто ей и слова не скажет.

— Совершенно верно, — сказал дон Альберто. — И и сам в молодости ухаживал за девушкой, у которой, кроме меня, было еще пятнадцать поклонников. Естественно, мне отказали.

— А ухаживать можно лишь по вторникам, четвергам и субботам. Так было, и так есть. Парень может прийти к девушке только после восьми вечера и провести с ней не больше пятнадцати минут. За ними присматривает мать или тетка.

— Все это мне хорошо известно, — сказал дон Альберто. — Обычно за молодыми людьми присматривает тетка, а ее всегда можно подкупить. Люди здесь продажные.

— Но все делается втихомолку, — сказал Фонс. — это вам не Африка, а христианская страна. Пусть молодежь пошалит, кто возражает? Но рано или поздно один из этих ухажеров поведет девицу под венец, если этого не случится, она станет посмешищем всей деревни, и в конце концов ее побьют каменьями. Не понимайте это буквально, — пояснил мне дон Альберто.

— Так мы поступили с вашей девкой. Две почтенные женщины подошли к ее дому и бросили в дверь несколько камешков. У них с матерью хватило ума убраться из деревни. Не сделай они этого, больше бы ей фигурять не пришлось. Девке намекнули, что ей не место среди порядочных людей, и она ушла.

— А почему вы натравили на нее старух? — спросил дон Альберто. — Ведь только в таких случаях вы о них и вспоминаете. В общем, от этой девицы вы избавились.

— Как бы не так, — сказал Фонс. — В том-то и беда, что ни от кого мы не избавились. Из деревни она убралась, но все равно живет на нашей земле.

— Что за чушь ты несешь?

— Посмотрите на карту и убедитесь сами. За ее домом еще метров на двадцать идут паши земли.

— Да стоит ей перебраться в лачугу, что стоит в глубине двора, как она тут же окажется в Фароле.

— Пусть перебирается, нам же лучше, — сказал Фонс. — По крайней мере отвечать за нее мы уже не будем.

— Не валяй дурака, Пабло, — сказал дон Альберто.

Мы поехали в Фароль выпить в кабачке кофе.

Астматически хрипя, «левис», тащился через поля. На этот раз нам подали стопроцентный суррогат, сваренный из желудей и зерен акации; напиток сильно отдавал смолой.

— Этот человек опасен, — сказал дон Альберто. — Он не такой дурак, каким прикидывается. Заметьте, какую родословную он себе выдумал. Его предки, видите ли, дрались с Наполеоном. Его предков драл мой прадед, они были пеонами, рабами, если хотите. На ночь их привязывали, как лошадей.

— Чем же он опасен? — спросил я.

— Должна начаться война между деревнями, нечто вроде кровной мести. По-моему, они что-то затевают, но, что именно, сказать трудно. Поживем — увидим.

Глава 18

В тот вечер, как и обычно, деревенские вышли на прогулку, и я с удивлением заметил, что среди постоянных участников ритуала появилось новое лицо. Миловидная, хотя и слишком толстая девушка шла под руку с Бабкой; было видно, что ее здесь знают и уважают: все мужчины при встрече с пей снимали шляпу и почтительно кланялись. Что-то в этой девушке показалось мне знакомым, по не сразу я догадался, что это была Са Кордовеса, — так она изменилась.

Я немного посмотрел на гуляющих и пошел в кабачок, где застал Себастьяна. Эльвира уже успела рассказать ему, что стряслось с Са Кордовесой, и он пришел в восторг. История действительно была захватывающая. Морячок, влюбившийся в нее, сделавший предложение, получивший согласие и увезший ее, как все полагали, в Мадрид, оказался на деле не адмиралом, а помощником эконома на каком-то пароходике, курсирующем между Барселоной и Виго. Свадьбу пришлось отложить — как сказал Адмирал, необходимо ждать специального разрешения министерства морского флота, а пока все формальности не были улажены, он отвез Са Кордовесу в Прат-дель-Льобрегат, унылый промышленный городишко, где и предложил пожить некоторое время в отдельной трехкомнатной квартире. За ней приглядывала старуха, которая отобрала у нее туфли, никуда из дома не выпускала и кормила как на убой, объясняя все эти строгости заботой Адмирала о ее здоровье: он пригласил к Са Кордовесе врача, и тот нашел у нее туберкулез. Врач прописал ей лекарства и назначил диету, долженствовавшую повысить сопротивляемость организма зловредным бациллам. В день она съедала по несколько фунтов картошки, неимоверное количество тушеного жирного мяса, бесчисленное множество пирожных с кремом, уйму булочек и прочей сдобной мелочи. Врач также прописал ей особый режим: сон — двенадцать часов в сутки; ей рекомендовалось ходить не спеша и избегать лишних движений.

Возлюбленный Са Кордовесы щеголял в адмиральском мундире, увешенном орденами. Раз в две недели, когда его судно заходило сюда по пути из Виго, он навещал ее и объявлял, что свадьба опять откладывается. Однажды после обеда он вздремнул, и она решила пошарить у него в карманах. Тут-то и вскрылась вся правда: она нашла не только документы, но и от другой туберкулезницы, проходящей аналогичный курс лечения, в котором та с гордостью сообщала, что весит уже 196 фунтов. Са Кордовесе стало ясно, что Адмирал — никакой не адмирал, а просто любитель толстеньких девочек, которых у него много.

Она не стала беспокоить ни его, ни старуху, и потихоньку вышла из дома, предварительно очистив бумажник коварного мореплавателя — денег едва хватило на пару туфель и билет до Фароля.

Возник вопрос: что делать с Са Кордовесой? Раньше в Фароле ей жилось прекрасно — все ее обожали, а многие и любили. Теперь же ее место в общине заняла Мария-Козочка, которая с успехом справлялась с возложенными на нее почетными обязанностями. Впрочем, сказал Себастьян, женщины уж как-нибудь разобрались бы друг с другом, но все дело в том, что мало кто из рыбаков разделял страсть Адмирала к толстым женщинам. Правильнее было бы сказать, что в Фароле таких любителей вообще не было.

Бабка пригласила меня к себе обсудить медицинский аспект этой проблемы. На две деревни был одни врач — живой и веселый человечек ростом четыре фута десять дюймов. Его прозвали доктором Обольститом — ходил беспочвенный слух, будто бы он, вынимая занозу из ноги у жены одного рыбака — женщины рослой и статной, — вспрыснул ей эфира и, воспользовавшись беспомощным состоянием пациентки, овладел ею. Образования он не имел; во врачи его произвели прямо из санитаров, что было обычным явлением в стране, испытывающей нехватку медиков. По всяким причинам ему не доверяли и по мелким медицинским вопросам частенько обращались ко всем приезжим, вроде меня.

Консультацию я давал на бабкиной кухне в присутствии Са Кордовесы. Бабка попросила ее принести две банки покупного маринованного лука и только что закончила дегустацию — продукт ей явно не поправился. Пациентку не без труда усадили на стул — в Фароле обожали маленькие стульчики высотой не более девяти дюймов; они больше подходили карликам, чем людям нормального телосложения.

Са Кордовеса производила приятное впечатление — она ни на что не жаловалась, весело шутила, была, как всегда, очаровательна. Полнота ее была неравномерной — что-то заплыло жиром, а кое-что осталось без изменения. Грудь вздымалась горой, алые губки едва виднелись среди пышных щек, ставших похожими на взбитые подушки, огромный живот покоился на широко расставленных коленях, а вот ушки, словно вылепленные из гипса, были по-прежнему изящны, стройные лодыжки — все так же тонки, а маленькие ножки, втиснутые в новенькие нарядные туфельки, сохранили свою трогательную прелесть. Тонкая андалузская кость угадывалась под оплывшим лицом, на котором зияли добродушные черные глаза. Ей не терпелось поведать о своих злоключениях; она подсмеивалась над своей доверчивостью, представляла в лицах Адмирала, врача, старуху, и голос ее то убегал вверх, то понижался; ему аккомпанировал тихий рокочущий бас Бабки, дававшей советы и утешения.

Нам предстояло решить следующий вопрос: что делать с той горой жира, которой она внезапно обросла?

Можно ли его сбросить? Нет ли такого заговора? Правда ли, что есть такие пилюли? А если ничего не поможет, то сколько времени ей придется просидеть на хлебе и воде, пока она не сбросит груз ненужного мяса и опять не станет нежной хрупкой девушкой?

Ни на один из этих вопросов Бабка не знала ответа. проблема, мучившая Са Кордовесу, в Фароле никогда раньше не возникала, здесь все были склонны к худобе, за исключением разве что самой Бабки и Мясничихи. Само собой, разговор зашел о Знахаре, он лечит все болезни, но ждали его только к концу лета, когда он явится возвестить приход тунца. На меня тоже рассчитывать не приходилось — хотя я и слышал что-то о пилюлях от ожирения, но достать их в Испании, по моему разумению, не представлялось возможным. Как ни жаль, но пришлось их разочаровать. Единственное, что я мог сделать, — это пообещать привезти пилюли на будущий год из Англии, если все прочие средства окажутся бессильными.

Бабка решила проводить Са Кордовесу, и я видел, как они пошли по улице. Был вечер, все краски уже померкли, и лишь подсолнухи, реющие над серыми стенами как флаги, горели желтым огнем в лучах заходящего солнца. В воздухе, скрывая ущербную луну, черной тучей кружились неугомонные стрижи. На берегу, поджидая рыбаков с уловом, резвились кошки и свинка по кличке Мерседес; по улице, раскланиваясь направо и налево, брел сортовский погонщик, они с мулом славно потрудились в Фароле и теперь направлялись домой, где их ждала последняя на сегодня работа — мул удобрит землю перед входом в кабачок, за что погонщику нальют стакан вина. На том конце деревни послышалось тарахтенье мотоцикла — это дон Альберто торопился в кабачок выпить свой вечерний стаканчик рансио, и я поспешил присоединиться к нему, обдумывая по пути план завтрашней рыбалки.

Рыбаки не бросили Са Кордовесу в беде, все приняли участие в ее судьбе. Два дня она жила в одной семье, три дня — в другой, но место, которое она могла бы назвать своим домом, так и не находилось. О ее мытарствах я рассказал Кармеле, и она ответила: «Пусть приходит ко мне. Я ее устрою».

Кармела оставалась для меня загадкой. Она держалась в стороне от деревенской жизни; рано утром я видел ее у себя — она мыла пол, готовила завтрак, а все остальное время где-то пропадала. Затем в восемь часов она опять появлялась и суровым голосом радиодиктора, зачитывающего военную сводку, сообщала, чем нынче торгуют в мясной лавке. Около часа, когда заканчивалось таинство превращения малоаппетитных кусочков в лакомое блюдо, она незаметно исчезала.

Я видел ее только утром; впрочем, и в поздний час ее иногда можно было встретить на деревенской улице — держась в тени заборов, опасливо озираясь, она спешила куда-то по своим делам.

Кармела жила тайной жизнью, в которой было и воровство, и хитрые махинации, и мелкое жульничество, — она шла на все, чтобы не умереть с голоду. На каждом шагу она загадывала мне загадки. То вдруг у нее под платьем обозначатся пышные формы, то вдруг она опять похудеет — куда делась таинственная ноша, скрываемая на груди? Однажды в сумерки я шел лесом и увидел, как она бесшумно перебегает от одного дерева к другому. От кого она прячется? Уж не собралась ли она наведаться в сортовские курятники? Утром она иногда оставляла у меня в буфете большую сумку, и однажды, открыв ее, я увидел, что она набита зерном, каким крестьяне Собачьей деревни откармливают кур. Следовательно, Кармела доводит своих кроликов до рыночной кондиции за счет Сорта. Мне вспомнился Муга, король черного рынка. Оба они были профессионалами высокого класса — доведенные до совершенства приемы защиты и нападения у них были одни и то же, разнились лишь масштабы операций. Ни Кармела, ни Муга никогда не попадались, их жертвы таковыми себя не считали, а в этом и заключается высокое искусство мошенничества.

Зимой у Кармелы умер старик отец. Я узнал об этом от Себастьяна. Он же поведал мне и кое-какие подробности ее жизни. Когда я попытался выяснить у самой Кармелы, правда ли то, что мне понарассказывали, она что-то пробурчала себе под нос и посмотрела на меня туманным взглядом василиска, дав понять, что беседовать на эту тему не желает.

Оказалось, что у нее живет девочка, умственно отсталый ребенок; какая-то проститутка оставила на ее попечение свое дитя, обещая регулярно выплачивать определенную сумму; около года она высылала деньги, а потом вдруг уехала в Южную Америку, и с тех пор о ней ничего не слыхали. Немногие фарольские видели эту девочку, Розу, которой было сейчас лет двенадцать, и про нее ходили противоречивые слухи: одни говорили, что она прекрасна как ангел, другие — что она вся поросла шерстью, как обезьяна.

Я встретился с Розой совершенно случайно. Са Кордовеса только что перебралась к Кармеле, в лачугу, которую та самолично построила на краю деревни.

И тот день к Бабке заявились гражданские гвардейцы и сурово выговорили ей за нарушение паспортного режима: она была обязана заявить, что у нее остановились Са Кордовеса. Все мужчины были в море, и Бабка попросила меня сбегать к Кармеле и предупредить, что следует ждать полицию.

Рыбаки ценили покой, и в их жилищах преобладали ровные, не раздражающие глаз цвета — серый камень, белые стены. Кармела жила на отшибе, вдали от рыбацких домов, и здесь господствовало буйство красок.

Из обломков, подобранных на берегу, Кармела вместе со стариком отцом сколотили лачугу, а чтобы ее не снесло ветром, степы укрепили дверями и переборками, похищенными, по всей видимости, с заброшенных вилл пробковых магнатов. Получился славненький домик.

Забеленные морем доски Кармела выкрасила в желтый цвет, чтобы дерево не гнило под дождем; яркие цвета в Фароле не любили, и огромная банка желтой краски, годами пылившаяся на полке хозяйственного магазинчика, досталась Кармеле чуть ли не даром.

Земля вокруг лачуги была ярко красного цвета, и на канареечно-желтых стенах рдели кровавые потеки грязи — след только что отшумевшей грозы, декорация, сделавшая бы честь лучшим театральным художникам.

Неистовый вьюнок торжествовал на запущенном огороде; деревенские считали его вреднейшим сорняком и нещадно истребляли, но здесь ему никто не мешал, и вьюнок опутал стены лачуги густой зеленой паутиной, в которой синели огромные раструбы цветков.

Окон в лачуге не было. Дверь косо висела на одной петле, но вход был завешен мешковиной. Тощие куры сновали взад-вперед, суматошно носились по улице, гоняясь за муравьями. Я постучался и позвал хозяев, но ни Кармела, ни Са Кордовеса не отозвались. Я уже собрался уходить, как вдруг услышал плач ребенка.

Я приподнял полог и вошел в темную клетушку с земляным полом; здесь стояли кровать, стул и сундук, в каких бедняки, вроде Кармелы, хранят весь свой скарб.

В комнате оказалась еще одна дверь, завешенная мешковиной; за ней открывался дворик, откуда и доносился детский плач. Но сейчас ничего не было слышно.

Собравшись с духом, я пошел туда, зная, что окажусь один на один с ненормальным ребенком, но, увидев его, никакого потрясения не испытал — я был готов к худшему: ходили слухи о наследственном сифилисе и врожденной слепоте.

У Розы одна нога была согнута в колене почти под прямым углом и не разгибалась. Она ходила по двору, несмотря на то что ноги у нее были по сути дела разной длины, и казалось, что она вот-вот опрокинется.

Она передвигалась, нелепо подпрыгивая, и, чтобы не потерять равновесия, размахивала руками, как мельница. Я вышел на дворик; она опять заплакала, издавая пронзительные нечленораздельные звуки; ковыляя и подпрыгивая, погналась за козой, которая пыталась от нее убежать. Коза бегала вокруг колышка, стараясь уйти от Розы, и веревка, наматываясь на колышек, становилась все короче, коза сердилась, стучала копытами, Роза кричала, гикала и, размахивая руками, преследовала ее неотступно. Я подумал, что отчаявшийся, отверженный ребенок придумал эту игру сам, и не исключено, что другие забавы ему неизвестны.

В игре, если это можно назвать игрой, наступил кульминационный момент: веревка замоталась до предела, отступать козе было некуда, и Роза, как маленькая серая ведьма, набросилась на нее, а коза, нагнув голову, боднула свою мучительницу.

Я тут же поднял девочку, утешил, как мог, и утер чумазое личико. У нее были умные и красивые глаза. Верхняя часть лица у нее была от ангела, а нижняя — от обезьяны. Роза скривила рот в ужасной гримасе — позже я узнал, что так она выражает любовь и признательность.

Тут подоспела Кармела, поставила девочку на ноги, и та пошла ковылять дальше. «Не стоит беспокоиться, сударь. Совершенно не о чем беспокоиться. Только я из дома — она тут же озорничать. Она любит подразнить козу, а так-то они лучшие друзья».

Глава 19

Слухи, что Муга покупает постоялый двор, подтвердились. Из Фигераса приехали строители, и деревенские даже опомниться не успели, как здесь все изменилось: за какие-то недели рабочие успели разломать лабиринт несуразных комнат и на их месте построить четырнадцать гостиничных номеров. Номера сооружались по дешевому типовому проекту, и постоялый двор приобрел черты отеля. Для завершения сходства построили три ванные комнаты, что по деревенским понятиям было ненужной роскошью — рыбаки свято чтили завет Алонсо де Барроса: «Кому минуло сорок лет, тому купаться не пристало: продуло в ванной старика — и тут же хворь к нему пристала».

Постоялый двор был официально возведен в ранг отеля. Сзади Муга пристроил большую веранду, объяснив, что позже, когда нахлынут туристы, здесь будут устраиваться танцы. С веранды открывался чудесный вид на море, но романтический пейзаж омрачали суровые реалии жизни: станок коновала, имеющий форму Г-образной стены, в углу которой и кастрировали жеребцов; дом, что вот уже двадцать девять лет строил некий выходец из Сорта, работавший в одиночку, кирпичик за кирпичиком выкладывая стены, но никак не мог подвести их под крышу.

За пределами Сорта и Фароля вряд ли кто когда слышал о старом постоялом дворе, а те немногие, кому приходилось здесь останавливаться, старались поскорее забыть о его существовании, но напористый Муга вознамерился нанести гостиницу «Морские ветры», как теперь величали постоялый двор, на схему туристских маршрутов. Он вступил в ассоциацию владельцев отелей, и новое заведение включили в официальный каталог по категории «С», обязав его владельца установить, все необходимые удобства. У прежних хозяев полный пансион, то есть темная зловонная келья и яйца с сардиной на обед и ужин, стоил восемь песет.

Муга же повысил плату до пятнадцати, чем вызвал скептические насмешки местных жителей.

Муга нанес визит дону Игнасио; ему предложили сесть, и он, кое-как разместившись на стульчике, что с его брюхом было не так-то легко, поделился со священником своими планами развития деревни, сулившими в случае их реализации всеобщее процветание.

Он много говорил о неукоснительном исполнении всех предписаний церковных властей; кое-какие его замечания дон Игнасио нашел забавными и все, что запомнил, пересказал мне.

Перед тем как Муга побывал в лавке и представил хозяину список товаров, которые необходимо закупить, если местные торговцы что-то хотят заработать на туристах, побывал он у алькальда, переговорив с ним о низком качестве подаваемого в кабачке вина. А к дону Игнасио он пришел, чтобы обратить внимание на беспорядок, царивший в местной церкви.

— Кто ходит к. мессе? — спросил он. — Лавочники, секретарь, гражданские гвардейцы?

— В общем-то, больше никто, — сказал дон Игнасио. — Воспитание религиозных чувств — дело нелегкое.

— Я заметил, что в прошлое воскресение мессу вообще не служили. Мне на это, конечно, плевать, но у меня отель, и по закону я должен для удобства клиентов вывесить расписание церковных служб.

— Назначьте удобное для вас время, — сказал дон Игнасио. — Восемь часов утра по воскресеньям вас устроит?

— Что же делать, раз так положено?

— Можете вывешивать расписание, — сказал дон Игнасио. — Я буду служить мессу в назначенное время.

— Так что придется забыть об археологических изысканиях в Ампуриасе, — сказал он, — в будние дни до раскопок не добраться.

Глава 20

В конце мая в отель «Морские ветры» пожаловали первые гости: лихо подкатила «изотта-фраскини», ливрейный шофер открыл дверцу, и деревенские окончательно и бесповоротно убедились в том, что все нездешние — люди, мягко говоря, ненормальные. Кроме шофера, в Фароль прибыли чистокровная маркиза сорока шести лет от роду, имевшая огромные поместья на благодатном юге, и двадцатитрехлетний тореадор, выступающий в захолустных городках, вроде Мединыдель-Кампо, где самые дорогие билеты на корриду стоят восемнадцать песет. Тореадор был значительно мельче маркизы, любил ходить пешком и, кроме этого, знать ничего не хотел; на прогулки он, к изумлению деревенских, выходил с железной тростью, которую держал в вытянутой руке, развивая таким образом мускулатуру и набираясь сил, необходимых ему для успешных выступлений. Когда он уставал, маркиза сажала его себе на плечи, и они шли дальше; когда же и маркиза уставала, его нес шофер. Маркиза, как и многие другие сильные мира сего, мало беспокоилась о том, что думают о ней окружающие, — она, например, могла часами болтать с горничной, посвящая ее в самые сокровенные подробности своей интимной жизни, и та терпеливо слушала. Недавно она предстала перед мадридским судом по обвинению в «публичном скандале». Дело в том, объяснила маркиза горничной, что она без ума от футболистов и как-то зазвала к себе трех форвардов и двух полукрайних мадридского «Реала»; они уж совсем было разделись, как вдруг нагрянула полиция. На суд она явилась в трауре и нацепила медали покойного мужа, павшего боях за дело националистов. Ей присудили штраф пять песет. Она высказала горничной все, что думает о двух своих косметологах, сделавших операцию так, что у нее теперь не закрывается рот. В путешествия она всегда брала черные простыни, которые самолично обшила тончайшим кружевом.

Разложившиеся аристократы уехали, и на их место прибыли трезвые буржуа — член городского совета Барселоны Хулио Летрель с супругой. Дня через три после их приезда мы познакомились: я сидел в кабачке, потягивая вино, выписанное алькальдом из Аликанте, когда Летрель подошел ко мне и представился.

Мы разговорились. Оказалось, он неспроста выбрал для отдыха Фароль — местечко это стоит в стороне от наезженных дорог, и до опостылевшей ему конторы отсюда сотни миль. Он устал от шума трамваев и городской суеты, а здесь лавочник идет от одного конца прилавка до другого несколько минут, а на обслуживание покупателя тратит добрых полчаса. Смотреть на это приятно: наступает чувство глубокого умиротворения.

Летрель сказал мне, что очень любит ловить рыбу, но никак не решается подойти к местным рыбакам — они кажутся ему людьми несговорчивыми. Он слышал, что я занимаюсь рыбной ловлей, и решил попросить меня свести его с каким-нибудь рыбаком, который не отказался бы взять его в море.

Он производил приятное впечатление, и я потолковал с моим соседом Хуаном; тот согласился выкроить завтра днем пару часиков, чтобы свозить Летреля на рыбалку. Мы оба понимали, что это пустая трата времени, ничего путного из этой затеи не выйдет, и честно предупредили Летреля, что клева не будет, разве что набредем на шальной косяк скумбрии. Но на шальной косяк мы не набрели, что, впрочем, нисколько не обескуражило Летреля: забросив удочку в безжизненные воды, он пытался втянуть Хуана в разговор о деревенских делах, но тот упорно отмалчивался. Через два часа, так ничего и не поймав, мы смотали снасть и направились к берегу. У меня создалось впечатление, что Летрель ничего не смыслит в рыбной ловле и вряд ли сумеет отличить угря от скумбрии.

Хуану было жалко, что приезжий потерял столько времени, и в утешение он предложил ему два беспроигрышных варианта: ночью можно поставить переметы, а на рассвете — половить сетями златобровку, но тот отклонил оба этих заманчивых предложения.

Летрель досаждал рыбакам своими расспросами; очевидно, ему хотелось побеседовать с народом, но его попытки потерпели крах: фарольцы смотрели на всех пришельцев с врожденным недоверием. На следующий день после неудачной рыбалки я пошел в кабачок, где снова встретил Летреля. Я спросил, не хочет ли он еще разок попытать счастья, но он ответил, что нет.

Он поинтересовался, долго ли я живу в Фароле, и я сказал, что второй сезон. Не кажется ли мне, что люди здесь замкнуты и необщительны? Да, весьма. Кроме того они бескорыстны, благородны, поэтичны и очень суеверны. Удалось ли мне их понять? Нет, не до конца, хотя кое-что мне уже ясно.

Затем Летрель сказал, что у него ко мне есть одно крайне конфиденциальное дело. По просьбе своих друзей он пытается выяснить, что случилось с неким Мариано Оливером, жившим некоторое время в Фароле и пропавшим без вести в 1939 году, в самом конце гражданской войны.

Я сказал, что в прошлом году здесь была полиция, и следствие по этому делу ведется — в Летреле я заподозрил шпика, которых в те годы в Испании было едва ли не больше, чем честных людей.

Летрель пояснил, что действует исключительно из добрых побуждений. Семья Мариано Оливера хочет знать, жив ли он. Ничто другое его не интересует.

Он сказал мне, что настоящая фамилия пропавшего без вести — не Оливер, а другая, и он отпрыск благородного семейства. Это был беспечный и испорченный юнец; в начале тридцатых годов его осудили за убийство, но суд не мог установить мотивы преступления — Мариано убил человека из жажды острых ощущений, находясь под впечатлением широко разрекламированного убийства, совершенного в США из тех же побуждений. Его родители были очень влиятельные люди, и шумихи удалось избежать. Его признали невменяемым, для порядка продержали два года в тюремной психиатрической лечебнице, где за ним ходил его же лакей, а затем выслали в Фароль с глаз долой. Его дальнейшая жизнь покрыта мраком неизвестности, никто из деревенских не хотел о нем говорить, в чем я успел убедиться; я знал лишь, что он построил какой-то необычный дом и собственноручно разбил сад, тоже странный и запутанный. От дома остался один фундамент; сад сохранился, но клумбы и оросительные канавки заросли сорной травой. Казалось, деревенские сделали все возможное, чтобы забыть человека, которого прозвали здесь Мариано-Садовник.

Это классическая детективная история, сказал Летрель, и чем больше он вникает в нее, тем больше она его интригует. Всю войну родные Мариано Оливера регулярно получали от него письма, и несмотря из то, что до конца войны он находился на территории, занятой республиканцами, умудрялись пересылать ему деньги даже через линию фронта. После разгрома республиканцев в начале февраля 1939 года переписка оборвалась, но затем через несколько месяцев опять стали приходить письма, но уже из Франции. Никаких подозрений его письма не вызывали: как всегда, он подписывался «Пен» — так звали его домашние. Пен писал, что вместе с потоком беженцев он ушел через границу во Францию, где, но-видимому, ему придется задержаться на некоторое время.

