Книжная коллекция МК: Авантюрный роман

Эдуард Дидье

ОПАЛОВЫЙ ПЕРСТЕНЬ

Глава I

Сэр Уилки Робертсон, баронет

Был чудесный день, четыре часа пополудни. По Булонскому лесу неспешно катили дорогие экипажи. На бульваре Капуцинок, около Гранд-отеля, медленно прохаживался молодой человек. На вид ему было около двадцати восьми лет, он имел презентабельную наружность и был со вкусом одет. Докуривая сигару, он равнодушно посматривал вокруг. Неожиданно к нему подошел какой-то господин исполинского роста.

— Милостивый государь, — затараторил он; сильный английский акцент выдавал в нем приезжего, — неприлично так пристально смотреть на девушку!

У молодого человека от удивления даже сигара выпала из рук.

— Это вы мне говорите? — спросил он.

— Да, вам.

— Так позвольте выразить вам мое сожаление, — ответил с поклоном молодой человек, — что я не имею чести понимать вас.

— Ах, — сказал колосс, — я знаю, что дурно говорю по-французски. Я англичанин, милостивый государь, сэр Уилки Робертсон, баронет, к вашим услугам.

Молодой человек поклонился с видом, который мог означать: «Очень рад знакомству с таким здоровенным джентльменом, как вы, сэр Робертсон».

— Если я и скверно знаю ваш язык, — продолжал англичанин, — то все же смогу доходчиво объяснить смысл своих слов упрямым молодчикам, подобным вам.

— Правду сказать, было бы неплохо, если бы вы сейчас продемонстрировали ваше умение, милостивый государь.

Англичанин выпрямился и, подыскивая в уме какой-нибудь достойный ответ, стал нетерпеливо поглаживать рыжие бакенбарды, растущие, точно длинные плавники, по обе стороны лица. На вид он больше всего напоминал тюленя.

— Еще раз спрашиваю, милостивый государь, — сказал сэр Уилки, от негодования вытаращив огромные голубые глаза, — с каким намерением вы столь упорно смотрели на ту молодую особу?

— Да на какую?

— На молодую американку: ее волосы — цвета ржи в июле, глаза — зеленые, как море, а что за зубы! Что за цвет лица!.. Почему вы на нее уставились?

— Вы так ее описываете, что я начинаю жалеть, что проглядел такую нимфу.

— Вы ее не видели?

— Нет.

— Вот тут, у Гранд-отеля, она выехала с отцом в коляске… О, она воистину прекрасна!

— Право, я ничего не понимаю и не видел ни дамы, ни коляски.

Англичанин нахмурился. Ему все еще хотелось придать своему образу устрашающий вид и вывести молодчика на чистую воду.

— Тогда что же вы тут делали?

— Только из вежливости к вам как иностранцу, милорд, — ответил тот самым благодушным тоном, — я отвечу на ваш бесцеремонный вопрос. Я пытался вспомнить имя одного американца, назначившего мне свидание в Гранд-отеле.

— Американца?

— Да, богатого плантатора из Луизианы.

— Как его зовут?

— Макдауэл.

— Ага! Значит, вы ее видели!

— Я упомянул о мистере Макдауэле. Что общего…

— Да Макдауэл — отец молодой особы, которую вы так упорно рассматривали. Надеюсь, теперь вы не будете отпираться?!

— Буду. Я по-прежнему не понимаю, о ком речь. Я не заметил даму, о которой вы говорите.

— Нет, вы на нее смотрели!

— Да нет же.

— Да!

— Нет!

— Да-да, да! — крикнул во все горло сэр Уилки.

— Милостивый государь, — не выдержал молодой человек, — не пора ли нам окончить спор?

— С удовольствием!

— Как бы вы поступили в подобном случае у себя, в Лондоне, например, в Гайд-парке?

— Я взял бы и перебросил неугодного мне джентльмена через решетку.

— К сожалению, у нас, во Франции, так не делается.

— Это зависит от темперамента. У вас, я знаю, обмениваются визитными карточками. Держите, вот моя.

В ответ молодой человек подал свою.

— Милорд, — сказал он, — через два часа вас посетят мои секунданты.

— «Мистер Шарль Леконт, горный инженер», — прочел англичанин. — Буду очень рад познакомиться с вашими друзьями.

Они раскланялись. Сэр Уилки двинулся по бульвару, а Шарль Леконт вошел в Гранд-отель.

— Где проживает господин Макдауэл? — спросил он.

Ему указали на девятнадцатый номер на первом этаже. Молодой человек направился к указанному номеру и спросил у отворившего дверь лакея во фраке и белом галстуке, дома ли его хозяин.

— Только что уехали с мисс, — ответил лакей. — Они все дожидались какого-то француза, горного инженера.

— Шарля Леконта? Это я и есть.

— Господин ждал вас с двух до четырех.

— Тут ошибка. В записке, которую я получил, стояло лишь одно время — четыре часа.

Лакей поклонился с видом, означавшим, что он ничем не может помочь.

— Я подожду, когда ваш хозяин назначит мне другой день, — сказал Шарль Леконт и ушел расстроенный.

Отыскать секундантов ему было нетрудно. В Париже жили многие из его товарищей по горному училищу. Вскоре он нашел двоих, охотно взявших на себя эту обязанность. Два часа спустя Шарль Леконт задумчиво ходил взад-вперед по своей комнате на улице Анфер. Думы его были невеселыми. До сегодняшнего дня вся его жизнь заключалась в учебе и работе над собой. Нужно много энергии, усидчивости и силы воли, чтобы на отлично сдать экзамены в политехнической школе и поступить в горное училище. Шарлю Леконту удалось и то и другое.

И вот уже год как он был дипломированным специалистом.

Все годы учебы им руководили только азарт соревнования за лучшие оценки и желание быть первым. Однако порадовать своими успехами Шарлю Леконту было некого: матери он не знал, а отца видел только изредка, да и тот умер задолго до окончания сыном горного училища. Таким образом, Шарль вступил во взрослую жизнь человеком одиноким, имеющим из ценностей разве что диплом. Остатки крошечного отцовского наследства ушли на оплату образования. Как видите, предстоящая завтра дуэль нисколько не тревожила Шарля. Он лишь не мог избавиться от мысли, что в случае смертельного ранения ему даже не с кем будет проститься.

В эту минуту в комнату вошли его секунданты, два добрых, славных молодых человека. «Я ошибаюсь, — подумал Шарль, — я не одинок. У меня есть друзья — товарищи по училищу. У многих нет и этого». И он протянул им обе руки.

— Ну что? — спросил он.

— Дело твое улажено, — ответил один из них. — Ты дерешься завтра в восемь часов утра. Место дуэли — Нижний Медон.

— На чем?

— На шпагах.

— Отлично.

— О мировой мы, конечно, не упоминали, — сказал другой секундант, отличавшийся большой щепетильностью в таких делах.

— То есть мы не были бы против, если бы англичанин сам заикнулся о чем-то подобном, — прибавил первый, более рассудительный, — пойти на мировую в таком пустячном деле лучше всего.

— Да, но англичанин ни слова не сказал, и мы решили сами не начинать.

— Англия обличила во лжи Францию, — засмеялся Шарль Леконт, — это национальная война.

— Да, ты прав! — воскликнул первый секундант.

И троица во все горло запела из «Карла VI»: «Никогда англичанину не царствовать во Франции!» Затем приятели вместе пообедали. Причем предстоящая дуэль служила поводом для многих шуток и смеха. Выходя из-за стола, каждый горел желанием разрубить на мелкие кусочки какого-нибудь встречного англичанина.

Вернувшись домой, Шарль нашел записку от Макдауэла, американского плантатора, сожалевшего о сегодняшнем недоразумении и назначавшего ему прийти завтра в восемь часов утра.

— Вот скверная штука! — сказал Шарль. — Ведь и дуэль моя завтра 6 восемь часов.

Он сейчас же написал Макдауэлу, что не может явиться в условленный час, так как уже договорился на это время по другому делу, которое никак нельзя отложить, и просил плантатора перенести встречу на более позднее время — между двенадцатью и часом. Затем Шарль лег спать и заснул сном праведника.

На следующий день без пяти минут восемь наши приятели явились к месту дуэли. Сэр Робертсон уже был здесь вместе со своими секундантами. У всех троих англичан были недовольные, вытянутые лица: им было досадно, что пришлось слишком рано встать и пренебречь столь важной процедурой, как утреннее чаепитие. Видимо, из-за этого ни один из них не был настроен уладить дело миром. Противники встали на свои места. Дуэль шла по веками утвержденному сценарию. Шарль не без некоторой тревоги оглядел исполинские размеры сэра Уилки: было ясно, что драться предстоит с весьма опасным противником. Однако ловким движением Шарлю удалось ранить англичанина. Тот выронил шпагу. Шарль испугался и побледнел: на секунду ему показалось, что шпага вошла в самое сердце противника.

— Вы серьезно ранены? — с тревогой спросил он.

— Нет, — ответил за дуэлянта подошедший доктор, осматривая рану, — это не страшно. Несколько дней полного покоя — и все будет хорошо.

— Мы можем возобновить дуэль, — перебил эскулапа сэр Робертсон.

— Нет-нет, не нужно! Храни вас Бог! — вскрикнул Шарль. — Я абсолютно удовлетворен. Я следовал кодексу чести и согласился на дуэль из-за пустяков, но возобновлять ее ни за что не стану.

— О! Для этого у меня есть все средства! — заявил, сильно жестикулируя, баронет.

— Милостивый государь!

— Вы прекрасно умеете драться на шпагах. Я это выяснил. Теперь мне хотелось бы знать, как вы управляетесь с пистолетом.

— А если я продемонстрирую, что пробиваю пулей пикового туза на расстоянии двадцати пяти шагов?

— Хвастовство!

— Милорд!

— Ну, предположим, я вам поверю. Но ведь туз и человеческая фигура — большая разница. Целясь в живое существо, даже самый искусный и флегматичный человек может ошибиться в расчете.

— Я не хочу проверять это на вас, милорд.

— Не хотите? Тогда я вас заставлю. Думаю, вы проиграете, потому что у вас взрывной темперамент.

Последние слова были сказаны таким оскорбительным тоном, что Шарль уже хотел резко ответить, но природное великодушие, к счастью, взяло верх, и он только вежливо поклонился, сказав:

— Прощайте, милорд.

— Не прощайте, а до свидания!

Шарль еще раз поклонился. Баронет неистовствовал и разрезал воздух взмахами левой руки.

— Да, до свидания! — вскрикнул он. — О, я вас отыщу, молодой человек. Вы от меня не спрячетесь!

Шарль благоразумно пропустил эти слова мимо ушей и вместе с секундантами пошел прочь.

Дуэль заняла достаточно много времени, поэтому, наспех простившись с друзьями, Шарль побежал в Гранд-отель. От свидания с американцем многое зависело в его жизни. Дело в том, что Макдауэлу требовался горный инженер, который мог бы поехать с ним в Америку для геологических исследований земли, купленной миллионером у самого основания Скалистых гор. Макдауэл не сомневался: там должны быть золотоносные жилы. В случае неудачи инженер получал вознаграждение в десять тысяч франков. Это с лихвой компенсировало все путевые издержки и трудовые затраты. Одним словом, предложение было очень заманчивым, особенно для такого начинающего специалиста, как Шарль.

В отеле молодого человека ждало неприятное известие: ему сказали, что Макдауэл получил из Америки какие-то нехорошие новости и был вынужден срочно ехать. Он отбыл еще утром, в большой спешке и не оставил Шарлю даже записки. «Видимо, мне на роду написано не побывать в Америке», — подумал Шарль. Пришлось покориться судьбе. Хоть и хотел он забыть поскорее о своей неудавшейся поездке, да не очень ему это удалось: кошелек его уже почти совсем опустел. Нужно было срочно искать место службы.

Ему требовался совет дельного человека, и Шарль решился посоветоваться со своим нотариусом, Рошаром. Он был человеком большого ума, но при этом любил хорошую шутку. Даже говоря о деле, Рошар не мог порой удержаться и часто бывал бесцеремонен. Такое поведение ему легко прощали: во-первых, он уже был человеком в летах, а во-вторых, Рошар всегда умел стать другом своих клиентов. Он хорошо знал отца Шарля и отзывался о покойном с добрым чувством. Шарль был привязан к нотариусу: Рошар научил его любить своего отца, к которому раньше молодой человек чувствовал только уважение, очень близкое к страху.

Где-то через неделю Шарль отправился к Рошару.

— А, наконец-то! — сказал старик, грозя ему пальцем. — Я давно уже жду тебя, чтобы побранить.

— Побранить? — удивился Шарль, думая, что нотариус говорит о дуэли (как известно, новости в Париже распространяются быстрее, чем совершаются сами события). — Право, я всячески старался уклониться от этого неприятного дела.

— Неприятное дело?! Хорош! Десять тысяч франков в случае неудачи и целое состояние, если посчастливится найти золотую жилу, — это ты считаешь неприятным делом?

Шарль понял, что ошибся, и начал бормотать какие-то объяснения.

— Как! — вскрикнул старик. — Я нашел для тебя золотого тельца, а ты отказываешься ехать?!

— Я и не думал отказываться.

— Так отчего же ты не в Америке?

— Я не смог встретиться с Макдауэлом. Он самым неожиданным образом уехал из Парижа.

— Только и всего? Ну, так это поправимо! Макдауэл предоставил мне все устроить. Он слышал о тебе много лестного, кроме тех гадостей, которые я ему о тебе наговорил. Ты можешь паковать чемоданы: десять тысяч франков к твоим услугам. Согласен?

— Конечно! Очень благодарен! — вскрикнул обрадованный Шарль.

— Так не теряй времени. Если выехать сегодня вечером, завтра утром уже будешь в Ливерпуле и успеешь к отходу «России» — лучшего Нью-Йоркского парохода. Из Нью-Йорка поедешь в Новый Орлеан.

— Сегодня же еду.

— Обними же меня, дитя мое! Счастливого пути!

На другой день, ближе к вечеру, инженер прибыл в Ливерпуль и выяснил, что «Россия» уже стоит на всех парах и готовится к отплытию. Шарль схватил первый кеб и велел мчаться на пристань. Неожиданно Шарль услышал, как его кто-то окликнул. Молодой человек обернулся и увидел сэра Робертсона.

— Милостивый государь! — сказал баронет, останавливая кеб.

— Простите, милорд, я очень спешу… боюсь опоздать на пристань.

— Ничего, мы поедем вместе, — сказал сэр Уилки, садясь с ним рядом, — и потолкуем по дороге.

К несчастью, в Ливерпуле скверные дороги, а извозчик так гнал лошадей, чтобы поспеть на пароход, что Шарлю и баронету не удалось сказать и двух слов. Вскоре кеб остановился у причала. Корабль еще не ушел, шли последние приготовления: носильщики перетаскивали багаж запоздавших пассажиров.

— Любезнейший, — сказал баронет, дружески взяв Шарля под руку, — вы не забыли, ведь у нас с вами есть еще одно дельце?

— Да послушайте, — с легким нетерпением ответил Шарль, — ведь вы видите, что пароход сейчас уйдет, а я должен на него попасть.

— Куда вы спешите?

— В Америку.

— Отлично, мой милый! Я с вами. В пути мы успеем переговорить с вами обо всем, — заявил баронет, ступая за Шарлем на палубу.

И вовремя: уже через минуту капитан велел отчаливать, убрали мостки, бросили швартовы, державшие пароход у пристани, и «Россия» величественно двинулась к устью Мерси.

Глава II

Столовая на пароходе

Наутро «Россия» причалила в Кинстоуне, на Ирландском берегу, чтобы захватить почту. Все это время сэр Робертсон ничего не говорил Шарлю и как будто забыл о своей странной прихоти, благодаря которой очутился на борту парохода. Но, когда корабль вышел в открытое море, баронет вновь взял Шарля под руку и отвел в сторону для разговора:

— Друг мой, я много думал после нашей дуэли.

— И признаюсь, хорошо делали, милорд, — сказал, улыбаясь, Шарль.

— О, конечно. Я уверен в этом.

— Что же вы надумали?

— Я принял решение, потому и еду с вами на пароходе, — сказал баронет, поглаживая бороду и бакенбарды. — Без ложного стыда вынужден признать, что победа в первой нашей партии осталась за вами, однако, как сказал ваш великий соотечественник, я проиграл сражение, но не войну!

— Так вот к чему привели ваши размышления…

— О да!

— Вы хотите…

— Чтобы вы позволили мне взять реванш.

— Ну уж нет.

— Увидим. А затем я попрошу вас об одной услуге.

— Извольте, все что смогу.

— Об этом после, сначала рассмотрим мое первое предложение.

— Напрасно, я не хочу его принимать.

— Сначала выслушайте, потом уже отказывайтесь. Мы дрались на шпагах, и я признал вас победителем. Теперь очередь за пистолетами. Есть американский способ дуэли на карабинах, но на пароходе это неудобно — пожалуй, ненароком можно и череп снести кому-нибудь из пассажиров.

— Прекрасно. Вот и оставьте свою затею.

— Нет. Видите ли, — продолжил англичанин, — у меня на родине существует прекрасный способ решить наш спор. К сожалению, не всякий француз готов решиться на подобное. Почему-то вы, французы, считаете неприличным для себя принять участие в партии бокса.

Предложение само по себе звучало так забавно, к тому же англичанин сопровождал его такой потешной жестикуляцией, что Шарль расхохотался.

— Дуэль на кулаках! — вскрикнул он. — Отлично! Что за изящный способ решить спор! Как это похоже на англичан!

— Да, конечно, — скромно ответил сэр Уилки. — Но вы ведь не согласитесь? — нерешительно прибавил он.

— Отчего же?

— Но вы же француз!

— Э, сейчас мы с вами не во Франции, — сказал Шарль, — мы на британской территории.

— Конечно, но есть еще одно препятствие.

— Какое?

— Мы с вами в разных весовых категориях. Наше оружие нельзя сравнивать, — сказал сэр Уилки, демонстрируя руки атлета.

— Как знать! — сказал Шарль.

— Так вы согласны? — вскрикнул англичанин, с силой сжимая руки молодого человека. — Ах, мой дорогой, я никогда не забуду вашего благородства. Так вы действительно согласны?

— Согласен, но с одним условием.

— Заранее принимаю его.

— Бокс будет последней нашей дуэлью, независимо от исхода партии.

— Жаль, — вздохнул сэр Уилки, — не имею права вам отказать. Извольте.

И оба стали расхаживать по палубе, как лучшие друзья, обсуждая условия своего оригинального поединка. Решено было, что тот, у кого останется метка от удара, должен будет признать себя побежденным.

«Россия» была очень большим комфортабельным пароходом. По обоим бортам корабля располагались каюты, большей частью двухместные, хотя, как правило, в них вселялись по одному. Столовая имела форму параллелограмма. На противоположных концах столовой стояли буфеты с посудой и стаканами, приспособленные так, чтобы во время сильной качки посуда не разбилась. Эти буфеты были превосходной работы. Одному из них предстоит сыграть важную роль в истории, которую мы сейчас расскажем, оттого мы и упоминаем о них.

Было два часа ночи; всё спало на пароходе тем сном, которым всегда спится на море, где нередки несчастные случаи, и малейший крен корабля вызывает тревогу и испуг. Внутренне пассажиры готовы в любую минуту схватить самые нужные вещи и прыгнуть в спасательную шлюпку. Итак, ночью, посреди глубокой тишины вдруг раздался страшный треск. Мигом все ожило: захлопали двери кают, раздались взволнованные голоса и восклицания, отовсюду из дверей выглядывали испуганные лица, полуодетые фигуры. Когда прошел первый испуг и пассажиры удостоверились, что с пароходом ничего не случилось, начались поиски причины шума. Вскоре она была обнаружена: в одном из буфетов в столовой была проломлена дверца. Разбитая посуда валялась на полу, а посреди осколков сидел какой-то гигант. Кто бы это мог быть?

— Это негр Боб! — воскликнули пассажиры из кают с правой стороны.

Дело было в 1860 году, а в то время вся прислуга американских пароходов состояла из негров. Одного из них, хорошо известного пассажирам своим огромным ростом и веселым характером, звали Боб. Многие стали уверять, что Боб, хлебнув джину, так развеселился, что, когда шел к себе в кубрик, наткнулся на буфет и ненароком проломил его.

— Нет, это не Боб, — решили пассажиры из кают с левой стороны, — это белый человек.

Пока шли споры да пересуды, случилось чудо: гигант, разбивший посуду, повернул голову, и уверявшие, что это негр, увидели перед собой белого, а говорившие, что это белый, увидели негра. Причиной такому оптическому чуду, впрочем, был слабый свет лампы, которая единственная освещала ночью огромную столовую.

Вскоре все разъяснилось: виновник суматохи тяжело поднялся с пола, опираясь на молодого человека, раньше остальных подбежавшего ему помочь.

— Это ничего, господа, — успокоил пассажиров гигант, — я, сэр Уилки Робертсон, имел неловкость упасть, спускаясь с лестницы, и немного испортил буфет.

— Да вы сильно ушиблись, — заметил кто-то из пассажиров.

— О боже! — вскрикнул вдруг баронет, увидев в зеркале огромное темно-синее пятно во всю левую сторону своего лица. — Поздравляю, мистер Шарль Леконт! — прибавил он шепотом, обращаясь к поднявшему его молодому человеку.

— Милорд, милорд! — умоляющим голосом прошептал Шарль в отчаянии.

— Молодецки отделал, и я не жалуюсь.

— Не угодно ли доктора? — осведомился подоспевший буфетчик.

— Благодарю вас, ничего не надо. Извинитесь за меня перед пассажирами, которых я потревожил, и позвольте мне уйти к себе в каюту.

Баронет сделал общий поклон и удалился вместе с Шарлем, дружески пожимая ему руку. Он был совершенно спокоен, как будто ничего и не случилось.

— Ах, я никогда не прощу себе этой ночи! — сказал Шарль, дрожащей рукой доставая из своего дорожного несессера все необходимое для оказания первой помощи и перевязки.

— Да ладно вам! Напротив, вы должны гордиться этим. С первого удара победить лучшего боксера Англии — это просто великолепно!

Пока англичанин восхищался своим синяком, француз осторожно, как женщина, перевязывал ему щеку.

— Не разговаривайте, милорд, прошу вас, — сказал он, закончив дело, — и будьте добры полежать спокойно. К сожалению, удар был сильный.

— Да, хорошо хватил, — улыбаясь, сказал баронет.

— Ах, что я наделал! Лягте, милорд.

И Шарль уложил его как ребенка.

— Ваша правда, — сказал слабым голосом англичанин, — мне, кажется, надо немного уснуть.

— Вы не чувствуете переломов? Зубы целы?

— Э, не стоит думать, что вы совсем убили меня, мой дорогой! Всего-то маленький синячок, — сказал баронет. — Нет, милый друг, ничего! Прощайте! — Сэр Уилки повернулся лицом к стене и захрапел, прошептав еще раз: — Чудесный удар, мой дорогой, просто чудесный! Вы мне его покажете…

Было уже позднее утро, когда баронет проснулся. Шарль всю ночь просидел у его постели.

— А, вы здесь? — сказал англичанин, открывая здоровый глаз. — Очень любезно с вашей стороны.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Шарль, пожав протянутую руку.

— Хорошо, то есть не слишком плохо. Разве что голова немного тяжелая.

— Не вставайте.

— Да, придется. Я не выйду из каюты, пока мое лицо не приобретет свой обычный цвет. Зачем пугать местных дам? Чувствую, мне предстоит серьезно поскучать. Ведь я и двух минут не могу один провести.

— Если позволите, милорд, я составлю вам компанию.

— Если позволю! Я потребую с вас это! Но что за славный удар! И как это вам удалось? Я закрылся левой рукой по всем правилам английского бокса.

— Милорд, ради бога, не напоминайте мне о моей вине! Оставим этот разговор.

— О вашей вине? Я от души ее вам прощаю с одним условием: вы научите меня так же делаться виноватым.

— Извольте. Как вам будет угодно, но давайте сейчас не будем об этом говорить.

Баронет послушался и не упоминал больше о ночном происшествии. Но стоило только Шарлю увлечься чтением или просто засмотреться на море, англичанин начинал быстро вертеть кулаками и наносить удары какому-то невидимому сопернику. Можно было сделать вывод, что он постоянно думает о том, каким образом Шарль ударил его. Мужчины совершенно помирились, и Шарль охотно разделял невольное заточение англичанина. Скажем больше: Шарль чувствовал большую симпатию к своему недавнему противнику.

Когда сэр Уилки наконец поправился, они пришли в столовую вдвоем. Однако, несмотря на природное добродушие баронета, он все же с ненавистью покосился на знаменитый буфет и не захотел долго оставаться в комнате, где он потерпел такое обидное для англичанина поражение.

— Не пройтись ли нам по палубе? — сказал он. — Я жажду подышать чистым воздухом.

— Пойдемте, — ответил Шарль.

Друзья поднялись наверх. К этому времени пароход уже подплывал к Новой Земле. Погода изменилась: ветер посвежел, море сильно рябилось, на палубе практически не было видно людей. Остались лишь те немногие, кто уже привык к морской непогоде. Молодые люди сели подальше от всех.

— Вы мне еще не сказали, зачем едете в Америку, — сказал баронет, хлопнув своего нового приятеля по коленке.

— Я думал, что вы знаете.

— Нет, не знаю.

— Я еду в качестве горного инженера, исследовать золотоносные жилы, которые, говорят, существуют в подошве Скалистых гор.