Напрашивался вывод, что он скомпрометировал себя сотрудничеством с республиканским режимом.

Письма шли два года, и постепенно стали закрадываться сомнения. Семья Мариано была достаточно влиятельной и смогла бы без труда выхлопотать ему амнистию, что бы он там ни натворил; его уговаривали вернуться, но он не соглашался. Во Франции он переезжал с места на место, постоянно меняя адреса, по которым высылались письма и деньги. Отец хотел съездить во Францию повидаться с ним, но Мариано отклонил это предложение под каким-то маловразумительным предлогом.

Семья обратилась к частному сыщику; тот изучил все письма Мариано, как старые, написанные еще в Фароле, так и недавние, полученные из Франции. Он пришел к выводу, что, по всей видимости, французские письма подложные. Он исходил не из сличения почерков и подписей — эксперты-графологи признали их идентичными, а из особенностей эпистолярного стиля. Если судить по фарольским письмам, Пен был не прочь пошутить, любил каламбуры и игру слов. Письма же из Франции были сухи и безлики. Их автор, сказал сыщик, лишен чувства юмора.

Во Франции установился режим Виши, отношения между двумя странами нормализовались, и стало возможным связаться с Сюрте[54]. На отправителя писем устроили засаду, но в ловушку никто не попал; письма же перестали приходить вовсе. Частный сыщик предполагал, что Мариано похитили, и он писал под диктовку преступников. Стало ясно, что семья оказалась жертвой мошенничества; кое-какие подробности этого дела просочились в печать. Только мать продолжала принимать письма за подлинные: в годы великой трагедии испанские матери отказывались верить, что их пропавшие сыновья никогда больше не вернутся.

Прошли годы, мошенники замолчали, рана зарубцевалась, и родители успокоились. Но в прошлом году отцу позвонил какой-то человек, и родители поняли, что не испили еще всю чашу страданий. Незнакомец, мучимый, как он заявил, угрызениями совести, сказал, что Мариано убили за день до прихода националистов в Фароль. Он привел доказательства весьма убедительные, и отец с Летрелем пришли к выводу, что он говорит правду. Обратились в полицию, но расследование ни к чему не привело. Эта-то история, сказал Летрель, и привела его в Фароль. Однако хотя он и пробыл здесь неделю и переговорил со всеми, кто мог бы поведать ему о судьбе Мариано Оливера, но вынужден признать, что известно ему столько же, сколько и в день приезда.

Есть ли какой-нибудь смысл продолжать розыски, спросил он, и я ответил, что сказать наверняка трудно, но лично я в этом очень сомневаюсь. Народ в таких деревушках не верит, что есть правосудие; от своих предков эти люди унаследовали непоколебимую веру в несправедливость любой власти; молчание и короткая память — традиционные средства самозащиты.

Любой поступок, последствия которого, по их мнению, могут нанести вред всей общине, постепенно забывается; пройдут годы, и о нем никто уже не вспомнит — время точит память, как вода — камень.

Немного подумав, я сказал Летрелю, что выразился не совсем удачно: память шлифуется, в ней остается одно хорошее, а все злое и недостойное переносится в поэзию, в миф. Кто знает, может быть, внуки этих рыбаков соберутся как-нибудь в кабачке и начнут на свой манер, стихами, рассказывать о трагических событиях этих лет, а затем сложатся легенды, где многие люди обезличатся, воплотятся в едином эпическом герое, а воспоминания о войне сольются с воспоминаниями о других трагедиях, пережитых древней страной.

И все же через несколько дней после отъезда Летреля в Барселону я услышал от рыбаков имя Мариино Оливера. Речь шла о том, что некоторые люди имеют таинственную власть над животными.

— Жил здесь один человек, — сказал мой сосед Хуан. — Умел он как-то по-особенному свистеть. Свистнет — и птицы летят к нему со всех сторон. Они так и порхали у него по дому. Была у него говорящая галка — не то чтобы она говорила совсем уж как человек, но разобрать можно. И с собаками он ладил.

В саду у него было такое колесо — вроде мельничного, он посадит туда пару собак, они кувыркаются, а колесо крутится.

— Ты о ком говоришь, не о Мариано-Садовнике?

— О нем самом, о Садовнике.

— И что ты о нем думаешь?

— По правде сказать, мне он нравился. Да и как может не нравиться человек, который лаской приручал животных? Но был он немного не в своем уме.

Фарольцев мало интересовало то, что происходит в мире, но все деревенские новости обсуждались с большим интересом — день-деньской женщины занимались починкой сетей, и разговоры оживляли монотонную работу. Починка сетей — дело нехитрое: руки ходят сами, голова не занята, и можно поупражняться в сочинительстве: за основу бралось подлинное событие, которое обрастало вымышленными подробностями, — так и рождались сплетни. У мужчин работа была не в пример сложнее, требовала изобретательности и сосредоточенности, и попусту болтать рыбаки не любили.

Все важнейшие новости они узнавали от своих жен и считали, что мужчина должен говорить только о деле.

Впрочем, случалась и утечка информации — затесавшиеся в рыбацкие семьи чужаки, вроде Себастьяна, были более разговорчивыми. Не прошло и года после отъезда барселонского чиновника, как судьба Оливера перестала быть тайной, и Себастьян рассказал мне все, что ему удалось узнать от своей жены.

Наш разговор состоялся вскоре после гибели некоего Висенте Феррера. Он забрался на камень, едва выступающий над водой, забросил удочку, поскользнулся и утонул. Ему было сорок пять лет — в этом возрасте фарольские мужчины так или иначе расстаются с жизнью (в точности как английский пролетарий начала XIX века). Феррер был старшим на одном из баркасов, и рыбаки его очень уважали; в молодости примыкал к анархистам, состоял в ФАИ, за что после войны и отсидел свои два года. У него была жена и сын; следовало ожидать, что вдова переживет его на восемнадцать лет. Дон Игнасио и на этот раз оказался на высоте: несмотря на то что семья покойного отказалась от отпевания, он похоронил его на кладбище.

Поделившись этими новостями, Себастьян сказал, что Феррер был последним из троицы, замешанной в деле Оливера. Один сгинул во Франции, другого постигла участь Феррера — несколько лет назад точно так нее упал с камня и утонул.

Себастьян видел Оливера лишь раз, да и то мельком, и помнил его плохо: во время разгрома Республики, когда фалангисты заняли Барселону и начали победный марш к французской границе, Себастьяна здесь не было. Оливера призвали в республиканскую армию, но вскоре демобилизовали по состоянию здоровья. Его очень донимала ФАИ, и он испытал все тяготы, которые могли выпасть на долю человека его происхождении. В Фароле считали, что он затаил на анархистов зло и в случае прихода Франко тем несдобровать.

Война мало затронула Фароль. Где-то по большим дорогам шагали солдаты, где-то били фашистов, совсем рядом лупили друг друга противоборствующие левые фракции, а в деревне царили мир и покой. В ноябре 1938 года Народный фронт, как и следовало ожидать, завалился, и несколько фарольских рыбаков, мобилизованных в армию, последовали примеру своих товарищей и дезертировали. Вернувшись домой, они сбросили мундиры и занялись привычным делом — рыбной ловлей. Фароль молча признал, что война проиграна, сделал вид, что ничего не произошло. О будущем старались не думать.

Кабачок был открыт, и рыбаки, поймав по нескольку златобровок — на большее в это время года нельзя было и рассчитывать, — собирались за столом, попивали остатки вина и ждали, когда наконец что-нибудь произойдет. И дождались.

Вечером двадцать седьмого января 1939 года в кабачок заглянул Мариано Оливер. События тех тревожных дней обросли фантастическими подробностями.

Легенда гласит, что, где бы ни появился Оливер, на плече у него всегда сидела галка. Когда он вошел в кабачок, галка издала крик, который рыбаки, облепившие столики, приняли за ругательство. Все замолчали и в гробовой тишине прозвучал высокий голос Оливера: «Барселона пала!» Затем он подошел к Висенте Ферреру, улыбнулся ему и сказал: «Списочек я подготовил». Так гласит легенда.

Оливвер ничего не стал пить и тут же ушел. Потрясающая новость ошеломила рыбаков, и сначала ему никто не поверил, а потом решили, что в его словах нет ничего неправдоподобного. Но если Барселона действительно пала, то почему об этом знает один Оливер? Включили приемник, но Барселона молчала, и лишь через час в эфире загремели гимны националистов.

Судя но темпам продвижения фашистов, их следовало ждать в Фароле не позже чем через неделю.

Встал вопрос: как быть с Оливером? Ведь он ясно дал понять, что собирается мстить всем своим врагам, истинным и мнимым.

Рыбаки — народ миролюбивый, но тут на карту была поставлена судьба всей деревни, и они решили, что спасти их может только смерть доносчика. Обратились за советом к Знахарю — он прятался в здешних местах, пережидая смутное время. Знахарь поумерил их прыть, сказав, что без крайней нужды Оливера убивать не следует, прежде всего необходимы доказательства его связей с фашистами, а для этого не мешало бы наведаться к нему ночью и пошарить в бумагах. Это он берет на себя.

Ночью Знахарь побывал у Оливера, и его миролюбие как рукой сняло. Он сказал, что Оливера необходимо убрать. Справившись в книге святого Киприана, этой библии всех колдунов, он назначил дату казни.

Оливеру оставалось жить три дня.

Разъезды националистов были уже в тридцати милях от Фароля; все дороги были забиты беженцами, устремившимися во Францию. Знахарь был самым настоящим чародеем, и ему удалось околдовать Оливера; тот утратил всякую власть над собой и, впав в какоето оцепенение, безропотно ждал своего конца. Одна женщина рассказала жене Себастьяна, что видела своими, мол, глазами, как они вдвоем куда-то шли, и галка стала ругаться на Знахаря; он снял птицу с плеча Оливера и скрутил ей шею. Была ли у Оливера галка, которую он выучил говорить «Бог — дерьмо»? Был ли Знахарь замешан в деле первого февраля или рыбаки это выдумали, пытаясь снять с себя часть вины? Но если предположить, что Оливер был убит в Фароле и никуда оттуда не выезжал, то как же тогда объяснить письма из Франции? А Знахарь был мошенником высшего класса, и отлично знал почерк Оливера.

В тот день, как только стемнело, Знахарь зашел за двумя рыбаками по имени Хулиан и Палас, велел им умыться, надеть чистые рубахи и следовать за ним.

Втроем они пошли к Ферреру; Знахарь сказал ему, что все готово, и тоже велел умыться. Об этой встрече Эльвира узнала от жены Хулиана — рыбака, который утонул первым. Дрожа всем телом, Феррер заявил, что раздумал, но Знахарь лишь рассмеялся, похлопал его по плечу и сказал: «Ладно, пошли». Оливер ждал их, и входная дверь была открыта; они вошли и пожали ему руку; Знахарь закурил и сунул сигарету Оливеру, и тот сделал несколько затяжек.

Знахарь сказал: «Мы за тобой. Пошли погуляем».

Оливер нисколько не удивился и возражать не стал.

По безлюдной деревенской улице они вышли к морю и зашагали вдоль обрыва.

Знахарь велел Оливеру идти с краю, а Ферреру — рядом с Оливером. Феррер покачал головой и сказал «нет», но ослушаться Знахаря не решился; остальные следовали за ними. Некоторое время шли молча, зачем Знахарь сказал: «Столкни его». Феррер ответил: «Не могу», повернулся и зашагал к деревне, а за ним и все остальные. Об этом рассказала Эльвире Кармен жена Хулиана. Больше всего он был поражен, что Оливер явно не сознает нависшей над ним беды — угрозу сбросить его в море он принял за шутку. Порядком струхнувший Хулиан все-таки тешил себя надеждой, что Знахарь передумал и дело обойдется без убийства.

В деревню они вернулись лучшими друзьями, и Хулиан облегченно вздохнул. Кто-то предложил выпить, и они направились в кабачок; он оказался закрытым, но Знахарю ничего не стоило снять замок.

Они спустились в погреб, отыскали бочку, где еще оставалось вино, сели за стол и стали пить. Вдруг Знахарь сказал, что ему надо выйти. Хулиан заметил, что с собой он прихватил стакан, а вернувшись, повил его перед Оливером. Феррер, который совсем уже было успокоился, затрясся и покрылся холодным потом. Он встал, сказал, что уходит, и побежал вверх по лестнице; однако дверь была заперта, и ему пришлось вернуться. Знахарь велел ему сесть и спросил, чего это он так трусит. Феррер ответил: «Боюсь того зелья, что ты подмешал в вино». Знахарь рассмеялся, достал коробок, чиркнул спичкой и сунул палец в огонь. Боли он не чувствовал, и Хулиан пришел в ужас подержав палец в огне, Знахарь сказал, что такой фокус у каждого получится, и передал коробок Ферреру; тот попробовал повторить трюк и обжегся.

Знахарь отобрал у него спички, взял стакан Оливера, отпил из него, а свой стакан поставил перед Оливером Они стали провозглашать тосты, выпили и за погибель всех предателей, доносчиков и шпионов.

Все смеялись и дурачились, хотя напряжение достигло высшей точки. Включили приемник и стали слушать Барселону — какой-то генерал призывал покарать всех изменников нации, — и стало ясно, что рыбакам уготована злая участь. Знахарь велел Оливеру встать и отдать фашистское приветствие; тот лихо взмахнул рукой, и все засмеялись. Вдруг Оливеру захотелось домой, и он пригласил всех к себе. Феррер с Хулианом поддержали его предложение, но Знахарь сказал, что все останутся здесь — время идет, а дело так и не сделано.

Оливера стало рвать, и Хулиан понял, что весь этот фокус со спичками Знахарь затеял для того, чтобы отвлечь их внимание: ему удалось подменить стаканы и подсунуть Оливеру отравленное вино. Все признаки отравления были налицо: Оливера беспрестанно рвало, он стонал и держался за живот. Хулиан и Феррер, не в силах смотреть на этот ужас, бросились бежать, по Знахарь нагнал их на лестнице и схватил за ноги, пытаясь задержать. Хотя и был он человеком сильным, им удалось вырваться, и они ринулись к двери, ведущей на улицу. Засов не поддавался, и пока они с ним возились, в погребе происходило что-то совсем страшное: Оливер уже не стонал, а визжал, как недорезанный. Дверь так и не удалось открыть, и пришлось вернуться. Они заглянули в погреб. Знахарь и Палас нагнулись над корчившимся на полу Оливером. Хулиану показалось, что Знахарь набросил ему ремень и душит его. Тут подбежал Палас и задул лампу; в погребе стало темно, и крики прекратились. Через минуту Знахарь с Паласом вылезли из погреба и сказали, что Оливер мертв. Кто-то сходил за лопатой, они разворотили плиты, которыми был вымощен пол, и тут же в погребе закопали труп.

Позже я узнал от моего соседа Хуана маленькую подробность, которая может служить постскриптумом ко всей этой истории: алькальд, предшественник нынешнего, не пожалел денег и за свой счет зацементировал пол в погребе на три дюйма, чем немало удивил деревенских.

Глава 21

Муга явно шел в гору, тогда как дон Альберто терял свое былое влияние, что в значительной степени объяснялось ростом могущества его новоявленного соперника. Однако рыбакам казалось, что Муга ведет себя как ребенок, и им было непонятно, как ему удается прибрать к рукам всю округу. Муга решает, что старую дорогу, которая мало чем отличается от наезженной колеи, следует расширить и замостить, что взамен старого моста, который вот-вот рухнет, надо построить новый, — и все это делается, причем за государственный счет. Он проложил водопровод — вода ни отдаленного источника по трубам шла прямо к нему домой; но не возражал, чтобы деревенские, у которых летом часто кончалась дождевая вода в бочках, брали воду из-под крана. В любое время и в любом количестве. Стоило Муге переговорить с кем надо — и ему тут же провели телефон; кабель тянули миль та двадцать. Во всем Фароле едва ли сыскалось бы три человека, когда-либо пользовавшихся телефоном, по у Муги была широкая натура, и он оповестил деревенских, что, если кому нужно будет срочно позвонить, пусть без стеснения приходит к нему в любое время дня и ночи.

Но это были еще цветочки. Рыбаки смотрели на жизнь трезво, и страсть Муги к игрушкам и безделушкам поражала их. Себастьян вместе с другими рабочими сооружали в одной из комнат особняка фонтан в андалузском стиле и видели, какой у Муги телефон и как он по нему разговаривает; Себастьяна это зрелище привело в восторг. Муга сидел за столом; вдруг раздался гудок — так гудят локомотивы, проходя пиренейские тоннели; тут же распахнулись воротца и появился маленький паровозик; он проехал по игрушечному виадуку длиной фута в три и остановился, не доехав до края стола нескольких дюймов; в единственном вагончике ехал телефонный аппарат. Закончив разговор, Муга положил трубку; паровозик просвистел отправление, выпустил облачко дыма и скрылся в стене.

Дон Альберто, которому не нравилось решительно все, за что бы ни принимался Муга, признавал, что это сила, с которой приходится считаться. Однако он по наивности своей думал, что этого прожженного дельца можно цивилизовать, направить на путь истинный, отучить от темных махинаций. Он начинал понимать, что идеальное мироустройство, которое он еще застал — отцы-помещики и преданные им арендаторы рушится на глазах, содрогаясь под натиском стихийных бедствий и подрывных идей.

И крестьяне, и рыбаки дошли до крайности.

В Сорте зимой ели желуди; весна выдалась засушливой, и пришлось поливать каждый дюйм, для чего спешно копали оросительные канавки. Над Фаролем судьба смеялась. Весной и тунец, и сардина пришли в положенные сроки; рыбы было много, но баркасов — только два; поймали меньше обычного, и свадеб весной не играли. Дон Альберто, смирив гордыню, отправился к Муге, и тот принял его в кабинете, обставленном, по словам дона Альберто, с поразительным безвкусием. Дон Альберто собирался спросить, не даст ли Муга денег для возрождения местного хозяйства, как паровозик примчал телефон, и дон Альберто был вынужден до конца выслушать разговор с каким-то мадридским спекулянтом — тот боялся, что цены на свиней упадут, и спешил сплавить сто тысяч голов.

Муга купил пятьдесят тысяч, позвонил кому-то и тут же перепродал; затем изъявил готовность выслушать дона Альберто. Тот начал излагать ему свои планы; Муга слушал сочувственно, но под конец покачал головой. Прошлого не вернуть, сказал он, надо думать о будущем. Какой смысл вкладывать деньги в современную ирригационную систему, если на орошаемой земле будут выращивать нетоварные культуры?

Товарная культура — та, которую можно продать, а фасолью много не наторгуешь. Да и с рыбной ловлей в прибрежных водах пора кончать, и никаких заблуждений на этот счет быть не должно. Это дело прошлого, и кредитовать постройку новых баркасов — бросать деньги на ветер.

— Я хочу помочь людям, такая уж у меня натура, — сказал Муга дону Альберто. — Но дать им денег на то, чтобы они продолжали жить по-старому, — значит обречь их на вечную нищету. Конечно, если смогу, помогу, но хотелось бы быть уверенным, что деньги, которыми я их ссужу, вернутся ко мне. Если у вас появятся какие-нибудь соображения на этот счет, я к вашим услугам.

Дон Альберто встал. Разговор был окончен.

— Мне кажется, что мы говорим о разных вещах, — сказал он.

Муга начал кампанию по благоустройству Фароля и столкнулся здесь с некоторыми трудностями. Он купил еще две старинные виллы. Одну перестроил внутри, а строгий фасад облицевал веселенькой португальской плиткой. К другой вилле он пока не приступил — в этих развалинах занимали две комнаты Мария-Козочка с матерью. Они вносили мизерную квартплату, так что все было по закону, и избавиться от них было нелегко. Надо было что-то придумать, найти какую-то лазейку; отступать от задуманного ему было нельзя — его образ сразу бы померк.

В поле его зрения попала и яркая лачуга Кармелы. На этот раз закон был на его стороне. Лачуга была построена без разрешения, и снести ее ничего не стоило. Но Муга предпочел более гибкую тактику.

Так или иначе, объяснил он Кармеле, лачугу придется убрать, но он хотел бы договориться по-хорошему; он может подыскать вполне сносное жилье в деревне, и платить ей за него не придется. Кармела ответила, что предпочитает жить подальше от деревни — Роза, как детей увидит, сразу начинает плакать и беситься. Муга попросил разрешения взглянуть на Розу и сказал, что ее можно поместить в приют, он за все заплатит. Это предложение Кармела с негодованием отвергла. Муга не сдавался и предложил более приемлемый вариант: показать Розу специалистам в Барселоне; он оплатит счет за визит к врачу и лечение. Над этим, сказала мне Кармела, она всерьез подумывает и, наверно, согласится.

Перед Мугой встала серьезнейшая проблема — что делать с домом, который портил вид на море из нового отеля. Кабесас — так звали чудака, построившего себе хоромы без чьей-либо помощи, — с гордостью показал Муге свое жилище. Это был одноэтажный дом с анфиладой из шести комнат, потолков не было, и стены непосредственно переходили в высоченную крышу, крытую черепицей. Кабесасу хотелось, чтобы все било, как у людей, и он прорубил второй ряд окошек — будто бы это спальни на втором этаже — и для пущей убедительности пристроил снаружи к верхним окошкам лесенки. В одной из комнат зимой можно было устроить хлев; здесь пол был забетонирован и имелся специальный желобок для стока мочи. Для отправления естественных потребностей имелся похожий на стойло чуланчик, обнесенный трехфутовой загородкой; нужда справлялась в ведро. Входная дверь была такой толщины и массивности, что за ней можно было укрыться от корсаров, бесчинствовавших в этих краях лет полтораста назад, и открыть ее стоило немалых трудов.

Муга спросил Кабесаса: зачем было тратить лучшие годы жизни на постройку такого дома — ведь все это время ему приходилось ютиться в пещере, как первобытному человеку. Кабесас ответил, что делал это ради семьи. Вопрос: где семья? Ответ: жена и двое детей умерли, остался один сын. Вопрос: рад ли сын, гордится ли своим отцом, которому удалось отгрохать такую махину? Ответ: похоже, ему на это наплевать.

Один из постулатов Мугиной философии гласил, что каждый человек имеет свою цену. Он спросил Кабесаса, сколько, по его расчетам, вложено в строительство за двадцать девять лет. Кабесас ответил, что денег он потратил совсем немного, но вложил в дом всю душу. Он сам ломал камень, сам возил его на тачке, сам клал камешек на камешек — и так день за днем, неделя за неделей, год за годом; жили они, что и говорить, плохо и, не будь отцовского наследства, совсем бы померли с голоду, а так тратили по пятьдесят песет в неделю. Господь явил чудо и дал ему силы довести работу до конца.

А что он собирается делать с домом теперь, когда все построено, спросил Муга, и Кабесас ответил: «Как что? Жить буду». Они с двадцатилетним сыном заживут, как люди, и забудут все горести. Муга предложил ему за дом миллион, два, три миллиона песет — больше, чем он отдал за все три виллы, — но Кабесас засмеялся и покачал головой.

Один неурожайный год — и Фонс из богача превратился в нищего; спеси у него поубавилось, и он совсем пал духом. Ранние овощи не уродились, коровы подцепили какую-то хворь, и пришлось за бесценок отдать их подпольному перекупщику. Он много лет судился — это стоило недешево — да ничего не высудил. Его сына забрали в полицию за нарушение «общественной нравственности» и там сильно избили.

Чтобы спасти его от тюрьму, Фонсу пришлось дать крупную взятку. Об этом поведал мне дон Альберто; особенно его удручало, что Муга, прознав про бедствия Фонса, предложил ему продать часть земли. Для крестьянина продажа земли — дело неслыханное, но в данном случае выбора у Фонса не было. По условиям купчей Фонс, вознамерившись продать всю землю или часть ее, был обязан предложить ее прежнему владельцу, то есть дону Альберто, по тот решил отказаться от каких-либо претензий, ибо не знал, что делать со своей и без того обширной полупустыней. Я спросил, какой Муге прок в земле, которая ни у кого ничего не родит? Голос у дона Альберто задрожал от возмущения, как будто он рассказывал о каких-то ужасных злодеяниях. Муга, изволите ли видеть, собирается внести удобрения. Никому из местных такое и в кошмарном сне не приснится. И не только потому, что удобрения дороги; просто нужно довольствоваться тем, что даровал нам всемогущий господь.

Через несколько дней подписали купчую. Муга стал помещиком и намекнул, что не обидится, если деревенская шушера будет величать его доном Хайме, частенько видели, как он важно обходит новые владения; рядом с ним шагал человек с каким-то огромным коловоротом; время от времени он останавливал — и бурил твердую как железо землю, брал пробы и складывал их в пронумерованные мешочки.

Фонс и Муга хорошо спелись. Фойе не мог обойтись без денег Муги, а Муга — без советов Фонса, который, исходя из своего опыта, помогал ему обделывать дела в округе, где обычай был сильнее закона.

Не исключено, что Муга советовался с Фонсом по поводу жильцов, занявших третью виллу, и тот предложил использовать вспыльчивый прав сортовских охотников на ведьм в своих корыстных целях.

В ночь на седьмое июля кто-то вломился в загон, который Мария-Козочка устроила в саду у дома, выпустил коз и выгнал их на поля, где они стали пастись, На следующее утро Мария в шелковых чулках и модном платье отправилась собирать по полям своих коз; видя, как она разгуливает но их земле, крестьяне пришли в ярость, что и следовало ожидать; потрава была налицо, и сортовский алькальд под давлением деревенских был вынужден сделать ей, как это здесь называлось, торжественное предупреждение, хотя он сам любил коз и посему благоволил Марии.

Следующая ночь выдалась безлунной — самая подходящая погода для ловли рыбы на свет, и с наступлением темноты почти все лодки вышли в море. Фароль на время лишился своих самых сильных мужчин.

Дон Альберто обратил внимание еще на одно обстоятельство, которое он увязал с последующими событиями: в тот вечер оба фарольских гражданских гвардейца получили приказание явиться в штаб в Фигерас. Такие ночные отлучки — редкость, а, по мнению дона Альберто, отсутствие полицейских послужило решающей причиной трагического исхода. Дон Альберто полагал, что если Myгa сумел подкупить всю портовую полицию Паламоса, то ничто не мешало ему сделать так, чтобы майор в Фигерасе отдал нужное распоряжение.