— Вы едете к Скалистым горам проводить геологические исследования?

— Да.

— Но не на бывшую землю шаенов, по крайней мере?

— Именно туда.

— Вас послало французское правительство?

— Отнюдь. Я еду к одному богатому американскому плантатору из Луизианы.

— Как его фамилия?

— Макдауэл.

— Бог мой! Этого я и боялся!

— Что с вами?

— Да ведь это отец молодой особы, на которую вы тогда так упорно смотрели.

— Милорд, поверите вы мне теперь, если я дам честное слово, что не только не видел этой дамы, но даже не подозревал о ее существовании?

— Верю, верю! Вы не видели ее… Но увидите, — жалобно прибавил баронет, помолчав несколько секунд.

— Так что же?

— Ах, милый друг, тогда и с вами случится, что и со всеми, кто только ее видел: вы до беспамятства в нее влюбитесь.

— О! — засмеялся Шарль. — Не бойтесь, я так быстро не воспламеняюсь.

— Ах, друг мой, до знакомства с ней и я думал, что у меня железное сердце, — сказал, вздохнув, колосс. — Как-то по дороге из Дувра в Кале мне случилось сидеть возле одного американского семейства. Общий знакомый представил меня, и я увидел мисс Нэнси Макдауэл, и… и…

— И что?

— С тех пор я ее раб… и самый несчастный человек на свете.

— Разве ваше предложение не приняли?

— Что вы! Я и не смел сделать его. Женщины в этом отношении ужасно прозорливы, а мисс Нэнси прехитрая. Она наверняка угадала мою тайну. В Париже, в Гранд-отеле, я, входя к ним, всегда вот так на нее смотрел. — Сэр Робертсон заворочал своими огромными глазами навыкате с таким наивно-комичным видом, что Шарль закусил губы, боясь расхохотаться.

— Но почему же вы решили, что ваше предложение не примут, если даже не намекнули о своих чувствах девушке? — спросил Шарль.

— Повторяю вам, у меня духу не хватило. Кроме того, прежде чем признаться мисс Нэнси, я хотел получить согласие ее отца, но никак не мог найти друга, который мог бы попросить для меня у Макдауэла руки его дочери.

— Если хотите, милорд, я буду для вас таким другом.

— Ах, мой милый! — воскликнул баронет, хватая Шарля за обе руки. — Неужели вы сможете оказать мне эту услугу?

— Вы сомневаетесь?

Однако радость быстро покинула лицо баронета, и он снова стал печален.

— Нет, — уныло ответил он, — это невозможно.

— Отчего?

— Вы непременно не устоите против блеска темных глаз мисс Нэнси.

— Больше ничего?

— А разве этого мало?

— Так даю вам слово, баронет, быть вашим ходатаем перед Макдауэлом.

— Ах, друг мой! — вскрикнул англичанин и кинулся к Шарлю с объятиями. — Ах, что вы за человек! А я все бранил французов!

— Так решено?

— Решено, но прежде я должен все вам рассказать, чтобы вы знали, какие трудности ждут нас в этом деле. Откровенно говоря, я боюсь, что мисс Нэнси может быть невестой брата второй миссис Макдауэл.

— А! Макдауэл женат второй раз?

— Да. На женщине почти одних лет с его дочерью. Вот в двух словах история его первого и второго браков: когда Макдауэл женился первый раз, ему уже было за сорок, и к этому времени он обладал солидным, если не сказать колоссальным, состоянием. Спустя четыре года он овдовел. На руках у него осталось прелестное дитя — трехлетняя Нэнси. Мужчина дал себе слово посвятить жизнь своей милой дочери. Долгие годы его слово было незыблемо. Но вот ему стукнуло шестьдесят, и пришла любовь. Как мальчишка, он влюбился в дочь трагически погибшего плантатора. Имение несчастного было разграблено племенем сиу, а сам он был убит. За что? За то, что, будучи индейцем по крови, он принял цивилизацию белых людей и решил жить по ее правилам. По мнению индейцев, он пал очень низко. У трагически погибшего плантатора остались двадцатилетняя дочь и восемнадцатилетний сын. Эта ли печальная история произвела впечатление на Макдауэла, или красота девушки вскружила ему голову, только он женился на ней, несмотря на старания друзей и близких удержать его от необдуманного шага.

Вторая жена миллионера оказалась женщиной гордой и жесткой. За обликом леди скрывался дикий, необузданный нрав народа, чья кровь текла в жилах ее отца и ее самой. Она вздумала распоряжаться жизнью и судьбой мисс Нэнси, но это ей не удалось: мисс Нэнси — высокая натура и никому не позволит распоряжаться собой. Тогда мачеха сменила тактику: стала ласкова с девушкой, всячески ей льстила, но и этот план не удался.

Зато второй миссис Макдауэл удалось ввести в дом мужа своего брата. Этот молодчик — самый пустой фанфарон, каких я когда-нибудь видел. Не думаю, чтобы он мог понравиться такой образованной и здравомыслящей девушке, как мисс Нэнси. Но мачеха вбила себе в голову женить его на падчерице. Макдауэл оказался не так тверд, как дочь, он не может противиться жене, и, возможно, в скором времени бедная девушка покорится воле отца или уже покорилась…

— Мы постараемся этого не допустить, баронет.

— На вас я полагаюсь больше, чем на себя, — сказал колосс с таким смирением, что оно до глубины души тронуло его нового друга.

— Меня только одно удивляет во всем этом, — сказал Шарль, — отчего вы не уехали из Парижа вместе с семьей Макдауэл?

— Во-первых, — сказал баронет, вдруг перестав вздыхать и разразившись громким смехом, — вы же сами отняли у меня эту возможность на несколько дней! Вспомните о моем ранении. А во-вторых… Здесь тоже целая история, которую я вам когда-нибудь поведаю, а теперь скажу лишь, что владею огромным богатством. Около тридцати тысяч фунтов стерлингов.

— Неужели?

— Да. Мой отец умер в Австралии. Эти деньги были у него на сохранении. Отец поручил мне отыскать их законного хозяина, француза, графа Ренневиля или его наследников, и вернуть им вверенные средства. Не очень скучный рассказ получается?

— Нисколько.

— Я уже подхожу к развязке. Два года я искал этого графа и никак не мог найти. Наконец, в тот самый день, когда мы с вами встретились, я получил сведения, что какой-то граф Ренневиль долгое время жил в окрестностях Кадебека, маленького городка в Нормандии. Это была последняя надежда, потому что я уже изъездил Францию вдоль и поперек. На мои бесчисленные объявления в газетах являлись самозванцы всех мастей, которым очень хотелось заполучить тридцать тысяч фунтов стерлингов, но ни один не мог доказать, что имеет право на имя и титул Ренневилей. Как только я оправился от ранения, то тут же поехал в Кадебек, на родину Ренневилей. Оказалось, что они действительно с незапамятных времен жили в Нормандии, но уже лет тридцать как последний из них разорился и уехал, продав немногое, что у него оставалось. С тех пор о нем не было больше ни слуху ни духу.

Видя, что все поиски бесполезны, я вернулся в Англию и уже совсем было собрался ехать в Америку, как мы с вами встретились в Ливерпуле. В это время я искал какой-нибудь американский пароход. Благодаря вам поездка моя ускорилась и стала намного интереснее, чем я ожидал. Вот и все.

— Милорд, вы меня так заинтересовали, что я хотел бы послушать всю историю целиком.

— Мы к ней еще вернемся. А пока, пожалуйста, оставим церемонные эпитеты, и пусть я буду для вас Уилки, а вы для меня Шарль. Согласны?

— С удовольствием.

— Пойдемте же обедать, милый друг. Морской воздух будит во мне волчий аппетит. Недурно было бы распить несколько бутылок в честь нашей дружбы.

— И будущей свадьбы мисс Нэнси Макдауэл и сэра Уилки Робертсона.

— Ах, Шарль, если бы ваши слова оказались правдой.

— Не теряйте надежды.

— Все равно, что бы ни случилось, наша дружба останется неизменной.

Глава III

Плантация в Луизиане

Выехав из Нового Орлеана и поднимаясь по Миссисипи, путешественник видит себя сначала посреди унылого однообразия дельты реки. Бесконечные луга, или скорее болота, состоящие из песка и ила, тянутся по берегам устья. Часто они расположены ниже уровня реки и отделяются от нее плотиной. Миссисипи — река своенравная, во время полноводья все сметает на своем пути. Но человек научился укрощать ее буйный нрав. Во время убыли каналы, прорытые самой рекой, засыпались, и реке приходилось пробивать себе новые пути. Таким образом, устья Миссисипи каждый год изменяются по прихоти волн.

Разрабатывать такую изменчивую почву невозможно, поэтому дельта имеет очень непривлекательный вид. На юго-востоке расположилась жалкая деревенька, находящаяся ниже уровня реки и даже моря. Деревня, если это поселение можно так назвать, состоит примерно из двадцати домиков. Почти все они пусты: желтая лихорадка унесла жизни практически всех жителей. Тропинками между хижинами служат доски или стволы деревьев, переброшенные через ил и воду, иначе не пройти — ноги тут же увязнут в песке и тине.

Однако стоит пароходу миновать это грустное место, как природа словно по мановению волшебной палочки расцветает: со всех сторон появляется пышная тропическая растительность, утомленный однообразием дельты глаз отдыхает на сплошной массе зелени всевозможных оттенков, испещренной пунцовыми и золотыми искрами. Отовсюду доносится чудесный аромат цветов, кругом щебечут птицы. То там, то тут виднеются роскошные виллы, окруженные сказочными садами, где разнообразные цветы и фрукты перемешиваются меж собой так, что не различить, на каком именно кусте или дереве они растут.

Затем взорам путешественников предстали богатые плантации, каждый год высылающие на европейские рынки миллионы тюков хлопка. Между ними особенно известна та, что расположена на левом берегу реки. При ней есть небольшая пристань, с которой всегда грузятся два-три парохода.

Эта плантация считалась самой богатой в Луизиане, она принадлежала Макдауэлу. Недалеко от реки тянулись длинные ряды строений, похожих на бараки. Это хижины негров, работавших на плантации. Дома самого владельца не видно. К вилле ведет длинная аллея, слегка поднимавшаяся в гору от берега Миссисипи и терявшаяся в роще из апельсиновых и лимонных деревьев. За рощей, высаженной для защиты жителей дома от палящего солнца и знойных южных ветров, скрывается прехорошенький замок. Его построил какой-то французский колонист, потому что строение было стиля Людовика XIII — с башенками по углам и полностью из красного кирпича. Только веранда, окружавшая дом, немного портила вид, но это с лихвой компенсировалось зеленью страстоцвета, густо обвивавшего колонны, и его ярко-пунцовыми цветами с белыми тычинками.

По веранде расхаживал маленький, проворный старичок. Он беспрестанно поворачивался то в ту, то в другую сторону, надевал, снимал и опять надевал перчатки, одним словом, выказывал сильное нетерпение. Это был владелец плантации Макдауэл. Он никак не мог примириться с простотой и непринужденностью американских нравов. Вот и сейчас, во фраке и белом галстуке, он ждал звонка к обеду, точно какой-нибудь английский вельможа, поджидающий гостей, чтобы вести их в столовую.

— А, наконец-то! — вскрикнул он, увидев приближавшуюся к нему молодую женщину в вечернем наряде. — Поздравляю, милая Сара, это платье сшито с большим вкусом.

— В самом деле? — жеманно ответила та. — А мне кажется, что я просто на себя не похожа.

— Признайся лучше, что хочешь вскружить гостям головы.

— О! Да не ревность ли это? Успокойся: баронет занят другим, а француз… Позволь своей жене считать, что его просто не существует. Человек, который всю жизнь только и делает, что рассматривает камни… Фи!

— Горный инженер, душа моя, — ответил старик. — Впрочем, ты вполне уверена, что господин Леконт действительно тот, за кого себя выдает?

— А кто же?

— Хе-хе-хе! — лукаво усмехнулся старик. — Увидим, увидим.

Он потирал себе руки. В эту минуту на противоположном конце веранды послышался сильный шум, но из-за колонны ничего не было видно. Какой-то мужчина раскатисто хохотал, а молодой, звонкий девичий голосок испуганно кричал:

— Остановите… ради бога, остановите его!

— Что такое, Гарри? — спросила подошедшая на шум миссис Макдауэл.

К ней бросилась чудесной красоты девушка. Ее прическа была растрепана, глаза горели, и сама она тяжело дышала.

— О, это ужасно! — сказала она. — Если бы вы знали… Ваш брат…

— Что же он сделал, милая Нэнси? — спросил мистер Макдауэл.

— Ах, папа! Он… он…

Девушка не смогла договорить и указала на увитую зеленью колонну. Над ней тревожно кружились две крохотные птицы, сверкая на солнце огненными горлышками и изумрудными крыльями.

— Ну, что же? Неужели эти бедные птички так напугали мою Нэнси? — сказал, улыбаясь, Макдауэл.

Молодой человек, ободренный этой улыбкой, засмеялся еще громче. Нэнси умоляюще поглядела на отца.

— Да вы посмотрите! — сказала она. — Ах, противный, он сейчас подползет к гнезду!..

Миссис Макдауэл быстрее разобралась, в чем дело. В свернутом листе страстоцвета было скрыто от посторонних глаз микроскопическое гнездышко птицы-мухи[1], сделанное из стебельков мха и выложенное легким пушком хлопка. В гнезде было три птенчика. К ним медленно полз огромный, с кулак величиной, паук-птицеед. Мать и отец отчаянно кричали, не имея возможности защитить своих крох. Мать, уцепившись за листок над гнездом, как щитом, прикрывала птенчиков своими крыльями. Отец с сердито поднятыми дыбом перьями уже не раз пробовал отогнать врага, но у него ничего не получалось. Эта неравная борьба крошечных птичек со страшным пауком, которая заставила бы сжалиться самое черствое сердце, в Гарри Палмере рождала лишь дьявольский смех.

Поняв, в чем дело, Макдауэл выхватил у молодого человека палку и разом убил паука. Пока старик всячески утешал дочь, показывая ей на хорошеньких птичек, успокоившихся и вернувшихся в гнездо, жена его выговаривала брату, отведя того на другой конец веранды.

— Гарри, ты непозволительно ведешь себя. Кто поверит, что тебе скоро двадцать четыре года?

— Уж и посмеяться нельзя! — возмутился Гарри. — Неужели ты думаешь, что мне тут весело? Скука смертная. Нет ничего забавного. Ах, да, впрочем, твой муж!..

— Молчи! Я тебя послала в Париж, чтобы ты получил достойное образование, а ты вернулся оттуда еще хуже, чем уехал.

Молодой человек надулся как избалованный ребенок.

— Ну, сестрица, не сердись, — сказал он, ласкаясь к ней.

— Поди прочь! Ты непозволительно ведешь себя, говорю тебе это еще раз, — сказала миссис Макдауэл.

Однако Гарри хорошо знал, что сестра никогда на него долго не сердится. Эта гордая, властолюбивая, зачастую заносчивая со всеми женщина была безвольна перед ним, как мать перед своим последним ребенком. Если она иногда и бранила Гарри, он легко завоевывал ее доверие какой-нибудь шуткой или веселым рассказом. На этот раз молодой человек принялся изображать известного в те времена комического актера. Мадам Макдауэл едва сдержала улыбку. Гарри казался ей очень умным.

— Злой мальчишка! — уже ласково сказала она.

— Объявляем перемирие? — спросил Гарри, обрадованный тем, как легко ему удалось вновь завоевать расположение сестры.

— Ступай оденься. У нас гости, а ты знаешь, мистер Макдауэл не любит, когда ты садишься за стол в жилетке.

— Строгий, но справедливый старец! — напыщенно сказал молодой человек.

— Гарри!

— Иду-иду!

Гарри прожил в Париже три года. И нельзя сказать, что эта жизнь не пошла ему на пользу: он до тонкостей изучил французский язык и умел ввернуть в разговор живописные выражения, которые были в ходу у парижской молодежи.

Когда мадам Макдауэл опять подошла к мужу, мисс Нэнси уже удалилась. Но старик все еще не хотел успокаиваться: у него были свои причины демонстрировать раздражение. Мы знаем, что жена держала его в ежовых рукавицах и сумела заставить мужа дать обещание исполнить ее заветную мечту. Мистер Макдауэл уже пообещал Гарри руку прекрасной Нэнси, о чем, несомненно, горячо сожалел. Теперь старик хватался за каждый удобный случай, чтобы взять назад свое обещание. Его тайной мечтой было выйти из-под контроля жены, и он даже предпринимал ряд попыток, чтобы осуществить задуманное, однако, как всякая слабая натура, в самый ответственный момент он давал слабину и вновь оказывался связанным по рукам и ногам. В такие моменты Сара отвечала на его сердитые крики невозмутимым хладнокровием.

«На этот раз, — довольно подумал плантатор, — поступок Гарри перешел все границы! Отличный повод разорвать помолвку!»

— Нет, ни за что не соглашусь! — вскрикнул он, ударив рукой по стоявшему рядом столику, чтобы придать себе храбрости. — Слышишь? Никогда!

— На что ты не согласишься?

— На брак моей дочери с твоим ослом братцем.

— Отчего это?

— Как! И ты еще спрашиваешь после того, что сейчас было?

— Ты очень строг к шалостям.

— Это — шалость?

— Послушай, тебе очень хочется найти предлог, чтобы взять назад свое слово?

— Что?

— И ты совершенно изменил свое намерение после нашего последнего разговора?

— Почему ты так думаешь?..

— Признайся, у тебя есть другие планы. Ну хватит, признавайся, — прибавила миссис Макдауэл, заметив, что старик колеблется.

— А если и так? — заявил он, решившись настаивать на своем. — Разве я не отец Нэнси? Разве не могу я отдать ее руку кому хочу, с ее согласия, разумеется?

— Конечно-конечно! Ты можешь даже отказаться от данного тобой слова, — сказала Сара, пристально поглядев в глаза мужу.

— Отказаться… я не совсем это имел в виду…

— Успокойся, я сама возвращаю тебе это слово.

— Серьезно?

— Совершенно серьезно, только с одним условием: ты мне расскажешь о своих новых планах на судьбу Нэнси.

— Зачем это тебе? — осторожно спросил Макдауэл.

«Значит, в самом деле есть причина, — подумала Сара, — и уж я-то ее легко узнаю… а может, и устраню». Сара очень спокойно подошла к мужу, с грациозной нежностью положила руку ему на плечо и пошла рядом. Старик посмотрел на нее.

— Так ты думаешь, — сказал он, тревожно улыбаясь, — у меня есть новые планы?

— Я уверена.

— Из чего ты это заключила?

— Из того, что вижу в тебе странную перемену с тех пор… ну, с тех пор, как приехали эти два иностранца. Не на Уилки ли Робертсона ты метишь?

— О! — сказал старик. — На этого колосса? Бедная Нэнси!..

— А, так не на него.

— Конечно, нет.

— Ну а другой, тот француз? — продолжала миссис Макдауэл, вдруг остановившись и поглядев в глаза мужу.

Старик собрал всю свою смелость и выдержал этот взгляд.

— Ты, — продолжила Сара, — всегда говоривший, что согласишься иметь зятя европейца, только если он будет очень богат и знатен, вдруг обратил внимание на этого молодого инженера со скромным именем и небольшими доходами? Право, я тебя не понимаю!

Макдауэл продолжал молча улыбаться.

— Или Шарль Леконт скрывает свое настоящее имя, — продолжала жена, — а на самом деле он какое-нибудь важное лицо?

— Ты угадала! Как быстро ты все угадала! — вскрикнул старик вне себя от радости.

— Я?! Что я угадала?

Макдауэл взял ее за руку и, отведя в сторону, тихонько сказал:

— Поверь, Сара, этот молодой человек совсем не тот, кем хочет казаться. Разве ты не заметила, с каким достоинством он держится, какой у него орлиный взгляд, да и… Одним словом, все в нем выдает породу и принадлежность к древнему роду. Он непременно носит одну из первых фамилий Франции.

— Какой-нибудь Роган или Монморанси?

— А отчего бы и нет!

Тут уж миссис Макдауэл не выдержала и громко расхохоталась.

— Отлично! — воскликнула она. — Превосходный сюжет для «Тысячи и одной ночи»! Королевский сын является под чужим именем во дворец любимой принцессы. Она угадывает его сердцем, он падает к ее ногам и просит ее руки. Прекрасная картина! Ах, милый друг, дай мне посмеяться! Вот так план! Оригинальный, по крайней мере.

— Хорошо, смейся-смейся! — сказал Макдауэл, нисколько не обескураженный этим. — Счастливо смеется тот, кто смеется последним. Дай мне неделю срока.

— И если через неделю переодетый принц все-таки окажется просто Шарлем Леконтом, горным инженером из Парижа… — серьезно проговорила Сара.

— То мы вернемся к нашим прежним планам.

— Хорошо, — сказала Сара, — мне больше ничего не нужно.

Колокол в третий раз позвонил к обеду. В конце галереи показались сэр Уилки и Шарль. Макдауэл поспешил к ним навстречу.

Какими бы странными ни выглядели фантазии Макдауэла относительно Шарля Леконта, но почва для них, несомненно, была. Шарль имел очень выразительную, благородную наружность, сэр Уилки, полный английских предрассудков, держался с ним удивительно любезно, а временами даже искоса бросал на него восторженные взгляды. Разумеется, старику и в голову не приходила истинная причина благоговения сэра Уилки. Напротив, он видел в этой симпатии элементы служения царственной особе и сочинил уже целый роман. Героем его, конечно, был Шарль. Но Шарль в нем был не просто горный инженер — он был претендентом на руку мисс Нэнси, а значит, сыном какого-нибудь французского гранда. Шарль влюбился в прекрасную американку и достал рекомендательное письмо от Рошара, чтобы иметь предлог войти в дом плантатора. В настоящее время горный инженер только и ждал удобного случая, чтобы объясниться и сложить к ногам мисс Нэнси свое имя и богатство. Вот что вообразил себе Макдауэл.

Перед тем как сесть за стол, плантатор с радостью заметил, что сэр Уилки обошел два раза вокруг своего приятеля и выказал тому знаки глубокого почтения. Затем Уилки взял молодого человека за руку и, пока внимание всех было занято чем-то другим, отошел на два шага и быстро составил из своих кулаков какую-то диковинную мельницу. Добряк Уилки повторил один из моментов поединка между молодыми людьми, однако Макдауэл, даже не подозревающий об этом бое, решил, что стал свидетелем некоего тайного знака, условного сигнала между молодыми людьми. «Отлично! — мысленно сказал он себе, садясь за стол и, по обыкновению, потирая руки. — Очень ловко! Этот молодой человек по меньшей мере герцог и пэр. Он будет моим зятем!»

Обед прошел без особых инцидентов. Макдауэл, занятый своими мыслями, принимал слабое участие в общей беседе. Заговорили о Новом Орлеане, который молодые люди осматривали, прежде чем приехать на плантацию.

— Ну что, как вам нравится наша Луизиана? — спросил старик, обращаясь к Шарлю.

Решив идти прямо к цели, плантатор взял Шарля под руку.

— Потолкуем-ка, — сказал он. — Сэр Уилки утверждает, будто вы что-то хотите мне передать…

Шарлю немного не понравилась поспешность друга, однако он не показал виду и подтвердил свое желание побеседовать с миллионером по важному вопросу.

— Так говорите, пожалуйста, я вас слушаю.

— Мистер Макдауэл, — сказал Шарль, — вы хорошо знаете сэра Уилки. Он принадлежит к одной из первых фамилий древнего саксонского рода, он очень богат и со временем станет пэром Англии. Мистер Макдауэл, честь имею просить у вас руки вашей дочери, мисс Нэнси Макдауэл, для моего друга — сэра Уилки Робертсона.

Макдауэл сначала опешил, но, подумав с минуту, пришел в восхищение от этой, как он решил, новой остроумной хитрости молодого французского аристократа.

— Прекрасно, — сказал он, — отлично, право. Вам хочется заставить меня высказаться первым. Ну что ж, посоревнуемся!

Шарль между тем ждал его решения.

— Какой же вы мне дадите ответ? — спросил он.

— Нет, мой милый, — сказал Макдауэл, — моя дочь не выйдет за баронета. Ага, — прибавил он, видя, что Шарля изумил его резкий отказ, — придумайте-ка что-нибудь другое!

И плантатор ушел. Шарль замер посреди веранды, точно жена Лота, превращенная в соляной столб. К нему подошел сэр Уилки.

— Ну что, друг мой? — тревожно спросил он.

— Сейчас расскажу, — ответил Шарль, — но сначала ответьте, уверены ли вы в психическом здоровье Макдауэл а?

Глава IV

Фантазия мистера Макдауэла, сердце Нэнси и рука сэра Уилки

Сэр Уилки отнесся к своей неудаче спокойнее, чем можно было ожидать. Когда приятель в мягкой форме передал ему отказ плантатора, он только вздохнул и сказал:

— Ну, значит, бедному Уилки на роду написано остаться холостяком!

А потом прибавил с улыбкой:

— Счастливо оставаться, дружище! Мне остается только паковать чемоданы.

— Вы уезжаете? — удивился Шарль.

— Конечно. Здесь мне больше нечего делать.

— Подождите несколько дней, и мы, скорее всего, отправимся вместе, — сказал Шарль и поведал баронету о странных намеках, которые ему сделал Макдауэл, а также о своих сомнениях, что надеждам плантатора найти золото суждено сбыться.