Около одиннадцати вечера толпа из Сорта окружила дом, где жили Мария с матерью, и, колотя в свои подносы, чайники, котелки, барабаны, стала выкрикивать грязные ругательства по адресу двух женщин, которых собирались выжить из деревни. Это была энсеррада — древний, ныне запрещенный обычай; так, по традиции, община очищалась от скверны; жертвами энсеррады становились мужчины и женщины, нарушившие неписаные законы и вступившие в повторный брак после смерти супруга; реже — те, кого подозревали в супружеской неверности. Считалось, что участники обряда — люди кристально чистые, и, если они позволяли себе самые мерзкие выходки, это только приветствовалось. Два часа я пытался заснуть под этот грохот, затем встал и пошел посмотреть, что происходит. Я увидел беснующуюся толпу мужчин и женщин с налитыми кровью глазами; они неистовствовали, пытаясь задавить в зародыше малейшее проявление полноценной жизни. Колотя в жестяные подносы, трубя в трубы, изрыгая самые богохульные ругательства, на которые только способна была их фантазия, они выли, и бесновались, и брызгали слюной, словно дервиши. От них требовалось безобразие и похабство, и они старались от души. Все провоняло потом и экскрементами. Мужчины, выстроившись в ряд, мочились на стену дома, а женщины, визжа и гримасничая, собрались на обочине и оправлялись прямо под себя, не задирая подола. В окна летели нечистоты.

Подъехала повозка; в ней сидели два человека — вершители этого неправедного суда. Вломившись в загон, они принялись ловить коз, вязать их и кидать в повозку. Затем один из них вышиб дверь и вошел в дом. Через несколько минут в дверях, держа в руках узлы с пожитками, показались две женщины; мужчина подталкивал их в спину. Девушка была одета с обычной элегантностью. Мать прикладывала к глазам платок, но Мария не прятала глаз и хладнокровно смотрела на толпу; взгляд ее, как и обычно, выражал полное безразличие к происходящему.

Повозка тронулась. Люди орали вслед, делали непристойные жесты. Затем ярость стала стихать, вопли перешли в несвязное бормотание; наступило пресыщение. Толпа успокоилась и стала расходиться.

Это событие, сказал дон Альберто, служит вехой, знаменующей конец эпохи; и вместе с тем оно показало, с какой легкостью любой проходимец, вроде Муги, может толкнуть крестьян на самоубийственный поступок — ведь, нарушая тонко сбалансированное равновесие, сложившееся в общине, они уничтожают обычаи, на которых основана вся их жизнь, и тем самым облекают себя на верную гибель. Доп Игнасио был решительным противником любых форм вмешательства властей в местные дела, но Муга сковал его по рукам и ногам, обязав ежедневно служить мессы, которые никто не посещал, и священник согласился, что зарвавшегося нахала пора приструнить, благо представляется удобный случай — можно написать донос, что он подстрекал толпу к преступным действиям. Любые несанкционированные сборища воспринимались режимом всерьез; их обычно разгоняли, и зачинщиков карали с примерной быстротой и суровостью.

Дон Альберто допросил своих арендаторов; они признались, что Фонс не только подстрекал их к энсерраде, но и пообещал заплатить всем участникам.

По словам дона Альберто, эти люди так боялись не угодить своему помещику, что разве только с женами спали без его разрешения; естественно, они сказали Фонсу, что сами ничего против энсеррады не имеют, но надо бы заручиться согласием дона Альберто. На это им Фонс ответил, что нечего больше бояться дона Альберто и если возникнут какие-либо неприятности, то Муга, самый богатый человек в провинции, все уладит.

Кое-что ценное сообщил Себастьян; дон Альберто тут же записал его слова — они придадут доносу большую убедительность. Незадолго до энсеррады Муга остановил Себастьяна на улице и сказал, что дело с третьей виллой улажено и через неделю можно будет приступить к работе.

Самым убедительным доказательством причастности Муги к недавним событиям были показания одной старой ханжи, руководительницы местного отделения Общества господа Христа. Я видел их процессию; держа в руках хоругвь, эта женщина торжественно заявила: «Перед святым сердцем Иисуса даю я обет никогда вплоть до самой смерти не читать мирских книг, газет и журналов, и никогда не стану я мазать лицо румянами и белилами». Она сообщила, что Муга недавно подарил ей распятие. «За услуги», — добавила она, язвительно улыбаясь.

Сведений о Муге было собрано достаточно, и дон Альберто попросил дона Игнасио помочь составить донесение, которое пойдет в Фигерас начальнику гражданской гвардии. Получилось довольно длинное послание. Вскоре пришел подробный ответ. Ознакомившись с ним, дон Альберто понял, что затея его провалилась.

Начальник сообщал, что распорядился произвести тщательное расследование инцидента, о котором ему доложил местный сотрудник полиции, и на основании опроса свидетелей пришел к следующему заключению.

Первое. Заявители искажают характер вышеупомянутого инцидента и преувеличивают его значимость.

Общественное порицание, вынесенное женщине, известной своим аморальным поведением, представляется неправомерным расценивать как акт насилия или ущерба собственности.

Второе. Вопреки утверждениям заявителей никто не принуждал вышеупомянутую женщину, а равно и ее мать покидать деревню, что они письменно и засвидетельствовали.

Третье. Неправомерно рассматривать акт общественного порицания, о котором сообщают заявители, как незаконное сборище, преступный сговор или как подстрекательство к преступным действиям; это, по сути, принятый в данной местности традиционный способ выражения неодобрения, и его следует рассматривать как таковой. Начальник знает, что один из заявителей известен как исследователь фольклора, так что он должен быть знаком с этим обычаем.

Четвертое. Алькальд Сорта обратился к вышеупомянутым женщинам с официальным предложением вернуться на прежнее место жительства, каковое предложение ими было отклонено.

В заключение начальник сообщил, что не считает себя вправе дать ход этому делу.

Глава 22

После изгнания Марии-Козочки в Фароле возникло подпольное движение, в центре которого оказалась Кордовеса; заговорщики стремились восстановить в ее прежнем звании таким образом вернуть общине ее незаменимого члена.

Естественно, первым делом ей порекомендовали избавиться от лишнего веса, но, как быстро похудеть, Са Кордовеса не знала и ко всем обращалась за советом.

Доктор Обольстит прописал ей диету, в которой преобладало тошнотворное месиво из лимонного сока и молотых зерен акации. Старушка дона Альберто порылась в памяти и вспомнила несколько рецептов, популярных в годы ее далекой молодости. Она посетовала Са Кордовесе воздержаться от всякого питья, а пищу употреблять одну лишь болгарскую амброао — до первой мировой войны она продавалась по Европе. Деревенские женщины велели ей побольше гулять при свете молодого месяца, а когда очередь дошла до дона Игнасио, тот посоветовал ей молиться; впрочем, было заметно, что он не особенно рассчитывает на успех рекомендованного средства.

Цвет дамского общества под предводительством Бабки и Мясничихи ломал голову над тем, как бы поскромней, а в то же время и поэффектней оформить возвращение Са Кордовесы к своим обязанностям, что должно произойти через месяц после того, как она пройдет курс лечения и вернется в прежнее свое состояние.

Лучшего повода, чем воскресное гуляние, придумать не могли. Фарольские женщины любили театральные эффекты, и, когда желанный день настал, Са Кордовесу стали готовить к прогулке так, как не готовят к выходу на сцену актрису театра «Кабуки». Рыбачки стали присматриваться к зачастившим в последнее время в Фароль французским туристкам: во что они одеваются, как держатся — и старательно копировали все, что им в них нравилось. Тем летом в моду входила белоснежная пудра, и Бабка с Мясничихой развернулись вовсю: пудры положили столько, что лицо Са Кордовесы стало как у покойницы, и лишь огромные черные глаза живо блестели среди мертвой гипсовой белизны. Впервые после войны фарольские женщины отважились пустить в дело губную помаду; цветом она напоминала капли крови, разбрызганной по мясной лавке. В послевоенные годы искусство косметики переживало упадок, подводить губы разучились, — и рог у Са Кордовесы вышел несколько кривоватым.

Француженки носили бижутерию, и руки Са Кордовесы были унизаны браслетами со стекляшками; на шею она надела ожерелье из ракушек, а в ушах висели похожие на небольшие люстры сережки, мелодично позванивающие при каждом порыве ветра. Ее покровительницы были несколько разочарованы: месячное голодание, лунные ванны и молитвы не принесли ожидаемых результатов. Сколько-нибудь заметно похудеть Са Кордовесе не удалось, но ее все же умудрились втиснуть в бабкин корсет и, на зависть француженкам, нарядили в роскошное синее платье с оборками. Оставалось нанести последние штрихи — и Бабка с Мясничихой всплеснули руками от восторга.

В знак того, что она свободна, все втроем уселись в повозку, обогнули деревню с тыла и высадились у церкви, в начале улицы.

В Фароле было подмечено, что шикарные парижанки, когда не резвятся на пляже, а ходят, как все нормальные люди, держатся прямо, ходят маленькими шажками, руки у них неподвижно висят вдоль боков, а ладони они держат несколько в сторону, слегка помахивая ими при ходьбе, как бы поглаживая огромную собаку. Такой вот иностранкой Са Кордовеса и предстала перед глазами всей деревни, по бокам шествовали Бабка с Мясничихой. Неторопливым шагом гейши, в чужих сандалиях-альпаргатах, которые были ей малы на полтора размера, она дошла до конца улицы.

Женщины пришли в полнейший восторг, однако мужчины смотрели на Са Кордовесу с сомнением.

В гулянии принимало участие не меньше полусотни местных, они неторопливо прохаживались по три-четыре человека, то и дело останавливаясь, чтобы посудачить с пожилыми людьми, которые по традиции отстранялись от церемонии приблизительно в том возрасте, когда они переставали мыться. Воскресное гуляние играло роль ярмарки невест. Родители выставляли напоказ подросших дочерей, а парии присматривались к девицам, подыскивая себе невесту, за которой будут ухаживать годами.

Для успеха смотрин мужчин и женщин должно быть поровну, но я заметил, что здесь девушки были в явном большинстве. Гуляние — дело хитрое, полное тонких намеков и осторожных знаков, большая часть которых остается незаметной для постороннего. Парень ничем не выказывал своих намерений, а всего лишь демонстрировал свое отношение к девушке, а оно проявлялось и в том, как парень присоединялся к гуляющим, и в том, как нагонял девушку, и в том, как обходил, и в том, как оборачивался, чтобы, соблюдая этикет, обменяться взглядами. Это были смотрины, и никаких действий пока не предпринималось, это было первое на сложного любовного танца, за которым последуют заманивание в паутину, предложение руки и сердца и, наконец, помолвка.

Фарольская молодежь боялась всего нового, любые изменения сбивали их с толку; новый облик Са Кордовесы пугал их, но опасались они не полноты, а того, что она сама наверняка стала не той, какой была раньше.

Са Кордовеса и ее старшие подруги медленно дошли до конца улицы и повернули назад, но ни один парень, не нагнал их, а ближайшая группа гуляющих мужчин держалась в двадцати ярдах и даже не думала сокращать это расстояние. На лицах встречных настыли улыбки, они говорили обычные любезности, но это делалось лишь из вежливости. Са Кордовеса веером отгоняла мух, тучами слетевшихся на ее косметику. Большинство парней свернуло с улицы и направилось к кабачку.

Когда они подошли к церкви, Бабка положила руку на плечо Са Кордовесы и что-то шепнула ей на ушко, должно быть, выражала свое сочувствие. Са Кордовеса рассмеялась. Голос у нее был громкий, все вздрогнули и замерли в недоумении.

Потом я узнал, что она грязно выругалась, а фарольские женщины избегали бранных слов. Громыхая, из-за угла показалась повозка; Са Кордовеса отбросила веер, подобрала юбки и по-мужски взгромоздилась на нее. Затем она сплюнула через задок повозки так, в пространство, ни к кому конкретно не адресуясь.

Через два дня Кармела повезла Розу в Барселону на прием к врачу, и Са Кордовеса поехала с ними.

Глава 23

Дон Альберто понимал, что его миру грозит быстрая и неминуемая гибель. Он считал себя человеком, начисто лишенным всяких суеверий, но объяснил мне, что если бы верил в приметы и дурные предзнаменования, то, несомненно, связал бы отмену праздников в Фароле и Сорте с терзавшим его предчувствием губительных перемен. Ритуальное хождение вокруг гробницы преследовало цель оберечь деревья от напастей, и унылый сортовский праздник умер вместе с лесом.

В Фароле мистерию Дня пещеры — центральную в метафизическом бытии деревни — отложили на неопределенное время: пришла весть, что Марта Д’Эскоррэу, избранница этого года, умерла в больнице. Ни одна семья не рискнула выставить кандидатуру своего ребенка.

Муга ходил по деревне хозяином, пугая детей своей самурайской улыбкой. Хватка его становилась все жестче. Через несколько дней после того, как Кармела покинула свое жилище, он снес ее лачугу, а обломки сжег, что очень огорчило дона Альберто, который ко всему прочему пописывал маслом и часами просиживал здесь, пытаясь передать на холсте игру света и тени и цветовые контрасты: например, синие цветы, змейками увивавшие желтые стены.

Затем Муга вознамерился благоустроить пляж, по, поняв, что любые попытки приукрасить местность будут встречены рыбаками в штыки, начал издалека.

Он встретился с алькальдом и рыбацкими старшими и для начала завел речь о штормах, бушевавших здесь — прошлой осенью и зимой; затем поделился своими опасениями — метеорологи предупреждают, что климат Средиземноморья меняется и грядет череда суровых зим. С ним все согласились. Три такие зимы рыбаки уже пережили, и, по их подсчетам, оставалось еще четыре.

Муга сказал, что Фароль стал для него второй родиной и он готов сделать для деревни все, что в его силах. В прошлом году в октябре разыгрался такой шторм, что волны доходили до самых домов; мало того, что буря покорежила лодки, в некоторых дворах были разрушены курятники, крольчатники и другие хозяйственные постройки. Гарантии, что такое не повторится, Муга дать не может, и все с ним согласились.

Так вот, к чему он клонит: он готов за свой счет построить стену, которая надежно оградит деревню от произвола стихии. Камень для строительства стены, продолжал он, будут возить на грузовиках, и чтобы им удобнее было подъезжать, нужно расчистить и разровнять полоску земли между домами и пляжем. В общем, получится такая узенькая дорога.

Но тут Муга заметил, что рыбаки как-то смешались и начали роптать: «Клумб не будет, а? А деревьев?»

Муга не дал бунту разгореться. Он успокоил недовольных, заверив, что деревьев сажать не будет, клумб разбивать не станет и вообще местность украшать не собирается, по во всем остальном требует свободы действий и просит, чтобы ему никто не мешал.

С тяжелым сердцем слушали Мугу рыбаки. Особенно удручали их пешеходы, которые, гуляя по вновь проложенной дороге, наверняка будут смотреть на море и, таким образом, волей-неволей накличут на рыбаков беду.

Но в конце концов договоренность была достигнута — пусть себе Муга строит и стену, и дорогу.

Проблем, обычно связанных со строительством подобного рода, в Фароле практически не существовало — редко кто претендовал на бросовую землю, кроме того, вся земля в зоне прилива считалась общинной.

Встревоженный дон Альберто решил попытать счастья в Управлении строительства — учреждении чиновники которого были известны медлительностью, нерешительностью и ленью. Раз в три месяца на заседании рассматривались представленные проекты, и, как было известно дону Альберто, участники его, люди крайне осторожные, не желая рисковать, на всякий случай отклоняли пять из шести поданных прошений.

Дон Альберто раздобыл у алькальда черновой набросок плана намеченных переустройств, и мы отправились на место. Перед нами во всей своей дикой красе и живописной неухоженности лежал пустынный берег, здесь господствовали бледные, нежные тона, и казалось, что все на берегу вымыто морем — и голубоватая листва олеандров, и усыпавшие пляж цветки этого неприхотливого кустарника, качающего воду из глубин земли своими длинными корнями и растущего повсюду, даже на морском песке. На берегу выстроились в ряд выкрашенные в лимонно-желтый цвет лодки с зеленой полосой но ватерлинии и розовым днищем. Здесь кошки охотились на береговых крабов, и те, наученные горьким опытом, не отползали от своих нор дальше, чем на два фута; у кошек были соперники — небольшая колония крыс необычного, бледно-серого цвета, рыбаки с неизменным удовольствием наблюдали за их брачными играми и относились к крысам если не с любовью, то, во всяком случае, с уважением. Язык не поворачивался назвать мусором то, что валялось на берегу. Не считая ржавых якорей, все это было дерево, отесанное, обточенное и отшлифованное морем и солнцем — древний брашпиль, вешала, на которых вялилась рыба, старая коряга, покрытая тонким налетом серой соли. «И ничего этого больше не будет, — сказал дон Альберто. — Все исчезнет у нас на глазах».

Первоначально предполагалось украсить четырехфутовую стену зубцами, но рыбаки стали возражать.

«Зачем нам здесь крепость? — спросили они, — Какой смысл?»

Муга уступил; еще ему хотелось по обочинам разбить газоны и посадить там маргаритки; растение это замечательно тем, что не требует никакого ухода, растет само по себе, очень быстро пускает побеги, покрывая всю землю, и обильно цветет жесткими, будто вырезанными из жести цветками.

Маргаритки не прошли. Рыбаки стояли на своем — никаких деревьев, никаких клумб, никаких скамеек.

Особенно упорно Муга отстаивал необходимость освещения дороги — дюжину самых обыкновенных лампочек, и рыбаки после долгих препирательств уступили ему. «Ладно, — сказал дои Альберто, — посмотрим. И у меня в суде есть знакомые. И я могу переговорить с кем надо, когда будет нужно».

На следующий день, не дожидаясь санкции властей, принялись за благоустройство берега. Откуда-то приехала строительная бригада; они быстренько выкорчевали олеандры и стали расчищать пляж. Сруби ли старые вешала, на которых вялилась рыба. Поднялся шум; извините, сказали рабочие, ошибочка вышла. Трактор пару раз прошелся бороной по тому месту, где обитали береговые крабы; на следующий день добрались и до крыс — на рассвете на берегу появился охотник с ружьем двадцать второго калибра.

Он успел подстрелить пару крыс, на большее его не хватило: из ближайшего дома вышел рыбак и велел ему убираться. Охотник пришел в бешенство.

— Всем известно, — сказал он, — что крысы — вредные животные. Они разносят чуму.

— Вот когда кто-нибудь подхватит чуму, тогда мы с ними и разберемся, — сказали ему, — А пока не сметь без нужды убивать животных.

Алькальд рассказал мне, что к нему заходил Муга спрашивал, нельзя ли что-нибудь сделать с кабачком. «В каком смысле?» — поинтересовался Алькальд.

Дело в том, объяснил ему Муга, что кабачок в его нынешнем виде — зрелище малопривлекательное и совсем не романтическое. Будет наплыв туристов из Франции, и, насколько ему известно, они ожидают от Испании большего, чем смогут здесь увидеть. В их представлении тут все пляшут и поют. Муга опасался, что Фароль их явно разочарует.

У алькальда оказался один знакомый старичок в Сорте, который умел играть на дудке, извлекая из нее пять нот. Лично его, сказал алькальд, игра старичка нисколько не впечатляет, тем паче что смотреть на музыканта радости мало — глаза у него вечно гноятся.

Однако Муга имел в виду не столько примитивную дудку, сколько гитару, но алькальд отсоветовал ему распространять в Фароле гитарную музыку, зная по своему опыту, что деревенские ее терпеть не могут.

— Туристы приезжают в Испанию послушать музыку — сказал Муга. — А любим мы ее или нет — их это не волнует. Деревушка расположена — лучше не придумаешь. Нельзя ли в крайнем случае поставить здесь радиолу?

Алькальд пытался сдерживать его прыть.

Я стараюсь шагать в ногу со временем, — сказал он Муге. — Но клиентов терять не хочу.

Тут Муге попался на глаза прислуживавший в кабачке мальчик, который в это время глупо хихикал, рассматривая картинки в журнале. Он доводился алькальду племянником, и тот считал своим долгом пристроить его. «Этот парнишка, ваш подручный, мне не очень-то нравится», — сказал ему Муга.

— Вреда от него никакого, — возразил алькальд. — Зачем его выгонять?

— Вы ему скажите, чтобы попусту не скалил зубы, не дышал на стаканы, когда их вытирает, не присаживался за столик к посетителям и не наливал себе вина, да поменьше бы портил воздух.

— Обязательно скажу, — пообещал алькальд.

— А что это у вас за русалка? — спросил Муга, махнув сигаркой в сторону дюгоня.

— Прежний хозяин кабачка купил ее в Барселоне на распродаже после закрытия выставки, — объяснил алькальд. — Редчайшая вещица. У нее все, как у настоящей женщины. Полиция приказала прикрыть ее фартучком, но, если желаете, можете взглянуть.

— Большего уродства в жизни своей не видал, — сказал Муга. — Смотреть противно. Лично меня дрожь пробирает; думаю, что и всем прочим она придется не по вкусу.

— Дело привычки, — сказал алькальд. — Говорят, что по се глазам можно предсказывать погоду.

— Она напугает до смерти любого иностранца, который зайдет сюда. Не хотите убрать — так прикройте чем-нибудь, занавеской задерните, что ли.

— У нас в деревне не любят перемен. Кабачка без русалки здесь не представляют. Для моих посетителей она почти что человек.

— И последний вопрос, — сказал Муга. — Вы не продаете заведение?

— Нет.

— Даже если я дам вам в два-три раза больше, чем оно стоит?

— Смысла нет, — сказал ему алькальд. — Подумайте сами. Что мне делать с этими деньгами? Придется куда-то ехать и покупать другой кабачок. Разве не так? Меня здесь все вполне устраивает, зачем же куда-то ехать?

Изоляция — враг прогресса, в этом Муга был уверен. Отсюда и косность, и страх, и настороженность в отношениях с чужаками. Шесть дней в педелю Фароль был отрезан от внешнего мира; по воскресеньям сюда ходил автобус, но единственным его пассажиром был дон Игнасио, который утром выезжал на раскоп в Ампурнас, а вечером, весьма довольный, возвращался назад, готовый приступить к своим обязанностям деревенского священника. Муга переговорил с кем следует, и в Фаролъ из Фигераса пустили ежедневный автобус, но через неделю водителю эта затея разонравилась. Он пошел к Муге. Какого черта зря гонять машину — ведь пассажиров-то не находится?

Только сейчас до Муги дошло, что деревенским автобус был ни к чему. Не потому они никуда не ездят, что не на чем, а потому, что незачем. Оказалось, что половина населения Фароля и Сорта никогда не покидала пределов родной деревни, разве что выбиралась погулять на морском берегу. Лишь один из десяти остальных добирался до Фигераса, и то исключительно для того, чтобы обратиться к врачу по поводу какой-нибудь болезни, лечение которой было вне крайне ограниченных возможностей доктора Обольстита. В Фароле считалось, что стоит только выехать за околицу, как тут же попадешь во власть темных сил, и, чем ближе к Фигерасу, тем тяжелее их гнет. Фигерас казался рыбакам огромным суматошным городом, гнездом разврата. Те, кому приходилось бывать там по делам, вернувшись домой, совершали очистительное омовение, а те, кому перевалило за сорок и потому запрещалось мыться, махнув рукой на свои недуги, наотрез отказывались покидать родную деревню.

В Фигсрасе круглый год работали аттракционы пневматический тир, качели, карусели. Муга пустил по деревне печатные афишки, живописующие все эти удовольствия. Он предлагал за свой счет свозить в город детей. Муга нанял автобус, роздал детишкам подарки: пакетик жевательной резинки, мячик, бумажный колпак, воздушный шарик; заплатил за качели, карусели, за тир, где никто не попал в цель; каждому был куплен пряник и паяц. Дети не устояли перед соблазном, и Муга остался доволен. За детьми — будущее, а будущее, повторял Муга, мы творим сами.

Родители, поехавшие с детьми, искушению не поддались; плотной кучкой сгрудились они в углу ярмарочной площади, держась за карманы, готовые дать достойный отпор любым жуликам. Дети же вовсю предавались радостям большого мира, и было ясно, что они уже никогда не станут прежними.

Глава 24

Жизнь Сорта и Фароля менялась прямо на глазах, но, как заявил дон Альберто, ничего необычного в этом не было — вся Испания становилась неузнаваемой. Сеть коммуникаций сглаживает различия, местные обычаи умирают; а за годы войны было построено столько дорог, что даже самые захолустные уголки, до которых не доходили никакие поветрия, оказались связанными со всей страной. Дороги, радио и телефон означали конец старой Испании; в последнее время в страну зачастили туристы, а испанцы всегда ревностно следили за европейской модой и стремились перещеголять иноземцев. Тому, кто хочет видеть Испанию такой, какой она была когда-то, сказал дон Альберто, нельзя терять ни минуты.

Только что в журнале Испанского этнографического общества, членом которого состоял, он прочел отчет, весьма безрадостный; в нем сообщалось, что за последние сорок лет в Испании исчезла почти половина народных праздников — кое-какие были запрещены правительством как пережитки язычества, несовместимые с идеалами христианства, но большинство праздников тихо угасло само по себе — народ потерял к ним всякий интерес.

Вот эти-то сведения и навели дона Альберто на мысль предложить мне отправиться с ним в Сан-Педро-Манрике, провинция Сориа; он списался с тамошним алькальдом и выяснил, что в этом городке до сих пор сохранился один из интереснейших народных обычаев — огненные танцы, а точнее, хождение по горячим угольям; представление устраивается 23 июня, в канун Иванова дня. Дои Альберто считал, что этот праздник доживает последние годы, а восходит он, по мнению этнографов, к кельтско-иберийской эпохе.

Не следовало упускать такую редкую возможность.

Доп Альберто предупредил меня, что добраться туда будет зверски трудно. Так оно и оказалось. Встретившись на пересечении шоссе и проселка, мы стали поджидать такси на Фигерас. По дону Альберто было заметно, что путь нам предстоит нелегкий — поверх кубинской рубашки со множеством кармашков он напялил на себя потертую замшевую куртку; бриджи, чтобы в них не залезала всякая ползучая тварь, были ниже колен перехвачены тесемочкой; на ноги он натянул мягкие сапожки; голову защищала шляпа из экипировки первопроходца — по краю полей шли этакие перильца, к которым при случае можно было прикрепить накомарник.

От Фигераса мы добирались третьим классом; наш почтово-пассажирский, ужасно громыхая, тащился до Барселоны целый день; в вагоне было жарко и душно. В Барселоне мы пять часов прождали поезда на Бургос, и опять пришлось ехать третьим классом, сидя на жестких узких скамейках. Испанцы предполагали, что железные дороги в стране принадлежат церкви, и этим объясняли все их недостатки: поезда шли медленно, часто выбивались из графика, локомотивы то и дело ломались, а об удобствах пассажиров и речи не было. Наш поезд пустили по временному пути — магистраль ремонтировалась, и несколько часов мы простояли на запасных путях маленьких станций, пропуская встречный. На каждой станции в вагон влезали крестьяне, загромождая своими тюками и корзинами с живностью и без того не слишком обширное жизненное пространство. Со всех сторон мы были стиснуты, и я напоминал сам себе туго смотанный клубок; так мы просидели всю ночь, почти соприкасаясь коленями с соседями; отовсюду раздавались стоны, плач младенцев, храп спящих людей и кудахтанье бодрствующих кур.

Проход был забит людьми и вещами; добраться до туалета не было никакой возможности, впрочем попасть туда никто и не стремился-он был закрыт.

Трясясь, стуча и подпрыгивая на стыках, поезд тащился сквозь темные ущелья, объезжая невидимые горы; пассажиров укачивало, и у окон, за которыми открывалась черная бездна арагонской ночи, образовались очереди страждущих, желающих облегчиться.

Но дон Альберто воспринимал все эти неудобства с полнейшим хладнокровием, как и полагается истинному дворянину; при тусклом свете слабо мерцающей лампочки он раскрыл томик Сенеки и погрузился в чтение. Крестьяне достали свертки с едой и стали настойчиво предлагать нам толстые ломти хлеба, густо пропитанные соусом из лука, масла и помидоров, протягивали кувшины с простоквашей из козьего молока, дон Альберто продемонстрировал мне, как можно учтиво, никого не обижая, отказаться от подобных угощений. О цели нашей поездки он говорил восторженно, не скрывая самых радужных надежд. «Нас ждет нечто великое, — сказал он. — Помяните мое слово, мы вернемся духовно обновленными».

В Сарагосу мы прибыли в два часа ночи и тут же выскочили на перрон; нас окружили чистильщики обуви, продавцы лотерейных билетов, торговцы пирожками с требухой, нищие калеки; какой-то настырный человек усердно предлагал нам зубные протезы — новейшей марки, сидящие как влитые.

Следующая остановка была в Калатаюде — в расписании она не значилась, по пас опять пустили в объезд: ремонтировалась колея. Лица изменились, но запахи и неудобства остались те же. Среди наших попутчиков оказались новобрачные — рыдающая невеста и пьяный жених; он лег ей на колени и заснул. Две матери кормили грудью младенцев; те фыркали, срыгивали, и брызги молока пролетали в нескольких дюймах от лица дона Альберто, склонившегося над книгой поближе к свету мерцающей лампочки. Небритый священник, покуривая сигару, объяснял нам, как можно, оформив через его посредство большое пожертвование на нужды церкви, обеспечить себе вечное блаженство. Стало светать, заключенные в плетеные клетушки петухи, просунув головы в какие-то невидимые человеческому глазу дыры, возвестили восход солнца. Через два часа мы прибыли в Сориа.

Мы сели на автобус и поехали в Сан-Педро. Дорога шла по выжженной солнцем равнине, усыпанной обломками древних скал. Попадались деревни; казалось, что серые дома разрушены землетрясением, а но берегам пересохшей реки и в долине живут пещерные люди — то там, то здесь прямо из земли торчали трубы. Местные жители, словно арабы, ездили на маленьких осликах, головы заматывали на манер тюрбанов, спасаясь от солнца. Мы вспугнули стаю лохматых ворон, терзавших падаль; хлопая крыльями, птицы поднялись в воздух, но стоило нам отъехать, как они тут же опустились на землю.

К нашему удивлению, чуть ли не половина пассажиров автобуса оказалась, что называется, приличными людьми; они с любопытством разглядывали окружающий пейзаж и оживленно разговаривали. Да и на унылых улочках Сан-Педро-Манрике мы встречали женщин с аккуратными прическами, в цветастых платьях и белых туфлях; мужчин с фотоаппаратами, в ладно скроенных фланелевых костюмах и галстуках с зажимами. Оказалось, что это была туристская группа управляющих с женами; они приехали посмотреть, как ходят по горячим углям. К ним присоединили делегацию врачей — медики надеялись понять, как это можно пройти по раскаленным углям и не получить ожогов.

Стоило мне взглянуть на Сан-Педро-Манрике, как я понял: бедность Фароля — это вовсе не бедность.

Рыбаки с голода никогда не помрут, а чем жил здешний народ — оставалось неясным. Столицей голодного края была Тудела. В тяжелые годы до гражданской войны люди здесь умирали от голода прямо на улице, и прежде, чем полиция успевала подобрать труп, его обгладывали озверевшие собаки.

До поры, до времени никто не знал о существовании нищего городка Сан-Педро. Приезжему человеку делать здесь было нечего. Горожане выращивали горькие оливки и разводили коз, которых выучили лазить но деревьям. Взять с местных крестьян было нечего, их оставили в покое, если это можно назвать покоем. Жили они, как и три тысячи лет назад, и хранили обычаи далеких предков; так, например, в день летнего солнцестояния они подвергали себя очищению огнем.

Жизнь в этих отдаленных местах была особая, и наряду с хождением по раскаленным углям здесь сохранился другой народный обычай, весьма характерный для горных районов Испании — разбой. Тудельские разбойники считали своим долгом очиститься огнем. В конце 90-х годов здесь промышлял последний благородный разбойник; звали его Солико. Он появился в Сан-Педро в самый разгар праздника; подскакав к костру, спешился, передал ружье товарищу, скинул сапоги, пробормотал молитву и прошел по горящим угольям положенные восемь шагов; собравшимся он объяснил, что его нынешнее ремесло научило его ничего не бояться. И после него разбойники бегали по угольям, но того шика уже не было. Очевидцем этих событий был местный врач, человек уже в годах; вместе со всеми он кинулся целовать руку прославленному грабителю. Доктор Вилья Лобас рассказал нам, что Солико был низенького роста и, казалось, стремился походить на гнома — носил красный колпак в горошек, отпустил длинную седую бороду. Солико поблагодарил приветствующих его людей, посоветовал им не сквернословить, ибо это обижает господа нашего; ему помогли сесть в седло, и он ускакал.

Знаменит Сан-Педро-Маирике стал в 1939 году, после того как здесь побывал столичный журналист.

Оп угодил на праздник, и тут же в еженедельнике «Доминго» появилась статья, в которой автор, позаимствовав кое-какую терминологию из исследования об огненных танцах у народов Дальнего Востока, описывал местный ритуал хождения по горячим угольям.

Статья привлекла внимание двух академиков; на следующий год они приехали в Сан-Педро и тоже решили пробежаться по раскаленному пеплу; с ожогами второй степени их доставили в больницу. За первыми мучениками последовала толпа прочих исследователей.

Слава Сан-Педро прогремела по всей Испании, но в конце концов властям это надоело: всем приезжим было запрещено подражать местным жителям, ибо результаты были неизменно самые плачевные.

Сан-Педро мало заботился об удобствах гостей, однако во всем остальном стремился шагать в ногу со временем. Это мы поняли, явившись к алькальду. От вторжения посетителей его охраняла хорошенькая секретарша; когда мы вошли, она печатала ответ на одно из многочисленных писем, полученных на этой неделе, — оно пришло из Копенгагена. Алькальд, в темпом костюме, невозмутимый и несколько отрешенный, как и подобало чиновнику его ранга, взял визитную карточку дона Альберто, в которой значилось: «землевладелец», и спросил, много ли у него земли, и даже привстал, когда дон Альберто объяснил, что в имении его столько-то и столько-то кабальерий — кабальерия это старинная мера земли, означающая площадь, которую лошадь шагом обходит за час. Он вручил нам брошюрку собственного сочинения, которая называлась «Ритуал очищения огнем в Сан-Педро-Манрике»; в ней приводились взгляды нескольких ученых, свидетелей ритуала. Начиналась брошюра пространными рассуждениями некоего Худы Букса — индийского мистика, прозванного «князем огня»; у себя дома он тоже расхаживал по горячим угольям, о чем с восторгом писал «Вестник Лондонского университета». Все специалисты — и было ясно, что алькальд с ними согласен, — склонялись к тому, что феномен невосприимчивости человеческого организма к повышенным температурам объясняется особенностями психологии местных жителей. Кое-кто из ученых пытался отстаивать сугубо физическую точку зрения, но места в брошюрке им не досталось.

Алькальд предложил нам не церемониться и первым надел шляпу, нахлобучив ее на самые глаза. Он лопнул в ладоши, и тут же принесли наливку. За наливкой последовала краткая лекция. Чувствовалось, что текст он знает назубок. Температура кострища достигает 700 градусов. Чтобы пройти по углям и остаться невредимым, нужно одно непременное условие — быть уверенным, что не обожжешься. А уверенностью такой обладали только уроженцы Сан-Педро.

Чужаки же сознательно или неосознанно боятся, потому у них ничего не получается. Кроме того, они бегают по огню из молодечества, может быть, из любопытства, то есть из низменных побуждений, а для местного жителя огонь — это очищение. Алькальд в патриотическом порыве показал нам список всех пострадавших от ожогов за последние годы, добавив, что в 1922 году один иностранец скончался.

Мы пошли посмотреть, как перед церковью готовят место для костра. С площади вымели весь мусор; взрослым помогали дети, подбиравшие камешки, спички, бумажки, ускользнувшие от метлы. Было около восьми вечера. Стал собираться народ, и вскоре подъехали четыре повозки с вязанками дров. Подметальщики оставили метлы и принялись за разгрузку. Затем они аккуратно сложили дрова крест-накрест. Появился человек, и дои Альберто сказал, что это распорядитель церемонии. Муниципальные служащие стали по углам и замерли, как рекруты на строевом смотру. Распорядитель был в старомодной шляпе с широкими полями, рубашке с оборками и бантом, как у художника. В руках у него была длинная железная линейка; измерив высоту поленницы, он громогласно объявил собравшимся, что она составляет ровно полтора, метра, и одобрительно кивнул рабочим. Народу становилось все больше, собралось человек пятьсот-шестьсот. По сигналу распорядителя вперед вышли главные участники ритуала, которым предстояло пройти по огню, — человек десять, все молодые ребята лет двадцати. Заботясь о престиже города, алькальд велел одеть их в белые рубашки с черными галстуками и короткие брюки до колен. Участникам бурно зааплодировали, но распорядитель тут же восстановил тишину.

Ровно в десять-в подобных делах испанцы любят точность-распорядителю вручили факел, и он поочередно поднес его к углам поленницы; дрова, потрескивая, занялись. Мы с алькальдом стояли в первом ряду, по через несколько секунд от костра полыхнуло таким жаром, что нам пришлось отойти на несколько шагов. Дон Альберто воспринимал все происходящее с детской непосредственностью; воодушевленный учением Худы Букса — огонь очищает от скверны и не страшен очищающимся, — он завел разговор с теми, кому предстояло пройти по горячим угольям.

Правда ли, что они преисполнены священного трепета?

Ответ был безнадежно прозаическим:

— Я-то ничем таким не преисполнен. Друзья собрались посмотреть, вот я и пойду по огню… Вера?

Вера, надо думать, крепнет.

Второй парень также отрицал присутствие каких-либо особенных духовных сил. Такой праздник бывает раз в году, пояснил он. Быть избранным для участия в ритуале — все равно что попасть в сборную по футболу. Ему нравится почет. А кому он не нравится?

Дон Альберто не сдавался. Но ведь нужна тренировка? Как же без этого?

— Ерунда, чем мои ноги отличаются от ваших? Все врут. Говорят о каком-то экстазе — вот уж не знаю, с чем это едят. Когда я хожу по огню, ничего особенного не испытываю.

— Но ведь у меня ничего не получится, — настаивал дон Альберто.

— У вас? Конечно же нет. Вы обожжетесь.

— Так в чем же дело?

— Честно говоря, не знаю. Лучше почитайте об этом в газетах. Там много чего пишут.

«Доминго» когда-то писала о древних таинствах самоочищения. Дон Альберто начинал понимать, что никакого чуда в этом нет, чудо, в которое он верил, тает на глазах, но ухватился за соломинку. Положим, ничего сверхъестественного здесь нет, но ведь и научиться этому невозможно.

— Разве дело в умении? Как вы ставите ноги?

— Не обращал внимания, все само собой выходит. Увидите. Но кое-какие правила есть: наступаешь на пятку, шажки делаешь небольшие, а ноги поднимаешь как можно выше.

— Так может каждый.

— Мочь-то может, да что толку?

Дон Альберто совсем пал духом и прервал беседу.

Часам к одиннадцати костер прогорел; груду углей и горячего пепла разворошили и сделали ровную площадку размером два метра на один. Распорядитель линейкой измерил глубину слоя углей-оказалось, ровно десять сантиметров. Алькальд, уже успевший надеть на грудь цепь — знак своего достоинства, начал церемонию. Кострище стали обмахивать одеялами; затрещали искры, огонь, осветив на миг церковную площадь, вспыхнул и тут же погас; по белевшим в золе уголькам красными гребешками бегали язычки пламени. Первый участник ритуала разулся, подошел к костру и подобно купальщику, пробующему воду, поворошил ногою жар. Толпа тихо ахнула; женщины осенили себя крестным знамением, а алькальд выплюнул сигару.

Парень шел по огню, как по глубокому снегу; высоко взбрасывая ноги, поднимая клубы золы и дыма, и в шесть шажков он пересек все кострище. На другом конце его поджидал доктор с фонариком и простыней.

Он обследовал ноги парня и торжественно объявил, что никаких ожогов не обнаружено; толпа радостно зааплодировала. Доктору приходилось торопиться: второй парень уже бежал по костру, а шесть других выстроились в очередь; они широко улыбались и весело махали своим друзьям.

Пострадавших не было; все ребята благополучно прошли очищение огнем; началось комедийное действо — гостя, будто поросенка, брали на плечи и проносили над огнем. Желающих покататься было хоть отбавляй. Предложили и дону Альберто, по тот отказался, сказав, что стар для подобных забав.

Праздник кончился без четверти двенадцать-костер залили, мы вернулись в гостиницу. В ночь на Иванов день здесь гостям подавалось особое кушание; те знали, что их ждет, и, как правило, целый день портились. Нас, как почетных гостей, пригласили на кухню посмотреть на приготовление ритуального блюда, и мы увидели, как в особом котле клокочет какое-то варево. Люди мы были воспитанные, и, уважая обычай, съели по полной миске похлебки, изготовленной бог знает из чего.

Последовавшая за этим бутыль вина прибавила нам сил и бодрости. Дон Альберто воспрянул духом и сказал, что самого главного участники ритуала ему так и не открыли. Ведь это знамение времени, что молодые люди боятся признаться в том, что верят хоть во что-нибудь. Нет, они не безбожники, но они стесняются, опасаясь насмешек. А я что думаю по этому поводу?

А я вот что думал по этому поводу. В своей брошюрке алькальд ссылается на Мариано Инигуэраса.

Сей ученый-этнограф утверждает, что один лишь вид человека, идущего по огню, должен вызывать священный трепет, благочестивые чувства, пробуждать в глубинах подсознания память предков. Я ничего подобного не испытал. С другой стороны, мало знать, как правильно переставлять ноги, здесь еще присутствует феномен самовнушения, и если бы мы с доном Альберто последовали за участниками ритуала и сделали хотя бы одни шаг по огню, то мы встретили бы Иванов день в тудельской лечебнице.

С этим дон Альберто согласился.

— Лично я доволен, — сказал он. — Поездка в Сан-Педро пошла мне на пользу. Дух мой окреп.

Он откинулся на спинку жесткой скамьи. В похожей на пещеру комнате, освещенной единственной лампочкой, дрожали тени, со всех сторон раздавались приглушенные голоса людей, с удовольствием вспоминавших удачно прошедший праздник. Глаза у дона Альберто слипались.

— Впечатляющее зрелище, — сказал он. — Я чувствую, что вновь обрел надежду.

Через секунду он уже спал.

Глава 25

— Нет, сударь, отвернитесь, нечего вам сюда смотреть. И не принюхивайтесь, дышите-ка лучше через рот. Мало ли из чего готовят обед, вам это знать не обязательно. Петух тоже спрашивал, с чем суп варят, вот в горшок и попал.

Было начало августа. Лишь вчера Кармела вернулась из Барселоны, а сегодня уже успела сбегать в лавку и принялась стряпать мне обед. Как и всегда, появилась она неожиданно, словно джинн из бутылки, — раздалось знакомое шарканье альпаргат, и комната наполнилась запахом дешевого мыла. Как и всегда, она окинула мое жилище критическим взглядом и, обнаружив везде беспорядок, пришла в негодование и долго еще ворчала. В комнату через узкую щелочку в дверях попыталась прошмыгнуть кошка, но Кармела, не глядя, метким пинком вышвырнула ее на улицу. Затем она схватилась за метлу. Как мне сказали, для поездки в Барселону Муга подарил ей темно-зеленую блузку, юбку, сумочку и пару кожаных туфель, но сегодня она была в своем затрапезном платье, топорщившемся на груди — очевидно, по пути ей удалось чем-то поживиться.

Она, как рассказала мне Бабка, не поддалась на уговоры Муги переехать в старую хижину лесорубов, которую тот собирался отремонтировать за свой счет, и самовольно поселилась в заброшенном лодочном сарае, прилепившемся у основания невысокой скалы; сарай находился в нескольких ярдах от нового пляжа, и Муга имел на него свои виды. Упрямство Кармелы привело его в ярость, но она дала понять, что выгнать ее отсюда никому не удастся, а когда гражданская гвардия, прослышав про недовольство Муги, предложила вышвырнуть Кармелу вон, тот сказал, что предпочитает сам уладить это дело.

Кармела отставила в сторону метлу, недовольно поцокала языком, побрызгала пол водой и, встав на колени, взялась за щетку.

— Как поживает Роза? — спросил я.

Как правило, Кармела пропускала мимо ушей два вопроса из трех, считая их недостойными ответа. Она разогнулась и посмотрела на меня; на лице ее мелькнула знакомая недоверчивая ухмылка — вам-то какое дело? — но затем ответила:

— Они сотворили чудо. Опа по-прежнему хромает, чего и следовало ожидать, но вам ее будет не узнать.

— А повидать ее можно?

— Пожалуйста! На следующей неделе будут ее именины. Если желаете, приходите.

Кармела переехала в сарай лишь вчера. Его хорошо было видно из моей комнаты, и, глядя из окна на новое жилище, я наблюдал, как она приводит в порядок свой двор. Она сновала взад-вперед по берегу, как трудяга-муравей, собирая колышки и обломки досок, из которых она строила изгородь; к вечеру изгородь была почти готова. Стены сарая были сложены из медово-желтого песчаника; камень для постройки брали в той же каменоломне, что и для вилл пробковых магнатов. Чтобы сарай больше походил на дом, Кармела решила выкрасить его все той же желтой краской. Черепичную крышу, уходящую прямо в скалу, она уставила жестянками с геранью; на третий день я увидел, что по клочку земли, ставшему двором, разгуливает коза Астра, привязанная веревкой к колышку. Мало того, что коза страдала какой-то жуткой паршой, все эти дни ей приходилось голодать. Розы пока не было видно, и по деревне прошел слух, что ее прячут от дурного глаза, чтобы потом, в день именин, торжественно продемонстрировать собравшимся ее чудесное исцеление.

Деревенские недолюбливали Кармелу, но жалели ее, и готовы были сделать все, что могли, чтобы хоть как-то скрасить убогую жизнь Розы. Бабка сшила девочке юбку; Франсеска, жена Хуана, купила для нее в Фигерасе ожерелье из ракушек; по домам собрали детскую одежду (имевшую вполне приличный вид) и старые игрушки. У Себастьяна в леднике было припасено несколько кальмаров для праздничного обеда; я со своей стороны рассчитывал поднести имениннице солидный улов.

В то время я рыбачил с неким Пухольсом — его брат, с которым они работали на пару, съел что-то не то и слег. У братьев Пухольс была огромная сеть длиной четыре тысячи, а шириной — полтора метра. Эту сеть забрасывали на стометровой глубине; два часа ее ставили, два часа вытягивали. Настоящая работа начиналась, когда рыбу выбирали из ячеек; в сеть заходила все больше мелочь, и некоторые рыбешки так запутывались, что становились похожими на коконы.

На это у нас уходило часа четыре. Все руки у меня до Крови были изрезаны острыми плавниками и хвостами. Пухольс, поднаторевший в этом деле, работал по крайней мере вдвое быстрее, чем я. Этот тощий парень вечно жаловался на боль в груди и, по слухам, обладал невероятной мужской силой; его мощь рыбаки объясняли тем, что он ест живьем крабов. Крабы попадались нам сотнями, и, выпутывая рыбу из сетей, он то и дело отправлял в рот крабью лапку и сосал ее, кашляя и тяжело отдуваясь. Когда мы разобрались с сетями, то оказалось, что по крайней мере четверть улова можно сразу же выбросить — рыба была так покорежена, что продать ее было невозможно, и мне предложили забрать хоть всю. Я не стал отказываться, и вся моя доля пошла вместе с кальмарами Себастьяна в бабкин ледник.

Те две недели, что я прорыбачил с Пухольсом, я подвергал себя изрядному риску. Гражданская гвардия опять взялась за рыбаков. Еще разок осмотрели все лодки — хорошо ли закрашено старое безбожное название, не намалеваны ли на носу лодки глаза или, не приведи господь, звезды; еретиков вызывали в участок для сурового внушения. Разрешение на занятие рыбной ловлей у меня было, но закон, запрещающий владельцам маломерных судов иметь на борту лиц, не зарегистрированных как члены экипажа, оставался в действии. Лодка Пухольса нисколько не походила на маломерное судно, но он на всякий случай дал гвардейцам по кило рыбы на брага, и мы выпали из поля зрения представителей власти.

На именины Розы пришло с полдюжины рыбаков с семьями. Их кандидатуры предложила Бабка. Приглашались лишь те, кто мог привести с собой детей, и я подозревал, что многие очутились здесь лишь потому, что не решились отклонить просьбу, которая была, по сути дела, приказом. Бабка ради такого случая сияла траур и облачилась в балахон, напоминающий одеяние осужденных еретиков, а сверху повязала передник. Во главе с нашей предводительницей мы вошли во дворик Кармелы. Напряженно переглянулись. Мы подозревали, что дела у Розы не так уж прекрасны, не знали, что нас ждет, но готовы были сделать все, чтобы праздник удался. У дверей пас встретила хозяйка; на Кармеле была темно-зеленая блузка и юбка, в руках она держала сумочку, тут же, впрочем, отложенную в сторону. Лицо ее преобразилось от дружелюбной улыбки.

И переносной стол, и низенькие стульчики были общественным достоянием. Мы уселись за стол, приняв крайне неудобные позы, и Кармела поднесла нам пало. Из сарая струились аппетитные запахи; вкусный сладкий напиток ударил в голову. Мужчины, не имевшие иных тем для беседы, заговорили о рыбной ловле. Их жены пили пало маленькими глоточками, деликатно причмокивая; они оживились и принялись громко болтать, обсуждая последние деревенские новости. Дети перестали стесняться, отошли от родителей и отправились осматривать всякий старый хлам, хранившийся на дворе: пустые бутылки, старые шлепанцы, пустые жестянки из-под краски, кукурузные кочерыжки, панцири черепах, павлиньи перья. Они благоразумно держались подальше от Астры; коза была привязана в углу двора и за неимением другого корма жевала лезущую из нее шерсть.

Все было готово для выхода Розы. Кармела незаметно исчезла в дыму и чаду сарая. И вот торжественный момент настал. Они появились в дверях и, постояв немного, начали спускаться. Кармела, сцепив руки замком, обняла Розу за талию. На Розе был какой-то бесформенный балахон. Она сильно хромала, корчась и вихляя всем телом. Она размахивала рукой, чтобы не упасть, но впечатлительному человеку могло бы показаться, что она в ярости гвоздит кулаком воздух.

В прошлый раз, когда я видел ее на заднем дворике, она не была так ужасна; заметив детей, она пришла в возбуждение и завизжала. Напуганные появлением урода, дети побросали игрушки и со всех ног побежали под защиту своих родителей.

Роза вырвалась из рук Кармелы, извиваясь всем телом и хромая, устремилась вперед, но тут же упала.

Кармела поставила ее на ноги, и к ней на помощь поспешили два рыбака. Роза смотрела на нас и что-то лепетала, преодолевая боль, яростно шевеля безгубым ртом; из больших умных глаз лились слезы. «Ей хочется поиграть с детьми, — убеждала Кармела. — Скажите, чтоб они шли к ней. Не нужно бояться».

Дети держались подальше от Розы, готовые в любой момент пуститься наутек. Розу утешили, успокоили и то ли отвели, то ли отнесли к столу, где для нее было приготовлено особое сиденье, нечто вроде инвалидного кресла; ее усадили, привязав хлипкой веревкой. Кармела в волнении забегала вокруг гостей:

«Она просто никогда не видела столько людей. Когда она одна, вы ее не узнаете. Она говорит не хуже нас с вами. Это просто чудо».

Она подала на стол, и хотя невозможно было понять, чем нас потчуют, вкусно все было до чрезвычайности. Роза издала резкий утробный крик и на это успокоилась. Гости ели, пили, разговаривали; дети, осмелев, вышли из-за стола и затеяли общую игру.

Это для Розы оказалось последней каплей. Несколько минут она смотрела на них в мрачном молчании, затем вдруг закричала, распуталась, соскочила на землю, оттолкнулась руками от кресла и заковыляла к месту игры. Она шла прямо на козу. Кармела была далеко, на другом конце стола, и не успела вовремя перехватить девочку. Коза боднула Розу, и та упала.

Женщины отнесли ее в дом, и плач вскоре прекратился. Они вернулись и сказали, что Роза заснула.

Гости допили вино и заторопились домой; Кармела отвязала козу и выгнала ее пастись на склоны.

На следующий день она долго благодарила меня за подарок — это была первая благодарность, которую я от нее услышал. Она уверяла меня, что Роза только говорит что об именинах — они понравились ей больше всего в жизни.

Глава 26

Восемнадцатого августа ко мне заявились гражданские гвардейцы. Демонстрируя неусыпную бдительность, они с мрачным видом осведомились, не покупал ли я в последние два дня мяса. Я заверил их, что вот уж неделя, как я о мясе и думать забыл; они для порядка обнюхали кухню и удалились. Подобная сцена повторилась и в других домах, а в лавке гвардейцы устроили форменный обыск: обшарили все полки и даже заглянули под прилавок. По деревне поползли слухи.

У дона Альберто было что порассказать мне.

К нему заходил посоветоваться некий Майанс, местный мясник — человек пронырливый, умный, хотя и неграмотный. Он оказался замешанным в одно темное дельце: какой-то крестьянин с дальнего хутора предложил ему быка. Скот положено было регистрировать, и, чтобы забить быка, требовалось специальное разрешение, однако страна давно уже жила но законам черного рынка, и Майанс поступил так, как и любой другой мясник на его месте: пошел посмотреть товар (и дон Альберто не стал его осуждать). С виду бык казался здоровым, и Майанс предложил свою цену.

К его удивлению, крестьянин согласился не торгуясь, однако выдвинул довольно странное условие: быка он зарежет сам, а мясник пусть приезжает за тушей шестнадцатого августа днем, в любое удобное для пего время.

Майанс сразу понял, что дело нечисто, а тут еще ломай себе голову, как незаметно вывезти мясо. Он сбавил цепу до шестисот песет, но крестьянин и этому был рад. Майанс совсем уж не знал, что и думать. Он дал двести песет задатка и поставил условие, что свежевать и разделывать тушу он будет сам.