— Мне кажется, что здесь какая-то мистификация, — прибавил он, — и мы — ее жертвы. Однако я вовсе не расположен служить предметом эксцентричных выходок Макдауэла. Я хочу уже завтра объясниться с ним и высказать все, что думаю о происходящем.

— В таком случае подождем до завтра, — сказал добрый Уилки, — я отложу свой отъезд.

На другой день утром Уилки вошел к приятелю без стука. Шарль сидел, облокотившись на подоконник, и так на что-то засмотрелся за окном, что даже не услышал тяжелых шагов колосса. Подойдя ближе, баронет тоже увидел картину, которая стоила столь пристального внимания. По аллее, под тенью роскошных апельсиновых деревьев, шла прекрасная Нэнси Макдауэл, ведя под руку бедную старую негритянку, которая едва держалась на ногах. Шарля, как француза, эта сцена не удивляла, но она должна была поразить сэра Уилки, знавшего о предубеждении жителей юга Америки против чернокожих.

— Не бойся, бабушка, — говорила мисс Нэнси, — не бойся, обопрись крепче на мою руку, ты так слаба!

— О, госпожа! Пустите! Мой сын Замбо один доведет меня. Я пойду назад, в хижину. Если господин увидит вас, он будет бранить.

— Не беспокойся, бабушка, — улыбалась в ответ Нэнси, — мой отец не умеет бранить свою дочь.

Жара уж становилась невыносимой даже под сенью апельсиновых деревьев, а бедная негритянка дрожала от холода.

— Лихорадка все не унимается, — заметила Нэнси и, сняв с себя шаль, которую брала на утреннюю прогулку, стала с истинно дочерней заботой укутывать в нее пожилую негритянку.

— О, мисс Нэнси, госпожа, — испуганно говорила старуха, — смотрите, вас увидят…

— Да говорю же тебе, что отец…

— Не отца вашего я боюсь… Он хороший… а если увидит мистер Гарри, то опять страшно рассердится и выместит гнев на моем бедном Замбо… Он прибьет его.

И негритянка указала на мальчика лет пятнадцати, с грустью смотревшего на мать. Услышав ее последние слова, он заставил себя улыбнуться и поспешил заверить Нэнси:

— Я не бояться побой! Я очень, очень смеяться, когда мистер Гарри бить Замбо. Нет, я не бояться!

Мисс Нэнси быстро выпрямилась, как оскорбленная Юнона.

— Гарри?! — сказала она, презрительно поведя бровями. — Если он только осмелится…

Она положила свою маленькую ручку на кудрявую голову негритенка.

— Полно, бабушка, не бойся, если это случится, я сейчас же отпущу твоего сына на волю. Так, Замбо?

Негр сделал гримасу, ясно говорившую, что вовсе это не так.

— Я не хотеть быть свободный, — ответил он, — я невольник мисс Нэнси, добрая госпожа, всегда, всегда.

Негритенок опустился на колени и с благоговением поцеловал край платья Нэнси. Больная же смотрела на девушку с восторгом.

— Ах, мисс Нэнси, мисс Нэнси, — сказала она, — как вы похожи на вашу чудесную мать!

— Ты любила мою мать? — спросила девушка.

— Еще как! И могла ли я ее не любить?! Мне было двадцать лет, а моему Замбо шел всего третий годок. Меня считали красивой. Когда вашего отца не было, одному злому управляющему, ненавидевшему меня, вздумалось разлучить меня с сыном и продать на рынке в Новом Орлеане. Меня уже вытащили из хижины, чтобы вести на пристань. Я громко кричала. На мое счастье, неподалеку гуляла ваша матушка. Она услышала мои вопли и подошла выяснить, в чем дело. Узнав, что происходит, она выговорила управляющему и велела оставить меня на плантации. С этого дня я боготворила вашу мать, добрую миссис Макдауэл.

— И мисс Нэнси, — поспешил прибавить Замбо.

Нэнси явно была смущена таким открытым проявлением любви и благодарности.

— Не будем больше об этом говорить, бабушка, — сказала она, — нужно думать лишь о том, что ты скоро выздоровеешь.

— Скоро выздоровею! — повторила, качая головой, негритянка. — Слушайте, — прибавила она, придвинувшись к Нэнси, чтобы не слышал сын, — я скоро уйду за своей доброй госпожой, вашей прекрасной матерью, и расскажу ей, как вы следуете ее примеру на земле, какая вы достойная ее дочь.

— Пора домой, в хижину, — перебила Нэнси, плотнее укутала старуху своей шалью и, поддерживая одной рукой за талию, а другой под локоть, тихонько повела ее по аллее.

Негритенок шел за ними, украдкой смахивая слезы, катившиеся по черной щеке. Соломенная шляпка Нэнси висела на шнурке, а чудесные золотые волосы рассыпались по плечам. Само солнце любовалось их красотой. Лучи солнца прорывались сквозь зелень деревьев, и казалось, что Нэнси окружена каким-то божественным сиянием.

Шарль не принадлежал к числу впечатлительных юношей, но и он не мог оторваться от прелестной картины и продолжал сидеть у окна, даже когда видение исчезло. Обернувшись, он увидел перед собой сэра Уилки, но решил, что баронет только что пришел и ничего не видел. Горный инженер почему-то умолчал о сцене, которая так сладко его взволновала. Добряк Уилки, в свою очередь, не сказал, что видел Нэнси в роли сестры милосердия. Он лишь терпеливо ждал, когда молодой человек исполнит свое вчерашнее обещание.

Однако, прежде чем Шарлю удалось выбрать удобную минуту для разговора с Макдауэлом, случилось одно происшествие, нарушившее общее спокойствие. Перед самым обедом лакей имел глупость сказать, что на плантации умерла негритянка.

— Какая? Не знаете? — встревожилась Нэнси.

— Как же, мисс, знаю, это мать Замбо.

Нэнси сейчас же встала, и отцу с огромным трудом удалось убедить ее не ходить в хижину бедной женщины. Нэнси согласилась туда не ходить, но и сесть за стол уже не пожелала. Девушка ушла к себе, вследствие чего обед, разумеется, прошел в довольно мрачной атмосфере. Ни в этот, ни в один из следующих дней Шарль почему-то особенно не торопился объясниться с Макдауэлом. Ему было как-то не по себе в присутствии плантатора: он отрывисто отвечал на любые вопросы и держался так неуклюже, что добряк Уилки просто не мог узнать своего приятеля. Макдауэл же ликовал.

— Дело движется! — сообщал он по секрету сэру Уилки. — Э, уж я его заставлю высказаться. Знаете, любезный баронет, мне жена недавно сказала, что я прирожденный дипломат.

Несколько дней прошли в таком напряжении. Горный инженер все не находил слов, чтобы поговорить с другом о том, что его тревожит. Наконец добряку Уилки стало жаль его. Как-то вечером они курили сигары на веранде. Уилки подошел к Шарлю и положил ему руку на плечо.

— Ну что, не предупреждал ли я вас об этом? И вы, милый мой, не устояли против ее обаяния. Так позвольте мне уехать одному.

— Нет, — сказал Шарль, делая над собой усилие, — подождите еще.

В этот момент к друзьям приблизился Макдауэл, с добродушно веселым видом потиравший руки.

— А, вот вы где, молодые люди! — вскрикнул он. — Я пришел предложить вам великолепную охоту.

— Извините, — ответил Шарль, — но я ведь приехал сюда не охотиться. Вот уже две недели как мы живем у вас, я вам очень благодарен за ваше любезное гостеприимство, но не пора ли мне приступить к своим обязанностям? Я с нетерпением жду, когда вы позволите начать мои геологические исследования. Когда мы отправимся?

Макдауэл с минуту озадаченно смотрел то на Шарля, то на баронета, потом его посетила очередная блестящая догадка.

— Извольте, извольте, месье Леконт, — сказал он, — поедем хоть завтра, но я не скрою от вас, что путь нам предстоит далекий и тяжелый.

— О, мне все равно!

— Ну хорошо. Имение мое, как я вам говорил, лежит у подножия Скалистых гор, в Колорадо, недалеко от Денвера. Мы поедем вверх по Миссисипи до Сен-Луи, потом по Миссури до Омаги, а оттуда на Вольсбург и Денвер — на почтовых, в моем экипаже, если угодно будет Богу и краснокожим.

— Краснокожим?! — повторил сэр Уилки. — Да разве они еще существуют? Я думал, что это миф.

— Поехали с нами, и вы все увидите своими глазами, сэр Уилки.

— Очень рад, — весело ответил баронет. — Меня всегда привлекала перспектива быть оскальпированным. Едем!

— Вперед! — ответил Макдауэл, повторяя национальный крик американцев. — Так по рукам, господа. Завтра на рассвете отплывает пароход «Южная звезда», который ходит между Новым Орлеаном и Сен-Луи, на нем-то мы и отправимся. Согласны?

— Абсолютно.

— Не проспите: «Южная звезда» будет здесь между четырьмя и пятью часами утра.

— Хорошо, мы не заставим себя ждать, — ответил сэр Уилки.

Оставшись снова наедине с приятелем, баронет невольно посмеялся над унылым видом Шарля, который под предлогом сильной головной боли решил удалиться пораньше. Молодой человек почти всю ночь не спал. Его взору представлялась прекрасная Нэнси, о которой скоро у него останется лишь грустное воспоминание. Стоило ему отогнать от себя прелестное видение, как в следующую минуту оно являлось еще отчетливее и снова не давало уснуть. Наконец молодой человек перестал бороться с неизбежным и принялся шептать:

— Ах, Нэнси, милая Нэнси, неужели я больше не увижу ее? Даже проститься мне с ней нельзя.

У него оставался лишь один шанс вновь увидеть прелестное существо: быть может, Нэнси решит завтра проводить отца до пристани. Как ни слаба была эта надежда, а все-таки именно она успокоила молодого человека. Наконец усталость взяла верх, и он так крепко уснул, что в четвертом часу сэру Уилки едва удалось растолкать его.

Шарль поспешно оделся, и друзья сошли вниз. Лакеи несли чемоданы. Шарль специально пропустил сэра Уилки вперед, чтобы осуществить один маневр, который пришел французу в голову во время утреннего туалета. Он прекрасно знал, где расположены окна дамской половины дома, и решил удостовериться, не стоит ли некая особа у окна и не смотрит ли вслед отъезжающим. Увы! Все до единой ставни были наглухо заперты.

Тогда Шарль решил утешить себя надеждой, что Нэнси уже на пристани с отцом. К несчастью, массивная фигура баронета была все же не столь велика, чтобы не заметить: на пристани тоже никого не было, кроме негров, доставивших багаж. Шарлю стало грустно. От печальных мыслей его на время отвлекло прибытие идущего на всех парах судна. Увидев выкинутый на пристани флаг, капитан велел причалить, и через минуту пароход стоял у берега.

Это было громадное судно, столь же похожее на пароход, сколь носильщик может быть похож на танцовщицу. Представьте себе махину длиной пятьсот метров и в три яруса вышиной. Исполинские бока, словно стены небоскреба, были выкрашены белой краской сверху донизу. Везде были видны какие-то углы, горбы, ниши, бельведеры, сделанные невесть для чего. Ни колес, ни руля, ни мачт не было видно.

Шарль с удивлением рассматривал это чудовище. Неожиданно часть белой стены отворилась, и на берег спустили мостки. Шарль и баронет поднялись на палубу, по своему размаху и убранству напоминавшую Гранд-отель в Париже. Когда первое удивление прошло, молодой француз стал с беспокойством оглядываться по сторонам.

— Что с вами? — спросил баронет.

— Неужели мистер Макдауэл решил опоздать на пароход?

Баронет собирался что-то ответить, но в это время к пристани с оглушительным шумом подъехал экипаж и остановился возле того места, где стояли Шарль и его приятель. Горный инженер даже не успел удивиться, как его взору предстала новая, самая невероятная и самая желанная картина. В глубине коляски виднелись миссис Макдауэл и Нэнси в дорожных костюмах. Плантатор и Гарри сидели спиной к кучеру. Присутствие молодого повесы несколько погасило радость Шарля.

— Как?! — не смог скрыть своего удивления баронет. — Неужели дамы…

— Да-да, — ответил Макдауэл, — они едут с нами.

— А вы не боитесь?..

— Наши дамы ничего не боятся. Они американки, они храбры от природы, а тяга к приключениям у них в крови. Они тоже хотят поглядеть на краснокожих и на Фар-Вэст. Ура! Вперед!

С этими словами старик довольно легко выскочил из экипажа, пока негр Замбо откидывал подножку для дам с другой стороны. Шарль успел подойти как раз вовремя, чтобы подать руку Нэнси. Ему показалось, что рука эта дрожала и ответила едва заметным пожатием на его красноречивый взгляд, говоривший: «Как я вам благодарен, что вы приехали!»

— Отведите лошадей в конюшню, а коляску джентльмена поставьте в сарай, — сказал пароходный смотритель двум прислуживавшим неграм.

Это странное приказание было немедленно исполнено: негры исчезли с лошадьми и экипажем где-то в глубине парохода.

Досуг на «Южной звезде» — дело не менее интересное, чем и устройство самого парохода. Переезд от Нового Орлеана до Сен-Луи длинен, поэтому пароходное управление всячески старается развлечь пассажиров. Так, на «Южной звезде» есть труппа музыкантов, которые играют во время обеда, а вечером под их музыку устраиваются танцы.

Гарри и сэр Уилки каждый раз после обеда ходили курить. Первые дни Шарль ходил вместе с ними, не смея оставаться с дамами без формального приглашения. Но как-то вечером, когда он не знал, на что решиться, Макдауэл, стоявший в окружении своих дам, сказал вдруг:

— Мистер Леконт, дайте же руку Нэнси. Вы знаете, — шепнул он так, что дочь тоже все слышала, — моя девочка — одна из самых богатых невест на Американском континенте. Что вы на это скажете, дружище?

Шарль пробормотал в ответ что-то бессвязное. Он вдруг почувствовал, как дрожит рука Нэнси. Они вошли в зал, ни разу не взглянув друг на друга. Там уже чинно, как автоматы, вертелись пары «мисс» и «джентльменов». В другой ситуации их серьезность непременно рассмешила бы Шарля. Макдауэл подошел к молодым людям:

— Вы танцуете, мистер Леконт? — спросил Макдауэл.

— Очень плохо.

— Ну ничего, приглашайте…

Умоляющий взгляд Нэнси не дал ему договорить. Вместо этого старик подтолкнул Шарля локтем и лукаво подмигнул. Молодому человеку оставалось только пригласить девушку, и он сделал это по всем правилам, искренне надеясь, впрочем, что она откажет. Но Нэнси, сверх всякого ожидания, согласилась.

— Танцуйте, танцуйте! — сказал Макдауэл, потирая руки от удовольствия.

Полюбовавшись с минуту на грациозные фигуры Шарля и Нэнси и самодовольно улыбаясь, плантатор вернулся к своей жене. Кружась в танце, Нэнси сама начала разговор с Шарлем.

— Благодарю вас за приглашение, — сказала девушка, — хотя мне абсолютно не хочется танцевать. Я просто хотела переговорить с вами, месье Леконт.

Сказано это было с сильным волнением, и Шарлю даже показалось, что на ее длинных ресницах дрожит слеза.

— Пожалуйста, говорите, мадемуазель, — сказал он.

— Месье Леконт, — продолжала девушка, собравшись с духом, — то, что я хочу вам сказать, очень трудно выразить словами. Будьте так добры, поймите меня с полуслова.

— Мадемуазель…

— Месье Леконт, — сказала Нэнси, крепче опершись на руку молодого человека и подняв на него свои большие глаза, полные грусти, — месье Леконт, надо быть снисходительным к моему отцу.

— Поверьте, мадемуазель…

— Выслушайте до конца. Мой отец наверняка кажется вам несколько странным. Вы не привыкли к простоте американских нравов, и вам могло показаться — в чем, пожалуй, и я отчасти согласна, — что с тех пор, как вы здесь, мой отец не всегда был настолько осторожен в словах, насколько нужно. Не обращайте на это внимания, месье Леконт. Мой отец… последнее время… особенно с тех пор как… Позвольте мне не говорить об этом ничего больше, я надеюсь, что вы меня поняли.

Конечно, мисс Нэнси не должна была так говорить, но во всех затруднительных случаях ею руководила природная откровенность: она шла к цели прямым путем, невзирая на принятые условности, не из модной позы, а из горячей любви к правде и справедливости.

— Мадемуазель, — ответил Шарль горячее, чем следовало бы, — будьте уверены, что отец мисс Нэнси может рассчитывать на полнейшее почтение с моей стороны.

Другой девушке могло бы не понравиться, что Шарль столь свободно примешал ее имя к уверениям в почтении к отцу, однако Нэнси не рассердилась на это. Она ответила легким наклоном головы, а поскольку музыка уже закончилась, молодые люди молча пошли в сторону палубы. Шарлю было не совсем комфортно из-за этого молчания, а до Макдауэла оставалось пройти еще целую галерею. Инженер заметил на руке Нэнси кольцо с великолепным голубым опалом, переливавшимся при свете огня всеми цветами радуги.

— Какой чудесный у вас камень, мадемуазель, — сказал Шарль.

— Да, — ответила Нэнси, — это фамильная драгоценность.

В эту минуту мимо них прошел негр Замбо, который со страшной ненавистью посмотрел на Нэнси.

— Что это? Почему этот мальчик так смотрит на вас? — необдуманно спросил Шарль.

— Не знаю. После смерти матери его как подменили. Я делаю вид, что не замечаю его антипатии. Несчастным надо уметь многое прощать.

Заметив, что выбранная тема будит в Нэнси неприятные эмоции, Шарль поспешил продолжить начатый разговор.

— Вернемся к вашему кольцу, — сказал он. — Давно оно в вашей семье?

— Уже несколько столетий. Его привез в Америку один из наших предков, английский эмигрант. Говорят, это очень дорогой камень. Знаменитый лондонский ювелир Эмманюэль сказал, что никогда не видел такого чудесного опала, что только в древности бывали такие. У нас в роду принято, чтобы его носила старшая дочь до дня своей свадьбы, когда она обменяет его на обручальное кольцо.

— А, так это символ? — сказал, улыбнувшись, Шарль.

В эту самую минуту кто-то хлопнул его по плечу.

— Мистер Макдауэл! — вскрикнул молодой француз, обернувшись и увидев плантатора.

— Я, я! — весело сказал старик. — Вот я вас и поймал. Моя дочь рассказывает вам историю опалового кольца… Ах, дружище! Неужели вам хочется, чтобы оно перешло с пальца Нэнси на ваш?

— Месье…

— Хорошо-хорошо, я ничего против не имею, это касается только вас двоих, граф.

Старик сделал ударение на последнем слове. Это была очередная фантазия почтенного плантатора.

— Молодой человек, скрыв свое имя, не решился скрыть титул, — заявил он жене после долгих размышлений.

— Ты думаешь? — спросила миссис Макдауэл, кусая губы.

— Как это мне раньше не пришло в голову!

И, гордясь своим блестящим открытием, Макдауэл отправился на поиски молодых людей.

— Где же сэр Уилки Робертсон? — спросил Шарль, чтобы сменить тему разговора.

— Право, не знаю, — ответил плантатор. — Он ушел от нас. Вероятно, покурить. Кажется, они ушли вместе с Гарри.

Гарри действительно был с баронетом. С ним в этот промежуток времени случилось одно приключение, о котором он решил не распространятся. Он скрыл сей факт даже от клуба хлыщей, к которому принадлежал и куда аккуратно посылал свои путевые заметки.

Они с сэром Уилки курили, гуляя по одной из галерей парохода. Эти галереи были устроены не только для публики, но и для удобства пароходной прислуги, которая беспрестанно бегала по ним взад-вперед. Часть ее составляли негры, а часть мулаты. Один из лакеев, огромный толстяк Сэм, страшный хохотун, очаровал сэра Уилки своим веселым нравом.

Этот протеже баронета шел по галерее с подносом, а навстречу ему бежал негритенок лет двенадцати. Столкновение было неизбежным. Коробочка рисовой пудры, стоявшая на подносе Сэма, опрокинулась прямо на голову негритенка. Сэм покатился со смеху, глядя, как легко превратить черного мальчишку в белого. Несколько пылинок пудры упало на изящный синий костюм Гарри.

— Гляди, что делаешь, болван! — крикнул молодой хлыщ, отряхиваясь.

Сэм, ничего не отвечая, продолжал содрогаться от смеха и указывать на негритенка, который строил уморительные рожицы своим новым белым лицом.

— Мерзавец, — сказал Гарри, — ты смеешься, когда я делаю тебе замечание!

Огромный негр, несмотря на все усилия, никак не мог сдержать смех. Гарри вышел из себя и ударил его хлыстом по лицу.

— Смейся теперь, — сказал он.

Удар был таким сильным, что из щеки несчастного брызнула кровь. Негр поставил поднос на пол, вытер лицо платком, потом опять взял поднос, поклонился джентльменам и ушел, не говоря ни слова. Весь инцидент длился не больше минуты. В течение всей сцены сэр Уилки стоял неподвижно и молча наблюдал за происходящим. Только рука, державшая сигару, слегка подрагивала от негодования.

— Вы немного погорячились, — сказал он Гарри, когда негры ушли.

— Нисколько.

— А я вам говорю, что погорячились.

— Да если этих черномазых не учить, — сказал Гарри, все же несколько сконфуженный своим грубым поступком, — так с ними беды не оберешься.

— Очень жаль, что не могу согласиться с вами.

— Не собирается ли сэр Уилки Робертсон учить меня? — надменно сказал Гарри.

— Сэр Уилки Робертсон слишком мало сведущ, чтобы учить кого-либо, — ответил баронет, — но он вынужден заметить, что в данном случае мистер Гарри Палмер злоупотребил своим положением относительно этого несчастного негра.

— Я этого не нахожу.

— Позвольте убедить вас примером. Пример ведь наглядно демонстрирует то, о чем можно говорить часами. Вы сейчас убедитесь. Смотрите, что будет, если я, сэр Уилки, свободно поднимающий стофунтовую гирю вытянутой рукой, возьму вас вот так, за шиворот, и подниму над перилами.

Сэр Уилки сделал, о чем говорил, и через секунду бедный Гарри уже висел над водой.

— Если я буду держать вас вот так над водой, если можно сказать, между жизнью и смертью, — продолжал сэр Уилки, — что вы подумаете обо мне?

— Что вы бессовестно пользуетесь своей физической силой и поступаете как подлец, как шалопай, — сказал Гарри, дрожа от гнева и страха.

— Хорошо сказано, мистер Гарри! — вскрикнул баронет. — Отлично право! Так признайте же, что, ударив несчастного негра, вы злоупотребили своим положением и поступили как подлец, как шалопай.

Гарри ничего не ответил.

— Признавайтесь! — повторил уже с угрозой в голосе сэр Уилки.

— А что вы сделаете, если я не признаюсь? — спросил молодой человек.

— Что сделаю? — удивленно спросил баронет и начал изо всех сил трясти бедного Гарри.

Тот инстинктивно закрыл глаза. Но баронет сдержался и очень спокойно продолжил:

— Я сделаю очень простую вещь: разожму руку… и вы упадете в реку.

Дрожь пробежала по телу Гарри.

— А как вы объясните… мое исчезновение? — цепляясь за последнюю соломинку, спросил испуганный хлыщ.

— Очень просто: вы неосторожно наклонились над перилами и потеряли равновесие… Ну, признавайтесь же!

Гарри молчал.

— Признавайтесь! — повторил Уилки и опустил руку так, что ноги молодого человека почти касались рокочущих черных волн.

— Я поступил как шалопай, — сказал наконец Гарри.

— Недурно, но это еще не все, договаривайте.

Гарри опять замолчал и в следующую минуту почувствовал, как баронет начинает разжимать руку.

— Я поступил как подлец, — поспешно прибавил он.

— Давно бы так! — сказал довольный Уилки и вернул молодого человека на палубу корабля.

Гарри трясся, как пудель после купания.

— Это… это славная шутка, — сказал он, пытаясь за смехом скрыть свой страх, — я ее не забуду.

— Надеюсь, — сказал Уилки, повернулся к нему спиной и ушел в зал.

Гарри остался в одиночестве, взбешенный из-за своего поражения и унижения.

Глава V

Фар-Вэст

Далее до Сен-Луи шли без приключений. Макдауэл был абсолютно всем доволен. Он сделал Уилки поверенным в своих фантазиях. Баронет, видя в фантазиях плантатора лишь невинное развлечение, с радостью поддержал любимую тему миллионера, заверяя того, что молодой человек, конечно, какой-нибудь знатный вельможа, потомок одной из первых французских фамилий, и что он, сэр Уилки, понимает теперь, отчего, кроме привязанности к Шарлю, чувствует и невольное почтение. Макдауэл ликовал. Жена же плантатора, прекрасно понимая, что всегда успеет сказать свое слово, тоже позволила Макдауэлу развлекаться.

— Не торопись, — сказала она, — и ничем не пренебрегай, если уверен в успехе. Уж я-то, конечно, не собираюсь мешать твоей дочери сделать такую блестящую партию.

Гарри же все это время думал о страшном кровавом мщении английскому джентльмену за его жестокий урок. А вот Шарль и Нэнси ни о чем и ни о ком не думали: они были просто счастливы! У обоих было только одно желание — чтобы путешествие продолжалось как можно дольше.

В Сен-Луи вся компания пересела на другой пароход, который шел вверх по Миссури до Омаги. Когда наши путешественники приехали в Омагу, город был в сильном волнении. Несколько недель назад на почтовый дилижанс, курсирующий между Омагой и Юльсбургом, напали индейцы и перебили всех пассажиров и сопровождавших дилижанс солдат. Всего погибло двадцать пять человек. Только одному человеку удалось спастись от кровожадных краснокожих и вернуться в Омагу. Как это было — об этом он скоро расскажет нам сам.

Сейчас же жителей Омаги волновало не это печальное происшествие — американцы Фар-Вэста привыкли к подобным вещам, да и времени уже прошло достаточно, — нет, их волновало зрелище, которое им предстояло увидеть в этот вечер в театре. Сегодня единственный пассажир, успевший вырваться живым от индейцев, вздумал выйти на сцену и рассказать публике о своем приключении.

Разумеется, Макдауэл и его семейство не могли пропустить такого шоу. Отъезд был отложен на следующий день. Когда они садились на свои места, театр уже был полон, поднимали занавес. На сцену почти сейчас же вышел маленький, толстенький человечек лет тридцати, в наружности которого не было ничего примечательного, кроме копны волос какого-то немыслимого цвета: они напоминали шкуру бизона. Джентльмена встретили аплодисментами. Он раскланялся и довольно искусно рассказал длинную историю, которую мы передадим в более сжатом виде.

— Мы еще находились на станции, — начал оратор, — когда кондуктор крикнул обычное: «Садитесь, господа!» Мы весело уселись. Наступила ночь. Карета была полной: девять человек сидели на трех внутренних скамейках, а весь империал[2] был занят конвоировавшими дилижанс солдатами. Я сидел на козлах с кучером. После вкусного, плотного обеда меня клонило ко сну, и я задремал, убаюканный покачиванием дилижанса. Шестерка славных лошадей мчала нас галопом. Неожиданно меня разбудил выстрел. «Что такое?» — спросил я. «Боюсь, не краснокожие ли», — ответил извозчик и сильно хлестнул по лошадям. Славные животные, точно почуяв грозящую опасность, понеслись во весь опор. А стрелы индейцев уже начали впиваться в кузов кареты. «Нас преследуют! — крикнул один солдат. — Я слышу сзади топот!»

Темнота не позволяла удостовериться в этом. Чтобы не привлекать к себе внимания индейцев, мы ехали без фонарей. Через некоторое время раздался еще один выстрел, теперь уже впереди нас. Одна лошадь пала, остальные остановились, едва не опрокинув дилижанс. Прежде чем мы успели хоть что-то сделать с упавшей лошадью, нас окружили индейцы. Завязалась страшная битва. Солдаты осыпали их выстрелами, пассажиры вышли из дилижанса, чтобы иметь возможность отразить удары нападавших, индейцы на своих низкорослых лошадях носились около кареты, как демоны. Нам не нужны были слова, мы понимали, что идет неравная борьба, и каждый старался только продать свою жизнь как можно дороже.

К несчастью, в темноте мы были вынуждены стрелять наугад. Я даром истратил шесть зарядов моего револьвера. «Стреляй же», — сказал я кучеру, заметив, что карабин спокойно стоит у него между ног. Он не ответил. Я решил взять его карабин и пустить в дело, но поторопился, и карабин упал на землю. Тогда я отстегнул кожаный фартук, чтобы пустить в дело мой охотничий нож — единственное остававшееся у меня оружие. Кучер вдруг тяжело свалился с козел. Я хотел его поддержать, но упал вместе с ним. Тут только я понял, почему бедняк не ответил мне: он давно уже был мертв.

Поднявшись, я с ужасом увидел, что на империале вместо солдат были одни индейцы. Все мои спутники пали под их ударами. Мне оставалось только одно — бежать. Спрятавшись за дилижанс, я стал потихоньку отступать в кусты, а потом пустился бежать со всех ног. Один из индейцев увидел меня, погнался и, выстрелив, ранил в правую руку, потом догнал меня и так сильно ударил по голове прикладом, что я упал без чувств. Вскоре, однако, я пришел в себя: мне рвало кожу головы что-то холодное и острое. Я понял, что индеец скальпирует меня, но изо всех сил старался сохранять молчание, только оно могло даровать мне жизнь. Я с ужасом чувствовал, как лезвие ножа скользит между моим черепом и кожей. Наконец индеец бросил меня, сел на свою лошадь и ускакал.

Вот, милостивые господа и дамы, и вся история о том, как житель Востока пережил нападение индейцев на почтовый дилижанс. Все пассажиры и солдаты были зверски убиты. И только я благодаря оплошности одного из нападавших негодяев выжил и имел честь поведать вам эту драму в долине. Мораль же моего рассказа в том, что жизнь — удивительная штука, ведь, оказывается, можно быть оскальпированным и не умереть!

С этими словами оратор приподнял правой рукой великолепные волосы, вызвавшие восхищение сэра Уилки, и зрители смогли лицезреть страшный череп, весь в рубцах, без волос и без кожи. Этот рассказ, несомненно, должен был бы остудить энтузиазм дам и заставить их отказаться от дальнейшего путешествия. Да и мужчины в голос советовали им ехать домой. Однако миссис Макдауэл и мисс Нэнси твердо объявили, что намерены продолжить свое путешествие. Оставалось, следовательно, подготовиться на случай опасности.

Как во всех подобных экспедициях, необходимо было выбрать предводителя отряда. Все единодушно выбрали Уилки, и, хотя Гарри высказался против этого, баронет сейчас же взял на себя организацию безопасности всей экспедиции. У сэра Уилки была огромная борзая собака, которую он привез из Шотландии. Эта порода славится в Великобритании своей необыкновенной силой и скоростью. Собаку звали Снэп. Год тому назад Макдауэл впервые увидел Снэпа и проявил к псу большой интерес. Заметив это, сэр Уилки подарил собаку плантатору, и довольный миллионер с тех пор больше не расставался со Снэпом. Вот и на этот раз пес стал участником экспедиции.

Сэр Уилки дал Снэпу инструкции, которые тот слушал очень внимательно. Пес должен был бежать впереди дилижанса и выполнять разведывательные функции. Сам сэр Уилки занял место кучера, рядом с ним уселся его приятель Шарль. Солдаты разместились частью на империале, частью внутри дилижанса вместе с Замбо и остальной прислугой. Семья Макдауэла ехала в своем дорожном экипаже, стараясь держаться как можно ближе к дилижансу.

Первые четыре станции проехали благополучно. Солдаты курили и весело общались. Однако с наступлением ночи о трубках позабыли, и разговоры прекратились. Экипажи ехали в совершенной тишине по бескрайней равнине. Час назад миновали крепость Мур. Теперь неслись полным галопом к крепости Морган, последней военной станции перед Денвером. Путешественников охватила смутная тревога, все как один были настороже. Вдруг тишину прорезал неистовый лай. Это Снэп сигналил о приближении неприятеля.

— Все выходим! — приказал сэр Уилки, остановив лошадей.

За считаные секунды дилижанс опустел: маленький отряд выстроился перед ним в каре как раз вовремя. Индейцы уже неслись во весь опор к путешественникам. Отовсюду раздавался их боевой клич. Трава по обе стороны дороги была такой высокой, а ночь такой темной, что неприятеля больше угадывали, чем видели.

— Стреляй только в упор! — крикнул сэр Уилки. — Встретим разбойников штыками!

Приказание было дано своевременно: через секунду несколько лошадей индейцев наткнулись на штыки. Дикари уже издали победный крик, как грянули дружные залпы, и нападавшие были вынуждены повернуть назад. Шестеро индейцев упало замертво. Но уже через несколько секунд большая часть отряда краснокожих проявила завидное мужество и возобновила атаку. Теперь их встречали револьверами. Это оружие, из которого можно делать сразу несколько выстрелов, не перезаряжая, было еще незнакомо дикарям и испугало их настолько, что они моментально ретировались и больше не вернулись. Подводя итоги битвы, сэр Уилки с удовольствием констатировал: отряду удалось убить пятнадцать индейцев, примерно столько же было ранено. С нашей же стороны потери были не столь велики: два солдата отряда сэра Уилки оказались тяжело раненными.

Шарль с изумлением осматривал пустынное поле битвы. Вдруг ему вспомнилось, что после второй атаки индейцев он не видел баронета.

— Где сэр Уилки? — спросил он у солдат. — Скажите, ради бога, не видели ли вы сэра Уилки?

— Я здесь, мой друг, я здесь, — раздался из-за дилижанса голос баронета.

Шарль на ощупь пробрался к нему, заглянув по дороге в карету, и убедился, что там все в порядке.

— Вы не ранены? — спросил он англичанина.

— Ни одной царапинки! Бог милостив ко мне! Никогда я не чувствовал себя так хорошо, как после этого маленького развлечения. Право, охота на дикарей — преблагородная забава.

Насколько позволяла темнота, Шарль заметил, что сэр Уилки бросает на империал дилижанса какие-то крепко связанные тюки.

— Что это такое? — спросил Шарль.

— Товар, который надо сдать в крепость Морган, — спокойно ответил баронет.

Как читатель уже догадался, товаром были раненые индейцы, взятые в плен почтенным сэром Уилки. Еще раз удостоверившись, что во второй карете все было спокойно и дамы не успели сильно испугаться (битва длилась очень недолго), друзья усадили пленных на скамейках дилижанса. Это было нетрудно сделать, потому что солдаты сели на лошадей убитых индейцев.

Вскоре маленький караван двинулся дальше и на заре уже прибыл в крепость Морган. Оставив там пленников и конвой, путешественники отправились в Денвер и благополучно достигли его стен уже к полудню.

Наконец, они вплотную приблизились к конечной цели своего пути: имение Макдауэла было в нескольких милях от Денвера, у подножия Скалистых гор. По приезде в имение путешественников ждал хороший отдых: дом оказался комфортабельным, что было редкостью для такой пустынной местности. Это был не дом, а скорее дом-крепость, укрепленный для защиты от нападений индейцев. Он стоял на сваях посреди маленького озера, к нему вел узенький мостик, защищенный крепкой железной решеткой. Сверх того, дом был обнесен деревянным частоколом. Окна, вернее бойницы, были с железными решетками. На террасе, тянувшейся вокруг всего дома, были расположены две небольшие пушки. Общий вид производил достаточно грустное впечатление. Прежний владелец этого дома, только построив его, бросил, дав перед этим название «Черная вода».

На следующий день после приезда Шарля ни свет ни заря поднял хозяин имения Макдауэл.

— Ну, мой юный друг, — сказал он, энергично потирая руки, — покажите-ка себя, пойдемте вместе смотреть землю.

— Сейчас иду, — сказал Шарль и начал поспешно одеваться.

На дворе их ждали оседланные лошади. Все в доме еще спали, когда плантатор и Шарль уехали. Мужчины галопом поднялись на гору, а после сбавили темп. Макдауэл ехал первым по берегу реки, двумя крутыми обрывами спускавшейся с горы. Шарль очень внимательно всматривался в почву и вдруг, соскочив с лошади, позвал плантатора. Он показал ему отверстие, пробитое упавшим обломком скалы. Инженер просунул туда руку и достал горсть слегка желтоватой, глинистой земли, рассыпавшейся у него в руках.

— Или я сильно ошибаюсь, — сказал он, показывая этот образчик Макдауэлу, — или здесь пролегает золотоносная жила.

— Из чего вы это заключаете?

Шарль с некоторым удивлением посмотрел на плантатора. Со дня своего приезда в Соединенные Штаты молодой француз из скромности и природного такта еще ни разу не демонстрировал свои глубокие познания в геологии, и сейчас настало время показать, что он не зря получит обещанное вознаграждение. Когда Макдауэл задал ему свой вопрос, Шарль стал так подробно, ясно и красноречиво рассказывать о тех выводах, которые ему удалось сделать, что Макдауэл впервые решил спросить себя, точно ли этот ученый — вельможа, которого он прочил в мужья своей дочери.

— Я хорошо помню, — заключил Шарль, — что в Горном училище один раз, по крайней мере, у меня был в руках образчик такой почвы.

— В Горном училище?! — необдуманно воскликнул Макдауэл. — Так вы действительно там учились?

— Конечно.

— А!

— Разве вы не знали?

— Да-да… Только… Так вы на самом деле горный инженер?

— А кто же еще? Ведь я в качестве инженера и был приглашен сюда.

— Да-да, конечно, — сказал, заметно смутившись, Макдауэл. — В таком случае, — отрывисто прибавил он, — не буду мешать вам работать. Мое почтение!

Он сейчас же сел на лошадь и поспешно ускакал в имение. «Я не ошибся, — подумал Шарль, — бедняга совсем сумасшедший». Помня обещание, данное мисс Нэнси, и не желая выставлять Макдауэла в смешном свете, Шарль, вернувшись в «Черную воду», ни словом не обмолвился об этом разговоре. Макдауэл тоже молчал, боясь сарказма жены. Да и не до этого им было: общее внимание было привлечено важными известиями, которые должны были серьезно изменить жизнь всех жителей Юга.

Бывший военный министр, Джефферсон Дэвис, — наш Дэвис, как говорили жители Юга, — открыто развернул знамя мятежа. Уже многие южные штаты, в числе их Виргиния и обе Каролины, были на его стороне. Остальные, конечно, тоже не останутся в тени. В республике назревала гражданская война. Это ставило Макдауэла в щекотливое положение и заставляло о многом подумать.

Больше по происхождению, чем по политическим взглядам, которые у такого легкомысленного человека не могли быть нерушимыми, Макдауэл склонялся в пользу Северной партии, а вот жена его была ярая сторонница невольничества, к тому же все имения Макдауэла находились в Луизиане. Почтенные лета плантатора позволяли ему держаться в стороне от жарких споров; он, как и многие, не проявлял излишней прыти, однако все же тайком горевал о том, что грозило совершиться.

Страшные известия, приходившие в Денвер одно за другим почти каждый час, полностью захватили внимание всех жителей «Черной воды». Поэтому никого не удивило, что Макдауэл забыл о своем плане начать разработку руды. В продолжение нескольких дней миссис Макдауэл даже не дразнила мужа «переодетым принцем», как она называла французского инженера. Только через неделю после прибытия, когда все, кроме Шарля, сидели в гостиной, она вдруг обратилась к мужу:

— Не будет нескромностью спросить, что ваши исследования?

— Какие исследования? — удивился плантатор.

— Минералогические. Ведь мы пересекли почти весь континент, чтобы открыть здесь новую Калифорнию.

— Дорогая, ты должна понимать, — несколько недовольно ответил Макдауэл, — что последние новости слишком серьезны, чтобы сейчас думать о моих проектах.

— Конечно, но нет ли у тебя какой-нибудь другой причины отказаться от них?

— Какой?

— Откуда я знаю? Например, если наш горный инженер вовсе не инженер, а кто-то другой, если он не тот, кем кажется?

Макдауэла охватил приступ раздражительности, которая, как мы знаем, в его случае всегда приводила к еще большей власти жены над мужем.

— Нечего шутить, — сказал он, — сейчас не до смеха. Если ты еще не поняла, я повторюсь: политические события заставляют меня отложить на неопределенный срок мои проекты.

— Все? — насмешливо спросила миссис Макдауэл.

— Да, все… по крайней мере все те, на которые ты намекаешь.

— Но в таком случае инженер…

— Месье Шарль Леконт?

— Да, месье Шарль Леконт, — продолжила все тем же насмешливым тоном миссис Макдауэл, — что же нам с ним делать?

— Не переживай, я ничего не собираюсь с ним делать.

— Так ему придется уехать, даже не начав работ?

— Именно.

— Крутой поворот! — заметил Гарри, в течение нескольких минут напрасно пытавшийся закрепить пенсне на носу.

— Так этот молодой человек, — не унималась миссис Макдауэл, — проехался из Парижа в Ливерпуль, из Ливерпуля в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Новый Орлеан и из Нового Орлеана сюда только для того, чтобы иметь честь познакомиться с тобой?

— Совсем нет! Ошибаешься! — вскрикнул Макдауэл. — Я практичный человек и как никто знаю цену времени. Месье Леконт имеет право на вознаграждение, я об этом позабочусь. Вернее, уже позаботился. Ты, вероятно, не знаешь, что он уже получил его вперед?

— Как так?

— Очень просто. Рошар, мой нотариус в Париже, выдал ему десять тысяч франков перед его отъездом. Теперь эти деньги его. Хотя достались они ему очень легко.

На протяжении всего разговора Нэнси пристально глядела на сэра Уилки, внимательно следя за тем, какое впечатление производят на него эти циничные фразы. Англичанин сначала притворился, что не слышит разговора мужа и жены, потом покраснел как ребенок, уличенный в шалости, несколько раз кашлянул и завертелся в кресле, так что паркет затрещал под его ногами. Наконец добряк не выдержал, так быстро встал, что кресло отлетело в строну, и подошел к плантатору.

— Виноват, — сказал он, — но мой друг расценивает ситуацию иначе. Он поручил мне поговорить от его имени с мистером Макдауэлом, — прибавил англичанин в ответ на пренебрежительный жест плантатора. — Месье Шарль Леконт предвидел, что его присутствие здесь окажется ненужным, и в связи с этим просит вернуть мистеру Макдауэлу сумму, полученную от его нотариуса.

— Да нет же, милорд, мы строго условились, что Шарль Леконт в любом случае получит вознаграждение, — удивился словам сэра Уилки Макдауэл.

— Конечно. За всякий труд нужно платить, — ехидно заметила его жена.

Это окончательно вывело из себя английского джентльмена.

— Извините, если я вам не отвечу, — обратился он к миссис Макдауэл, — мы не все здесь говорим на одном языке. Однако я надеюсь, что считаем мы все одинаково. Извольте, вот ваши деньги, — прибавил баронет, вынув из бумажника несколько банковских билетов и положив их на камин.

— Ну, как знаете, — сказал Макдауэл и вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью.

— Во Франции умеют быть гордыми, — с некоторым удивлением заметила миссис Макдауэл.

— И в Англии тоже, сударыня, — ответил баронет.

Он поклонился и уже собрался выйти. В это время к нему подошла Нэнси и протянула руку.

— Милорд, — сказала она, — вы поступили как настоящий джентльмен.

Добряк Уилки ласково пожал протянутую ему руку.

— Первый раз вы так тепло заговорили со мной, мадемуазель, — сказал он, грустно улыбаясь и качая головой.

Глава VI

Опаловый перстень

В это самое время Шарль Леконт грустил в своей комнате. Неожиданно распахнулась дверь, и в комнату влетел, словно ураган, сэр Уилки Робертсон.

— Что случилось? — спросил, вздрогнув, Шарль. — Вы чуть дверь не выломали.

— До двери ли сейчас! — вскрикнул баронет, кинув мимоходом шляпу на стул.

— Да что такое?

— Эх, друг Шарль, надоело мне все это! Ну их к черту, этих американцев! Уеду!

— А!

— И вас с собой заберу.

— И меня увезете?! Как же это так? Прямо сейчас?..

— Что поделаешь! Тоска по родине! Хочется в отцовское имение.

— Чем же я буду вам там полезен?

— А вот сейчас скажу. Признаюсь, дом у меня там без особых удобств. Отец мой был космополит, путешественник, и дай бог, чтобы от силы раз десять за всю жизнь наведался в свой старый замок. Вечно живя где-нибудь на другом краю света, он, наверно, даже забыл о его существовании. Понятно, что за домом никто не смотрел, и теперь он больше напоминает руины. Возможно, придется совсем его разобрать и строить новый. Ну да что за важность! Примемся вместе, милый Шарль, и отстроим все заново. Я, конечно, рассчитываю, что вы будете моим архитектором.

— Сэр Уилки, да ведь я горный инженер, а не архитектор.

— Эх, черт подери! — хлопнул себя по лбу Уилки. — Я все перепутал. Вот и рухнули все мои планы. А я так хорошо все придумал! Да, дружище… Вот тебе раз!

Бедный баронет говорил это с таким озадаченным видом, что Шарль Леконт не мог сдержать улыбку.

— Вы смеетесь надо мной, милый Шарль, — сказал сэр Уилки, смущаясь. — Напрасно! Право, я люблю вас как брата.

— Да ведь и я тоже! — горячо воскликнул Шарль. — Милый Уилки, ведь я вам говорил, что у меня нет семьи, и могу поклясться, что ваша доброта привязала меня к вам навсегда. Никто на свете мне не дорог так, как вы.

Теперь настала очередь Шарля смутиться и покраснеть.

— Кроме разве… — прибавил он.

— Exceptis excipendis![3] — сказал с добродушным смехом баронет.

— Уилки!..

— Согласны вы считать меня своим братом, милый Шарль? — поспешно сказал Уилки, протягивая ему руку.

— О, от всей души! — ответил Шарль, радостно тряся руку колосса двумя руками.

— Ну вот и славно, брат! Я только что заплатил за тебя десять тысяч франков.

— Как так?

Уилки рассказал ему сцену в гостиной. На Шарля эта история произвела тяжелое впечатление, которое ему не удалось скрыть.

— К счастью, — горько сказал он, — я мало тратил. У меня осталось более восьми тысяч франков, и я могу отдать их вам прямо сейчас в уплату долга, мой милый Уилки.

— Так мы не братья больше, Шарль, раз ты считаешься со мной долгами? — неуверенно спросил Уилки.

Шарлю потребовалось несколько секунд, прежде чем он бросился другу на шею.

— Ты прав, — сказал он, — ты лучше меня.

— Не беспокойся, — прибавил Уилки, опять повеселев, — у меня в бумажнике найдется сумма втрое побольше той, которую я заплатил Макдауэлу. Ну, давай же укладывать чемоданы. Нас ждет Европа!

— В Европу! — повторил с тяжелым вздохом Шарль. — Да, мы уедем.

Намеренно не замечая уныния приятеля, Уилки сел к столу и написал следующую записку: «Месье Шарль Леконт и сэр Уилки Робертсон благодарят мистера Макдауэла за оказанное гостеприимство и сожалеют, что не могут больше пользоваться им. Свидетельствуя мистеру Макдауэлу свое почтение, они просят его передать также их почтительный поклон дамам».

Сэр Уилки прочел записку Шарлю и позвонил. Через секунду явился лакей.

— Отдайте это мистеру Макдауэлу, — сказал баронет.

Пять минут спустя лакей принес следующий ответ: «Мистер Макдауэл крайне сожалеет о сцене в гостиной и надеется, что она останется только в его памяти. Ему очень грустно, что так случилось. Он надеется также, что месье Шарль Леконт и сэр Уилки Робертсон окажут любезность еще раз пообедать с ним перед отъездом».

— Этот американец — добрый старик, когда его не науськивает жена, — заметил Уилки, передавая записку Шарлю.

— Что же нам делать? — спросил Шарль, прочтя и еле сдерживая радость, ведь это его последний шанс увидеть Нэнси.

— По-моему, отказать невозможно, — ответил баронет.

— И я тоже так думаю.

Уилки сел писать ответ: «Месье Шарль Леконт и сэр Уилки Робертсон будут иметь честь обедать сегодня с мистером Макдауэлом. Их отъезд назначен на утро завтрашнего дня».

— А теперь, милый Шарль, — сказал баронет, когда лакей ушел, — разреши мне проститься с тобой на несколько часов.

— Куда же ты?

— В Денвер, черт возьми! Надо распорядиться насчет дороги.

— Смотри не задерживайся.

— Нет, постараюсь быстро все устроить и сразу назад. Ах, как я счастлив, что меньше чем через месяц увижу берег старой Англии! Родная Британия! А ты рад?

— Очень, — сказал Шарль, думая совсем о другом.

Уилки взял шляпу и ушел, насвистывая веселую охотничью песню, в полной уверенности, что оставил приятеля в хорошем настроении. Но он ошибался. Молодому человеку вскоре стало так тяжело на душе, что он пошел пройтись по саду, раскинувшемуся за домом.

Сад поместья «Черная вода» не отличался пышностью и буйством красок. Скорее, он соответствовал мрачному названию этого места. Однако то, что он лежал на передних уступах Скалистых гор, их волнообразная почва придавали саду некоторую поэтичность. Шарль шел, скорее, бежал наугад, то поднимаясь по холмам, то спускаясь, не задумываясь, куда идет. Ему хотелось спрятаться от собственных мыслей. Наконец молодой человек устал, но устал больше нравственно, чем физически, и прилег на траву.

Неожиданно в соседней аллее послышалось шуршание шелкового платья, а вскоре показалась и его хозяйка — хорошенькая Нэнси Макдауэл. Она шла неторопливо, о чем-то глубоко задумавшись. Шарль тут же вскочил на ноги и машинально пошел за ней, не давая себе отчета в том, что делает: он подсматривал за девушкой!

Нэнси плела букет, срывая первые попадавшиеся ей на дороге цветы. В середине букета была великолепная чайная роза, наверно, лучшая во всем саду. Нэнси не заметила, как выронила ее. А пройдя несколько шагов, встала и начала разглядывать получившийся у нее букет. Тут только она заметила потерю, обернулась, чтобы поднять цветок, и лицом к лицу столкнулась с Шарлем Леконтом, который уже успел спрятать розу у себя на груди.

— Месье… — молвила Нэнси.

Шарль вынул цветок и подал девушке, едва слышно прошептав:

— Мадемуазель, завтра я уезжаю.

Нэнси молча опустила свою руку, не взяв розы.

— Я уезжаю завтра, — поспешно прибавил молодой человек, — но всю жизнь буду помнить девушку, которая так мила моему сердцу и которую я оставляю в Америке.

Нэнси с очаровательной неловкостью поклонилась. Не поднимая глаз, она прошептала:

— И я вас не забуду.