Шестнадцатого августа в четыре пополудни Майанс приехал за тушей; убитый бык лежал по дворе, привязанный к столбу. Туша была еще теплой, однако, осмотрев се, он заметил, что по всей голове идут сильные ожоги, а глаза выжжены. Тут его рабочие стали с отвращением плеваться, в ужасе замахали руками, и он велел им идти к повозке; сам же решил пойти разбираться с хозяином.

Выяснилось, что на хутор заходил какой-то незнакомец. Ему взбрело в голову забить хозяйского быка, и за это он предлагал бешеные деньги. Причем вся туша целиком остается хозяину — пусть он делает с ней, что захочет. Договорились, что если удастся найти покупателя, который тут же заберет мясо, то быка прикончат на следующий день, а чтобы быть точней — шестнадцатого ровно в полдень. Хозяин договорился с Майансом, и незнакомец пришел еще раз, да не один, а с товарищем. У того в руках была какая-то большая плоская штуковина, завернутая в бумагу. Хозяин сказал им, что все в порядке. Он привязал быка к столбу, получил причитающиеся деньги, а незнакомец велел ему пойти прогуляться и раньше, чем через час, не приходить.

Он уж было пошел со двора, но, как только незнакомцы отвернулись, тут же спрятался в канаву — посмотреть, что будет. Ему мешали заросли бамбука, но все же он увидел, что к небу поднимается дым — будто костер жгут, — а бык носится вокруг столба и ревет благим матом. Битый час он просидел в канаве, а вернувшись на двор, увидел, что бык лежит на земле, а один из незнакомцев стягивает у него с морды что-то вроде железной маски. Воняло паленой шерстью. Он спросил, что тут было, и первый незнакомец ответил: «Вот так в моих краях убивают быков». Хозяину дали выпить водки. Глядя на тех двоих, можно было подумать, что все это время они только и делали, что пили.

Майансу это дело совсем разонравилось, и он уж было решил плюнуть на все и уйти от греха подальше.

«Однако, — рассказывал он дону Альберто, — подумав как следует, я понял, что деваться некуда». Накануне он поругался со своим работником и знал, что тот при случае устроит ему какую-нибудь пакость. Так что пришлось позвать обоих работников. Он велел им освежевать тушу, разделать ее и погрузить на повозку.

Мясо свезли перекупщику — тот брал все, была бы цена подходящая, а голову Майанс выбросил в овраг.

Своим людям, чтоб не болтали лишнего, он дал по куску мяса, да, видать, напрасно потратился: ясно, кто донес на него в полицию.

— А полиции-то какое до этого дело? — спросил дон Альберто. — Все только и делают, что забивают скот без всякого официального разрешения, а уж кто на этом греет руки, так это полиция.

— Верно, — согласился Майанс. Как только у него в лавке появляется мясо, местные гвардейцы тут как тут — вынеси им с заднего хода кусочек посочнее. Так что в этом отношении неприятностей у него быть не может.

— Так в чем же тогда дело?

— Слухи, — сказал Майанс. Чего доброго, пойдут но деревне слухи, что он связался с колдунами. Большинство его покупателей суеверны; это подорвет торговлю. А то еще вся история попадет в газеты — тогда пиши пропало: с херонской полицией шутки плохи.

— Я сказал ему, что, по-моему, беспокоиться нечего, — рассказывал дои Альберто. — Пока он нес весь этот вздор, у меня было время подумать, и я кое-что понял. Я попросил его вспомнить, не рассказывал ли крестьянин еще чего-нибудь об этих незнакомцах.

Выяснилось, что они говорили с забавным акцентом, как арагонцы. Все сходилось — я вспомнил, что шестнадцатого августа в Арагоне справляют праздник святого Роха; в Вильянуэва-де-Гилока существует весьма любопытный обычай — в этот день приносят в жертву быка.

И полдень. Оттуда-то и были родом наши незнакомцы.

— Так что же, быка сжигают заживо? — спросил я.

— Это древний обычай. Нашему приятелю удалось вспомнить, что, пока бык горел, один из незнакомцев играл на волынке. Это тоже традиция. Из смолы катают шарики, прилепляют их между рогов и поджигают.

А железная маска — это чтобы горело не так быстро.

Чем дольше будет гореть бык, тем лучше. Я сказал Майансу, что если его не арестуют за незаконную торговлю мясом, то он может забыть об этой истории.

— А разве жестокое обращение с животными не имеет никакого значения?

— Помилуйте, какое же здесь жестокое обращение? Это древний обычай. Его признают и церковь, и государство. Перед тем как вести быка на смерть, его благословляет священник. Не думаю, что из-за такой ерунды станут поднимать шум. Подумаешь, два жителя Вильянуэвы, не поспев домой к празднику, решили отметить его в своей компании. Обвинить их могут лишь в нарушении постановления «О порядке забоя скота».

Глава 27

День летел за днем; дела становились все хуже.

Получался порочный круг: лодки пришли в полнейшую негодность, на них стало опасно выходить в море, снасть износилась донельзя; починить же лодки и купить новую снасть было не на что — на худых лодках далеко не уйдешь, а рваными сетями много не поймаешь. Да и крупные косяки стали стороной обходить этот уголок Средиземноморья. Подошел августовский праздник успения, а Знахарь так и не появился — поговаривали, что он все-таки помер, не прошло ему даром то избиение в полиции. Вот и остались сортовские со своими семейными распрями, с неподеленным наследством — никто не пришел рассудить их. А у фарольских женщин вышли все противозачаточные средства, взять же их было негде — никому, кроме Знахаря, они не доверяли. Вот и перестали они спать с мужьями — даже в сиесту их было не уломать. И рыбаков ждал удар. На путину их всегда водил Знахарь, а не стало его — оказалось, что никто толком не знает, где ходит тунец. Стали забрасывать снасть куда попало, наткнулись в конце концов на мелкий косяк, но не выловили и половины того, что в прошлом году.

Было время, дон Альберто сетовал на однообразно здешних праздников. А в этом году сортовские свой праздник уже не справляли. В Фароле на День пещеры рыбаки, как и в прошлые годы, устроили вечернее гуляние, но, по словам Себастьяновой Эльвиры, паломничества к пещере не было; не нашлось претендентов на главную роль, так что церемонию отменили, и, похоже, навсегда. Поделившись деревенскими новостями, Себастьян поведал еще одну печальную историю, повергшую его в полнейшее расстройство. Как-то от нечего делать он просматривал кипу старых номеров «Вангуардиас» — то, что осталось от газет, после того как из них были вырезаны некрологи, идущие на продажу. Ему попалась статейка, где сообщалось о трагической гибели Энрика. Его убили в апреле, в перестрелке, при попытке перехода Пиренеев. Статейка называлась «Бандиты не ушли», напечатана она была под рубрикой «Граница на замке». Энрик и еще трое шли ночью и попали в засаду. Как когда-то сказал Себастьян, полиции время от времени приходится делать вид, что она не дремлет.

Фароль хирел и чах, как от болезни, а Муга с каждым днем набирал силу. Хотя дон Альберто и пытался действовать через своих знакомых в управлении планирования, Муга продрался сквозь все бюрократические препоны и продолжал благоустраивать побережье.

Слово свое он держал твердо: деревьев не сажали, клумб не разбивали, а стену построили без всяких средневековых выкрутасов. Установили шесть фонарей — мощные бетонные столбы, самые заурядные бронзовые светильники. По ночам на их мерцающий голубоватый свет слетались бабочки, мотыльки и всякая мошкара. Они бились о фонари и тысячами падали на землю, к вящей радости затаившихся внизу кошек. возвращались с уловом, здесь их встречали жены и дети.

На берегу то там, то здесь стояли древние брашпили с колесами и барабанами причудливых форм; виднелись остовы лодок — давно уже забылись имена их владельцев; высились вешала, на которых когда-то вялилась рыба, — они так пропитались морской солью, что блестели на солнце; валялись длинные сходни — никто уже не сбегал по ним на берег; лежал, блестя на солнце, полузанесенный песком, отполированный морем плавник. Каждая вещь имела свой смысл, по-своему оживляла берег; рыбаков чаровал этот сюрреалистический пейзаж, и, боясь что-либо испортить, они никогда ничего здесь не трогали.

Муга вывез весь этот живописный хлам. Мало того, исчезли крысы и крабы; поговаривали, что крыс отравили. Муга нанял специального человека, который ходил по берегу и убирал мусор, а также остатки всякой несъедобной рыбы, которую рыбаки, вернувшись с уловом, бросали прямо на песок. На берегу кошек заметно поубавилось, но зато в деревне они стали нахальней и забирались в поисках пищи в такие места, где их раньше не видывали. Строительство стены вселило в души рыбаков радость, а вот дорога была им явно ни к чему. Они стали обивать пороги, хлопоча о ее закрытии. Мало того, что на нее смотреть тошно, убеждали они начальство, от нее и проку никакого нет: по обычаю — а его никто не отменял, — нельзя смотреть в море, когда лодки возвращаются. Кто ж тогда по ней ходить будет? Жить спокойно Муга им не давал. Не успели закончить дорогу, как началась новая стройка — на том конце деревни, в пятидесяти ярдах от хибарки Кармелы. Вскоре обозначился домик — квадратный, с арками, выгнутыми подковой; начали возводить купол. Строители были нездешние и, для чего все это затеяно, сказать не могли. Рыбацкие старшие отправились к алькальду.

Алькальд пошел к Муге. Тот стал извиняться: за делами он как-то забыл сказать алькальду, что вопрос с дорогой он утряс, а заодно уж взял и разрешение на строительство этого домика. Рыбаки обречены прозябать в бедности и косности, и, чтобы их спасти, надо действовать решительно. Он хочет подарить деревне кафе в мавританском стиле. Туристы считают, что в Испании полно мавританских кафе, вот они его и получат, А что, спросил алькальд, уж не купил ли Муга землю, на которой строится кафе? Нет, упаси бог, и дорога, и кафе находятся на общинной земле. Но ведь кафе — это доходное заведение? Муга улыбнулся своей свирепой улыбкой. Ответ у него был готов. Все доходы, сказал он, пойдут общине. Лучше всего, пояснил он, создать акционерное общество. Сам он, конечно, войдет туда пайщиком, и вот не согласится ли алькальд вступить в долю?

Муге было ясно, что настал момент для решительного наступления, и он попросил алькальда устроить ему встречу с пятью старшими рыбаками: надо принимать срочные меры для спасения деревни от неминуемой гибели. Договорились встретиться в кабачке, собрались почти все мужчины. Пошел и я — никто не возражал против моего присутствия.

Зима не за горами, сказал Муга. Хотелось бы знать, как рыбаки собираются ее пережить? Об этом кто-нибудь подумал? Симон, которому рыбаки поручили вести переговоры и дали наказ сбить с Муги спесь, сказал, что думать об этом еще рано. Весь год не покладая рук они чинили баркас, разбитый штормом. Работы осталось — сущие пустяки, и осенью, когда придет сардина, он уже будет на ходу.

— Это если сардина придет, — сказал Муга. В его голосе не слышно было обычного бахвальства и высокомерия. Он был настроен крайне миролюбиво. Предложил всем по сигарке; рыбаки закурили.

— Придет, — сказал Симон, — куда она денется. Не вечно же ей по другим местам гулять. По всем расчетам, срок ее подошел, да и Знахарь на картах раскидывал — у него то же самое выходило.

Но Мугу пронять было нелегко.

— Тунца вы упустили, — сказал он. — А что, если сардина все же не придет? Сколько вы протянете?

— Много ли нам надо, — сказал Симон. — Мы народ привычный, по пять раз на день не едим. Если что — завалимся спать месяца на два, и на что нам тогда еда.

Рыбаки одобрительно загудели.

В ценах на рыбу Муга разбирался не хуже рыбаков. Он спросил, сколько те выручают на круг с одного баркаса, когда везут улов на рынок.

Никто точно не знал, стали спорить и сошлись на 300 песетах.

— И на скольких делите?

— На пятерых.

— Стало быть, по шестьдесят песет на брата? — сказал Муга.

— Да не совсем, еще кое с кем приходится делиться. С каждого улова что-то отчисляем вдовам, у владельцев сетей пай побольше. На двух баркасах — моторы, так что и механику кое-что перепадает.

— Давайте-ка прикинем, — сказал Муга. — Это сколько же у нас остается? Тридцать пять песет, говорите?

Еще немного поспорили, по согласились, что 35 песет — цифра, пожалуй, верная.

— И за эти гроши, — сказал Муга, — вы вкалываете по восемь часов: два часа забрасываете сети, два часа вытаскиваете, четыре часа выбираете рыбу.

А ну как дельфин зайдет в сети? Что от них тогда останется? Да и так они рвутся. Сколько времени уходит на починку — я и говорить не хочу. А в Паламосо на таких же лодках катают туристов. Поработал веслом часа два-три — и тысяча песет у тебя в кармане.

Есть разница?

Рыбаки озадаченно посмотрели друг на друга. Возразить было нечего.

— Разве можно упускать такой шанс? — опять спросил их Муга.

— Во-первых, мы рыбаки, — сказал Симон. — А во-вторых, туристов у нас здесь нет. Так что говорить не о чем.

Тут-то Муга и объявил, что 25 августа прибудут группы из Франции и Германии и все комнаты в его гостинице уже забронированы. «Так что не теряйтесь, — сказал он, — Смело просите тысячу песет за прогулку, они вам заплатят. На кой вам сдалась эта сардина? На кой вам сдался этот тунец?»

По лицам рыбаков было видно, что предложение Муги повергло их в ужас. Оно казалось им безнравственным, неприличным. В вопросах личного достоинства и профессиональной этики рыбаки были народом весьма щепетильным; они считали себя несравненно выше скаредных и раболепных крестьян, с презрением смотрели на лишенных вкуса, роскошествующих скоробогатеев вроде Муги. То, что Муга им предлагал, оскорбляло не только их, но и само море! Они честные труженики, а не балаганные зазывалы, не шуты какие-нибудь.

— Я вас не тороплю с ответом, — сказал Муга. — Тут, конечно, надо подумать.

— Нечего тут думать, — сказал ему Симон. — И речи об этом быть не может.

— Не хотите — как хотите, — сказал Муга. — Что мне с вами спорить. Поговорим еще разок денька через три. Передумаете — очень хорошо. Нет — что ж, придется нанимать лодки в Паламосе. Мне волноваться нечего — желающие заработать всегда найдутся. О вас ведь забочусь.

По части развлечения туристов дела обстояли неважно, и здесь Муга столкнулся с теми же трудностями, что и дон Альберто при попытке как-то оживить местный праздник; однако Муга был человек упорный да настырный, тогда как у дона Альберто при первых же неудачах опускались руки. Нашлись цыгане с ученым медведем. Как учат медведя — всем известно; беднягу гоняют по раскаленным камням, а цыган в это время наигрывает одну и ту же мелодию; боль настолько врезается в память зверя, что стоит только потом заиграть эту музыку, как он начинает ковылять а переминаться с лапы на лапу, на потеху публике.

Впрочем, Муга не был уверен, что медведь так уж понравится избалованным европейцам, но в таборе окапался цыганенок, неплохо игравший на гитаре, и Муга пошел договариваться с алькальдом, чтобы тот пустил его к себе в кабачок. Алькальд поначалу и слышать об этом не хотел, но Муга пообещал устроить ему партию хорошего вина из Аликанте, и он не устоял. Но чтобы до десяти вечера — никакой музыки (к этому времени рыбаки — либо в море, либо уже спят). Муга был человек упорный — что задумал, от того не отступится. Он раздобыл сборник правительственных постановлений и зачитал алькальду закон о запрещении безнравственных зрелищ — и тому пришлось спрятать русалку за занавеску. После этих мероприятий Муга решил, что кабачок готов принять посетителей: двенадцать человек предполагалось разместить в отеле «Морские ветры»; ожидалось еще девять туристов — дли них в усадьбе Муги возводились коттеджи и калифорнийском стиле; строители работали там днем и ночью.

Тут в Бабкином семействе разразился скандал: Себастьянова Эльвира заявила, что поступает на службу к Муге, горничной в гостиницу. Бабка смешала Себастьяна с грязью: какой же он мужчина, если позволяет своей жене работать на чужих людей. Открыто тот возражать не осмелился, но в душе был целиком на стороне Эльвиры: правительственный синдикат платил ему 28 песет в день, Муга же платил всем своим работникам не меньше пятидесяти.

Страсти бушевали и в других семьях: нашлись еще две отчаянные головушки, отважившиеся пойти в горничные, — дрожа от волнения, разодевшись как на крестины, они отправились наниматься на работу. А когда жена сказала Симону, что Муга зовет ее в поварихи, предлагая бешеные деньги — 75 песет в день, и что она согласилась, тот сказал — все! с него довольно: завтра они уезжают за границу, — и действительно, ушел из дому и пропадал где-то целые сутки. Из фарольских мужчин никто не захотел связываться с Мугой, зато в Сорте он без труда нанял мусорщиков, чернорабочих и садовника.

25 числа из Перпиньяна автобусом прибыли двенадцать туристов из Франции; на следующий день из Фигераса привезли немцев. В Фароле на них смотрели с нескрываемым любопытством. Иностранцы громко разговаривали, яростно размахивали руками, одеты были крайне легкомысленно. Деревенским это не нравилось. Туристы платили за каждую услугу и денег не жалели. Они зашли в кабачок выпить по стаканчику и, уходя, оставили чаевые. Алькальд и бывший у него в услужении дурачок буквально остолбенели. Чужого им было не нужно — деньги так и остались лежать на столиках, дожидаясь своих хозяев. Повстречав на улице иностранных дам, в большинстве своем не представлявших ничего особенного, молодые рыбаки — из чистой вежливости — пошли за ними следом. Дамы смущенно хихикали, по были явно польщены таким вниманием.

Готовя гостиницу к открытию, Муга проявил незаурядную фантазию. Вдоль веранды расставили кадки с цветами; в полутьме беседок, увитых плющом, таинственно светились китайские фонарики. После обеда включили радиолу. Музыка была так себе — заурядный послевоенный хлам, лишенный и мысли, и национального колорита: среди испанцев уже не оставалось настоящих музыкантов. Публика, однако, пришла в восторг. Тяжелые пасодобли и пьяный гитарист — истязатель медведей — это была та Испания, которую искали иностранцы.

Туристы были народ недалекий и невзыскательный.

Муга их сразу же раскусил. Но испанец, даже стараясь идти в ногу со временем, все равно остается испанцем. Было еще чему поучиться. Кудрявый виноград и мерцающие фонарики не могли скрыть от взора туристов жуткого строения — это был тот самый дом, который старый Кабесас строил в одиночку всю свою жизнь. Вид, открывавшийся с другого конца веранды, также не радовал глаз: прямо напротив гостиницы находилось заведение коновала — древняя стена со станком для холощения жеребцов. В Фароле лошадей не держали, но коновалу почему-то приглянулась рыбацкая деревня, и он жил в хибаре с видом на море. Сортовские частенько обращались к его услугам. Кастрация жеребца — дело тонкое и спешки не терпит: после основной операции требуется все аккуратно подрезать острой бритвой. Однажды, вскоре после того, как туристы разместились в гостинице, Муга сидел на веранде и наблюдал за работой коновала. Со стороны казалось, что созерцание работы непревзойденного мастера доставляет ему несказанное удовольствие. Вдруг его окружила толпа испуганных и возмущенных клиентов.

Пришлось Муге идти к алькальду и объяснить: нельзя, мол, выставлять напоказ иностранцам все теневые стороны нашей жизни. В тот же день стену сломали, коновалу отсчитали 5000 песет и посоветовали подыскать для своего промысла более подходящее место.

Чего только не делал Муга, чтобы позабавить своих клиентов. Не прошло и нескольких дней, как он устроил им «гала-ужин под открытым небом». На улице у гостиницы были накрыты столы. Деревенским по традиции и по складу характера не пришелся по нраву этот ужин, обернувшийся вскоре вульгарной попойкой. Столы ломились от яств, шампанское, оказавшееся, впрочем, сладенькой шипучкой, текло рекой. За псевдошампанским последовало самое настоящее бренди; шум и гам стоял до глубокой ночи. Хотя настоящего голода в Фароле тогда и нс было, кое-кто из деревенских все же ел не досыта, и им обидно было видеть, как туристы скармливают кошкам кушанья и во сне не снившиеся рыбакам. А сколько хорошей еды по окончании пиршества было просто выброшено на помойку!

Алькальд намекнул Муге, что рыбаки не позволят обращаться с собой, как с африканскими дикарями: не надо беспрестанно их фотографировать, не надо лезть в их личную жизнь, не надо мешать им заниматься своим делом. Он уже передал туристам, чтобы те не вздумали совать рыбакам деньги за то, что они позволили себя сфотографировать, — это форменное оскорбление. И вообще, вести себя туристы не умеют — на берегу вытворяют такое, что не приведи бог увидеть.

Муга пообещал написать объявление: дескать, уважаемые гости, просим вас соблюдать местные обычаи и не лезть в лодку в обуви на кожаной подошве. Не лишним было бы попросить, чтобы они не справляли малую нужду ни на пляже, ни в море, по написать такое объявление Муга не отважился.

Внес свою лепту в дело развлечения туристов и дон Альберто — требовалось что-нибудь этакое фольклорное, и он, скрепя сердцем, поехал в Фигерас искать артистов, которые умели бы плясать сардану. Сардана считалась национальным танцем Каталонии, по дону Альберто она была не по душе: изобрели ее лишь где-то в 1890-м, в деревне вплоть до недавнего времени она была неизвестна, а в городах ее танцевали лишь машинистки да приказчики универсальных магазинов.

Нельзя сказать, чтобы представление прошло с большим успехом. Танцы всем понравились, туристы много фотографировали, даже разучивали самые простые на. Однако далеко не все чувствовали себя уютно: кое-кого пугали облезлые, полуживые от голода сортовские собаки. А тут еще, по недосмотру организаторов, появился погонщик со своим мулом, и тот, как обычно, опорожнился перед кабачком, в нескольких ярдах от веселящихся туристов. Какой-то француз, нагнувшись к дону Альберто, показал сначала на танцоров, потом на мула и собак и, посмеиваясь, сказал: «Ну что, миф и реальность?»

Муга слов на ветер не бросал: в Паламосе он нанял рыбацкий баркас, и нанятая им команда пригнала его в Фароль. На следующий день туристы поехали на пикник, на дальний пляж. Четверо отдыхающих пошли гулять в лес, заблудились, проплутали несколько часов, а когда вышли на берег, то увидели, что баркас уже ушел. Об этом стало известно в деревне. Рыбаки стали совещаться: туристов было жаль, и, хотя между деревенскими была договоренность никого в лодки не брать, все поняли, что негоже бросать людей в беде.

Рядом оказался молодой рыбак по имени Хордано.

Делать ему было решительно нечего — все дела на сегодня переделаны, — и он согласился — раз уж так вышло — съездить за бедолагами. Путь был неблизкий.

Две французские парочки не знали, как его и благодарить. Они угощали его бутербродами из своих кулечков, и Хордано из вежливости не стал отказываться.

Затем возник вопрос о вознаграждении. Хордано наотрез отказался принять деньги, однако и французам настойчивости было не занимать — в конце концов Хордано надоело препираться, и он взял предложенные ему сто песет. Когда он рассказал об этом рыбакам, те выслушали его с тяжелым сердцем, мрачнея на глазах: дурной пример мог оказаться заразительным.

А вечером алькальд застукал своего мальчишку, когда тот прятал в карман чаевые — десять песет. «Я-то плачу ему двадцать песет в день, — сказал алькальд. — Куда ж мы идем?»

Покатав туристов, трое лодочников из Паламоса заглянули — в кабачок. Извинившись, что встревают в чужую беседу, они подсели к фарольским и заказали всем по стаканчику. Совесть у них была нечиста, и они спешили оправдаться. «Рыбу-то мы как ловили, так и ловим, — сказали они. — Каждую ночь ставим сети. Работы, конечно, поприбавилось, но денежки идут. Так что подумайте как следует».

Присмотревшись получше к туристам, фарольские поняли, что народ они, в сущности, неплохой. Конечно, разговаривают слишком громко — скорее всего, сами того нс замечая, — вести себя не умеют, валяют дурака, напиваются, милуются на людях, бранятся при всех.

Но, с другой стороны, люди они простые, неспесивые, дружелюбные, не в пример горожанам, приезжающим сюда на выходные, — о других своих соотечественниках жители Фароля по имели ни малейшего понятия, так что сравнение выходило не в пользу испанцев. Относиться к туристам стали лучше, дело шло к полному взаимопониманию, но настало время расставаться. Провожали туристов чуть ли не со слезами на глазах.

К удивлению рыбаков, оказалось, что двое иностранцев решили задержаться. Это были немцы, молодая парочка. До этого их было не видно: они избегали лодочных прогулок, праздничных ужинов и танцевальных представлений в Сорте. Было им лет по двадцать. Оба были на редкость хороши собой. Девушку звали Митци. У нее было бледное лицо и белокурые волосы — казалось, она сошла с картины прерафаэлитов. Красота ее сводила рыбаков с ума. Однажды вечером я сидел с ними в кабачке за одним столиком, и мы немного поговорили по-испански. Девушка молчала, изредка улыбалась. Лицо ее было поразительно бесстрастно — испанцам это нравится, но меня куда больше влекла яркая, живая красота Са Кордовесы или Марии-Козочки. Митци запустила пальцы в струящийся шелк своих волос и, как индийская танцовщица, поводила глазами из стороны в сторону, поглядывая на окружающих.

Клаус — то ли муж, то ли друг, я в этом так и не разобрался — смотрел на нее неотрывно. В кабачке уже сидел цыганенок и бренчал на гитаре; в конце каждого номера Клаус лениво хлопал в ладоши. Незадолго до полуночи немцы встали и ушли.

Было ясно, что возвращаться на родину они не торопятся — с собой у них была маленькая палатка. Они поставили ее милях в двух от деревни, на клочке пляжа, с трех сторон окруженном скалами. Их образ жизни вызывал у фарольских неуемное любопытство — до этого палаток им видеть не приходилось. Почти все молодые рыбаки по уши влюбились в Митци и, сгорая от ревности, люто ненавидели Клауса. Кое-кто повадился слоняться по берегу вблизи палатки, другие прятались в лесу и подглядывали за парочкой. Алькальд к этому отнесся с большим неодобрением, о чем и заявил рыбацким старшим. Впрочем, что тут можно поделать, никто не знал. «Не о том наши парни думают», — сказал алькальд.

Все решили, что немцы сильно поиздержались. Время от времени они заходили в деревню или в кабачок, где молча сидели за стаканчиком пало. Рыбаки пытались их угощать, но они качали головой, хотя рыбу с благодарностью принимали. Неподалеку от берега находилось несколько хуторов, и стало известно, что они заходят туда купить чего-нибудь съестного. Крестьяне, случалось, неделями ничего не видели и изнывали от тоски и одиночества. Новые люди были им в радость, и они за бесценок, а то и вовсе даром, снабжали их всякой нехитрой снедью.