Прощальный обед прошел далеко не весело. Только миссис Макдауэл была в приподнятом настроении: молодой француз мешал ее плану женить Гарри на падчерице, и ей удалось устранить это препятствие. Кроме приведенных нами записок, которыми обменялись утром хозяин и гости, не было сказано ни одного слова, не сделано никакой попытки объясниться насчет утренней сцены. Вероятно, друзья так и уехали бы, холодно простившись с хозяевами, как сильно оскорбленные люди, желавшие лишь соблюсти приличия. Но миссис Макдауэл, в интересах которой было не нарушать этого молчания, сама же все испортила неосторожными словами, которые привели к новым, неожиданным затруднениям.

Виной тому была ее индейская кровь. Она требовала бури, страсти, эмоций. Эта женщина не боялась драм, она жила ими, жила сильными эмоциями. Несомненно, ее возмутила молчаливая покорность, с которой Шарль, ее враг, воспринял свое поражение. Победа досталась ей слишком легко и оттого не была так сладка. Но еще больше ее раздражала Нэнси. Вот уже несколько дней девушка отвечала презрительным молчанием на все намеки, двусмысленности и поддразнивания, которыми мачеха сыпала, оставаясь наедине с падчерицей. Такая реакция была не по вкусу жене плантатора. Она принадлежала к тем палачам, которым мало убить жертву, им хочется видеть ее мучения и слышать мольбы о пощаде.

Надменная миссис Макдауэл решилась пойти на скандал, чтобы насладиться местью. Все, кроме Гарри, сидели в гостиной. Разговор, не клеящийся с самого обеда, затух совсем. Несколько секунд все молчали. Чтобы прекратить как-то это неловкое положение, Шарль встал и сказал, кланяясь дамам:

— Как вам известно, мы с сэром Уилки, наверно, уезжаем завтра очень рано, поэтому прошу нас извинить, но мы хотели бы сегодня уйти пораньше.

— А! Так вы уедете рано утром? — сказал Макдауэл.

— «Наверно»? — прибавила с оттенком иронии его жена.

— Вы сомневаетесь в этом? — спросил баронет.

— Я? О, уезжайте или оставайтесь — мне решительно все равно, — дерзко ответила миссис Макдауэл.

Шарлю стоило больших усилий не обращать внимания на ехидный выпад жены плантатора, но он сдержался. Молодой человек подошел к Макдауэлу и Нэнси.

— Позвольте мне надеяться, — сказал он старику, — что мы расстаемся друзьями.

— А разве мы ссорились, месье Леконт? — спросил Макдауэл, пожимая руку Шарля.

— Конечно, нет, — ответил Шарль, несколько смутившись, — но…

— Неужели вы собираетесь напомнить мне слова, о которых я так жалею? — грустно проговорил старик.

— Сохрани Бог! — вскрикнул Шарль.

— Так зачем же вы торопитесь ехать?

— Сэр Робертсон уже обо всем договорился, — сказал Шарль, радуясь, что может снять с себя всю ответственность.

— Но почтовый дилижанс ушел вчера, вам не на чем будет ехать, сэр Уилки.

— Я знаю. Мы поедем верхом.

— Как это можно?! Поезжайте в моем дорожном экипаже до Саднебюра, — поспешил предложить свои услуги Макдауэл, — а оттуда пришлете мне его обратно.

— Зачем же, — сказал Шарль, — нам, право…

— Не отказывайтесь, месье Леконт, а то я подумаю, что вы сердитесь.

Шарль все еще колебался. Он взглянул на Нэнси, и ему показалось, что в ее глазах читается просьба.

— Извольте, я согласен, — ответил он Макдауэлу, — если только сэр Уилки не имеет ничего против.

— Я? Ровно ничего, мой дорогой! — вскрикнул баронет.

— Значит, решено: вы едете после завтрака, — сказал Макдауэл.

— Как вам будет угодно, — ответил Шарль.

— Отлично! — вскрикнул старик, счастливо потирая руки, чего с ним давно уже не случалось в последнее время. — Сара, дорогая, теперь мне нужна ты.

— Ты хочешь что-нибудь сказать мне, мой друг? — спросила миссис Макдауэл с такой покорностью, что старик задрожал бы от страха, если бы мог заглянуть в душу мстительной дочери прерий.

— Гости проведут с нами сегодняшний вечер, — продолжал Макдауэл.

— Очень рада, мой друг.

— Абсолютно уверен в этом. Не угостишь ли ты на прощание молодых людей грогом, который ты так чудесно умеешь готовить?

— Разве я могу в чем-нибудь отказать тебе? — сказала прекрасная Сара.

— А ведь у меня очаровательная жена, — шепнул бедный муж баронету, взяв его за локоть; Уилки учтиво поклонился в ответ.

Что же задумала эта женщина? Она подошла к столу, на котором лакеи уже поставили лимоны, лед, ароматические травы, французские и испанские вина.

— О чем это вы шепчетесь с сэром Робертсоном? — спросила она.

— Я делюсь с ним одним секретом.

— А не будет ли нескромным спросить…

— Нисколько. Я сказал, что твоя доброта равняется твоей красоте.

— У тебя сейчас будет повод это повторить, — сказала миссис Макдауэл, со значением посмотрев на мужа.

— Ты хочешь еще чем-нибудь порадовать нас, милая Сара? — спросил воодушевленный плантатор.

— Да. Сегодня все отчего-то неразговорчивы. Если хотите, я расскажу вам одну историю.

— Отлично.

— Восхитительно! — съязвил подошедший Гарри. — В довершение семейного пира можно еще впасть с детство и поиграть в невинные игры! В «птицы летят», например, или в «короли».

— Гарри, — одернул его плантатор, пытаясь придать строгость голосу.

— Я, командир! — продолжал дерзить молодой человек, приложив руку ко лбу, как будто отдавая честь.

— Гарри — такой забавник! — умилилась его сестра, ослепленная любовью к брату.

— Здесь только я один и забавляю, — ответил Гарри.

— А разве я не могу веселить публику? — вставил сэр Уилки, подходя к молодому человеку.

Появление гиганта разом охладило пыл Гарри, напомнив сцену, в которой он играл далеко не завидную роль. Он сейчас же отошел в угол и, ворча, с ногами забрался в кресло.

— Господин режиссер, — сказала миссис Макдауэл мужу, — можете давать третий звонок: пьеса начинается.

— Отлично! — Макдауэл три раза хлопнул в ладоши.

— Поднимайте занавес! — крикнул, не утерпев, Гарри.

— Конечно, — продолжала миссис Макдауэл, не переставая выжимать в хрустальный бокал сок лимона, — я буду рассказывать не подлинную историю. Это… как бы вам сказать, это как сказка из «Тысячи и одной ночи». Предупреждаю сразу, никаких намеков на реальных лиц, которые могут найти в ней мои слушатели, на самом деле нет и быть не может.

Эти слова и далеко не добрый взгляд, брошенный на собравшихся, заставили Шарля насторожить уши. Доверчивый Макдауэл, напротив, пришел в восхищение.

— Браво! — вскрикнул он. — Я обожаю сказки. А вы, сэр Уилки?

— И я их ужасно люблю, — ответил баронет.

— Ну, я начинаю, — сказала миссис Макдауэл. — Жил-был на свете принц, красавец-раскрасавец… Его так и прозвали в народе — Красавец. Он был сыном могущественного короля. Когда он стал молодым человеком, родители задумали его женить. Но ни одна из принцесс соседних государств не была достойна его, а красавец принц уже начинал скучать. Тогда король созвал совет. На этот совет пришил министры, вельможи и самые известные ученые той страны. Вердикт был очевиден: скука принца пройдет, как только он женится. Однако поиски невесты ни к чему не приводили. Помог случай.

Однажды Красавец встретил девушку удивительной красоты. Ее крестная мать, добрая волшебница, назвала ее при рождении Утренней Зарей, одарила красотой и дала какую-то бумагу, всю покрытую непонятными иероглифами. По словам феи, эта бумага должна была принести огромные богатства Утренней Заре и ученому, который разберет иероглифы и станет ее мужем. Однако до сих пор не нашелся еще такой человек, и Заря путешествовала со своим отцом по разным странам в поисках своего суженого.

Куда бы они ни приезжали, отец Зари тут же извещал жителей города о цели своего визита. Многие хотели завладеть несметными богатствами и приходили попытать счастья. Чаще всего это были старые и некрасивые ученые мужи, от одного вида которых девушке делалось не по себе. К счастью, ни один из них не смог разобрать значения иероглифов, что радовало девушку.

Принц (вы, конечно, поняли, что он влюбился с первого взгляда) узнал о том, что Утренняя Заря возвращается домой, на родину, и решил приложить все усилия, чтобы понравиться прекрасной девушке. А чтобы чувства девушки были искренними, чтобы быть уверенным, что она полюбит его не за титул, а за его прекрасную душу, он поехал инкогнито. Принц путешествовал в скромном костюме и выдавал себя за простого бакалавра, умеющего разбирать самые диковинные письмена. К счастью, отец Зари, тонкий дипломат, сразу понял, что имеет дело с королевской особой. Только он не догадывался, почему эта особа скрывает свое истинное имя, и прибегал ко всевозможным хитростям, чтобы заставить мнимого бакалавра выдать себя. Но тот не менял своего решения. Он по уши влюбился в прекрасную Зарю и мечтал, чтобы она сама призналась ему в любви. Поэтому он не говорил своего имени и при каждой новой попытке отца Зари разоблачить его восклицал: «Я палеограф! Покажите мне вашу рукопись, я смогу разобрать самые трудные иероглифы». Но отец Зари, как я уже вам говорила, был тонкий дипломат…

Миссис Макдауэл остановил звон разбившейся чашки. Она оглянулась. Ее муж брал другую чашку с серебряного подноса.

— Да что с вами? — деланно удивилась Сара. — Моя сказка не имела чести понравиться вам?

— Она меня возмутила! Но, предупреждаю вас, эти намеки ни к чему не приведут. Я не откажусь от своей цели.

— А у вас все еще есть цель?

— Да, есть, — старик начал выходить из себя, — вы ее хорошо знаете, и будьте спокойны, ваши проповеди не изменят моих планов о будущем моей дочери.

— Что же это за планы?

— Нэнси выйдет замуж за джентльмена.

— Не за американца, значит? — спросил Гарри.

— Нет, не за американца. И уж точно не за такого глупого и тщеславного хлыща, как вы, Гарри Палмер.

— О! — вскрикнул Гарри. — Недурно!

— Одним словом, мадам, — продолжал плантатор, — претендент на руку Нэнси Макдауэл должен принадлежать к знатному роду, быть богатым и занимать видное место в обществе. У кого есть уши, да услышит!

И старик ушел, сильно хлопнув дверью.

— Ну, месье Леконт, — сказала невозмутимым тоном миссис Макдауэл, — теперь вам известны условия. Хотите попробовать?

— Позвольте узнать, — поспешно сказал молодой человек, — я подал каким-то своим словом или поступком повод думать, что у меня есть столь наивные мечты?

— О, вы несправедливы к себе! Но успокойтесь, эти мечты вызывались в вас искусственно.

— Мадам… — сказала Нэнси, поднявшись с места.

— О, милочка, сохрани Бог, чтобы я тебя обвиняла! Мои слова относятся не к тебе.

— Не ко мне, не к мистеру Леконту… Так к кому же?

— Да, к кому же? — повторил Шарль.

— Или вы слишком слепы, — продолжала тем же насмешливо-спокойным тоном миссис Макдауэл, — или я плохая рассказчица. Неужели вы не догадались по началу… оно так ясно…

— Я ровно ничего не понял.

— Ну как же… С первого дня вашего приезда мой муж, убежденный, что вы какой-нибудь переодетый принц, прикладывал массу усилий, чтобы заставить вас сделать предложение руки и сердца Нэнси. Ведь принц Красавец — это вы!

Шарль вспыхнул. Тон миссис Макдауэл переходил все границы дозволенного, оттого смысл ее слов казался чудовищным. Инженер собирался уже резко осадить женщину, но в это время Нэнси подошла и встала между ним и мачехой.

— Месье Леконт, — сказала она твердо, — не переодетый принц. Он лучше принца. Он хороший, достойный уважения человек и может гордиться своим именем. У него есть тот титул, на который он имеет полное право, потому что добыл его себе сам годами упорного труда. Под этим титулом он и приехал сюда и, разумеется, заслужил лучшего приема, чем тот, какой он встретил у нас, в Америке.

— Славно! — прошептал Гарри.

— Хорошо сказано! — вскрикнул баронет, молчаливо следивший до сих пор за этой сценой.

Вмешательство Нэнси было столь неожиданным, что миссис Макдауэл сначала опешила, но быстро пришла в себя и злобно сверкнула глазами.

— Вы забываетесь, мисс Нэнси! — сказала она с угрозой в голосе. — К сожалению, вы вынуждаете напомнить, что я обязана заменять вам мать!

— В таком случае позвольте и вам заметить, — ответила Нэнси, — что по крайней мере сегодня вы нарушили эту обязанность. Мать не приложила бы столько усилий, чтобы выставить дочь в дурном или смешном виде, а главное, мать не могла бы тешиться мучениями своего ребенка.

— Выбирайте выражения, мисс Нэнси! — вскрикнула, выйдя из себя, Сара.

— Что же я сказала дурного?

— Вы почти в открытую говорите, что любите этого человека!

— Вы совершенно не так меня поняли.

— Ну, хватит притворяться! — вскрикнула миссис Макдауэл, потеряв всякое самообладание. — Признавайтесь, что вы любите его!

— Да, люблю, — гордо вскинув голову, заявила Нэнси, а через минуту прибавила тихим, грустным голосом: — Может, я и не должна была так говорить, но пусть те, кто слышал меня, будут снисходительны, пусть помнят, что даже в детстве я знала материнской любви. А благодаря миссис Макдауэл еще и лишилась советов и опоры отца в те годы, когда больше всего в них нуждалась. Моим единственным наставником был Бог, которого я горячо призываю каждый день в своих молитвах: один он имеет право нас судить и, надеюсь, простит меня.

— Простит вас?! Мисс Нэнси, вы говорите о прощении?! Неужели вы больше виноваты, чем я думала?

— Если я виновата, — продолжала смиренно, но твердо девушка, — то вся вина свершилась в глубине моего сердца. Я впервые посмела сказать о своих чувствах, но раз я начала, то пойду до конца.

— Мисс Нэнси, о, мисс Нэнси! — прошептал Шарль, всплеснув руками.

— Месье Леконт, — продолжила девушка, снимая с пальца опаловый перстень и подавая его молодому человеку, — возьмите это кольцо. Я вам говорила, что в нашем роду девушка обменивает его только на обручальное. Месье Леконт, если мой отец даст согласие, — а воле его я всегда подчиняюсь, — я обещаю быть вашей женой.

— Никогда! Никогда вам не заполучить этого согласия! — вскрикнула Сара. — Даже не рассчитывайте. Ваш отец и я сумеем вас образумить. Что за дикая выходка! Пойдем, Гарри, мы слишком долго были свидетелями эксцентричного поведения Нэнси!

Миссис Макдауэл ушла вместе с братом, которому явно нравилось наблюдать за происходящим. И уже через секунду Шарль, нечеловеческим усилием воли заставлявший себя оставаться спокойным, рыдая, упал к ногам Нэнси, чтобы принять опаловый перстень. Сэр Уилки не мог больше сдержать своего восторга.

— О, мисс Нэнси, — вскрикнул он, — вы говорили и действовали как римская матрона. Мы с Шарлем братья, и, так как вы не захотели видеть меня своим мужем, я становлюсь союзником моего друга. Пусть моя дружба придет на помощь вашей люби. Рассчитывайте на меня, мисс Нэнси.

Англичанин прервался на полуслове. Ему показалось, что бледность Нэнси может перерасти в потерю чувств. Действительно, сильное эмоциональное напряжение дало о себе знать: Нэнси закрыла глаза и потеряла сознание. Словно засыпающее дитя она тихонько опустилась на вовремя протянутые к ней руки баронета.

— Мисс Нэнси, — ворковал добряк Уилки, усаживая ее в кресло, — очнитесь, дитя мое!.. Где же ваш пыл римской матроны! Мисс Нэнси, вы меня слышите?

Потянувшись за графином с водой, Уилки увидел, что в нескольких шагах от них Шарль тоже собирается потерять сознание.

— Боже милостивый! — вскрикнул он. — Теперь и он!

Вскоре баронет метался между двумя влюбленными, находившимся далеко не в самом прекрасном состоянии.

— Шарль, друг мой… брат… — говорил он. — Мисс Нэнси… очнитесь! О, я храбрее вас, я не упал в обморок, когда вы согласились вверить мне свою жизнь.

На губах девушки мелькнула улыбка.

— Ну, вот и хорошо, — обрадовался Уилки, — смейтесь, смейтесь, мне больше ничего и не надо.

— Сэр Уилки…

— Что, становится лучше? Ну и хорошо. А ты, милый Шарль? — прибавил он, подходя к приятелю.

— Ах, дорогой Уилки, я пропал! — сказал Шарль, к которому снова вернулись силы.

— Как пропал?! Это сейчас-то, когда тебе сделали признание, за которое я отдал бы полжизни?

— Мистер Макдауэл никогда не согласится…

— Как знать? Во всяком случае мы знаем его условия. А у меня уже есть одна мысль.

— У вас есть идея, сэр Уилки? — сказала Нэнси, встав так быстро, точно кто-нибудь ее поднял.

— Ага! Надежда придает вам сил, мисс Нэнси, — обрадовался баронет. — Да, мой дружок, у меня есть мысль. Вы выйдете за Шарля, мисс Нэнси. Чего ему недостает? Состояния? Он будет его иметь. Патентов на титул? Найдем в Европе, они покупаются. Высокое место в обществе? А разве не трепещет в настоящую минуту эта благородная земля, на которой мы стоим? Соединенные Штаты Америки теперь в таком положении, при котором люди, неизвестные сегодня, завтра сделаются знаменитостями. Мисс Нэнси, вы держитесь какой-нибудь партии?

— Я за Север, — ответила девушка. — Моя мать была уроженка Бостона, а отец из Нью-Йорка.

— Браво! Мы поступим с Шарлем в федеральную армию. И добьемся всего!

— Да-да! — сказал Шарль, бросившись к нему на шею. — Мужество опять возвращается ко мне, передо мной открывается перспектива новой жизни! Да, Уилки, с Божьей помощью мы добьемся всего!

— Мы победим, Шарль! А теперь, — важно прибавил он, — пора прощаться. Мисс Нэнси, в следующий раз вы увидите своего жениха только в тот день, когда он придет положить к вашим ногам генеральские эполеты.

Глава VII

Красное Облако

После отъезда молодых людей в политических взглядах мистера Макдауэла произошла разительная перемена. Поддавшись влиянию жены, старик вдруг перестал сочувствовать Северному вопросу или по крайней мере тщательно скрывал свое сочувствие. Миссис Макдауэл не переставала убеждать мужа, что в основе противоречий лежит отнюдь не вопрос свободы негров — вопрос, который сам по себе представляет мало интереса, — а споры о громадных налогах, которые северяне берут с южан.

— Все твои плантации погибнут, — говорила Сара мужу, — если ты не остановишь этого напора. Президентские выборы проиграны. Чтобы избежать верного разорения, Югу оставалось лишь одно: предложить полюбовную сделку, от которой Север гордо отказался. Значит, пришло время взяться за оружие.

Макдауэл подумал с минуту.

— Ты, Сара, — сказал он, — женщина с большим умом и, возможно, права. Все наши ричмондские друзья говорят то же, что и ты. Но ты же знаешь, Сара, я не политик и не могу поручиться за то, чего не знаю. Что же касается влияния налогов на торговлю хлопком, так об этом мне известно больше, чем новому президенту союзных Штатов. Видишь ли, между нами говоря, в прошлом году от продажи моего хлопка, несмотря на уплату налогов, я выручил более пятидесяти тысяч долларов прибыли.

— Ты ничего не понимаешь, — пренебрежительно заметила Сара.

— В политике — согласен! Но в хлопчатобумажном деле я собаку съел!

— Ты видишь только торговую сторону, — недовольно пожала плечами гордая Сара.

— Ах, господи, — скромно ответил ее муж, — я плантатор и говорю со своей точки зрения.

— Поверь, никогда тебе не быть политиком.

— Искренне надеюсь на это, милая Сара. Повторяю тебе, я фабрикант. Если мне закроют рынки сбыта и перекроют доступ к морю, скажи, пожалуйста, как я буду тогда сбывать свои товары?

— Мы обсуждаем вопрос нашей национальной гордости!

— Для ваших политиков — пожалуй! А для меня, плантатора, дело только в продаже моих товаров.

— Лучше скажи прямо, что стоишь за Север.

— Я этого не говорю, милая Сара, нет, сохрани меня Бог, хотя у меня много близких друзей на Севере, особенно в Нью-Йорке и Бостоне. Да, — продолжал со вздохом плантатор, — в обоих лагерях у меня есть очень дорогие мне люди. Оттого это противостояние особенно тяжело для меня. Это самая ужасная из гражданских войн, которых немало было в истории мира. Мое счастье, что годы позволяют мне оставаться в стороне.

— Да кто тебе говорит, чтобы ты сам шел на войну?

— Я думал, тебе хотелось бы этого.

— Нет-нет, я никогда ничего подобного не хотела. Я только надеюсь, что ты не откажешься проводить моего брата в армию под начало генерала Борегара.

Это была первая часть плана миссис Макдауэл. Зачем ей было нужно отослать мужа из дома, мы скоро узнаем. Сначала Макдауэл не соглашался. Не рискуя выказать своего сочувствия Северу, он лишь робко говорил жене, что его присутствие в лагере южан не принесет никакой пользы, что он старик и его место возле дочери, которую он по-прежнему любит, несмотря на недавнюю размолвку. На что миссис Макдауэл ответила, что она совершенно спокойно может заменить Нэнси как мать, так и отца.

— Твое место, — убеждала она супруга, нарочно играя на слабостях старика, — или в армии, или возле президента Дэвиса. Ведь ты — богатый плантатор — можешь стать во главе будущей аристократии Юга.

— Ты думаешь, милая Сара, что президент Дэвис в самом деле решил сформировать новый слой аристократии? — пришел в страшное волнение Макдауэл.

— Конечно, как только кончится война.

Как ни странно, старик с радостью попался на эту уловку. Она так льстила его тщеславию, что плантатор утратил последние остатки здравого смысла. Впрочем, власть жены над ним была столь велика, что ему все равно пришлось бы ехать в армию. Просьбы дочери не подействовали: он уехал с Гарри. Молодой человек, умиравший от скуки в поместье, был в восторге.

— Война! Вот это шикарно! — говорил он. — Офицеры штаба генерала Борегара уж куда забавнее обитателей «Черной воды».

Стояла поздняя осень, а относительно безопасное путешествие до Луизианы возможно было только летом, поэтому было решено, что дамы переждут в «Черной воде» до будущей весны. С ними осталась прислуга, в том числе Замбо и Гарриет — горничная, или, скорее, компаньонка миссис Макдауэл.

Мы еще не говорили об этой Гарриет, а ведь ей предстоит сыграть значительную роль в дальнейших печальных событиях. Личность наперсницы миссис Макдауэл столь яркая, что нет смысла описывать ее. Читатель сам все поймет, как только она появился на сцене повествования. Скажем лишь, что Гарриет — чистокровная индианка из племени шаенов. Ее отец и брат не последние люди среди краснокожих, она же в свое время бежала от кочевых земляков, однако осталась индианкой и по поведению, и по образу мыслей.

Попала Гарриет в дом плантатора в качестве простой горничной, но за очень короткий срок индианка сумела стать другом, поверенной и даже советчицей своей надменной госпожи. Она добилась избранного положения среди прислуги хитростью и терпением. Высокомерная, жесткая, властная Сара не только слушала советы своей камеристки, но подчас наедине даже позволяла ей делать себе замечания. Так, в один из вечеров, раздевая свою госпожу, Гарриет прибегла к тем кошачьим уверткам, которые она всегда пускала в ход, собираясь читать Саре нравоучения.

— Добрая госпожа! — сказала она.

— Что, Гарриет?

— Я хочу вам кое-что сказать… Только это, наверно, не понравится вам. Нет, лучше я промолчу.

— Все-таки говори.

— Вы хотите этого?

— Требую.

— И хорошо делаете, миссис, потому что я испытываю к вам только преданность и любовь. Лишь это позволяет мне решиться огорчить вас на минуту. А все для того, чтобы потом вы испытали большую радость.

— Да что же такое?

— Вы не так взялись за эту девушку.

— Нэнси?

— Да.

— Что же я должна была сделать?

— Все, чего вы не сделали. Вы увлеклись ребячьим гневом. Это уже ошибка. Так можно воздействовать только на вашего мужа.

— Дальше! — потребовала Сара, хлопнув веером по туалетному столику.

— Простите, если буду говорить откровенно, миссис, но это необходимо.

— Да ведь я позволила тебе.

Гарриет поцеловала край платья Сары.

— Ради минутного триумфа вы грубо обошлись с молодой мисс, осмеяли ее, оскорбили самые задушевные ее чувства и в результате стали ее врагом. Все это неправильно.

— Гарриет! — вскрикнула, потеряв терпение, Сара. — Ты слишком злоупотребляешь…

Камеристка опустилась к ногам своей госпожи и положила руки ей на колени.

— Госпожа, — сказала индианка, — выслушайте меня. Я гадкая женщина, я это знаю. Мои соплеменники били меня и выгнали за то, что я не хотела стать женой одного из воинов племени. Белые люди хоть и приютили меня, однако сразу указали мне мое место в их мире. У меня в душе ничего нет, кроме злобы. К счастью, тот, кто сотворил этот мир, не позволил мне впасть в совершенное отчаяние и поместил в зачерствевшее сердце безграничную привязанность к вам, женщине моего племени. Эта преданность позволяет мне читать даже ваши самые сокровенные мысли. Я знаю, что вы задумали.

— Гарриет! — вскрикнула миссис Макдауэл.

— Дайте мне договорить, — поспешно перебила индианка и шепотом прибавила: — Я знаю, зачем вы удалили мужа и брата. Знаю, почему вы хотите остаться одна с Нэнси.

— Гарриет… — повторила миссис Макдауэл, потрясенно глядя на служанку.

Камеристка тихонько взяла госпожу обеими руками за голову и медленно прошептала на ухо:

— Ведь эта девушка должна исчезнуть, да?

Миссис Макдауэл задрожала всем телом, но не сказала ни слова.

— Дело в том, — продолжала Гарриет, — что вы бедны, а ваш брат, которого вы любите больше чем сына, еще беднее. Макдауэл, напротив, очень богат, и мисс Нэнси — его единственная наследница. Вам нужно его состояние, а сделать это можно, только устранив наследницу. Значит, девушка должна исчезнуть.

— К сожалению! — вздохнула Сара.

— Однако, прежде чем прибегнуть к крайним мерам, вы должны ради себя самой сделать еще усилие — еще раз попытаться повлиять на решение мисс Нэнси. Ведь если она согласится выйти за вашего брата, вы достигнете своей цели.

— Но я уже перепробовала все средства.

— Нет, еще не все. Переломите свою гордость, госпожа, попытайтесь еще раз и пустите в ход столько терпения, кротости и ласки, сколько до этого дня проявляли ненависти и пренебрежения.

— Хорошо, но если и на этот раз не удастся?

— Значит, мисс Нэнси сама определит свою судьбу. Ее решение — это ее приговор, — медленно сказала Гарриет, — и я беру на себя его исполнение.

— Я послушаюсь твоего совета, Гарриет, — сказала миссис Макдауэл, — переломлю гордость, смирюсь перед этой девушкой.

— Благодарю, моя госпожа.

Гарриет опять поцеловала край ее платья, и в глазах ее даже блеснула слеза. Миссис Макдауэл уже на следующий день начала действовать и действовала с большим тактом и искусством, делая вид, что раскаивается в прошлом и хочет заставить Нэнси забыть нанесенные ей оскорбления. Сначала она стала просто вежлива с Нэнси, но в этой вежливости уже проглядывала ласка, потом проявила предупредительность и сумела расположить к себе доброе сердце девушки.

Что касается Нэнси, то сначала она наблюдала за мачехой с удивлением, потом с участием. Девушка была слишком благородна и чиста душой, чтобы заподозрить коварство. Ее тронуло стремление гордой женщины загладить всю вину. Ей даже захотелось проявить ответное внимание и заботу, но, несмотря на все усилия, она не смогла заставить себя пойти дальше обычной вежливости. Между тем миссис Макдауэл, решив, что примирение достигнуто, решилась на судьбоносный разговор.

— Милая Нэнси, — сказала она, оставшись с падчерицей в гостиной, — мое доброе расположение к вам заставило меня столь грубо выразить свое отношение к браку, которого я не могу одобрить. Я жалею о сорвавшихся словах…

— Я все простила, не будем больше об этом говорить, — поспешила заверить мачеху Нэнси.

— Хорошо, — сказала мачеха, поцеловав девушку в лоб, — но я должна сказать, милая Нэнси, что по существу я была права. Я понимаю, душечка, что мои резкие слова заставили вас на минуту забыть скромность и покорность, которыми должны отличаться манеры воспитанной девушки…

— Вы сожалеете о своих словах, — поспешно перебила Нэнси, — поверьте, и я готова искренне извиниться перед вами за то, что могло вас обидеть в моих.

— Не станем заходить так далеко, милочка, — сказала Сара, — я хочу только заметить, что вы неосторожно поступили, дав слово этому молодому авантюристу французу.

— Я дала его с условием, что будет получено согласие моего отца.

— Да, конечно, но вы ведь знаете, что мистер Макдауэл слишком благоразумен, чтобы согласиться. Милая Нэнси, вы должны признать, что обещание было дано в минуту увлечения, когда вы не сознавали, что делаете, и поэтому ваше обещание не может иметь какое-либо значение.

— Вы хотите, чтобы я взяла назад данное слово?

— Я вас умоляю…

— Не просите у меня этого, — сказала Нэнси, вставая. — Я добровольно дала слово месье Шарлю Леконту, и никто не в состоянии изменить это. Смогу ли я сдержать свое обещание, полностью зависит от моего отца. Вы знаете, я никогда не пойду против его воли.

И, церемонно поклонившись, Нэнси удалилась. Несколько минут спустя в гостиную тихонько вошла Гарриет и с кошачьей осторожностью затворила за собой дверь. Встревоженное лицо Сары сказало ей все.

— Ну что? — тихонько спросила она, подходя. — Поговорили?

— Да.

— Что она ответила?

— Ничего хорошего. Ее можно назвать Нэнси Железная Голова.

— А меня зовут Гарриет Стальное Сердце, — сказала индианка и погрозила кулаком в сторону двери.

— Что ты предлагаешь сделать?

Гарриет подумала с минуту.

— Утро вечера мудренее, — сказала она. — Завтра, перед первым завтраком, приходите в сад, я буду вас ждать. Тогда и поговорим.

Утро следующего дня выдалось роскошное, ясное, безоблачное, природа словно обновилась к празднику. С долины поднимался упоительный аромат, горы раскутывались от утреннего осеннего тумана. Становились видны деревья, с которых еще не опал лист. Казалось, что природа подарила лесу новый наряд — к его зелени примешались всевозможные цвета: и золотой, и пурпуровый, и бронзовый, и бордовый. И в это-то чудесное утро, под этими красивыми деревьями, под веселое щебетание птиц две женщины обрекали на смерть невинное создание.

— Как нам это устроить? — спрашивала Сара.

— Мой брат все устроит.

Брат Гарриет был вождем племени шаенов. Его звали Красное Облако. Как все индейские племена, шаены были кочевым племенем, но никогда не уходили от подножия Скалистых гор. Гарриет, как мы уже слышали от нее самой, бежала из своего племени, потому что ее хотели выдать за одного из великих воинов племени. Это было уже давно, и с тех пор Гарриет и Красное Облако не раз пытались наладить отношения. Гарриет случалось общаться с братом, который все еще надеялся вернуть сестру в родное племя. Девушка имела на брата достаточно большое влияние. Ей не составило бы труда уговорить его прийти в поместье. Ничего не говоря миссис Макдауэл, она послала ему весточку, и Красное Облако ждал условного сигнала, чтобы явиться к сестре. В течение четырех дней он каждый вечер ожидал ее посланника на пустоши возле имения.

— Зачем же он нам нужен? — спросила Сара.

— Вот зачем, — ответила Гарриет. — Во главе отряда шаенов он ночью нападет на имение, в чем мы ему поможем. Мы с вами, госпожа, будем целы и невредимы. Красное Облако позаботится об этом.

— А Нэнси?

— Она станет пленницей индейцев и благодаря своей красоте легко сделается женой одного из вождей.

— Она не умрет?!

— Не беспокойтесь, госпожа. Все будут думать, что прекрасная мисс погибла. Можете уже сейчас искать место для могилы мисс Нэнси.

— Ужасно! — прошептала миссис Макдауэл.

— Мой брат устроит дело так, что в магистратуру нашего округа будет послан достоверный рассказ о ее смерти. Получить свидетельство о смерти Нэнси будет нетрудно. И тогда все препятствия будут устранены, госпожа, и вы станете единственной обладательницей богатства.

— Но уверена ли ты…

— Тсс! — шепнула Гарриет, положив руку на запястье госпожи. — За деревьями кто-то есть.

В самом деле, пройдя рощу мангифер[4], женщины увидели негра, прислонившегося к смоковнице[5]. Он пристально смотрел куда-то вдаль.

— Это Замбо! — сказала миссис Макдауэл.

— Что он тут делал? — удивилась Гарриет. — Несдобровать ему, если он подслушивал нас!

— Нет, — шепнула Сара, — он смотрит на окна Нэнси. Видишь, он как будто грозит ей. Право не понимаю, чем ему не угодила Нэнси? После смерти своей матери он почему-то стал ненавидеть мою падчерицу.

— Ах, госпожа, если бы это было так! В таком случае этот мальчишка может быть нам полезен…

Между тем Сара подошла к негру. Тот все еще не замечал ее.

— Замбо! — окликнула негра молодая женщина.

Негр вздрогнул и обернулся.

— Госпожа, — сказал он, пугаясь и опуская голову, точно был застигнут на месте преступления.

— Что ты тут делаешь?

— Ничего, госпожа.

— Ты смотрел на окна мисс Нэнси?

— Я… смотреть… мисс Нэнси! Нет! Нет, госпожа!

— Полно, не лги мне. Ты не любишь мисс Нэнси. Что она тебе сделала?

— Что сделала? — повторил негр, сверкнув глазами. — Она отняла мать у Замбо!

— Глупости. Твоя мать умерла, несмотря на все заботы мисс Нэнси.

— И Замбо так думал.

— Кто же тебе сказал, что это не так?

— Негр с седыми волосами.

— Том, которого вы зовете колдуном?

— Да! Он умеет лечить. Утром, в день смерти моей матери, дедушка Том сказал: «Ей лучше». Она гуляла с мисс Нэнси под апельсиновыми деревьями. Мисс Нэнси надела на бедную негритянку свою шаль. Вернувшись домой, в хижину, мать Замбо умерла. Тогда дедушка Том сказал: «Молодая госпожа наговорила на нее!»

— И из-за этого ты ненавидишь мисс Нэнси? — удивилась миссис Макдауэл.

— Да, — ответил негр.

— Все, что ты рассказал мне, чистый вздор, Замбо. Не смей думать такие глупости.

— Негр с седыми волосами никогда не ошибается, — серьезно сказал Замбо.

— Послушай, дитя мое, ты заслуживаешь строгого наказания. Думаю, после знакомства с хлыстом смотрителя ты быстро выбросишь из головы свои фантазии. На первый раз тебе прощается, но чтобы больше ничего подобного я не слышала.

Снисходительный тон, которым были сказаны эти слова, резко отличался от сути того, что было произнесено. Негр покорно поклонился, не меняя выражения лица, и уже хотел уйти.

— Замбо, дитя мое… — ласково позвала его Сара.

— Госпожа! — отозвался негр.

— Поди сюда.

Негр подошел.

— Где ты служишь?

— При конюшнях, я смотрю за вашими лошадьми, добрая госпожа.

— С этого дня я беру тебя к себе. Ты будешь теперь служить в комнатах, а Джон вместо тебя — конюхом. Понимаешь?

— Понимаю, госпожа.

Пробормотав что-то в знак благодарности, Замбо ушел. Миссис Макдауэл и Гарриет опять ушли под тень мангифер, и пока солнце катилось по голубому небу, пока пели птицы, они судили о том, как лучше лишить жизни прекрасную девушку. Наконец колокольчик позвал к первому завтраку.

Мисс Нэнси нездоровилось. Ее горничная сошла сказать об этом и извиниться от имени своей госпожи перед миссис Макдауэл за то, что она останется у себя в комнате. Две злодейки теперь могли свободно говорить о своих планах, но обе молчали. К этому времени у них уже все было обговорено и решено. К тому же их, по-видимому, тревожило некое смутное предчувствие.

Замбо уже приступил к исполнению своих новых обязанностей. На нем был лакейский фрак: молодой негр прислуживал за столом. По окончании трапезы, проходя мимо него в гостиную, миссис Макдауэл сказала:

— Не уходи, Замбо, ты мне будешь нужен.

Негр поклонился.

— Я дам тебе особенное, секретное поручение, Замбо. Ты знаешь, что Гарриет — индианка?

— Знаю, госпожа.

— Тогда слушай. Ее брат — вождь племени шаенов. Он в ссоре с Гарриет, и я хочу помирить их. Сегодня, когда наступит ночь, ты выйдешь из дома через западные ворота, которые выходят на большую пустошь, пройдешь пятьсот шагов, держась левой стороны, пока не увидишь большое фиговое дерево. У этого дерева будет стоять Красное Облако, брат Гарриет. Приведи его ко мне через те же ворота, только смотри, чтобы никто тебя не видел. Понял ты меня?

— Понял, госпожа.

— Ну хорошо, ступай же, мой Замбо. Я щедро награжу тебя, если ты исполнишь мое поручение и будешь держать язык за зубами.

Наступил вечер. Пробило десять часов. Миссис Макдауэл и Гарриет с тревожным нетерпением ожидали своего гостя. Наконец на веранде под чьими-то шагами заскрипел песок, и через минуту вошел Замбо, а за ним высокий мужчина. Это был Красное Облако. Великий вождь дошел до середины комнаты и постоял с минуту, завернутый в свою бизонью шкуру, с умилением глядя на сестру, которую не видел больше десяти лет.

— Подожди в передней, Замбо, — сказала Сара, подойдя к негру, стоявшему у порога. — Как только услышишь, что отворилась дверь гостиной, сразу беги сюда.

Сара заперла дверь и вернулась к своему странному гостю.

— Ты звала меня, сестра, — обратился он к Гарриет, — и я пришел. Зачем я понадобился той, что отреклась от своих, сбежала из племени отцов?

Говоря это на шаенском языке, Красное Облако сбросил бизонью шкуру, и женщинам стало прекрасно видно его атлетическое сложение.

— Брат, — ответила на родном языке Гарриет, — ты великий воин. Если хочешь войны, мы можем с тобой сразиться.

— Воины — мужчины, — сказал Красное Облако, презрительно поведя губами. — В моем племени женщины знают лишь свои прялки и сидят в шатрах.

— Ты ведь, кажется, пришел выслушать меня? — повелительно продолжала Гарриет.

— Говори, — сказал Красное Облако, скрестив руки на груди с видом человека, делающего над собой усилие.

Хоть миссис Макдауэл не понимала их языка, на всякий случай Гарриет отвела брата в другой конец комнаты и долго говорила ему что-то шепотом. Красное Облако слушал ее сначала с обычной для своей расы невозмутимостью, но потом вдруг выпрямился и окинул сестру гневным, презрительным взглядом.

— Кто вам дал право обращаться ко мне с подобными предложениями? Шаены — благородный народ и не позорят себя подлостями. Мы убиваем врага, глядя ему в лицо, когда он может защищаться, скальпируем и берем его волосы как трофей. Никто не может сказать, что когда-нибудь шаены воевали с женщинами и детьми! Встреться мне здесь Макдауэл, я бы познакомил его со своим томагавком, потому что Макдауэл и его братья, бледнолицые, ограбили шаенов.

Гарриет хотела остановить брата, но он одним жестом заставил ее замолчать.

— Эта земля, — прибавил он, топнув ногой, — принадлежит шаенам. Бледнолицые гонят нас, как мы гоняем бизонов. Мы загнаны к горам, и дальше нам невозможно двинуться, наше единственное достояние, стада бизонов, не пойдут за нами. Вот почему мы смертельные враги бледнолицых, но мы не разбойники, которых можно вербовать. Пойди поищи кого-нибудь другого, чтобы убить дочь Макдауэла.

— Так зачем же ты пришел сюда? — спросила, едва сдерживаясь, Гарриет.

— Разве ты говорила мне о том, что затеяла? — возмутился индеец. — Ведь нет!.. Я скажу тебе, зачем пришел сюда, — прибавил он с оттенком грусти, помолчав немного. — Я пришел за своей сестрой, которой не видел десять лет, но не забывал ни на минуту. Я думал, что в тебе наконец заговорила индейская кровь и ты хочешь вернуться к нам. Сестра, время еще не ушло, брось этих чужестранцев и вернись в лагерь шаенов.

— Никогда! — отрезала Гарриет.

— Подумай!

— Никогда, говорю тебе!

— Ну хорошо! — сказал предводитель, снова заворачиваясь в бизонью шкуру, — ты больше не сестра мне, я отрекаюсь от тебя.

Он сделал два шага к двери и вдруг опять обернулся.

— Мы, может быть, еще раз увидимся, — сказал он, — я могу вернуться, но уже без зова.

Гарриет пожала плечами. Красное Облако не удостоил больше сестру ни одним взглядом и в мрачном молчании ждал, чтобы его проводили обратно. Миссис Макдауэл отворила дверь и тихонько позвала Замбо, но негр не показывался.

— Этот мальчик, наверно, неправильно меня понял и ушел спать, — предположила она.

— Ничего, — сказала Гарриет, — я сама провожу брата.

Она пошла вперед и провела Красное Облако к воротам, в которые он вошел в первый раз. По дороге они не обменялись ни единым словом. Но, уходя, предводитель обернулся к ней и сказал не то угрожающим, не то предупреждающим тоном:

— Берегись!

— Я тебя не боюсь! — ответила Гарриет с бравадой в жесте и голосе.

Так кончилось их свидание. Вернувшись в гостиную, Гарриет скрепя сердце вынуждена была сознаться своей госпоже, что ничего не смогла поделать с братом и только создала новую опасность своими неосторожными предложениями.

— Что же теперь делать? — спросила Сара, начинавшая уже бояться и охотно готовая отступить.

Глаза Гарриет мрачно сверкнули.

— Мы решили, что эта девушка должна умереть, — сказала она, помолчав с минуту.

— Но… кто же возьмет это на себя? — спросила миссис Макдауэл.

— Я! Сегодня же ночью, — ответила индианка. — Потом я подожгу дом, и мы с вами убежим. Таким образом, наши планы не изменятся. Понимаете?

— Нет.

— Ну, мы все свалим на шаенов и на моего брата, — пояснила с гадкой улыбкой Гарриет. — Мы так и расскажем в лагере конфедератов.

Все спало в эту ночь в старой крепости, только по коридору первого этажа пробиралась женщина с потайным фонарем, бросавшим время от времени зловещий луч света. Это Гарриет шла исполнить свое страшное дело. Она приблизилась, или, скорее, скользнула к комнате Нэнси и прислушалась; ей показалось, что она слышит ровное дыхание девушки. Отворив дверь, она наконец решилась открыть фонарь, чтобы осмотреться в этой почти незнакомой ей комнате. Быстро окинула ее взглядом Гарриет и не смогла сдержать удивленного возгласа. Комната была пуста!

Глава VIII

Беглецы

Что же случилось? Читатель, конечно, догадался, что внезапная ненависть Замбо к Нэнси, на которую он недавно почти молился, была притворством. Он по-прежнему боготворил свою госпожу, и эта-то привязанность позволила ему заметить, с какой злобой глядела на мисс ее мачеха. Хитрый, как все негры, Замбо не подал виду, что ему все известно. Наоборот, он решил, что если хочет служить интересам Нэнси, то должен притвориться, будто ненавидит девушку. Вот почему он изменился к ней с того времени, как умерла его мать. И Замбо легко удалось обмануть всех, даже саму Нэнси! А на вопросы миссис Макдауэл он ответил придуманной сказкой о колдуне, которая выглядела правдоподобно, ведь всем известно о суеверности чернокожих. Миссис Макдауэл, поглощенная своими планами, сразу попалась на удочку и сделала нефа своим доверенным лицом, почти сообщником.

Вместо того чтобы ждать в передней окончания переговоров Красного Облака с Гарриет и Сарой, Замбо побежал по главной лестнице на второй этаж. Нэнси, всегда одевавшаяся и раздевавшаяся без помощи горничной, была одна в своей комнате и собиралась ложиться, как вдруг в дверь тихонько постучали.

— Кто тут? — спросила она.

— Отворите, госпожа, отворите скорее.! — сказал Замбо дрожащим от волнения голосом.

Узнав голос негра, Нэнси отворила. Замбо положил на пол какой-то узел, запер за собой дверь и, едва держась на ногах, прислонился к стене.

— Что с тобой, дитя мое? — спросила ласково Нэнси.

— О, госпожа, госпожа! — только и смог выговорить негр.

— Скажи же, что такое?

Но бедный Замбо онемел от волнения. Он упал на колени перед Нэнси и зарыдал.

— Понимаю, — сказала Нэнси, — ты сердился на меня за что-то с того самого времени, как умерла твоя мать, и теперь пришел извиниться. Ну хорошо, дитя мое, я тебя прощаю.

Замбо продолжал стоять на коленях и отчаянно качал головой.

— Как! Неужели еще что-нибудь? — спросила Нэнси.

— О, госпожа, госпожа! Вы… думать, Замбо неблагодарный!.. Я, который…

Бедный негр не мог договорить и закрыл лицо руками, заглушая рыдания.

— Ну, Замбо, — сказала девушка, начиная тревожиться, — успокойся, скажи, что с тобой?

— Я всегда верный, всегда невольник мисс Нэнси, да, всегда, но Замбо никогда не хотеть говорить, потому что миссис Макдауэл злая, о, очень злая!..

— Замбо, — остановила его Нэнси, — замолчи. Как ты смеешь так отзываться при мне о моей мачехе?

Но Замбо, вместо того чтобы замолчать, пришел в негодование. Он вскочил с колен: глаза его сверкали, губы дрожали.

— Вы ее еще защищаете! — вскрикнул он.

Гнев пересилил его волнение, и он поведал Нэнси о том, как ему удалось разузнать о страшных планах миссис Макдауэл и ее помощницы, индианки Гарриет. Замбо передал девушке разговор двух женщин под мангиферами и сказал, что данный момент злодейки договариваются обо всем в гостиной с предводителем шаенов, которого он по поручению миссис Макдауэл сам провел в поместье. В конце своего рассказа Замбо добавил, что времени осталось совсем немного и нужно бежать прямо сейчас.

Нэнси не особенно удивилась такому повороту событий. Несмотря на свою молодость, она разгадала мрачную душу мачехи и предвидела, что мстительная индианка не остановится ни перед чем, чтобы проучить ту, которая посмела ей не подчиниться.

— Бежать? — просто сказала она. — Наверно, это в самом деле единственный шанс спастись. Ты уйдешь вместе со мной, Замбо, и отведешь меня к отцу.

— Да-да, госпожа! Рассчитывайте на верного Замбо.

— Ну, так пойдем… Ах, — вдруг осенило Нэнси, — как же быть, ведь в женском платье будет неудобно и даже опасно!

— Да, — сказал Замбо, — госпожа, как всегда, права, но Замбо все придумал. Мистер Гарри худенький, маленький. Его одежда как раз придется вам впору, госпожа.

И негр, развернув принесенный узел, достал оттуда полный мужской костюм, два ружья, револьверы и два патронташа с патронами; все это было завернуто в дорожные одеяла.

— Вот! — сказал он с торжественным видом.

— Спасибо, Замбо. Выйди теперь на минутку.

Негр взял карабин и сказал, отворяя дверь:

— Одевайтесь, добрая госпожа. Замбо будет караулить.

При свете луны в саду поместья «Черная вода» можно было разглядеть две тени, скользившие вдоль ограды в сторону ворот, выходивших на пустошь. Это были мисс Нэнси с Замбо, сгибавшийся под тяжестью вещей, которые он счел необходимым взять в дорогу.

— Как ты пойдешь с такой ношей до Денвера? — спросила Нэнси. — Отчего ты не взял лошадь в конюшне?

— Опасно! — ответил Замбо.

— Конечно, но как же быть?

Замбо улыбнулся, показав ряд белых зубов.

— У тебя спрятана где-нибудь лошадь?

— Да, — сказал Замбо, — правда, она не моя. Это лошадь великого вождя индейцев. Она там, на пустоши, под фиговым деревом. Пока шаен будет искать ее, госпожа и Замбо уже уйдут очень далеко.

— Посмотри… — сказала Нэнси, тронув негра за руку. — Что это такое?

Вдали показалась какая-то черная масса, несущаяся прямо к беглецам.

— О! — сказал Замбо, опять улыбнувшись своей широкой улыбкой. — Это Снэп, собака, которую сэр Уилки подарил господину.

Негр не ошибся. Чудесное животное, привязавшееся к Нэнси, заслышало ее шаги в саду и бежало со всех ног приласкаться к девушке.

— Бедный Снэп! — молвила Нэнси, погладив его по голове. — Ты верный пес, а я вынуждена тебя бросить.

Замбо отворил калитку и вышел, Нэнси последовала за мальчиком, оттолкнув собаку, рвавшуюся за ней. Услышав, как пес жалобно скулит за дверью, Нэнси почти пожалела, что не взяла его с собой, но на эмоции не оставалось времени — промедление могло быть губительно для обоих беглецов. Девушка думала о том, как же они доберутся до берегов реки Потамак, где стоит армия Борегара. Путь предстоял длинный.

Под фиговым деревом действительно щипала траву лошадь индейца. На нее мигом водрузили багаж, и Нэнси уже собиралась сесть в седло, как вдруг услышала шум, доносившийся от ворот сада.

— Это что еще такое? — спросила она, начиная тревожиться.

— Это собака, — ответил Замбо.

— Да, она, — сказала Нэнси. — Надо же, перепрыгнула ограду и рвы! Ну, тише, тише, Снэп! Мы возьмем тебя с собой, — прибавила она, отвечая на ласки Снэпа. — Едем, Замбо! Поскорее бы нам добраться до Денвера.

Всю ночь беглецы не останавливались. Замбо бежал впереди лошади, по обычаю индейских проводников. По расчетам Нэнси, они уже давно должны были достигнуть Денвера. У девушки появились первые опасения, верно ли негр ведет их. Однако ей не хотелось огорчать его раньше времени. Наконец, увидев, что Замбо идет уже не с той уверенностью и осматривается, как будто разыскивая дорогу, она решилась спросить его:

— Замбо, так ли мы едем?