Ежедневно два наших гражданских гвардейца, закинув винтовку за спину, держась плечо к плечу, обходили свой участок — деревню и ближайший берег.

У палатки они устраивали привал и вступали в разговор с немцами. Однажды они предупредили девицу, чтоб она поостереглась разгуливать в бикини и чем-нибудь прикрылась.

Примерно через неделю после того, как немцы разбили палатку, гвардейцы решили проверить у них документы. На месте оказалась лишь девица: убедившись, что паспорт у нее в порядке, гвардейцы сказали, чтобы их ждали на следующий день — придут, мол, разобраться с ее мужем. Но и на следующий день Клауса не было. Девица, не выказывая никаких признаков беспокойства, сказала, что Клаус где-то пропадает с позавчерашнего дня, а паспорт у него, наверно, с собой. Она пригласила их в палатку, и они пошарили в его вещах. В рюкзаке оказалось всякое барахло, в бумажнике — семейные фотографии и несколько песет. Девица заявила, что деньги принадлежат ему.

Оказалось, что за день до того Клаус ночью вдруг встал и вышел — по нужде, надо полагать. Митци повернулась на другой бок и опять заснула, а когда утром проснулась, увидела, что его нет. Неужели ее это не удивило? — спросили гвардейцы. Еще как, ответила она небось волноваться стала? Да что тут волноваться? С Клаусом такое бывает, человек он неуравновешенный. Но как она полагает — он вернется? Не исключено. Испанцы народ бесстрашный, но эмоциональный.

Гвардейцы сказали алькальду, что такой спокойной женщины в жизни не видывали. Может, они поскандалили? Нет, они никогда не скандалят. Ну разве повздорят иногда. А так — нет. Ах, да, — в ту ночь, когда исчез Клаус, она, кажется, слышала чьи-то голоса: впрочем, сказала она, может быть, это ей приснилось.

Гражданские гвардейцы велели Митци собирать вещички и препроводили ее в деревню. Муга, не сводивший с нее глаз, предоставил ей бесплатную комнату в своей гостинице. Гвардейцы, алькальд и несколько доброхотов прочесали всю местность вокруг бывшего лагеря. Никто не знал, что нужно искать. На песке виднелись какие-то следы — похоже, на берег вытаскивали лодку; в густых зарослях можжевельника нашли какие-то непонятные тряпки. Больше ничего обнаружить не удалось.

Через несколько дней из Фигераса прислали унтерофицера, и он новел дознание по всем правилам: допросил Митци, вместе с пей отправился на место происшествия и набросал план, который приложил к протоколу. Местные полицейские беспокоились, не наврала ли им Митци, но унтер отвел это подозрение как необоснованное. Митци вернули паспорт, а на следующий день Муга отвез ее в Фигерас и посадил на поезд, идущий в Германию.

А еще через несколько дней Муга справлял именины. По такому случаю он выставил деревенским бочонок «аликанте». Его привезли в кабачок, чтобы алькальд распределил все по справедливости. Вино было мягкое, ароматное, с легким привкусом миндаля; рыбаки, привыкшие к густому, приторному пало и к той кислятине, что им поставлял Сорт, никогда в жизни не пили ничего подобного. На каждую семью вышло по литру, а всем заглянувшим в этот великий день в кабачок вино отпускалось бесплатно. Рыбацкие старшие и несколько других твердокаменных фарольцев с презрением отвергли подачку, мелкая же шушера не заставила долго себя упрашивать: вечер еще не кончился, а кое-кто из молодых парней был уже пьян в дым.

На той же неделе по деревне распространился слух, будто бы в ту ночь, когда пропал Клаус, Митци изнасиловали. Алькальд переполошился: если прознает полиция, хлопот не оберешься. Он стал выяснять, кто распускает эти слухи. Выяснилось, что некий Тиберио Лара, ничем не примечательный молодой парень; впрочем, следует отметить, что он первым из деревенских ребят получил столь громкое имя — в те дни Бабка преклонялась перед доблестью императора Тиберия.

Алькальд послал за Тиберио, стал разбираться, что к чему, пригрозил позвать гвардейцев, и парень сознался. На именинах Муги он в кабачке нарезался вместе с сыном Кабесаса Педро, которого все в деревне звали Папенькиным Сынком: он сидел на шее старика-отца. Педро, девятнадцатилетний лоботряс, привык к дармовщинке и работать не хотел ни в какую.

Денег у него отродясь не было, нить он не привык, и два стакана дармового вина доконали его. Вместе с Тиберио они выползли из кабачка, и он понес какую-то ахинею: будто бы он три ночи прятался в лесу, все следил за палаткой и наконец дождался — девица с фонариком вылезла из палатки и пошла в лес: он замотал лицо платком, побежал за ней, догнал, подмял под себя и изнасиловал. Сделав свое дело, он отпустил ее, думая, что она тут же и убежит, но она никуда не побежала, и он пошел по второму разу — она не сопротивлялась. Так вот они и развлекались в зарослях можжевельника, но вдруг кто-то осветил их фонариком. Он вскочил и оказался лицом к лицу с Клаусом, выхватил нож, но тот сказал ему: «Не трожь меня. Она твоя, делай с ней, что хочешь».

Алькальд не поверил — в жизни такого но бывает, просто у парня бродит кровь, вот он и выдумывает.

И их возрасте это дело обычное. Но на всякий случай он вызвал к себе старика Лару — в их семье царили ветхозаветные порядки: все домашние боялись его и уважали. По такому случаю старик одолжил у соседа шляпу и вместе с сыном, следовавшим в двух шагах, явился к алькальду. «Вы можете верить всему, что наболтал вам этот мерзавец, — сказал Лара, — но тогда вам придется верить всему, что вам ни скажут. Он негодяй и лжец». Принесли Библию, алькальд велел Тиберио взять ее в правую руку и произнести слова присяги. Парень испугался и тут же пошел на попятную: все это он, дескать, выдумал от скуки, решил немного поразвлечься. Отец влепил ему оплеуху и повел домой.

К этому времени мы с алькальдом стали закадычными друзьями. В средиземноморских странах подружиться с человеком легко: то он тебе чем-нибудь поможет, то ты ему, и глядишь — тебе уже выкладывают самое сокровенное. Алькальд частенько делился со мною своими заботами. С этим делом вроде бы покончили. Как и все государственные чиновники его ранга, алькальд хотел лишь одного: чтобы его поменьше трогали. Лишние хлопоты ему были ни к чему. Ну, допросит он Папенькиного Сынка, а что толку? Дойдет этот вредный слух до полиции — тогда всем несдобровать. И он сделал все, чтобы пресечь слух на месте.

Слава богу, дело удалось замять.

Ему удалось узнать, что Папенькин Сынок путался и с Са Кордовесой, и с Марией-Козочкой — да мало ли кто с ними путался? А так он парнишка спокойный, скромный, нелюдимый. Мы переглянулись — явилась тень Барроса: алькальд процитировал: «Остерегайся собак, которые не лают, и людей, которые сторонятся других». Он наполнил стаканы остатками «аликанте».

«А ну их, давайте лучше о чем-нибудь другом, — сказал он. — Тошнит меня от всех этих дел».

Глава 28

До конца года оставалось еще несколько месяцев, а самые мрачные предсказания уже сбылись. Баркас, разбитый штормом в прошлом октябре, в конце концов привели в божеский вид, по было поздно: сардина прошла, и улов в ту путину был еще скуднее обычного.

Поредели косяки златобровки, подевалась куда-то и другая рыба. Обычными стали набеги сортовских рыболовов. Им мало что удавалось поймать, но рыбу они всю распугали. Ушла барабулька — эта рыбешка, живущая на мелководье и питающаяся планктоном, шума не терпит. Начались случаи браконьерства — сортовские выбирали рыбу из чужих сетей, проверяли чужие переметы, опустошали садки, оставленные на ночь в море. Время от времени вспыхивали драки, а однажды пришлось вмешаться гражданской гвардии.

Свадеб в тот год не было, а число здоровых мужчин пошло на убыль. Один уехал в Аргентину, другой нанялся матросом на траулер, еще двое перебрались в Паламос, где, по слухам, занялись контрабандой сигарет.

Приехали еще две группы иностранных туристов; вторая была такой большой, что заняла всю гостиницу, пристройки, коттеджи, но места все равно не хватило: пришлось на скорую руку переделывать две усадьбы пробковых магнатов. Особой фантазией Муга не отличался — развлечения были все те же: праздничный ужин, народные танцы в Сорте, морские прогулки.

Баркас все еще нанимали в Паламосе, но оба раза лодочникам помогал кое-кто из фарольских, правда, потом им житья не было от решительных сторонников бойкота.

Между туристами и деревенскими возникло небольшое недоразумение: две иностранки, прибывшие без мужей, воспылали желанием поближе познакомиться с молодыми рыбаками. Как-то вечером Тиберио Лара заявился в кабачок в компании какой-то француженки — раза в два старше его. У женщины заказ алькальд принял, а у Тиберио — нет.

Мой сосед Хуан, к величайшему своему изумлению, обнаружил, что деревня потихоньку, полегоньку подстраивается под иностранцев. Хуану нравилось ловить на глубине, и в этом деле он стал непревзойденным мастером, таскал каких-то рыб кошмарного вида — уж и не знаю, как они называются, но вкус у них был отменный. Желающих отведать этой рыбки было хоть отбавляй, и нам с Хуаном — я рыбачил с ним уже год — никак не удавалось насытить местный рынок. Но тут Бабка посоветовала ему оставить свои затеи, далеко не забираться, ловить как все, на мелководье — здесь водится дорадо, камбала, лещ — вид у них будет попристойней, чем у его чудищ. Теперь ведь всю хуанову рыбу Бабка относит к Муге, а туристы — народ еще тот: им подавай рыбку поприглядней. А третьей группе туристов отведать местной рыбы так и ее удалось: Муга выписал для них с Атлантики мороженого хека — рыбу пресную и безвкусную.

Перемены, пусть и к худшему, пока не затронули самого уклада жизни рыбаков: в Сорте же устои сотрясались.

Мир Пабло Фонса рушился у него на глазах. Его среднего сына — изнеженного и женоподобного — арестовали в Фигерасе: он расхаживал в женском платье и даже устроился буфетчицей в какой-то ресторан.

Старик слег с сердечным приступом. Оправившись, он продал Муге остаток земли.

Муга пронюхал, что большинство мелких собственников не имеет никаких документов на право пользования землей. Наделы были маленькие, земля родила плохо — прокормиться со своего участка было невозможно, и стоило только поднажать, как крестьяне, не желая таскаться по судам, продавали землю Муге.

Грозить он не любил, действовал все больше уговорами. Цену давал хорошую и все дела с властями утрясал сам. Поля были — сам черт не разберет — клинья, полоски, но Муга, ничтоже сумняшеся, перепахивал чужие межи, прихватывая заодно и гектар-другой лежащих втуне залежных земель: у хозяев не было ни сил, ни средств распахать их. Муга вывез на поля удобрения, провел с гор воду для орошения — с марта по ноябрь не выпало ни капли дождя — о посадил одну картошку: она хорошо шла на мировом рынке. Убрали картошку — засеяли поля озимой пшеницей: нашлись покупатели и Италии, где из нее мололи муку для макарон. Бывшие хозяева теперь работали на Мугу. Всю свою жизнь они ели только рис, фасоль да кукурузную кашу. А что дальше будет? — спросили они. Ведь с картошки-то и ноги протянуть можно. А это уж их дело, сказал Муга. Он откроет в Фароле лавку, а там выбирай, что твоей душе угодно: мясные, рыбные консервы, супы — всего в избытке. Прошли времена, когда еда росла на нолях. Теперь ее покупают в лавках.

Крестьян ожидало светлое будущее.

Дон Альберто не хотел сдаваться без боя. Себе в союзники он выбрал дона Игнасио и твердокаменных рыбацких старших.

Доп Игнасио не мог простить Муге его настырность — теперь приходилось служить мессу в строго определенные часы, и про воскресные поездки на раскопки нечего было и думать. К тому же он разделял мнение дона Альберто о том, что в целом иностранцы оказывают на деревню пагубное влияние. Неделя-другая, сказал он мне, и деньги вовсе обесценятся: у Мути распоследняя прачка, самая убогая поломойка получают куда больше, чем искусный рыбак, убивший на овладение своим ремеслом лучшие годы жизни. А правы?

Иностранцы держатся просто, наш народ к такому по привык и непринужденное поведение гостей понимает превратно — дескать, раз они такие, то нечего с ними церемониться. Вы только послушайте, как разговаривают с ними наши лоботрясы, вроде Тиберио Лара.

Кстати, и бездельников у нас раньше не было. Конечно, французы и немцы тоже хороши — ни чести, ни достоинства. Впрочем, может быть, у себя на родине они держатся поприличней.

Рыбацкие старшие с ним согласились. Оип пообещали в лепешку разбиться, но пресечь злокозненные умыслы. Муги, выстроившего недавно кафе в псевдомавританском стиле, — перепившиеся гости, иностранцы и Мугина родня, горланили чуть не до утра. А с юнцами, которые под различными предлогами нарушают договоренность и катают туристов на лодках, они разберутся. И паламосским скажут, чтобы держались со своим баркасом подальше от Фароля.

Поездка в Сап-Педро-Манрике порядком измотала дона Альберто, и на несколько дней он слег. Но болеть было некогда: он оседлал свой «левые» и носился по округе, вербуя новых сторонников, готовясь к решительной схватке. Дон Альберто переговорил с Бабкой, но та уже знала, что почем, и дальше вздохов — «Что, подлец, вытворяет!» — дело не пошло. Алькальд был полностью на стороне помещика, но предпринимать ничего не собирался. Тут дон Альберто — обычно он выпивал свой утренний стаканчик не в кабачке, а на улице, за отдельным столиком — увидел, что русалку упрятали за занавеску. Он пришел в ярость. «А что делать? Пустить меня по миру ему ничего не стоит, — сказал алькальд. — Вот и приходится ему потакать».

Последний раз в этом году я пошел к дону Альберто — хотелось попрощаться со стариком, и так уж получилось, что в тот же самый день к нему пожаловали семеро пеонов — его старых работников. Они хотели с ним переговорить.

Стоял погожий день — уже не летний, но еще не осенний, и мы поднялись на крышу вкусить от его кристально ясной, хрустально звонкой красоты. Желтели на солнце последние несжатые полоски, тончайшей паутиной покрывавшие обнаженную черную землю, и с поразительной ясностью вырисовывались все мельчайшие детали изгороди, колодца, водопоя. Так прозрачен бывает воздух лишь высоко в горах. При желании можно было пересчитать листья на дереве, что росло в полумиле от нас. Ходил по кругу ослик, качая воду, и мы отчетливо слышали ритмичное постукивание водяного колеса — словно негромко тикают старые дедовские часы. По середине поля пролегала глубокая борозда, отмечавшая границу владения Муги — там все было пусто, голо: урожай сняли и землю перепахали.

По тропке к усадьбе шагали семеро пеонов — гуськом, держась на некотором расстоянии друг от друга.

Воздух был настолько прозрачным, что я видел каждый сучок на бревне, которое волочила за собой собака, увязавшаяся за ними. Мы спустились в гостиную. Старушка экономка завела граммофон и слушала «Продавщицу фиалок». Дон Альберто велел ей выйти.

«Боюсь, что бедняжка выжила из ума», — с грустью сказал он. Ласточки уже вывели птенцов, но продолжали лепить гнезда на стропилах дома, хотя они были им уже ни к чему; шустрые птахи сновали туда-сюда: окно для них всегда было открыто. Закроют его лишь тогда, когда последние птицы улетят за море. У дверей закричали: «Пресвятая дева Мария», и пеонов тут же впустили.

Пеоны стояли рядком среди кучек птичьего помета, сжимая в руках шляпы. У них были грубые, словно вытесанные топором лица — как и у всех местных уроженцев. Они избегали смотреть в глаза, заискивающе улыбались, но все их раболепие было обманчивым — я вдруг прочитал на их лицах выражение плохо скрытой враждебности и вспомнил сицилийских крестьян с картин Джованни Верджа — затаившихся бунтарей с косами в руках.

— С чем пожаловали? — спросил дон Альберто.

— Да вот, хотим переговорить с вами насчет дона Хайме — сказал один.

— Это насчет Муги, что ли? Ну, что ж с ним стряслось?

— Он попросил нас помочь ему.

— Короче говоря, зовет вас к себе работать. А вы — мои работники.

— Так ведь все убрали. Какая сейчас работа?

— Вот и сидите спокойно. Плата-то вам все равно идет. Что от вас Муге надо?

— Деревья рубить — мешают пахать.

— Вот что, друзья мои, — сказал дон Альберто. — Давайте-ка говорить начистоту. — Улыбка его походила на оскал. — Надевайте шляпы и присаживайтесь. В этом мире каждый думает о себе, и вы, наверно, не исключение. А теперь ответьте мне на такой вопрос. Вот подошло время обеда, вы садитесь за стол. Что вам подадут?

Пеоны замерли в неестественных позах на краешках высоких, похожих на трон стульев. Ответ по заставил себя ждать:

— Фасоль с хлебом, а по воскресеньям — рис.

— А кто вас кормит, как не я?

— Ваша правда, спорить тут нечего.

— А вот пойдешь к Муге, и станет он тебя потчевать мясом из банки. А корову ту зарезали десять лет назад. И хорошо еще, если зарезали, а ну как она сама околела от какой-нибудь заразы? Как, придется вам это по вкусу?

— Если это так, то радости, конечно, мало.

— Зачем же мне вам врать? А теперь вот что мне скажите. Зимой вы что делаете?

— Все больше сплю, ваша милость.

— А что еще вам делать? Все мы такие, у нас и поговорка про декабрь есть: «В печи пылает огонек — работник спит без задних ног». Встанешь, поешь, по нужде сходишь и опять на боковую. Что, не так, что ли? А денежки все равно капают. Идите, идите к Муге, он вам покажет, как надо работать-по двенадцать часов в день, будь то весна, лето, осень, зима — ему все едино. Не знаю, слышали ли вы, что он и сиесту для своих работников отменил… Ну, а теперь представьте, что ваши дочери и сестры разгуливают в брюках.

— Тьфу, и подумать противно.

— А вот пойдут они работать к Муге в гостиницу — и напялят штаны. Юбки, видите ли, носить неприлично: когда женщины моют пол, то заголяются, а мужчины на них смотрят. Думается мне, вы сами поймете, в чем тут истинная причина. Идите, идите к Муге в работники, он и до женщин ваших доберется, не стал бы я на вашем месте отпускать их из дому.

— Ни за что не отпустим.

— Я тут затеваю большое дело. Надо бы, конечно, с вами посоветоваться, да уж доверьтесь мне. Вместе пойдем на штурм новых высот. Батрак получает у меня 19 песет в день — платить больше я по закону не имею права. Но этот закон мы как-нибудь обойдем, и я округлю сумму до 25 песет. Теперь все ясно?

Батраки переглянулись, пробормотали, что да, все сомнения отпали, но особой радости на их лицах я не прочел. Они встали. Дон Альберто не захотел выслушивать благодарности и поспешил от пеонов отделаться. Эту схватку он выиграл, но впереди ждали новые битвы.

Мы с Себастьяном поехали на такси в Фигерас — он решил проводить меня. Посмотришь на нас со стороны — едут два записных весельчака: шуточки, прибауточки, беспечный смех. Но на сердце у нас кошки скребли, жаль было расставаться. Тогда мы наперебой принялись вспоминать всякую всячину из нашей рыбачьей жизни — тут было, о чем поговорить. Сколько рыбы мы переловили! Как красивы морские глубины!

А ведь никто здесь их не видел и вряд ли когда увидит.

Там все осталось, как во времена Одиссея, и никто не потревожит покой их обитателей. А как нам повезло весной с кальмарами! И мы сговорились в будущем году заняться ими всерьез.

Но если не считать того памятного случая, сказал Себастьян, жизнь в этом году была, в общем-то, невеселая. Уж больно это приятно — ловить кальмаров.

А своя работа ему постыла, потому что требовала одного только старания. Они строят коттеджи для туристов. Понавезли им дверей, окон, труб, унитазов — все готовое, все одинаковое. Только и остается, что поставить все на место. И так коттедж за коттеджем. Тоска смертная. Конечно, кальмаров ловить — работа тоже однообразная. Но там все же соображать надо и сноровку иметь. Нет, никогда не забудет он той ловли.

Мы въехали в лес. Кора змеиной кожей сползла с деревьев, и они стояли совсем голые, белея мертвой древесиной. А вот и опасный поворот. Здесь дорога обрывается в пропасть, и когда-то помещики в этом месте рванули динамитную шашку, дабы оградить своих крестьян от наездов чужаков. Теперь дорогу расширили — второй раз за последние два года, — повесили предупреждающий знак и установили ограждение — бетонные блоки, выкрашенные, как и полагается, в черно-белый цвет.

Разговор зашел о переменах и о будущем. Как ни бился Себастьян, дела у него шли неважно. Эльвира бросила работу в гостинице после того, как один немец, которому она стелила постель, подошел к ней и стал совать сто песет, весьма недвусмысленно давая понять, что от нее требуется. Эльвира в слезах прибежала домой, а Бабка закатила Себастьяну скандал, снова обвиняя его в бессилии и бесплодии, кричала, что он готов закрыть глаза на то, каким способом зарабатывает его жена деньги.

Деваться, однако, было некуда: без Бабки им пока было не прожить. Работу строители могли получить только через подрядчика, и им шла установленная плата. Себастьяну надоело, что как ни старайся, больше не заработаешь: придется, наверно, искать другое место. Дело предстояло серьезное, он предпочитал об этом не распространяться, пообещав написать, когда с работой станет ясно.

Но все, как он сказал, не так уж плохо. Пережили тяжелый год, а дальше должно быть полегче — все так считают. Конечно, в гостиницу Эльвира больше по вернется, но ей предлагают работу в прачечной, почему бы туда не пойти? Все рыбаки уверены, что голодные годы кончились, весной надо ждать сардину, и все уже готово для мартовской путины — починили второй из трех разбитых баркасов. Он считает, что Бабка потому-то и злится, что рыбы стало меньше и торговля ее чахнет, а станут уловы погуще — она оттает, и жить ему станет полегче. Опять зашла речь о перемене работы, и вновь он ничего определенного не сказал. Если что-нибудь подвернется, то в апреле возьмет расчет и выкроит себе недельку-другую. Вот тогда и половим омаров.

На этой радостной ноте и закончилось наше прощание. С часовым опозданием, громыхая на стрелках, на вокзал Фигераса прибыл почтово-пассажирский, битком набитый кормящими матерями, плачущими детьми и крестьянами, везущими в клетушках кур. Тут же налетели продавцы лотерейных билетов, торговцы черствыми бутербродами и лимонадом, имеющим цвет разбавленной крови. Из каждого окна высовывалось по двадцать-тридцать человек, они простирали руки, как бы моля о спасении. Половина тех, кто заполнял перрон, никуда не ехала: эти люди пришли сюда посмотреть, как приходят и уходят поезда, поговорить с пассажирами — свисток кондуктора положит конец этому мимолетному знакомству.

Это была моя Испания. Я узнал и полюбил ее, так же как узнал и полюбил Себастьяна, этого худого человека с грустными глазами, поэта, не писавшего стихов, безоружного бойца, побежденного, но не сдавшегося; жившего впроголодь и многого от жизни не ждавшего — было бы только чуть побольше хлеба. Он во многом был для меня живым воплощением своей страны.

Появился дежурный с огромными часами в руке.

— Отправляемся, господа, отправляемся. Просим пассажиров занять свои места.

Я поднялся в вагон, прошел в купе и, протиснувшись к окошку, помахал Себастьяну рукой.

— До следующего года.

— Если господу будет угодно.

— Конечно же, будет.

Мы переняли Бабкину привычку все решать за господа бога.

Стоило мне сесть, как крестьяне тут же принялись совать мне всякую снедь.

Третье лето

Глава 29

Зимой я получил письмо от Себастьяна. Он писал, что нашел новую работу, но какую именно — понять было невозможно. Ничего не написал он и о ловле омаров: должно быть, работы невпроворот, и ему не до того.

Летом я познакомился с одним испанцем — он где-то служил, а в Фароль приехал отдохнуть. Его заинтересовала подводная охота, но еще больше увлекла идея подводных раскопок, и в начале сезона мы провели с ним несколько недель в окрестностях Ампуриаса — рядом с развалинами, где, бывало, промышлял дон Игнасио. Насобирали кучу черепков, оставшихся от римлян, но ничего стоящего не нашли. Побывали на островах Эспердель и Эспальмадор, лежащих рядом с Ибисой. Рыбаки туда в это время не заходят, и огромные непуганые рыбины неподвижно стояли на мелководье, в нескольких ярдах от берега.

В Фароль я вернулся в начале июня, и сразу же заметил там разительные перемены. Бабка встретила меня все с тем же радушием, но сама она была уже не та. Куда подевалась ее степенность? Где былая неторопливость? Движения ее стали резкими, порывистыми. Она скинула вдовье одеяние, приличное почтенной вдове, и облачилась в простую блузку и юбку; безжалостные ножницы прошлись по ее седым волосам, обнажив худую старческую шею. Я глазам своим не поверил, увидев на ногах у Бабки черные кожаные туфли с аляповатыми металлическими пряжками: значит, строжайший запрет на кожу был отменен.

Перемен было много, о них-то и были ее первые слова. Она сказала — с видимым сожалением, — что сможет пустить меня только на месяц, а там начнется сезон, и комнату уже ни за какие деньги не снимешь.

В Фароле поселился агент какой-то туристской фирмы — с портфельчиком, в темных очках (до этого темных очков рыбакам видеть не доводилось). Он обошел всю деревню и договорился, что ему сдадут на сезон все свободные комнаты. Он платит по 15 песет в день, а будет там кто-нибудь жить или нет — это уж пусть их не волнует. Отказаться было трудно: как ни ждали в марте сардину, она так и не пришла, и опять остались ни с чем.

На море надежды сейчас мало, а ведь Бабка рыбкой приторговывает, так что пришлось искать другие источники дохода. Она надеялась получить разрешение пристроить к дому к дому флигель и показала мне план.

Голос ее звучал неуверенно. Я взглянул. Пристройка, шлакоблочный куб, была здесь явно ни к чему: пропадало чарующее ощущение первозданного хаоса, царящего во дворе, и рушилась гармония окружающего пейзажа, в который так естественно вписывался дом. Агенту не понравились голые стены фарольских домов, и, чтобы было поуютней, он велел всем взять в конторе и развесить картинки, изображающие Вестминстерский дворец в Лондоне, Эйфелеву башню, площадь Св. Марка в Венеции или Шильонский замок.