— Нет! — с отчаянием ответил мальчик. — Мы потеряли Денвер! Негодный негр! Скотина! — вскрикнул он, вырывая на себе волосы.

— Успокойся, Замбо, — ласково сказала Нэнси, спускаясь с лошади.

Девушка, внимательно осмотрелась кругом и увидела, что они посреди открытой степи, на которой нигде не видно дороги. Как отыскать ее ночью? Невозможно. Оставалось ждать восхода солнца.

Ждать пришлось недолго. Вскоре заалел восток, и огненная полоса света, показавшаяся на горизонте, осветила долину. Став лицом к солнцу, Нэнси определила, что немного левее проходит дорога, по которой они и придут в Денвер. Повернувшись же спиной к солнцу и идя почти совсем прямо, на запад, они в течение дня достигнут берегов Плата-Ривер. Там им стоит сесть на почтовый дилижанс, который, по расчетам Нэнси, должен выехать из Скалистых гор самое позднее завтра.

Таков был план Нэнси. Ей очень не хотелось идти в Денвер. Она решила не говорить властям о злодейских планах мачехи, ведь отец так ее любил. Но при этом Нэнси прекрасно понимала, что, обнаружив пропажу, миссис Макдауэл, конечно, не будет сидеть сложа руки. И в Денвере беглянку непременно ждет какая-нибудь западня. Поэтому-то девушка и решила ждать почтовый дилижанс на правом берегу Плата-Ривер.

Нэнси опять села на лошадь. В одиннадцатом часу беглецы заметили, что трава вокруг уже не так желта и земля не так бесплодна, а это первый признак близости реки. Когда стрелки на часах Нэнси показали двенадцать, наши беглецы, уставшие и умирающие с голода, увидели вдалеке серебристую ленту, пересекавшую их дорогу. Это была река, которую они искали.

Замбо, спеша исправить ошибку прошлой ночи, сейчас же стал осматривать землю и обнаружил на песке следы лошадиных копыт и борозды от колес.

Значит, здесь ездят экипажи и дилижансы. Теперь им оставалось только терпеливо ждать. Вдруг Замбо радостно вскрикнул. В двух шагах от них была привязана лодка, а немного дальше, под кустом, чинил сети рыбак. Это был метис, мрачный и молчаливый, как все метисы. Казалось, он не замечает путешественников. Замбо подбежал к нему и заговорил. Однако через минуту негр печально поплелся в сторону Нэнси. Она пошла ему навстречу узнать, в чем дело.

— Дилижанс проехал здесь сегодня, на рассвете, — сказал Замбо.

— Точно ли он знает? — спросила Нэнси, которой не хотелось этому верить.

— О, точно, госпожа! Рыбак сам видел: он сидел там же, где теперь.

— А долго ли придется ждать следующей кареты?

— Неделю.

— Вот беда! — огорчилась Нэнси.

Метис, заметив тревогу на лице Нэнси, которую он по костюму принял за молодого человека, подошел к ней.

— Если позволите мне, бедняку, посоветовать вам, — сказал он, — так я скажу, что молодому джентльмену гораздо удобнее будет ждать почтовый дилижанс в Юльсбурге, чем здесь.

— Конечно, — отозвалась Нэнси, — но ведь до Юльсбурга надо добраться, а кто нас туда довезет?

— Я.

— На чем?

Рыбак указал на свою лодку. Нэнси не очень обрадовалась такому предложению. Лодка, сделанная из березовой коры, была старой и протекала в нескольких местах. Кроме того, края ее были продырявлены пулями. Видя, как Нэнси недоверчиво рассматривает лодку, суровый рыбак почти с улыбкой сказал:

— Молодой джентльмен боится ехать в Юльсбург на столь шикарной яхте?

— Вы правы. Но еще больше я боюсь остаться здесь на неделю, — ответила Нэнси, уверенно прыгнув в лодку.

— Ну и хорошо, — обрадовался метис, восхищаясь смелостью и красотой джентльмена.

— Долго ли ехать? — спросила мисс Нэнси, садясь.

— Нет! Вы не глядите на лодку, что она такая дряхлая, — завтра в полдень будем в Юльсбурге.

— Так едем.

Негр тоже уселся, за ним вскочила собака.

— Черт возьми! — сказал рыбак, высаживая пса за ошейник. — Ты, брат, побежишь по берегу. Ну, иди, иди!

Собака не слушалась и, глухо ворча, скалила зубы.

— Снэп! — крикнула Нэнси, повелительно указывая на берег.

Бедное животное покорно выскочило на землю, опустив голову. Вещи уложили в лодку, Замбо бросил поводья на шею лошади и предоставил ей идти куда хочет. Умное животное с силой втянуло ноздрями воздух и, помедлив немного, помчалось галопом к Денверу.

Лодка из березовой коры была такой легкой, что ее бросало из стороны в сторону малейшее дуновение ветерка, поэтому метис не выпускал из рук весел, хотя путники плыли по течению. Когда тревога наших путешественников немного утихла, голод заявил о себе еще сильнее. К счастью, у метиса нашлось несколько лепешек из пресного теста да немного копченой рыбы. Он согласился уступить половину всего этого беглецам, и они жадно принялись за свой обед. Нэнси заявила даже, что никогда еще так вкусно не ела.

День был жарким, а воздух таким прозрачным, что можно было рассмотреть самые отдаленные предметы. Волшебная картина предстала глазам наших путешественников. По мере того как они удалялись от Скалистых гор, бесплодная местность будто ожила: все чаще попадались деревья, местами целые рощи, обильно заселенные всевозможными пернатыми. В кустах гнездились черные и золотистые иволги, дятел стучал своим клювом по стволам деревьев, вокруг лодки порхал рыболов, американский голубь, и как стрела пронизывал воздух, вероятно, пытаясь охладиться во время быстрого полета.

Близко к лодке плавали гуси и утки, и Замбо тремя выстрелами легко обеспечил путешественникам ужин. Когда на воде стали вытягиваться громадные тени больших деревьев, метис, выбрав удобное место, причалил, и путешественники сошли на берег. Замбо и рыбак вытащили лодку из воды и поставили под деревьями, на берегу. Снэп, все время следовавший по берегу, иногда с большим трудом, потому что деревья были слишком густыми, радостно завизжал и залаял, вертясь около Нэнси, и вскоре получил свою долю от импровизированного пира. На стол в этот вечер были поданы гусь и две утки, которых ощипали, разрезали пополам и пожарили на шестах, по-индейски. Весело поужинав, путешественники завернулись в одеяла и заснули под открытым небом. Верная собака зорко стерегла их сон.

Ночь прошла спокойно. Едва начала заниматься заря, все трое опять сели в лодку и поплыли дальше. Хотя была уже середина сентября, день обещал быть необыкновенно жарким. Вершины деревьев не шевелились, воздух был наполнен электричеством, путешественникам казалось, что они дышат серой. Вдруг поднялся страшный ветер, и солнце спряталось за тучи. Нэнси никогда раньше не случалось видеть таких туч: они были плотными и густыми, темно-красного и одновременно дымчато-черного цвета. Тучи проносились прямо над головами путешественников, точно черные призраки.

Метис с явной тревогой глядел на этих предвестников страшной бури. Нэнси, следившая за выражением его лица, спросила, не лучше ли будет причалить.

— Я и рад бы сделать это, молодой господин, — ответил метис, — да невозможно. Буря будет такая, какой я еще не видывал на своем веку.

— Как же нам быть? — спросила Нэнси.

— Уж и не знаю. Течение здесь очень быстрое, так что даже при пологом береге нам было бы нелегко высадиться, а вы сами видите, какие тут крутые берега, глупо даже пробовать.

— Ваша правда, — ответила Нэнси.

— У нас нет выбора. Остается только как можно осторожнее плыть вниз по реке и отдаться на волю течению…

— И покровительству Божьему, — прибавила Нэнси, подняв глаза к небу.

Все трое замолчали после этого. Каждый думал про себя и не решался поделиться с товарищами своими опасениями. Между тем молнии начали одна за другой рассекать наступившую тьму. Сквозь эту тьму лишь угадывались крутые берега реки. Гремел гром, деревья страшно качались, сгибаясь пополам, и трещали, в воздухе со свистом летали оторванные сучья столетних великанов. Вдруг раздался ужасный треск, заглушивший весь остальной шум. Одно из гигантских деревьев переломилось у самого корня и упало поперек реки. К счастью, берега, как мы уже говорили, были высокими, так что вершина дерева, легла на противоположный берег, образовав тем самым мост над головами путешественников.

— Нам повезло! — сказал метис, обращаясь к Нэнси.

— Да, — ответила девушка, — но это может повториться.

— К сожалению. Если повторится в таком месте, где не будет крутых берегов или попадется дерево меньших размеров, от нас останутся лишь воспоминания.

— Какой страшный ураган! — сказала Нэнси. — А долго он еще продлится?

— Нет.

— Такие бури здесь нередки?

— Ваша правда. Они называются ленточными.

— Почему?

— Почему что всегда со страшной быстротой идут вниз по течению. Если бы я раньше смог привязать где-нибудь лодку и переждать шквал, мы бы теперь были вне опасности.

— А если я и мой негр поможем тебе грести против течения? Может быть, нам удастся прийти к тому же результату?

Рыбак недоверчиво покачал головой.

— Грести против течения очень трудно и будет вам не по силам, господин, — сказал он.

— Все-таки попытаемся, — храбро сказала Нэнси, — может быть, мужество заменит силу, которой мне недостает.

Рыбак, восхищенный таким решением, дал одно из весел Нэнси и Замбо, и все втроем стали грести против течения. Сначала дело шло хуже некуда: Нэнси и Замбо лишь беспорядочно били по воде веслом, но вскоре под руководством рыбака они освоили приемы правильной гребли и стали грести согласованно. Мало-помалу лодка стала довольно заметно двигаться вверх по реке. Дождь между тем лил страшный. Путешественники промокли до нитки, да и сама лодка наполнилась чуть ли не до краев водой.

Нэнси коченела от холода: она вся дрожала, у нее зуб на зуб не попадал, но она не переставала грести. Прошло уже несколько часов, а буря все не утихала. Воды в реке заметно прибыло. По ней с сумасшедшей скоростью неслись оторванные сучья и целые деревья. Стоило одному такому дереву или крупному суку наткнуться на лодку — и неминуемая гибель ждала бы всех троих. Одним словом, плыть против течения было не только трудно, но и опасно. Кроме того, гребцы теряли силы. Нэнси, несмотря на всю свою энергию, уже готова была выпустить из рук весло. У бедной девушки сильно стучало в висках и заволакивало глаза. Она начинала терять сознание. Наконец весло выпало у нее из рук, и она упала бы в воду, если бы Замбо не подхватил ее.

— Ах, что с вами? — сказал он умоляющим голосом.

— Замбо, не могу больше, — ответила Нэнси, закрывая глаза, — не могу!

— Еще немного. Потерпите, сделайте последнее усилие.

Нэнси лишь покачала головой.

— Ну хорошо, я буду держать вас одной рукой, а другой грести.

— Все это напрасно, — сказал метис, тоже бросив весло. — Нам невозможно больше бороться с течением. Мы сами увеличиваем опасность, которой можем подвергнуться. Лучше я попробую пристать к берегу.

— Но как? — спросил Замбо.

— Наклонись и поищи на дне лодки, у носа — нет ли там лассо?

— Нашел, — ответил Замбо, стоя на коленях.

— Дай мне его.

Взяв у негра длинную веревку, метис уступил ему свое место на руле, повелев править как можно аккуратнее, а сам стал на носу. Приготовив лассо, он уперся левой ногой в край лодки, правой — в дно и закинул руку, выжидая подходящего момента, чтобы бросить лассо. К этому времени темнота несколько рассеялась, и путники могли разглядеть неясные очертания обоих берегов и деревьев на них.

— Держитесь крепче за борт! — крикнул, согнувшись, рыбак.

— Держимся! — сказал Замбо, одной рукой уцепившись за борт, а другой крепко прижав к себе Нэнси.

Уже через секунду лассо со свистом разрезало воздух и обвилось вокруг ствола дерева на правом берегу. Лодка чуть не опрокинулась, резко остановившись. К несчастью, почти в то же мгновение кожаный, полусгнивший ремень, из которого была сделана петля лассо, лопнул, и лодка опять понеслась по течению.

— Теперь, господин, — сказал рыбак, — я уже ничем больше не могу помочь, мы действительно в руках Божьих.

— Да будет его воля, — кротко сказала девушка.

Лодку, как щепку, кидало из стороны в сторону по грязной воде. Путешественники мрачно молчали, ожидая смерти и молясь о каком-нибудь счастливом случае, который спас бы их. Замбо глядел перед собой, сидя на носу лодки. Вдруг ему показалось, что впереди, в нескольких шагах, поперек реки лежит какое-то препятствие.

— Дерево! — закричал он. — Вон там!.. Река загорожена!

— Я ничем не могу помочь, — ответил рыбак.

— Так мы погибли! — отчаялся негр.

Метис только пожал плечами. Замбо сделал последнее усилие защитить свою госпожу, но измученная Нэнси скатилась на дно лодки. Поперек реки, во всю ее ширину, лежала громадная ель, и вода с ревом пробивалась сквозь ее нижние ветви. Негр больше инстинктивно, чем по расчету, запрыгнул на ствол дерева, а лодка с остававшимися в ней двумя пассажирами нырнула под дерево и исчезла в пучине. Секунду спустя Замбо увидел метрах в сорока впереди мелькнувшее на поверхности воды и почти тотчас исчезнувшее тело рыбака. Несчастный негр с отчаянием вглядывался в грязную воду, боясь увидеть тело своей госпожи. Вдруг на противоположном берегу залаяла собака.

— Госпожа! Где госпожа? — крикнул псу негр.

Собака тоскливо завизжала.

— Погибла?! Она погибла?!

Собака тщетно пробовала спуститься в реку.

— Храбрый Снэп! Смелее, добрая собака! — подбадривал пса Замбо.

Снэп опять залаял и повернул голову к Замбо, точно прося его помощи. Посмотрев туда, куда так рвалась собака, Замбо увидел в ветвях ели запутавшуюся девушку, вода беспрестанно била ее по голове. После нескольких неудачных попыток Замбо удалось притянуть тело Нэнси к себе. Вскоре он вытащил ее и положил поперек ствола дерева, затем тихонько стал двигать к берегу, добраться до которого удалось лишь минут через пятнадцать. Снэп встретил их радостным лаем.

— Тише, Снэп, на место! — сказал бедный негр и, усадив Нэнси на берегу, стал приводить ее в чувства.

— Госпожа, добрая госпожа! — говорил он.

Нэнси тихонько вздохнула.

— Очнитесь, — продолжал негр. — Здесь Замбо, ваш невольник… На место, Снэп, на место!.. Госпожа!..

— Дай мне поспать, — сказала Нэнси, не открывая глаз.

— Скажите, по крайней мере, что у вас ничего не болит.

— Мне не больно. Дай поспать.

Собака тут же растянулась около девушки. Замбо лег с другой стороны, как можно ближе, чтобы согреть свою госпожу, и беглецы крепко заснули прямо в грязи под ледяным, пронизывающим дождем.

Глава IX

Индейцы пауни

Сколько времени они так спали — никто не знает. Вдруг они почувствовали, что их сон кто-то грубо нарушил толчками ногой. В один миг беглецы поднялись и с изумлением обнаружили себя среди толпы индейцев. Краснокожие громко кричали от радости, что им так легко удалось взять в плен негра и бледнолицего. Они тут же крепко связали им руки за спину и повели в долину, где был их лагерь.

В первое время жизни Гарриет на плантации Макдауэла любознательная Нэнси научилась от нее языку шаенов. Таким образом, ей были понятны различные наречия индейцев долин Фар-Вэста. Те, к которым она попала в плен, выражали свою радость странными гортанными звуками. Насколько она могла судить, это были индейцы племени пауни, которых Гарриет ненавидела и считала самыми жестокими из всех племен, обитавших в долине.

Пленники вскоре подошли к лагерю индейцев. Здесь была стоянка большей части племени. На территории в сто шагов стоял ряд копий, воткнутых в землю. На каждом из них висели шлем, колчан и стрелы воина, внизу лежала лошадиная упряжь, состоявшая из волосяной узды и чепрака из бизоньей кожи или шкуры серого медведя. Седел было мало: индейцы редко пользуются ими во время войны. Судя по всему, племя индейцев пауни находилось в состоянии войны. Рядом с каждой упряжью лежало или шерстяное одеяло, или шкура серого медведя, или, чаще всего, шкура бизона, служившая и постелью, и одеялом индейцу. Лошади, привязанные к столбам, стояли большим кругом.

Горели костры, вокруг которых сидели, готовя завтрак, индейцы. Те, кто не был занят приготовлением пищи, наносили татуировки на тела молодых воинов, лежавших на земле, — татуировки самые оригинальные и яркие: фиолетовая змея, зеленый лев, красный буйвол или голубой волк. У некоторых дикарей лица были покрыты краской, и создавалось ощущение, что они в маске, одна сторона которой была красная, другая — черная или белая. В рассветном солнце эти размалеванные, полунагие фигуры представляли собой фантастическую картину. На дальнем углу лагеря, прямо напротив того места, откуда ввели пленников, стоял вигвам, вернее палатка, единственная на всей долине, вероятно принадлежавшая главному вождю.

Едва заслышав торжествующие крики дикарей, которые привели пленников, индейцы сбежались поглядеть на добычу и без церемоний ощупывали и рассматривали пленников. Однако тронула ли эти грубые натуры очевидная слабость Нэнси или же из-за врожденной антипатии к неграм, только большую часть своих грубых выходок индейцы обратили к Замбо. Славный мальчик радовался этому и сказал Нэнси, в то время как его награждали пинками и кулаками:

— Я не бояться, индейцы не злы к госпоже. Я рад. Замбо даже смеяться.

И действительно, негр расхохотался в лицо своим мучителям. Этот смех еще больше распалил их. Молодые воины образовали вокруг пленников кольцо, стали петь и танцевать. Нэнси между тем оглядывала долину. Она искала своего верного Снэпа. Его нигде не было видно. Девушка решила, что пес защищал ее от индейцев и они его убили. От жалости к несчастному верному псу у нее защемило сердце.

В самый разгар веселья в нескольких шагах от пленников вдруг раздался свист. Шум и пляски сразу прекратились, круг разомкнулся, и к пленникам подошел старик. Судя по всему, он пользовался большим уважением своих диких собратьев, потому что при его появлении наступила глубокая тишина.

Старик спросил что-то у дикарей, стоявших к нему ближе остальных. Нэнси не расслышала вопроса, но поняла, что он относился к пленникам, потому что старик повернулся к ним и сделал знак подойти. Нэнси и Замбо подошли. Старый вождь несколько минут испытующе глядел на них и нахмурился, заметив длинные пряди белокурых волос, рассыпавшихся по плечам Нэнси. Потом, ни слова не сказав пленникам, спросил у окружающих индейцев, как они их захватили, и молча выслушал рассказ.

— Хорошо, — изрек он свой вердикт, — привяжите негра и бледнолицее дитя к столбу у моей палатки. Чтобы никто не подходил к ним! Сегодня вечером мы решим их участь.

Его приказание было выполнено. Палатка, или вигвам, предводителя состояла из кольев, образовавших круг и соединенных верхними концами вместе; бизоньи шкуры прикрывали ее со всех сторон, кроме верхней части. С одной стороны находилось отверстие для входа, пробраться через который можно было только ползком. Пленников привязали к двум столбам с левой стороны палатки и забыли об их существовании. Замбо и Нэнси были этому очень рады — они могли хотя бы пообщаться без посторонних глаз.

Прошло около часа. Индейцы позавтракали, напоили лошадей из соседнего ручья и стали седлать их, видимо, собираясь в поход. Недалеко от Нэнси беспрестанно взад-вперед сновал молодой воин. В нем сразу можно было узнать вождя: и по тому, как он отдавал приказы, и по богатству надетых украшений, и даже по осанке. Ему явно доставляло удовольствие гарцевать перед палаткой, возле которой стояла Нэнси. Девушка машинально следила за ним глазами. Молодой человек был, несомненно, красив, а на лошади казался еще красивее. Голову его покрывал изящный убор из перьев, на обнаженной до пояса груди висела золотая цепь, на голых руках были браслеты. Пурпурная, богато вышитая туника покрывала его от бедер до колен, рельефные ноги, обнаженные по щиколотку, тоже были унизаны браслетами и обуты в мокасины из кожи молодого оленя.

Молодой воин явно гордился красотой своей фигуры. Он один, может быть, из всего племени не был татуирован, тело его блестело, как самая лучшая бронза. Лицо было мужественно красиво, но в гордом взгляде проглядывала нежность, когда он встречался взглядом с Нэнси. Медвежья шкура заменяла ему седло. Он придерживал правой рукой копье, упиравшееся в стремя из конского волоса, а левой — щит. На плече индейца висел большой белый лук, в расписном колчане звенели стрелы.

Индеец так часто проезжал мимо Нэнси, что она поневоле заметила все эти подробности. Он, видимо, хотел, но не смел с ней заговорить. Наконец он сделал ей какой-то знак, которого девушка не смогла понять. Чего мог хотеть от нее этот человек? Почти сразу после этого большая часть индейцев вскочила на лошадей и умчалась в прерию.

— Как думаешь, они отправились в поход? — спросила Нэнси, обернувшись к Замбо.

— Нет, госпожа.

— А куда же?

— Наверно, на охоту, — ответил Замбо. — Они запасутся провизией, прежде чем решат пойти дальше.

В самом деле, в долине вскоре показались индейцы, преследовавшие бизонов, которых они осыпали стрелами и ранили своими длинными копьями. Между тем остававшиеся в лагере пауни втыкали в землю крепкие колья и натягивали между ними веревки.

— Что это они делают? — спросила Нэнси.

— Наверно, будут стоять лагерем один, два, три, а может, четыре дня в долине, госпожа.

— Как так?

— Племя на охоте. Много, много бизон убить! Веревки, чтобы сушить мясо. Индейцы уехать отсюда, только когда куски бизон хорошо высохнуть на солнце.

— Ты думаешь?

— О да, госпожа! Я верно знать.

И действительно, не прошло и трех часов, как индейцы стали возвращаться пешими по несколько человек, везя на своих лошадях огромные куски мяса бизонов. Оставшиеся в лагере индейцы стали точить ножи для скальпирования и резать мясо, откладывая лучшие куски в сторону, потом нарезали его пластинками и развесили сушить. Замбо объяснил Нэнси, что, когда мясо высохнет на солнце, его упакуют и возьмут с собой в военный поход, где нет времени думать о еде.

Охота длилась целый день. Поздним вечером все вернулись в лагерь, повсюду зажгли костры, и начался дикий пир, который невозможно описать. Одни пели, плясали и скакали, другие жарили на горячих угольях большие куски бизоньего мяса и съедали его почти сырым. Некоторые дробили бизоньи кости томагавками и с очевидным удовольствием поедали костный мозг.

Нэнси не могла без содрогания и ужаса глядеть на этих черных демонов, в чьих руках была теперь ее судьба. Неожиданно она увидела невдалеке молодого индейца, который утром, казалось, искал случая выразить ей свое горячее участие. Он поспешно вошел в палатку. Минуту спустя один из индейцев подошел к Замбо, отвязал его от столба и увел, не говоря ни слова. Нэнси, боясь за своего негра, прислушивалась и озиралась кругом в надежде понять, что происходит. В это самое время ей на ухо кто-то прошептал на довольно хорошем английском языке:

— Не бойтесь за него. Ручаюсь, ему не сделают ничего дурного.

Нэнси быстро обернулась и увидела молодого индейца в браслетах.

— Ему не причинят вреда, потому что он принадлежит вам, — продолжал, складывая руки, индеец. — Его увели по моему приказанию.

— А зачем вы это велели? — с тревогой спросила Нэнси.

— Я хотел поговорить с вами наедине.

— О чем вам со мной говорить? — удивилась Нэнси, тревога которой усилилась.

— О, о многом! Многое меня волнует и смущает с сегодняшнего утра, — задушевным голосом сказал индеец.

— Каким образом я, еще молодой человек, почти ребенок, мог взволновать и смутить такого храброго воина, как вы?

— Вы не то, чем кажетесь, — ответил прозорливый индеец, и глаза его вдруг загорелись.

— Что?..

— Нет-нет! Вы женщина, фея, сверхъестественное существо… самое прелестное создание, какое я когда-нибудь видел. Вас послал в лагерь пауни сам Великий Дух, который всем распоряжается. Он хотел, чтобы вы стали женой вождя моего народа.

Нэнси, больше испуганная этими словами, чем грубым обращением, которое вытерпела утром от индейцев, хотела закричать, но в эту самую минуту из палатки вышел старик.

— Что тут делает мой сын? — важно спросил он по-индейски.

— Отец!.. — пробормотал молодой человек.

— Место такого великого вождя, как мой сын, не возле пленных бледнолицых, — продолжал старик.

— Но отец…

— Ступай в палатку, — строго прибавил старый предводитель. — Мне и моему сыну нужно переговорить.