Были и другие новости. Улыбаясь ехидно и в то же время радостно, Бабка поведала мне, что Себастьян с Эльвирой ушли от нее, и, похлопав себя по животу огромной ладонью, дала понять, что Эльвира наконец-то забеременела.

Бабка объяснила, где я смогу найти Себастьяна.

Я уже был готов ко всему, так что не особо удивился, застав его за конторкой гостиничного ресторана: он снимал со спицы наколотые чеки и переписывал указанную на них сумму в толстую тетрадь. Десяти еще не было, ресторан не открылся, и Себастьян не сразу заметил меня, а когда же наконец оторвал взгляд от бумаг, то вздрогнул — так по крайней мере мне показалось. Он вскочил, и мы обнялись. На нем были черные брюки и черный галстук-бабочка, и он умудрялся в этом своем новом обличье выглядеть одновременно и развязным, и робким. Он посвежел, поправился на несколько фунтов, хотя, как был худым, так и остался.

Мы сели рядом, и Себастьян как на духу рассказал мне о своей жизни.

— Еще до твоего отъезда все было ясно, да уж больно не хотелось об этом говорить. До меня здесь старшим был мой старый приятель, я знал его еще по Фигерасу. Он много болел, и я частенько подменял его. Ты знаешь, сколько я получал на стройке? Двадцать восемь песет за смену. А здесь — обслужил компанию, и двадцать песет в кармане. И речи быть не может, чтобы не взять деньги — все чаевые идут в общий котел. Тебе не надо, так другим пригодятся. Ничего не попишешь. В этом году у приятеля моего открылась чахотка. Вот меня и взяли на его место.

— Ну и как, доволен? Это самое главное.

— Да как тебе сказать? Человеком себя почувствовал, вот что приятно. По крайней мере от Бабки мы избавились. Нам дали коттедж, две комнаты мы уже обставили. Но всегда что-то теряешь: на рыбалку я больше не хожу, времени нет. Работа — не сахар, все чеки, чеки, и трубишь с восьми утра до самой полуночи. Осточертело всем улыбаться. А улыбаться ты обязан: за это тебе деньги платят, в том-то вся и штука! Улыбнулся — тебе песета, сказал: «Всего хорошего, господа, всегда рады вас видеть у себя» — пять песет. Если компания — десять песет. Что и говорить, продаемся мы здесь.

— Давай о чем-нибудь повеселее, — сказал я. — На той неделе был я на Эспальмадоре. Ты не поверишь. Вода там такая прозрачная — голова кругом идет! Паришь, как в воздухе. А ты в этом году нырял?

— В сентябре мы выходили в море, там я нырнул на восемнадцать метров. С тех пор — не доводилось.

— У Эспальмадора глубина пятнадцать метров.

Дно ровное, скалистое, с глубокими расщелинами, а рыбы там — тысячи! Ни песка, ни водорослей. Одни лишь огромные рыбины ходят цепочкой. Я глазам своим не поверил. Вода прозрачная-прозрачная, и такое ощущение, будто идешь по стене. Голова закружилась, и. лишь какая-то огромная рыбина привела меня в чувство. Должно быть, поднялась посмотреть, кто это тут бродит.

— Надо бы нам туда съездить, — сказал Себастьян. — Не в этом году, так в следующем. Открою тебе мой секрет. Ни минуты лишней я в этом месте не задержусь. У нас будут большие расходы. Эльвира ждет ребенка.

— Знаю, Бабка мне уже сказала.

— Расквитаюсь со всеми долгами, выплатами и опять заживу свободным человеком. Вот осенью и съездим на Эспальмадор.

— А что нам мешает? — сказал я, потому что сумел убедить себя в том, что он говорит искренне.

В кабачке сидело несколько иностранцев; они громко разговаривали и яростно жестикулировали. В Европе считается, что таким образом общаются именно испанцы, но мне такие что-то не попадались. Какой-то иностранец пил из большого кувшина — раньше такой посуды в Фароле не было. На полке за новенькой стойкой стояли разноцветные бутылки самых разнообразных форм; исчезли старые, чиненые-перечиненые стулья — какие удивительные тени отбрасывали они на солнце! — и на их место поставили новые, обитые невзрачным коричневым дерматином. Русалку убрали, не видно было и рыбаков; пропал вечно хихикавший дурачок, прислуживавший в кабачке, зато появился незнакомый мне буфетчик мрачного вида, с беспокойно бегающими глазами. Цены с прошлого года поднялись втрое.

Алькальд наполнил стаканы «аликанте».

— Есть на свете Муга, и с этим приходится считаться, — сказал он. — Хочешь не хочешь — а нам с ним жить. По-хорошему с ним еще можно договориться, а полезешь на рожон — считай, что тебе конец.

Был он тут у меня недавно: «Вот вам мои деньги, либо берите меня в компаньоны, либо я открываю свое заведение». Что тут делать? С таким конкурентом я и пяти минут не протяну. Пришлось уступить ему сорок девять процентов. Зато я остался главным, и мое слово что-нибудь да значит. Я, например, могу потребовать, чтобы в нашем заведении продавалось только настоящее вино. Вы виделись с Себастьяном?

— Я только что из гостиницы.

— Они там такое вытворяют! Знаете, из всякого гнилья тоже можно сделать вино — не вино, а помои.

Так они покупают его бочками, по полторы песеты литр, разливают в бутылки, наклеивают красивые этикетки и продают уже по двадцать. И с бренди та же картина. На бутылке написано «Хайме Первый», а понять, что ты пьешь, нет возможности.

— А Себастьян об этом знает?

— А то нет. Ему что скажут, то он и делает.

В меню стоит «мерлуза», а подадут тебе акулий хвост под соусом.

— Он сказал, что доработает этот год и уйдет.

— Дом-то не Себастьяна, а Муги. Когда он все выплатит? Вот увидите: приедете сюда на будущий год, а он где был, там и остался. Что потом? Ну, это дело другое. Насчет будущего у меня имеются свои соображения. Но на сегодняшний день дела его плохи — влип наш Себастьян. Чем больше денег он заработает, тем скорей расквитается с Мугой. А честному человеку у Муги делать нечего: с каждой бутылки этого пойла он отчисляет им долю, так что хочешь не хочешь, а возьмешь. Ничего у Себастьяна не выйдет.

Тут раздался шум: пьяные немцы, сидевшие в глубине кабачка, затеяли ссору. Один из них вскочил, другие, схватив его за руки, пытались усадить на место. Утихомирив дебошира, компания весело засмеялась и потребовала еще вина.

— Ну и как вы управляетесь с ними? — спросил я, зная, что алькальд человек необщительный.

— Решаю в уме математические задачки, так что думать мне о них некогда. Есть среди них такие, что трезвыми не бывают. Женщины еще хуже мужчин — суки, одно слово. А так вроде не скажешь.

— Хлопот небось с ними?..

— Напьются — еще полбеды, об этом я и не говорю. Как они на парней наших кидаются! И проблем никаких нет — ночной портье им все устроит. Помните Лару? Все иностранок обхаживает. Жеребец он здоровый, не нам с вами чета. Мне донесли, что ночной портье с каждой получки отдает Ларе 25 песет. А в прошлом году было всего четыре. Все вздорожало. Ума не приложу, стоит ли связываться с полицией? Дело, конечно, противозаконное, да разве в этом суть?

Уберут Лару — другой найдется.

Немец щелкнул пальцами, желая расплатиться, и к нему побежал остролицый буфетчик. Он получил по счету, отсчитал сдачу и замер в ожидании. Затем сгреб в ладонь мелочь, оставленную посетителем. Ни один мускул не дрогнул на его лице — оно оставалось все таким же бесстрастным. Алькальд покачал головой.

— Прошу заметить: мало того, что он, и глазом по моргнув, берет деньги, ему и в голову не приходит сказать спасибо. — Вот до чего мы докатились. Хоть и кормят нас туристы, а мы их не любим. Почему? Да потому, что больно смотреть, во что они нас превращают. Одно лишь меня утешает.

— Что же?

— Долго это не протянется. Это как болезнь, поветрие. В старые времена нас косила чума. Теперь мы страдаем от туристов, но это такая же болезнь, когда нибудь она должна пройти! Вот уже год, как они здесь — и всех нас совратили. В будущем году дела пойдут лучше — мне уже сказали, что отдыхающих ожидается вдвое меньше, чем сейчас. А еще год — и все кончится. Нашла на Мугу такая прихоть — не все же ему свиней откармливать. Год-другой — и все это ему надоест, он придумает что-нибудь новенькое.

Ни одного туриста здесь не останется, и заживем мы, как прежде. Знаете, что я тогда сделаю?

— Приведете кабачок в божеский вид, чтоб все было, как когда-то.

— Угадали, — сказал алькальд. — И стану жить-поживать, горя не зная.

— А где русалка? — спросил я.

— Убрал от греха подальше, — ответил он. — Но каждый день чищу, так что можете не беспокоиться.

Как только Муга от нас уберется, русалочка займет прежнее свое место.

Глава 30

К этому времени иностранцев в Фароле стало столько же, сколько и коренных жителей. В основном это были французы, хотя попадались немцы и скандинавы, а вскоре прибыли и первые англичане. Они разговаривали громче всех, вели себя самым бесцеремонным образом, и, хотя прислуга буквально с ног сбилась, выполняя их прихоти, они остались при твердом убеждении, что все испанцы — лентяи и бездельники.

Все комнаты были заняты туристами, и рабочие возводили фундаменты двух новых гостиниц. После семи не оставалось ни одного свободного места ни в кабачке алькальда, ни в мавританском кафе в конце прибрежной дороги. Вот-вот должно было открыться третье питейное заведение — бар-ресторан. Его построили на месте старого лодочного сарая. Кармелу оттуда все-таки выселили. Хотя с веранды гостиницы и открывался неприглядный вид на дом Кабесаса и груды строительного мусора, гостей это нисколько не смущало: по вечерам здесь было не протолкнуться — танцевали до утра.

Муга заботился о туристах, как курица — о своих цыплятах: они делали, что хотели, и любая их прихоть тут же выполнялась. В Испании все еще действовали ханжеские «Правила поведения в общественных местах», но Муга своей волей их отменил. Обниматься и целоваться в общественных местах запрещалось законом — однако на Фароль он больше не распространялся: когда наступил второй по счету туристский сезон, в лунную ночь нельзя было и шагу ступить, чтобы не натолкнуться на милующиеся парочки — они заполонили все улицы и переулки, сидели в лодках, прятались под баркасами, вытащенными на берег. Полиция объявила кампанию по борьбе с декольте, и из города прибыл изувер в штатском со своим личным портновским метром, но Муге удалось его сплавить. В 1950 году еще действовал закон, запрещающий иностранным гражданам появляться в общественных местах в шортах, если только у них колени не прикрыты носовым платком, но у Муги был свой человек в гражданской гвардии, и он постарался сделать так, чтобы этот закон на Фароль не распространялся. В том же году местную девушку отправили в исправительную колонию, под надзор монахинь: она появилась на пляже в бикини.

Иностранки же могли купаться в чем хотели, даже в костюме Евы, хотя подобное зрелище собирало огромные толпы любопытных.

Сломив сопротивление рыбаков, дон Хайме установил полный контроль над захваченной территорией.

Осенью ему удалось вклиниться в неглубокую оборону; он двинул в прорыв свежие силы, неприятель не выдержал, его части одна за другой стали сдаваться, и фронт развалился — Муга безраздельно завладел берегом. Теперь нанять лодку для прогулки не составляло труда. Некоторым туристам не нравилось, что берег слишком крут и в лодку сесть не так-то легко, другие боялись, что их при посадке захлестнет волной, и Муга срочно запросил правительственных субсидий на строительство пирса. Управление по развитию туризма тут же выделило искомую сумму, и теперь лодки швартовались к причалу. Многое изменилось в жизни рыбаков, но больше всего их огорчил причал, и они с радостью предвкушали тот день и час, когда на море разыграется буря и причал разобьет в щепки. Очередной бури по опыту прошлых лет ждали через два года.

Муга за свой счет перестроил старую бойню, и здесь открыли кафе для рыбаков. Там я встретился с Симоном, пережившим страшный шторм 1922 года; считалось, что общение с ним приносит счастье — он сохранил этот дар, несмотря на все неудачи последних лет. Мы заговорили о беде, постигшей рыбаков. Тягомотная пошла жизнь, сказал он. Туристов катают по морю, возят на берег, показывают виды, которые их могут заинтересовать, а на рыбаков эти красоты нагоняют смертную тоску. Впрочем, не обходится без забавных происшествий. Туристам захотелось погулять по острову, где доживали свои дни сортовские собаки, оставленные здесь на голодную смерть. Озверевшие псы, пожирающие друг друга, накинулись на гуляющих и здорово их покусали. Какая-то девица полезла купаться в одних порточках, и ее в задницу ужалила медуза.

— Вы возите их в свою пещеру? — спросил я.

Симон подумал немного, затем кивнул.

— Теперь она называется Голубой грот. Вода там удивительного цвета — туристам нравится. Я-то не вожу и ни за что не повезу, а другие возят. Волосы дыбом, как об этом подумаешь.

— А рыбу-то еще ловят?

— Да какая это ловля? Одно название, — сказал Симон. — Утешить себя хотят: мы, дескать, все равно останемся рыбаками, что с нами ни делай. У паломосских еще как-то получается совмещать оба занятия, но в Фароле такой номер не проходит: рыба не станет ждать, пока ты обслужишь туристов.

Но в будущем все будет иначе: то, что происходит сейчас, — явление временное, и не следует придавать ему особого значения. Они родились рыбаками — кровь от крови, плоть от плоти древних рыбаков и мореходов, — рыбаками они и останутся. Неведомая стихия бросила их на мель, и надо ждать прилива. А пока не зевай: иностранцы сорят деньгами — так подбери их, по не забывай, что это лишь для того, чтобы с честью выйти из беды. Все решили, что дармовые денежки надо отложить на черный день: купить новую снасть, отладить старые моторы, починить последний из трех разбитых бурей баркасов. И в море выйдут не утлые лодчонки, а несокрушимая армада; рыбаки так и говорили об этом: они вызовут море на поединок и победят его, в сетях их забьется рыба, а уловы будут такие, что даже легкая волна станет захлестывать лодки, перегруженные добычей, к берегам придут огромные косяки сардины. Вот на что пойдут шальные деньги.

Рыбаки не сомневались в том, что все будет именно так, а не иначе.

В очереди за мясом я встретил Кармелу — она стояла передо мной в темно-зеленом костюме, с сумочкой в руке, и не одна, а с какой-то девчонкой, видимо, подручной, — та складывала в сетку кулечки и пакетики. Это меня удивило, мясную лавку было не узнать.

Все сияло чистотой, в стеклянных банках росли цветы, на прилавке затейливо были разложены потроха, рубец аккуратно перевязан тесемочкой, а свиные головы укреплены на специальных подставках. Лавка стала безликой, как налоговое управление. Покупатели уже не совали Мясничихе пакеты с рыбой, надеясь таким образом смягчить ее сердце и получить кусочек получше. Они чинно дожидались своей очереди. Продавец — молодой человек в белоснежном халате — с каменным лицом выносил из холодильника мясо и холеными руками заворачивал выбранный кусок. Исчез запах мяса, который так хорошо мне запомнился. Теперь здесь пахло дезодорантом «Флоралия».

Из лавки мы вышли вместе, и Кармела рассказала мне, что у нее нового. Она работает поварихой в «Морских ветрах», а что стало с лодочным сараем, я и сам видел. Пожалуй, это к лучшему, что ее выселили оттуда, — зимой из-за штормов жить на берегу просто опасно. Теперь у нее своя комната с водопроводом, на кухне ей помогает девчонка, но радости от такой работы мало. Во-первых, иностранцы любят безвкусную пищу, а сготовить такую нелегко. Во-вторых, на кухню присылают всякую дрянь, и надо умудриться обставить все так, чтобы никто не догадался, что заложено в котел. Впрочем, это нетрудно сделать.

Девчонка сгибалась под тяжестью набитой до отказа сетки, а Кармела все рассказывала, до чего ж противны ей люди, для которых она готовит.

— Я вам вот что скажу. Голодный все слопает. Не нравится — закрой глаза. Мне поначалу показалось, что иностранцам нравится острое. А мне и говорят: «В следующий раз в рагу чеснока не клади». Хотелось бы мне знать, что это за рагу такое без чеснока.

— Она сейчас не хромает?

Иностранцы из гостиницы — это не люди, они хуже скотов, им человека оскорбить — проще простого. Они ее бесят. То еда у них остынет, изволь подогревать, то найдут что-нибудь в тарелке — и сразу в крик: «Чем вы нас кормите, немедленно замените!» Особо настырным она потихоньку плюет в тарелку, а если они не успокаиваются и требуют, чтобы им опять заменили, то она зовет кого-нибудь из девчонок, и они плюют вместе.

А в остальном все хорошо. Особенно я порадовался за Розу — ей становилось все лучше, и успехи лечения всех изумляли.

— Она в гостинице? — спросил я.

Нет, туда ей нельзя, но, к счастью, и этот вопрос утрясли. Сейчас Роза в приюте — это даже не приют, а санаторий; там ее лечат хорошие врачи. Лучшего выхода из положения и не придумаешь. Сеньор Муга — сама щедрость, он за все платит и договорился, что раз в две недели ее будут возить в Фигерас проведать девочку.

— Слегка прихрамывает. А в остальном все нормально, вот только с зубами что-то неладно, но это почти незаметно. Врач сказал, что она умна не по годам.

— Ее скоро выпишут?

— Через год. В крайнем случае — через полтора. Время пролетит незаметно. Вот увидите, сударь, когда приедете в следующий раз, Роза уже будет гулять с кавалерами. Чудо, просто чудо. Услышал господь мои молитвы.

Я вспомнил козу:

— А как поживает Астра?

— Астра? Нет больше нашей Астры. Сеньор Муга очень добр, но где ее здесь держать? Об этом и речи не было. Так что пригласили мы друзей и съели Астру на день святого Фирмина. Жаль бедняжку, да ничего не поделаешь. Ели и вас вспоминали.

Я спрашивал всех о доне Альберто, но никто ничего не знал, и я поплелся через поля, надеясь застать его дома. Ставни были закрыты, в углу оконницы воробьи успели свить гнезда, и напрасно я, надсаживая глотку, кричал в дверную щель «Пресвятая дева Мария» — никто не отзывался. Батраков не было видно, и все вокруг поросло огромными лопухами.

Единственным, кто наверняка что-то знал о старике, был дон Игнасио, я заходил к нему утром, но не застал. Я отыскал его в церкви и проводил до дому.

Теперь можно было спокойно ходить по деревне рядом со священником — никто не придавал этому никакого значения. Служанка принесла нам вина, и кошка заковыляла следом за ней, надеясь получить свою порцию. На скамье, которую дон Игнасио приспособил для расчистки и реставрации своих археологических находок, лежала парочка еще незнакомых мне предметов: лоскут почерневшей кожи — фрагмент пояса — и какая-то изъеденная ржавчиной железка в форме ложки — ей, по словам дона Игнасио, не было цены. Муга, похоже, стал более снисходительным в вопросах регламента церковной службы, по крайней мере дон Игнасио теперь мог оставить кого-нибудь за себя и съездить в Ампуриас, где в соленом прибрежном песке скрыто прошлое.

Оказалось, что дон Альберто повез в Мадрид свою престарелую подругу: она заявила, что скоро умрет и хочет окончить свои дни в этом городе. Ее отъезд был обставлен несколько театрально, дон Альберто был тогда в Фигерасе, где намеревался выступить с речью на собрании твердолобых помещиков, решивших положить конец всякому прогрессу, задержать любое развитие, а в первую очередь отразить нашествие туристов. В его отсутствие Глория, которая вот уже лет двадцать не выходила из дома, решила прогуляться. Она прошагала две мили до Сорта, там зашла в кабачок и спросила какого-то вина — о таком здесь не слыхали, — но потом удовлетворилась неизбежным пало. Ее вид поверг всех в трепет, а маленькие дети заплакали: на ней было пурпурное шелковое платье, драгоценности, на голове — диадема (хотя камней в ней почти не осталось), а лицо и руки были густо обсыпаны белоснежной пудрой.

Я вздрогнул. Неужели эту несчастную старуху, вечно сидевшую в своем углу, склонившись над граммофоном, звали Глория? Дон Альберто всегда называл ее la vieja[55], даже когда говорил по-английски.

— Сколько ей было лет? — спросил я.

— Лет 80–85, — ответил дон Игнасио.

Допив пало, она решила расплатиться. Денег у нее не было, и она предложила трактирщику кольцо с рубином. Кто-то сбегал за алькальдом. Тот явился в кабачок и представился даме. Говорят, он встал на одно колено, но дон Игнасио этому не верил. Алькальд пригласил ее к себе, и она с достоинством раскланялась с козами. После этого она пошла по деревне, собирая в садах цветы. За ней на почтительном расстоянии бежала ватага ребятишек.

Когда дон Альберто вернулся, она ждала его с охапкой роз. «Альберто, — сказала она, — мне надоело здесь. Я решила переехать в Мадрид. Отвезите меня».

— Конечно же, дорогая, — сказал он ей. — Но что мы там будем делать?

— Я — умру, — ответила она. — Что вам там делать — решайте сами.

— Я поехал с ними на вокзал, — сказал дон Игнасио. — На ней была шляпка с пером — у вас такие носили при королеве Виктории. Перед самым отправлением она всучила мне какой-то сверток. «Это вам, — сказала она, — на ремонт храма». Там были ассигнации Российской империи. В 1916 на эти тысячи рублей можно было построить два таких храма, как наш.

В молодости она была красива и умна: так по крайней мере говорят. Я сам видел ее портрет в Мадридской галерее. Говорят даже, что у нее был короткий роман с покойным королем. Sic transit gloria mundi[56], — сказал дон Игнасио.

Не думаю, чтобы он решил скаламбурить.

Глава 31

От скуки я занялся рыбной ловлей, но рыбалка была уже не та, что раньше; уловы стали меньше, многие рыбы ушли, цены упали. Изредка в море выходили баркасы, но это была лишь видимость дела — поймать ничего не удавалось; впрочем, теперь для рыбаков это было не главное — артельный труд не давал им забыть свое призвание и потерять смысл жизни, ведь фанатиков, живущих рыбной ловлей, остались считанные единицы. Такие работали в одиночку или на пару. Среди тех, кто не забросил свое ремесло, были мой сосед Хуан и Пухольс, пожиратель крабов. Это были искусные рыбаки. Они жить не могли без моря, и море не только кормило, по и манило их. Однообразие им приедалось, и они, оставив дома постылые сети и переметы, ловили на донку или на свет — браконьерский способ, когда рыбу, идущую на свет фонаря, бьют острогой. Иногда я отправлялся с ними, кое-чему научился, ничего не поймал, но разделял их восторг.

Им было интересно жить. Ничто не мешало им, как и всем прочим, ловить в прибрежных водах, но их влекло дальше — туда, где в неизведанных морских глубинах таилось столько диковинного! Диковинного-то было много, а денег за него платили мало. В море были свои горы, свои ущелья, свои перевалы; Хуан и Пухольс исследовали эту подводную страну, подобно своим предкам, исследовавшим новые континенты.

Сетями и лесами они промеряли дно, и когда удавалось выловить какое-нибудь глубоководное чудовище, радость их не знала границ.

Доходы и всегда-то были невелики, а теперь стали еще меньше. В Фароле ели не всякую рыбу: скаты и угри, например, почему-то считались несъедобными, не говоря уж о неизвестных породах — такую рыбу и даром никто не возьмет. А Хуан и Пухольс ловили рыбу по большей части неизвестную. В кромешной тьме морского дна в глубоких расселинах прятались от эволюции жуткие пучеглазые чудовища с мордами, похожими на бамперы первых автомобилей; они должны были исчезнуть миллионы лет назад. Давление на этих глубинах огромное: деревянные части сетей коробились и раскалывались пополам. Мясо у этих рыб очень жесткое, но из них получается отменная уха, в чем я мог сам убедиться — Кармела, для которой внешний вид пищи не имел никакого значения, не раз покупала для меня рыбу у Пухольса.

Я напросился к Пухольсу в напарники, и он с радостью взял меня: брат его перебрался в Паламос, где стал контрабандистом, а одному ему с такой огромной сетью было не управиться. Перемены, затронувшие весь уклад деревенской жизни, Пухольсу пошли на пользу. Когда-то Знахарь нашел у него туберкулез и прописал есть живых крабов; лекарство оказало побочное действие (по крайней мере он так считал) — возросла его мужская сила. Тратить же ее стало не на кого — Са Кордовеса и Мария-Козочка покинули деревню. Теперь, впрочем, появилось несколько веселых и одиноких дам-северянок, и проблема была разрешена. Несмотря на болезненный вид и впалую грудь, Пухольс был красавцем, и вскоре после моего приезда подцепил хорошенькую шведку, которую часто увозил на какой-нибудь уединенный пляж.

Рассказывая мне об этом, Пухольс рылся в кармане и наконец выудил оттуда маленького краба, оторвал ему лапку и стал сосать, через секунду он поперхнулся, зайдясь в приступе кашля, и ошметки краба полетели во все стороны, попав и на меня.

— Ты и при ней этим занимаешься? — спросил я.

Откашлявшись, Пухольс сунул в рот другую лапку.

— Живых крабов, спрашиваю, ешь?

— А что в этом такого?

— Да женщины народ непонятный, — сказал я. — Мало ли что подумает.

— Она ничего не имеет против, — сказал Пухольс. — Крабы полезны для здоровья, так я ей и объяснил. Она сразу же смекнула, в чем тут соль. Эти иностранные дамочки — народ сообразительный.

Потихоньку Фароль стал привыкать к иностранцам, уважать чужие обычаи и не обращать внимания на то, что чужеземцы сплошь и рядом преступают неписаные законы деревни. Полиция отозвала соглядатаев с портновскими метрами в кармане, а всему личному составу гражданской гвардии было приказано отворачиваться при виде женщины с глубоким декольте или в короткой юбке. Вскоре сложилась ситуация, при которой для иностранцев существовали одни законы, а для испанцев — другие, подобно тому как в других странах есть разные законы для богатых и бедных. Объяснялись, главным образом, жестами: улыбались, хмурились — и оставались друг для друга загадкой. Ни одна из сторон не стремилась к сближению, и всех это устраивало.

Муга неуклонно расширял границы своих владений.

Он далеко шагнул: за бесценок купил поистине бесценный участок — двенадцать тысяч квадратных метров земли между гостиницей и морем. Когда-то здесь стоял пробковый заводик, но звезда его владельцев давно закатилась, он развалился, а на его руинах нашли себе пристанище бесчисленные кошки, деревенские же приспособили этот пустырь под свалку. Кому принадлежит эта земля, в Фароле не имели ни малейшего понятия, но Муга разыскал законных владельцев: оказалось, что в Фигерасе живут брат с сестрой — старики, уехавшие из Фароля лет пятьдесят назад. Они и понятия не имели, что являются землевладельцами. Люди они были простые, считать умели только до ста, и сумма в 50 000 песет, предложенная Мугой, им ничего не говорила. Пришлось Муге ломать голову, как материализовать абстрактную цифру, и в конце концов он додумался: снял со счета 50 000 — все новенькими банкнотами по 25 песет — и в несколько слоев выложил ими пол небольшой комнатки, в которой жили старики. Предложение тут же было принято, пригнали бульдозеры, расчистили захламленный пустырь, представили на рассмотрение планы строительства отеля с бассейном и торговым центром. Вопрос должен был решиться в течение месяца.

Теперь под пятой Муги оказалось две трети Фароля, от него зависела жизнь девяти десятых его жителей, и лишь одна досадная неудача постигла его: так и не удалось купить и снести уродливый сарай Кабесаса, который тот называл своим домом. Это нелепое строение, похожее на армейскую казарму, бельмом на глазу выделялось среди чистеньких гостиничных домиков. Хуже того, Кабесас совсем выжил из ума и пустил к себе цыган с медведем; они пытались давать представления у него во дворе, но туристов не привлекло искусство дрессировки животных, и они за милю обходили дом Кабесаса; цыгане не сдавались и до поздней ночи горланили песни, мешая гостям спать.

К величайшему удивлению Муги, его прошение отклонили. Оказывается, в прибрежных районах возводить здания повышенной этажности разрешено лишь в том случае, если они не закрывают вид на море из близлежащих жилых построек; в противном же случае для получения разрешения на постройку необходимо согласие всех заинтересованных лиц, какового согласия ими дано не было. Еще больше удивился Муга, когда узнал, что заинтересованным лицом, не давшим согласия, был выживший из ума Кабесас, а жилой постройкой — его дом.

В конце августа по деревне разнеслась ошеломляющая весть: вернулась Митци! Она была одна и остановилась в гостинице. Дня через два я встретил ее у моря: в золотых сандалиях и белом платье она задумчиво бродила по берегу. На нее были устремлены десятки глаз, а кучка молодых рыбаков, у которых теперь времени было хоть отбавляй, тащилась следом, держась на расстоянии. О Митци уже слагались легенды — поговаривали, например, что Муга собирается съездить в Рено, оформить развод со своей женой и жениться на Митци. Но алькальд сказал, что это чушь. Он подошел к ней на улице, поздоровался и спросил, где Клаус.

Она так посмотрела на него, что ему стало не по себе.

Митци из тех людей, сказал алькальд, у которых что на уме, то и на языке. Регистратор в гостинице задал ей тот же вопрос и получил исчерпывающий ответ:

«Не думаю, что мы его когда-нибудь увидим». Разговор с нею произвел на алькальда странное впечатление. В глазах у нее было что-то, не поддающееся описанию. Она околдовала его, порчу навела. Ей велели зайти в полицию, и она рассказала, что в Германии Клаус нашелся, они побыли вместе несколько дней, а потом пути их разошлись.

Митци держалась особняком, избегала шумных сборищ, увеселительных поездок, парадных ужинов, концертов в Сорте, пикников и морских прогулок. Она набрала целую ораву беспризорных котят. Рано утром, когда туристы еще не успевали занять места на пляже, или ближе к вечеру, когда они уходили, Митци неторопливо прохаживалась вдоль кромки воды — через плечо у нее висела сумка, в которой пищали котята.

Домогательства ухажеров отвергались самым решительным образом. Когда Пухольс предложил ей покататься по морю, она посмотрела на него так, что у того тут же отпала охота к морским прогулкам. Если кто-нибудь из тех, кто неотступно следовал за ней, подходил слишком близко, она резко поворачивалась и крыла его по-немецки: «Du bist ein Arschloch»[57], причем в ее устах это звучало не как ругательство, а как простая констатация факта. Стоило ей только появиться со своей сумкой, набитой пищащими котятами, как все окна открывались, прохожие оборачивались и десятки глаз жадно смотрели на нее. Казалось, она околдовала всю деревню. На мой взгляд, она была весьма глупа, и если и было в ней что-то необычное, так это крайняя самоуверенность. Этим-то она и брала деревенских.

Приближалось воскресенье — первое воскресенье после приезда Митци, — и вот тогда интерес к ней вспыхнул с новой силой. Что-то произошло или должно было вот-вот произойти. Ползли слухи, распускались сплетни, строились догадки, но в чем дело — понять было невозможно, толком никто ничего не знал. В воскресенье вечером я пошел в кабачок к алькальду, занял обычное место за столиком на улице, заказал пало и стал наблюдать за началом традиционного гуляния.

Иностранцев в деревне почти не осталось: все были на экскурсии, и для Фароля настал сладостный момент встречи с прошлым. Как и повелось, гуляние начала молодежь, которая разрозненными группами лениво прохаживалась по улице. Через полчаса появилась Бабка с Мясничихой — так на арену выходит матадор: все приготовления закончены и начинается главное.

И тут же перед моими глазами мелькнула белоснежная туника Митци; она шла рядом с Педро, сыном Кабесаса. Идущие за ними умышленно отстали, и Митци с Педро предстали перед глазами деревни в полном одиночестве.

Педро, Папенькин Сынок, раньше был мне неинтересен, и я не обращал на него особого внимания. Теперь же я хорошенько рассмотрел его. Парень, несмотря на некоторую придурковатость, был красив — пухлогубый, курчавый, с задумчивым выражением лица, таким же, как у Митци. Они шли по улице, ни на кого не глядя; они не произнесли ни слова и даже ни разу не посмотрели друг на друга. У церкви повернули назад: кругом царила мертвая тишина — казалось, на всех напал столбняк. Дойдя до конца улицы, они исчезли. Побежали за Кабесасом, но он пришел слишком поздно — их уже не было.

На следующее утро Митци и Педро уехали из Фароля в неизвестном направлении. Кабесас, одетый в траур, явился к алькальду, чтобы, как положено, изложить все обстоятельства, сопутствовавшие неожиданному отъезду сына. С ним был Тиберио Лара, единственный приятель Педро. Кабесас рассказал алькальду, что накануне вечером они с сыном сильно повздорили. Он обругал его за то, что тот путается с иностранной шлюхой. К тому же в деле с Клаусом далеко не все ясно. Что он собирается делать? И Педро сказал, что уезжает, а куда — не знает сам. Кабесас стал его отговаривать: «Куда ты поедешь без денег?

Я тебе денег дать не могу. Кроме дома, у меня ничего нет, и завтра же этот дом будет твоим. Мы пойдем в контору, и я перепишу его на твое имя». Педро сказал, что они с Митци уезжают, это дело решенное.

Дом с собой не возьмешь, так что он ему не нужен.

А возьмет он одну лишь гитару. Он выучился у цыган играть на гитаре, и это искусство его и сгубило, утверждал Кабесас. Лара со слов Педро сообщил только, что немка вернулась за ним, и они отсюда уедут, и ничто не сможет разлучить их.

Кабесас был спокоен и, казалось, смирился с потерей. Это насторожило алькальда. Изложив суть дела, Кабесас спросил его, нет ли огоньку. Алькальд проводил его на кухню, где в камельке теплился огонь.

Кабесас попросил у алькальда разрешения сжечь кое-какие личные бумаги. Тот не возражал и убрал с огня котелок. Кабесас достал из кармана пачку документов: свидетельство о рождении, свидетельство о браке и завещание. Он сжег их один за другим. Алькальд налил ему стакан бренди, и тот выпил.

— Ну, все, — сказал он, когда от бумаг остался один пепел. — Теперь я официальный покойник.

— Это еще как сказать, — возразил алькальд. — Да, задал ты нам задачу. Помрешь — что нам делать с твоим домом?

— Что хотите, — сказал Кабесас. — Мне он больше не нужен. Тридцать лет я прожил в пещере и к дому так и не привык. Летом слишком жарко, зимой слишком холодно. В пещере мне было лучше.

Глава 32

Кабачок открывался рано: в половине седьмого алькальд расставлял на улице столики и ждал первых посетителей. Я приходил без четверти семь, садился на свое место, зная, что сейчас алькальд достанет из-под прилавка контрабандный кофе, перемелет зерна в тончайший порошок и приготовит мне великолепный напиток, имеющий, как мне всегда казалось, вкус утренней свежести.

Наступила осень, и природа вновь обрела утраченные за лето краски — на серый лак песка легли желтые матовые пятна, вспыхнули пурпуром рыбацкие лодки. Нещадно палимая солнцем, вылинявшая за долгие месяцы жары водная гладь снова расцветилась зеленым, отмечавшим места, где росла морская трава и бурлили подводные течения.

Принесли кофе, и тонкий его аромат заглушил кондовый запах, которым несло с задворков фарольских домов. Утром для завсегдатаев вроде меня выносили старые стулья, отбрасывающие на солнце причудливые ажурные тени. Появилось несколько деревенских, они лениво плелись по улице, вяло переговариваясь, как будто еще не совсем проснулись. Стали выносить клетки с канарейками, накрытые сплетенными из травы циновками. На берегу было тише, чем когда-то в рассветные часы. А ведь еще год назад в этот час Мария-Козочка с зонтиком в руке — каждый день новым! — гнала своих коз в скалы, где на крошечных террасках росла худосочная трава. Еще год назад в этот час с моря возвращались лодки, и рыбаки развешивали сети на просушку. Теперь ритм жизни рыбаков изменился: ночью они спали, днем работали. Работа была несложная, и прошли те времена, когда рыбак в изнеможении валился на кровать, чтобы, проснувшись, вновь испытать прилив сил и энергии. Привыкнуть к новому распорядку было нелегко. В то утро я вдруг обратил внимание, что кошек в деревне поубавилось, и вспомнил, что ходят слухи, будто по ночам здесь орудует команда живодеров.

В четверть восьмого — может, чуть позже — звякнул церковный колокол, а через несколько минут из храма вышел дон Игнасио и направился домой, выполнив на сегодня свой пастырский долг. Все смолкло, и лишь шум прибоя врывался в наступившую тишину.

Затем я услышал тарахтенье мотоцикла — это был «левис» дона Альберто, его нельзя было спутать ни с какой другой машиной. Вот он показался из-за поворота.

Дон Альберто сидел на нем, как петух на насесте, — издалека его машина походила на игрушку из детского «Конструктора».

Он затормозил в нескольких ярдах от дверей, слез и подсел за мой столик. «Так и знал, что найду вас здесь, — сказал он. — Я вчера только приехал». Руки у него тряслись, но это с ним всегда бывало после тряски на старой развалюхе с двухтактным двигателем, а в остальном он выглядел великолепно.

— Как здоровье Глории, дон Альберто?

Алькальд принес ему кофе. Дон Альберто сделал маленький глоток, и от его прикосновения на чашке осталось черное пятнышко. Он посмаковал кофе и поставил чашку так, что солнечные зайчики весело заиграли на ее блестящей поверхности.

— Мы ездили в Мадрид, — сказал он.

— Я знаю.

— Это была ее идея, но все сложилось крайне удачно. Встряхнулись. Я закис в Сорте, да и она тоже.

Вы знаете Мадрид?

— К сожалению, не приходилось бывать.

— Вам обязательно надо туда съездить. Вы много потеряли. Совсем другая атмосфера. Совсем другой климат. Совсем другой народ. Там цивилизация. Там можно посидеть, выпить, послушать хорошую музыку.

Мадрид освежает душу. Поездка пошла нам на пользу.

Дон Игнасио вскользь упомянул, что здоровье Глории оставляло желать лучшего. Я решил, что старушка вернулась вместе с доном Альберто.

— Нет, в том месяце она умерла. Мы были в театре, а на обратном пути в такси у нее случился сердечный приступ.

— Извините, — сказал я. — Примите мои соболезнования.

— Когда мы уезжали, она чувствовала себя неважно, но в Мадриде ей стало значительно лучше. Дело в том, что мы зажились на этом свете. Говорим, суетимся, а сил у нас больше нет. Ее час пробил.

Я кивнул. Как должны были быть страшны те мрачные годы, которые несчастная старуха провела в ожидании смерти! Жалость захлестнула мое сердце.

— Никогда не мог себе представить, что la vieja покинет этот мир, — сказал дои Альберто. — Мне трудно свыкнуться с мыслью, что ее больше нет. Я стал вспоминать свою жизнь и понял, что в этом мире важно, а без чего можно обойтись. Взять хотя бы мою землю. Я не владелец, я всего лишь управляющий.

Ведь на самом-то деле она мне не принадлежит. Разве горы, реки, деревья могут кому-нибудь принадлежать?

Скорей всего, наоборот: я принадлежу земле. Почти всю мою жизнь на меня работали, я всего лишь надсмотрщик. Так пусть же люди, гнувшие на меня спину, встанут на ноги. Пусть они почувствуют себя людьми, подумал я. И тут же созрело решение. Помните тех семерых пеонов, с которыми я разговаривал, когда вы были у меня в гостях?

— Прекрасно помню.

— Они всегда стояли за меня, подумал я. Почему бы не отдать им землю? Наверняка они будут рады получить ее, а я буду рад от нее избавиться. В Мадриде я пошел к лучшему юристу посоветоваться, как это лучше оформить, и кое-что мы уже сделали. Вы не поверите, как трудно передать кому-нибудь свою землю. Такая волокита! Вы в последнее время не были у моего дома?

— Недели две назад я был у вас в имении, хотел узнать, нет ли каких новостей. Мне показалось, что дома никого не было.

— Вам не показалось, — сказал дон Альберто, — там действительно никого не было. Я оставил дом на управляющего, а он не удосужился даже зайти туда.

Мои батраки требуют, чтобы им отдельно платили за расчистку земли и рытье канав, за пахоту, за сев, за подрезку лозы, за опрыскивание винограда, — и управляющий платит. Он платит за семена, которые не были посеяны, за установку насоса у источника, который давно пересох, за лечение скота, которого у меня нет.

Да за те деньги, что я заплатил ветеринару, можно сделать прививки всем коровам в провинции!

— Да это же издевательство!

— Не знаю почему, но мои батраки решили, что я больше не вернусь. Возможно, кто-то пустил такой слух. И надо же мне было приехать именно в тот момент, когда два моих батрака ломали пристройку и вывозили камень. Когда я спросил, что они делают, они ответили: «Все равно здесь все разваливается».

— И что вы собираетесь предпринять, дон Альберто? — спросил я.

— Ровным счетом ничего, — сказал он. — И они это знают. Бедняки по своей природе — люди честные. Это вам не богачи. Здешний народ всегда был жестоким, жадным, склочным, но — честным. Его совратили.

Оглянитесь — кругом одно жулье. Дух мошенничества витает, в воздухе. Это раньше мошенники прятались по темным углам. Теперь мошенничество — обычное явление. Теперь мошенник — уважаемый человек. Как можно обвинять батраков в мошенничестве, когда все кругом — мошенники? Сейчас они копают картошку на полях Муги, а я остался с 200 кабальериями земли, которая мне не нужна и которую мне некому отдать.

— Еще не все потеряно. Наймите людей в Фигерасе, займитесь механизацией.

— И речи об этом быть не может, — сказал дон Альберто. — Пусть уж все идет прахом. Когда мои предки завладели этой землей — неважно, как это им удалось, — здесь был райский уголок. Трудно восстановить здесь все, как было, на это уйдут десятилетия, а может, и больше — уж слишком много деревьев порубили. Пусть здесь будет заповедник, что угодно, но картошку на этой земле сажать не будут! Когда был жив мой отец, в горах водились косули. Вдруг они вернутся?

На стол вспорхнули нахальные воробьи, дон Альберто насыпал им крошек и с любовью смотрел, как они клюют. День разгорался. В соседней лавке хозяин, гремя засовами, открывал дверь: вот он вынес на улицу столик и стал устанавливать на нем чучела пиренейской ласки — память об Испании; туристы брали их нарасхват. Похоже, в меху завелась моль — хозяин долго выколачивал каждое чучело о край стола, дул против шерсти; закончив дезинфекцию, стал тщательно прикручивать чучела зверьков к суку, который был прибит к столу — у ласок получался очень хищный вид. Налево от нас была мясная лавка. Мясничиха открыла ставни; на витрине были выставлены гипсовые тушки поросят с аккуратно перерезанным и ярко раскрашенным горлом. Проехала на новеньком, изукрашенном флажками, фонариками и прочей дребеденью велосипеде озабоченная Франсеска, жена Хуана.

В Фигерасе она ходила в школу, где выучилась читать и считать, а работала счетоводом в гостинице, ведь, кроме нее, никто в деревне арифметики не знал. За Франсеской вприпрыжку бежал Себастьян. Заметив нас, он остановился, торопливо пожал нам руки, шлепнулся на стул, хлопнул в ладоши, подзывая буфетчика, и беспокойно заерзал на месте. Тот куда-то запропастился. Время поджимало, в запасе у Себастьяна были считанные секунды. Видно, сегодня ему кофе не попить. Он вскочил. «Извиняюсь, — сказал он. — Бегу открываться». Затем повернулся ко мне: «Слушай, в воскресенье у меня выходной. Порыбачим?»

Он умчался, чуть не сбив с ног дона Игнасио. Священник подсел за наш столик. Старики расстались только вчера; до поздней ночи вспоминали они старые добрые времена, но утро было такое прекрасное, что думать о прошлом не хотелось. Что может быть лучше настоящего? Теперь в этом никто не сомневался. Конечно же, вспомнили Барроса.

— День нынешний всегда минувшего дня лучше, кто думает не так — тот еретик заблудший, — сказал дон Альберто, и дон Игнасио согласно кивнул.

— Вам не приходит в голову, что мы с вами динозавры? — спросил его дон Альберто. — Живые ископаемые? Мы настолько погрязли в прошлом, что все новое кажется нам химерой. Хорошего мы не замечаем.

Дон Игнасио улыбнулся:

— Пройдут годы, нас с вами уже не будет, и кто-нибудь скажет: «Они жили в золотом веке». Как это у Барроса? «Что в мире истина, что — ложь, ты никогда не разберешь…» Опять я цитирую этого богохульника, да простит мне господь.

Мы передвинули стулья так, чтобы не видать деревни со всеми ее варварскими новшествами. А берег, как всегда осенним утром, играл бесчисленными красками: пылали багрянцем скалы, в легкой дымке серебрились мохнатые сосны, ленивые свинцовые волны накатывались на серый песок.

— А вот и Хуан возвращается, — сказал дон Альберто. — Пойдемте посмотрим, что он там поймал.

Дон Игнасио собрался было с нами, однако передумал. «Совсем забыл, что мне туда нельзя, — сказал он. — Расскажете потом, как у него дела».

Мы с доном Альберто пошли на берег. Пока переходили дорогу, пока перелезали стену — все дело рук Муги, — Хуан уже вытащил лодку и выгрузил улов.

Он заметил нас и помахал рукой.

— Что-то утром тебя не видно было, — сказал он.

— Извини, проспал. Завтра приду.

Рыба была разложена в корзинках, как отшлифованные, чистейшей воды драгоценности на витрине ювелирного магазина. Удача любит смелых. Хуан опять выходил в открытое море, и рыба была из «дырки», глубоководной расселины. Цвета были глубокие, насыщенные, темных оттенков — синий, желтый и красный. У рыбин были собачьи и бычьи головы. Они были ужасны, в кошмарном сне такого не увидишь, таращили огромные глаза, вылезавшие из орбит под давлением многометровой толщи воды. Из открытых ртов тоненькой струйкой текла черная кровь.

— Теперь их никто не покупает, — сказал Хуан. — Иностранцы разбегаются при одном их виде.

— Что ж ты с ними будешь делать? — спросил дон Альберто.

— Раздам друзьям. Берите.

— Спасибо, мне ни к чему, я ем совсем мало. Зачем же ты рыбачишь, если тебе никто не платит?

— Чтоб не отвыкать. В будущем мне это еще пригодится, — объяснил ему Хуан.

Через несколько минут мы вернулись к дону Игнасио, и дон Альберто передал ему слова рыбака.

— Когда он начал говорить о грядущих хороших временах, я с трудом сдержался, чтобы не сказать: не жди ничего, хорошие времена уже настали.

— И правильно сделали, что сдержались, — сказал священник. — Иногда необходимо верить в абсурдное. Смерть иллюзий рождает надежду. А у Хуана такое же право на надежду, как у нас на смирение.

•

Издательство «Прогресс»

ВЫШЛА В СВЕТ

ВИДАЛ Г. 1876: Роман. Пер. с англ.

«1876» — вторая книга тетралогии американского писателя Гора Видала (р. 1925); первый роман, «Вице-президент Бэрр», вышел в издательстве «Прогресс» в 1977 году.

В новом историко-документальном романе о 100-летии США автор с присущей ему достоверностью и сарказмом запечатлел размах коррупции, рассказав о самых грязных в истории страны президентских выборах 1876 г.

Рекомендуется широкому кругу читателей.

Издательство «Прогресс»

ВЫШЛА В СВЕТ

ГРИН Г. Тихий американец. Политический роман.

Роман известного английского писателя Грэма Грина (р. 1904) посвящен борьбе вьетнамского народа за национальную независимость. В центре внимания писателя — психологическая драма английского журналиста Фаулера, стремящегося занимать позицию стороннего наблюдателя, и «тихого американца» Пайла, одураченного официальной демагогией правительства США, маскирующей захватническую суть «нового» по методам, но старого по своим целям американского империализма.

Написанный тридцать лет назад, роман не утратил своей злободневности и сегодня.

Издательство «Прогресс»

ВЫШЛА В СВЕТ

«Свобода угнетать…» (Писатели Англии о США): Сборник. Пер. с англ.

В книгу включены путевые заметки, литературные портреты, очерки английских писателей XIX–XX вв. Ч. Диккенса, Э. Троллопа, Р. Стивенсона, О. Уайльда, Р. Киплинга, Г. Уэллса, Дж. Голсуорси, Д. Б. Пристли, П. X. Джонсон, Г. Грина и др. Люди разных политических взглядов и симпатий размышляют о политическом и социальном устройстве, культуре, быте и нравах США, о «философии жизни» страны, принявшей на себя миссию возжечь «факел свободы» и вошедшей в 80-е годы XX века в качестве мирового жандарма.

Рекомендуется широкому кругу читателей.

Примечания

1

Н. Льюис. Зримая тьма. — М.: Воениздат МО СССР, 1963; Вулканы над нами. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1964; От руки брата его. — «Иностранная литература», 1969, № 9-10; День лисицы. — М.: Художественная литература, 1971; Охота в Лагардере (оригинальное название — «Малая война по заказу»). — М.: альманах «Подвиг», Молодая гвардия, 1972, вып. 5; Сицилийский специалист. — М.: Прогресс, 1981; Компания «Гезельшафт», — М.: Молодая гвардия, 1983.

2

Эрнест Хемингуэй. Мадридские шоферы. (Пер. В. Топер).

3

Гевара де ла Серна (Че) (1928–1967) — латиноамериканский революционер, один из руководителей Кубинской революции. (Здесь и далее прим, перев.)

4

«Я буду ждать твоего возвращения» (исп.).

5

Крупное хозяйство латифундистского типа в Латинской Америке.

6

Дольчи, Данило (род. в 1923) — итальянский писатель и общественный деятель.

7

ЗДК (Зарубежный Добровольческий Корпус) — английская благотворительная организация.

8

Древовидное вьющееся растение.

9

Американский торговый концерн.

10

Прерафаэлиты — группа английских художников, скульпторов и писателей XIX в., избравшая своим идеалом «наивное» искусство средних веков и Раннего Возрождения (до Рафаэля).

11

Первое послание Иоанна, 4:16.

12

Второе послание к Тимофею, 3:13,

13

Шуточный народный танец, исполняемый в костюмах героев легенды о Робин Гуде.

14

Древнеиндийский эротический трактат.

15

Новости, экскурсии, вход, выход, стоянка запрещена (исп.).

16

Указ (исп.).

17

Крупный лондонский вокзал.

18

Указ. Дон Альберто Сервера Лопес-и-Балсеян, контр-адмирал флота, глава военного совета Лос-Ремидиоса… (исп.)

19

Шелковая ткань.

20

Савонарола (1452–1498) — флорентийский религиозно-политический деятель, выступал против тирании Медичи.

21

Симон Боливар (1783–1830) — руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке.

22

От Луки, 1: 53.

23

От Иоанна, 11: 26.

24

Ближайшие соратники Че Гевары, члены партизанского отряда, созданного им в Боливии в 1966 г. и разгромленного правительственными войсками при содействии ЦРУ в октябре 1967 г.

25

«Возрождение» (исп.).

26

Его перевели в психушку (исп.).

27

Где находится Росас? (исп.).

28

Вон там (исп.).

29

Пойдемте (исп.).

30

Исход, 20: 8-10.

31

Первое послание к Тимофею, 6: 10.

32

Имеется в виду завоевание Колумбии Испанией в 30-х гг. XVI в.

33

В горах Сьерра-Маэстры группа революционеров во главе с Ф. Кастро создала в 1956 г. партизанский отряд, постепенно превратившийся в Повстанческую армию.

34

Между народная биологическая программа — организация, учрежденная в Вене в 1963 г. для координации исследований в области биологии, в частности адаптации.

35

Старинная мера земли, равная площади, которую лошадь шагом обходит за час (3,863 ара).

36

Индейский вождь в Мексике и в Центральной Америке.

37

От Марка, 18; 6.

38

Город у подножия Пиренеев, излюбленное место паломничества католиков.

39

Сорт пшеницы.

40

Игра слов: «ultramuerte» (исп.) — страшнее смерти.

41

Не работает (исп.).

42

Дамы и господа (исп.).

43

Хлопчатобумажная саржа.

44

От Матфея, 5: 5.

45

Сходный с халвой вид кондитерских изделий.

46

Писарро, Франсиско (1470–1541) — испанский конкистадор, завоеватель Колумбии.

47

«Тебя, Бога, хвалим» (лат.) — начальные слова католической молитвы.

48

ФАИ — Федерация анархистов Испании.

49

Игра слов: в испанском языке «libre» (свободная) и «liebre» (заяц) на слух воспринимаются одинаково.

50

Мелкая испанская монета.

51

Если бог пожелает (исп.).

52

Честное слово! Они, как арабы. Она не позволяют женщинам выходить на улицу! (фр.)

53

Вот черт! Подохнешь от холода (исп.).

54

Парижская уголовная полиция.

55

Старуха (исп.).

56

Так проходит земная слава (лат.).

57

Грубое немецкое ругательство.

Content

Норман Льюис
БЕГСТВО ОТ МРАЧНОГО ЭКВАТОРА. ГОЛОСА СТАРОГО МОРЯ

Художник-публицист и его книги

Бегство от мрачного экватора Flight from a Dark Equator

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Голоса старого моря Voices from the Old Sea

Предисловие

Первое лето

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Второе лето

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Третье лето

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

•

Примечания