Молодой человек колебался, но уважение к старшему возобладало. Он поклонился и первый ушел в палатку. Старик с величайшим презрением посмотрел на Нэнси и ушел за своим сыном, или, вернее, внуком. Нэнси было слышно, как они разговаривают. Сначала до нее доносились лишь голоса, но мало-помалу индейцы стали говорить громче, и она могла различить слова. Старик очень сердился:

— Я сразу догадался, что под этой мужской одеждой скрывается бледнолицая женщина, но не хотел ничего говорить до вечера. Мертвые уже не страшны.

— Она так молода и так хороша! Вчера еще она была ребенком, — сказал растроганным голосом молодой вождь.

— Мне нет до этого дела! — вскрикнул старик.

— А мне есть, — тверже ответил молодой человек.

— Отчего?

— Оттого что я хочу взять ее в жены.

— Этому не бывать!

— А я клянусь, что бывать!

— Клянусь, — сказал старик, — пока я жив, вождь моего народа не опозорит себя таким поступком.

— Отец…

— Разве ты забыл, — продолжал старик, — что от твоего предстоящего брака с дочерью вождя племени сиу зависит судьба двух племен?

— Моей женой будет бледнолицая девушка, — мягко ответил молодой пауни.

— Возьми ее в невольницы, я тебе это позволяю! — вскрикнул с негодованием старик.

Нэнси, внимательно слушавшая этот разговор, услышала вдруг тихое, жалобное поскуливание. Она оглянулась и увидела ползущего к ней Снэпа.

— Снэп! — тихонько позвала она.

Собака встала на задние лапы и стала лизать ей лицо.

— Снэп! — повторила Нэнси и невольно заплакала. — О, мой славный Снэп! Ты можешь оказать мне огромную услугу!

Собака опять тихонько заскулила и, отойдя на шаг, смотрела в лицо своей госпоже, точно говоря: «Приказывай, я слушаю».

— Видишь ли, голубчик Снэп, — продолжала Нэнси, — постарайся понять меня. Я привязана к этому столбу, а ты можешь освободить меня: перегрызи веревки. Понял, да? Сделаешь это, Снэп?

Собака постояла еще с минуту, глядя в глаза Нэнси и словно повторяя про себя ее слова, потом обошла вокруг столба и снова села напротив Нэнси. Пес не понял просьбы хозяйки.

— Ах, ты, мой бедняжка! — с отчаянием вскрикнула девушка. — Если ты не сможешь меня понять, я погибну!

И, повернув голову, она посмотрела на кожаный ремень, которым были связаны ее руки. Снэп, проследив за взглядом госпожи, наконец понял, чего от него хотят, и стал так усердно грызть ремень, что меньше чем через минуту Нэнси была свободна. Конечно, опасность еще не миновала, но Нэнси не могла удержаться, чтобы не приласкать собаку: она взяла обеими руками ее за голову и поцеловала в мокрый нос.

— Спасибо, милый Снэп! Второй раз ты спасаешь меня. Теперь-то уж я не буду женой этого человека, потому что смогу убить себя.

Снэп радостно вилял хвостом и тихонько скулил, точно спрашивал: «Что еще я могу сделать для тебя, госпожа?»

Нэнси стала вглядываться в темноту, окутывавшую лагерь. Все огни уже погасли, племя пауни крепко спало после сытного ужина. Нэнси тихонько обошла вокруг палатки и вдруг, к величайшему своему изумлению, наткнулась на костер, вокруг которого скакал старый индеец. Возле костра лежал какой-то человек и, по-видимому, крепко спал. Едва завидев индейца, собака ощетинилась и хотела броситься на врага. Нэнси едва успела остановить своего верного защитника.

При свете костра девушка узнала в лежавшей фигуре бедного Замбо. Негр был связан, во рту у него был кляп, и весь вид его не предвещал ничего хорошего. Нэнси знала, каким ужасным пыткам подвергают индейцы своих пленников, и решила во что бы то ни стало освободить своего верного слугу.

Индеец, крепко связав свою жертву, взял томагавк и стал кривляться и скакать, размахивая им над головой несчастного, как будто готовясь каждую минуту нанести удар. Вдруг ему пришла в голову новая фантазия. Схватив нож для скальпирования, он опять стал скакать и кривляться, потом взял левой рукой курчавую голову Замбо и замахал ножом вокруг, как бы давая понять, что скоро этот скальп будет красоваться на его поясе.

Наконец и эта забава ему надоела. Он отошел в сторону, взял чашку, наполнил горячими углями и снова начал плясать вокруг пленника. Мимика его ясно говорила, что он собирается опрокинуть чашку с углями на Замбо. Девушка смело сделала несколько шагов вперед за спиной старика, не спуская глаз с блестевшего в граве топора. Ей удалось взять томагавк, индеец не заметил ее, и в ту самую минуту, как индеец опрокинул уголья на грудь негра, его самого постигла страшная участь: он был сражен ударом топора. Нэнси сейчас же схватила нож индейца и перерезала им ремни, которыми был связан негр.

Замбо вскочил, стряхнул с себя угли, потянулся и улыбнулся во весь рот.

— Я очень рад, — сказал он своей молодой госпоже, — я очень смеяться!

— Живее, Замбо! — ответила Нэнси. — Нельзя терять время. Бежим!

— Постойте немного! — остановил ее предусмотрительный негр. — Ноги лошадей гораздо лучше бежать, чем госпожа, а Замбо знать, где есть две оседланные лошади…

Он исчез на секунду и явился с двумя великолепными лошадьми. Нэнси показалось, что одна из них — та самая, на которой гарцевал перед ней молодой вождь. Мигом беглецы вскочили в седло и пустились галопом. Несколько часов они мчались по прямой через долину, пока лошади не устали: они были все в пене и тяжело дышали.

— Стой! — сказала Нэнси.

Снэп, конечно, не отстававший от них, начал проявлять беспокойство.

— Что такое, мой славный Снэп? — спросила девушка, проведя рукой по вставшей дыбом шерсти собаки.

Снэп глухо заворчал. Замбо припал ухом к земле.

— Госпожа, за нами погоня, — сказал он, поднимаясь.

— Ты не ошибаешься?

— Нет. Что делать?

— Поскачем дальше.

Они опять помчались, но теперь лошади начали спотыкаться, и вскоре Замбо свалился со своей лошадью в высокую траву.

— О, я слышу их! Слышу! — отчаянно воскликнул негр, выбираясь из кустарника.

— Их лошади должны так же устать, как и наши, — сказала Нэнси, — спрячемся в траве. Может, они проедут мимо, не заметив нас.

Беглецы так и сделали. Топот лошадиных копыт слышался все отчетливее. Негр не переставал прислушиваться и вдруг вскочил с радостным криком, указывая Нэнси на черное пятно, выделявшееся на горизонте в бледном свете утренних сумерек. Преследователем их оказался почтовый дилижанс! Беглецы были спасены.

Глава X

Нужен капитан

Давно уже мы расстались с Шарлем Леконтом и сэром Уилки Робертсоном. Пора поинтересоваться их судьбой. Молодые люди с разными чувствами уезжали из негостеприимного поместья «Черная вода». Сэр Уилки был счастлив проститься с резиденцией Макдауэла. Шарль же, напротив, с грустью оглядывался на мрачную старую крепость, ведь в ней теперь жило его сердце. Инстинктивно он искал окно, из которого Нэнси Макдауэл смотрела, как уезжает ее жених.

Добряк Уилки сначала всеми силами старался делать вид, что не замечает грусти друга, но вскоре Шарль вовсе остановился: ему показалось, что одно из окон приоткрылось и кто-то махнул платком.

— Бог мой! — сказал Уилки, пришпорив лошадь. — Друг Шарль, еще не время предаваться воспоминаниям.

Шарль молча опустил голову.

— Я всю ночь строил чудесные планы. Вперед, дружище Шарль! Не будем останавливаться до самого Вашингтона. Потолкуем-ка лучше вот о чем…

— В чем дело, друг Уилки?

— Просить ли место для тебя у президента Линкольна или обратиться к свободным выборам?

— Конечно, лучше к выборам, — предложил инженер.

— В таком случае незачем ехать в Вашингтон. Мы остановимся в Нью-Йорке: там точно формируют полки волонтеров.

— Хорошо, — сказал Шарль. — Но ты все говоришь обо мне, милый Уилки, а сам разве не собираешься поступить на службу в Северную армию?

— О, я — другое дело! У меня на этот счет есть соображения совести.

— Соображения совести?!

— Да, расскажу об этом в Нью-Йорке, а сейчас скажу лишь одно: я вызвался сопровождать тебя на эту войну только в качестве наблюдателя. Я не буду участвовать в войне, в которой не участвует мое отечество.

— Но ведь я тоже буду служить не своему правительству.

— А! Видишь ли, — улыбнулся Уилки, — вы, французы, за идею иногда готовы идти дальше даже, чем это допускают интересы ваших соседей, не так ли?

— Правда.

— Ну а мы, англичане, не отличаемся рыцарскими порывами. Мы, — прибавил он, пряча за грубостью подачи мысль, которая могла бы оскорбить приятеля или изменить его планы, — мы так бережем свою шкуру, что рискуем ею только тогда, когда дело касается интересов старой Англии.

Он сказал все это шуточным тоном, но Шарль все равно слегка покраснел и задумался.

— Да, — сказал он спустя минуту, — у англичан есть одно завидное преимущество: у вас все всегда согласны с правительством. Это и есть источник того, что вы называете английской верностью.

— Ну, может быть, не совсем так, — поспешил сказать Уилки. — У нас в Англии всем управляет пресса. Если тебе случалось ехать утром в лондонском общественном транспорте или по железной дороге, ты, наверно, заметил, как поглощены чтением газет все торговцы, направляющиеся в Сити. Как ты думаешь, чего они ищут в этих газетах?

— Новостей, конечно!

— Нисколько. Они ищут свое мнение. Если лондонский буржуа не прочел «Таймс», он не узнает, что думает об общественных делах. Посмотри, с какой плохо скрываемой радостью английская пресса смотрит на нынешние события в своей бывшей вотчине, Америке! И через сто лет мы не простим Соединенным Штатам, что они осмелились предпочесть независимость чести состоять под британским флагом.

— И что ты из этого заключаешь?..

— Что я жертва предрассудков моего отечества и что у сэра Уилки Робертсона не хватит духу выйти из-под опеки «Таймс».

Вскоре добряку Уилки удалось немного развеселить своего приятеля, а временами даже заставить почти забыть дорогое существо, воспоминания о котором так упорно его преследовали. В Нью-Йорке молодых людей поразила следующая картина. На Бродвее на каждом шагу на верхних этажах развевались знамена с гигантскими надписями, а к стенам были прислонены доски с грубо разрисованными громадными афишами. Это были конторы для набора рекрутов — тут формировалась могучая сила, армия, которой суждено было покорить Юг!

У дверей одной из таких контор какой-то человек встал на наспех сколоченную трибуну и ораторствовал перед зеваками:

— Слушайте внимательно, молодые люди, желающие защищать отечество! Здесь набирают в рекруты. Никто не предложит вам таких условий, как «стрелки Вашингтона». Все наши офицеры проверены в боях и отличаются завидной храбростью. Полковник — герой Вест-Пуана! Форма — превосходная, провианта вдоволь, простой застрельщик получает пятнадцать долларов в месяц жалованья. По истечении срока правительство даст вам землю. Сюда, сюда, молодые люди! Вход внизу!

На балконе, над головой оратора, играла кто в лес, кто по дрова труппа музыкантов. По улицам ходили отряды полиции или волонтеров, их встречали громкими крики «ура», из окон домов американки бросали им цветы. В то время как одни батальоны уходили из города, другие входили в него под такие же радостные крики толпы. Шарля Леконта все это очень разочаровало, он ожидал более спокойного, серьезного выражения энтузиазма в такие важные минуты жизни народа.

— Не суди по внешним проявлениям, — произнес Уилки. — Я согласен с тобой, что жизнь города слишком напоминает карнавал, но сначала надо постичь суть вопроса, чтобы правильно оценить все, что ты здесь видишь. Не забудь, что американцы — еще молодой народ, для которого внове те впечатления, которые тебе, французу, уже приелись! В сущности Соединенные Штаты прекрасно сознают ту опасность, которой подвергаются. А вот чтобы ты понял, в каком критическом положении находятся народ и правительство северных штатов, тебе стоит кое-что узнать о здешнем военном положении. В обычное время постоянная армия Соединенных Штатов не превышает численностью пятнадцать тысяч человек. Армия рассредоточена по дальним границам штатов, держит оборону в крепостях, всячески оберегает мирных граждан от нашествия индейцев, которые все еще пытаются отвоевать у колонистов свои законные земли. Индейцы напирают в настоящее время так сильно, что армия едва справляется со своими задачами. Вследствие этого действующая армия не может помочь правительству в новой борьбе. Но будь уверен, американский народ добьется своего. Не обращай внимания на их несколько ребячий энтузиазм, а вникни в его суть. Ты посмотри: набор добровольцев совершается практически без всякого участия правительства. Все держится на личной инициативе.

— Но набор только начался. Как до сих пор северные штаты могли устоять против армии Борегара? — удивился Шарль.

— С помощью верных полицейских, которых правительство призвало тотчас, как только начались распри. Каждый штат мобилизовал тогда энное количество полков, поступивших временно под начало президента. Сегодня эти люди получают, замечу мимоходом, отличное содержание от федерального правительства и земли.

— Офицеры полиции назначены, конечно, выборами?

— Конечно. Прежде чем отправиться на помощь Вашингтону, все эти полицейские письменно обязались прослужить месяц, два или три, но не больше.

— Так это они возвращаются сейчас в новеньких мундирах?

— Да, срок их службы кончился.

— И они покидают армию чуть ли не накануне решительной битвы с Югом?

— Что делать, приятель! Американцы смотрят и на войну как на своего рода сделку.

Шарль неодобрительно покачал головой, а баронет улыбнулся, видя, что не может переубедить своего друга. Все увиденное сильно остудило пыл молодого француза, и он заявил Уилки, что прямо напишет Вашингтону, прося его дать ему назначение. Что он и сделал в этот же день. И сел ждать ответа. Увы! Шли недели и месяцы, а ответа все не было. Добряк Уилки всячески старался успокоить молодого человека.

— Твое письмо, наверно, затерялось в дороге. Лучше было бы лично поговорить с Вашингтоном.

— И я так думаю.

— Еще есть время. Хочешь, поедем?

— Нет, теперь уж я подожду.

Уилки знал, что настаивать не имеет смысла, и после этого разговора решил выкурить сигару и прогуляться по Бродвею, еще раз посмотреть, как быстро там организуются войска. В это время на помощь друзьям явился его величество случай.

Уилки и Шарль остановились в отеле на Бродвее. Здесь с ними завел знакомство джентльмен, который представился как полковник Сентли. Полковник страшно много ел и, главное, пил. Все послеобеденные часы он просиживал с Уилки за рюмкой и сигарой, уверяя, что безумно рад такому отличному собеседнику, и громко смеясь каждому анекдоту, который рассказывал ему баронет. Однако некоторое время назад его веселость заметно уменьшилась: по временам полковник вдруг умолкал, опускал руки на свое почтенное брюшко и так вздыхал, что мог бы крутить ветряную мельницу. Наконец Уилки пришло в голову спросил полковника, что с ним стряслось.

— Ах, сэр Уилки, — ответил полковник, с восторгом взглянув на его высокий рост и могучие плечи, — какой из вас вышел бы славный офицер!

— Вы думаете, полковник?

— Уверен. Не хотелось бы вам служить капитаном у меня в полку?

— К несчастью, полковник, — ответил Уилки, — я дал обет не поддаваться этому искушению.

Полковник вздохнул.

— А вот мой приятель, — поспешил прибавить Уилки, указывая на Шарля, — месье Шарль Леконт, рекомендую вам, — как раз то, что вам надо.

Полковник поклонился, довольно равнодушно посмотрев на инженера.

— Вы, вероятно, получили чин офицера в «Вест-Пуане»?[6]

— Нет, полковник, — ответил Уилки, — месье Леконт — француз. Он вышел первым из Политехнического училища в Париже. Это что-нибудь да значит, я думаю?

— Черт возьми, конечно! — воскликнул полковник, сразу встав и раскланявшись. — Очень рад знакомству, — прибавил он, протягивая руку Шарлю. — Что же вы раньше не заявляли о себе?

— Я писал несколько месяцев тому назад в военный департамент, прося назначения, — ответил Шарль, — но до сих пор жду ответа.

— И долго еще будете ждать, мой милый, — сказал полковник, слегка пожав плечами, и, помолчав с минуту, прибавил: — У министра дел по горло, мы, граждане, должны помогать ему. Я вот сам сформировал свой полк с помощью нескольких молодцев: они хлопотали для меня, пока я хлопотал для правительства. В настоящее время полк организован, офицеры назначены, частью с помощью выборов, частью по моему личному влиянию…

— Виноват, — перебил Шарль, — но я полагал, что здесь, как и в Европе, выбор офицеров принадлежит исключительно исполнительной власти.

— Конечно, — сказал полковник. — В нормальное время здесь тот же порядок. С начала настоящей войны этот порядок тоже не изменился. Только теперь офицеры выбираются из граждан на единственном условии — сдать предварительный экзамен. Но это распоряжение конгресса так и остается мертвой буквой. Суть дела и наши политические нравы заставили нас прибегнуть к образованию кадров уже после того, как они пополнят ряды армии. Мой полк, например, готов: я набрал офицеров, унтер-офицеров и солдат и представил список на рассмотрение конгресса. Приняли всех гуртом, дав назначение одним и утвердив других. На днях я должен был ехать в полк, на запад, где мы планировали присоединиться к армии генерала Фремона, вам, вероятно, уже известно это имя. Но перед самым отъездом вдруг получил грустное известие, что один из моих капитанов убит в стычке на берегах Миссисипи, где все еще действуют только аванпосты. Пришлось остаться на неопределенный срок, чтобы найти другого капитана, и вот это место я имею честь предложить вам, если угодно.

— С удовольствием, полковник, — ответил Шарль, пожав протянутую руку. — Когда прикажете ехать?

Полковник подумал с минуту.

— Позвольте мне, — сказал он с некоторым замешательством, — сначала исполнить одну формальность, которая если и не необходима, то все-таки имеет свое значение. Вы, вероятно, не откажетесь пройти со мной на Бродвей.

— Конечно, полковник.

— А вы с нами, баронет? — прибавил полковник, обращаясь к Уилки.

— Я не отстану от моего приятеля, — весело ответил баронет, — и даже полюбуюсь на вашу драку, когда приедем на место.

— Мне приятнее было бы, если бы вы сами приняли в ней участие, — сказал полковник, — ну, впрочем, как хотите, только я не забуду вашего обещания ехать с нами вместе.

Все трое отправились на пятую улицу Бродвея и вошли в подъезд дома, освещенного венецианскими фонарями. Украшавшие дом сверху донизу флаги и неизбежная музыка ясно свидетельствовали, что это агентство по вербовке в рекруты. Полковник ввел своих спутников в большой зал, расположенный на первом этаже и выходивший окнами во двор. Комната была битком набита самым разнообразным людом: тут были представители всех национальностей, но преобладающее большинство составляли французы и немцы.

Чтобы проложить себе и своим спутникам дорогу, сэр Уилки пустил в ход громадный зонт, с которым, как истинный англичанин, никогда не расставался. Этот зонтик своими гигантскими размерами вызвал шутки в толпе. Его ручка могла отлично заменить славную дубину, а под его куполом мог бы укрыться, как бывало в прошлом веке, десяток рыночных торговок.

— Вот так славно, — заметил какой-то француз, — у этого джентльмена с собой и палатка, и все лагерные принадлежности.

— Это всего лишь мой зонт! — воскликнул с негодованием Уилки.

— Ну, — прибавил француз, — на моей родине этакую махину назвали бы зонтом для всей семьи.

В эту минуту всеобщее внимание привлекло следующее происшествие: полицейский привел молодца, который авансом получил жалование за две недели в одной рекрутской конторе, а уже на другой день явился в другую контору и проделал там тот же фокус.

— Это у вас частое явление? — спросил Шарль.

— По сто раз в день, — ответил полковник. — Но теперь мы приняли всевозможные меры, и закон строго наказывает дезертиров.

— Вы говорили, что ваш полк полностью укомплектован, — сказал Шарль, — а куда же записываются эти молодые люди?

Полковник немного покраснел.

— Я вам должен признаться, — ответил он, — что с возрастом стал особенно честолюбив. Сначала мне просто хотелось набрать роту, когда же все было сделано, я вдруг задумал сформировать полк. И это удалось мне проще, чем я ожидал. Теперь я добираюсь до бригады: «бригада Сентли» — ведь недурно звучит! Через несколько дней я могу стать генералом.

— Весьма по-американски, — заметил Уилки, — поздравляю, генерал Сентли!

— О, еще не генерал! — ответил, скромно потупив глаза, полковник.

Общаясь таким образом, мужчины, отчасти с помощью зонтика Уилки, добрались до противоположного конца залы, где стояла эстрада, а возле, внизу, — стол, где шла запись в рекруты. Шарль записался, затем по указанию полковника взошел за ним на трибуну.

— Товарищи, — сказал Сентли, с трудом добившись тишины, — вы знаете, как я принципиален в выборе офицеров и всегда позволяю солдатам высказать свое мнение. Представляю вам нашего нового офицера. Конечно, вы примете его. Месье Шарль Леконт закончил обучение в первом военном училище всей Европы — в парижском Политехническом училище.

В толпе послышался одобрительный шепот.

— И вышел оттуда месье Леконт, — продолжал полковник, — не вторым и не третьим, а первым!

В ответ на эту несколько преувеличенную, к большому неудовольствию Шарля, похвалу раздались аплодисменты. Но это было совершенно в американских традициях: кандидат, предложенный на утверждение народа, всегда считается знаменитостью.

— Храбрые товарищи, — прибавил полковник, — считаете ли вы месье Леконта, бывшего воспитанника Политехнического училища, достойным занять вакантное место капитана в первом полку бригады Сентли?

— Да! Да! — был единодушный ответ.

Когда прокричали троекратное ура, Шарль устремился в зал обменяться рукопожатиями со своими новыми товарищами. На другой день он и сэр Уилки уже ехали по железной дороге в Чикаго, а оттуда в армию Фремона, в Сен-Луи.

Глава XI

Глава, в которой зонтик баронета превращается в оружие

Следуя инструкциям Сентли, Шарль сейчас же после приезда в Сен-Луи рекомендовался майору, командовавшему полком в отсутствие полковника. Сен-Луи — своеобразная продуктовая база: сюда свозятся продукты, которые доставляет обширная навигация Миссисипи. До противостояния Севера и Юга в Сен-Луи съезжались охотники, путешественники, торговцы и первопроходцы со всех концов Америки. Сам город был основан в 1764 году выходцем из Канады Лакледом. Город процветал, и к 1862 году, когда туда приехал Шарль Леконт, здесь насчитывалось не менее ста пятидесяти тысяч жителей.

Майор, к которому отправился Шарль, был немец, баварец, как большинство офицеров Западной армии. Он принял молодого человека с несколько преувеличенной военной суровостью, не слишком, пожалуй, необходимой для республиканского офицера.

— Вы месье Шарль Леконт, о котором мне писал полковник Сентли? — спросил он, не вставая с места.

— Да, я.

— Вот бумага о назначении вас капитаном, — сказал майор, подавая ее Шарлю через плечо, — сегодня получена из военного департамента. Вы француз? — продолжал он задавать вопросы, перелистывая бумаги.

— Да.

— В каком полку вы служили во Франции?

— Я никогда не был на военной службе.

— И сразу сделались капитаном! Поздравляю!

Весь разговор, особенно последняя его часть, велся в грубой вызывающей манере. Шарля уже начал раздражать этот майор.

— По всей вероятности, приняли во внимание, что я кончил курс в парижском Политехническом училище, — ответил он несколько высокомерно.

— Ах, так вы воспитывались в этом знаменитом училище! — сказал майор, быстро обернувшись.

— Да.

— В таком случае извините, пожалуйста, мою резкость, мы сойдемся.

Майор встал, протянул Шарлю руку и стал настолько любезен, насколько перед тем был груб, но Шарль не мог отделаться от своего первого впечатления. Однако в итоге ему пришлось пригласить начальника отобедать. Произошло это так. Майор все поглядывал на часы и наконец сказал:

— Мне было бы очень приятно провести с вами утро, капитан, но одно безотлагательное дело заставляет меня непременно выйти из дома. Где вы остановились?

— В «Плэнтерс-отеле».

— Хорошо, около пяти часов я нанесу вам ответный визит. Но вы, может быть, обедаете в это время?

— Мы обедаем в семь часов, и, если вам будет угодно, можем это сделать вместе…

— С удовольствием. Я, знаете ли, человек нецеремонный. Ах да, черт возьми! Со мной ведь будут два приятеля.

— Будем очень рады, майор.

— Ну ладно, — сказал майор, пожимая руку своему новому капитану, — тогда до свидания, встретимся в семь.

Шарль вернулся к себе несколько серьезнее обыкновенного и уклончиво ответил на вопросы Уилки о его новом начальнике. Начальник же оказался человеком пунктуальным и сразу постарался доказать, что он действительно человек нецеремонный, явившись в «Плэнтерс-отель» с шестью товарищами вместо обещанных двух. Все они тоже были немцами.

Присутствующие обменялись первыми приветствиями, представились и сели за стол. Немцы прежде всего отрекомендовали себя своим истинно немецким аппетитом — каждый ел и пил за четверых, а когда вино развязало им языки, они стали говорить всевозможные нелюбезные вещи о янки, которых они, славные сыны германского отечества, пришли защищать. У всех этих немцев, переселившихся в Америку, была в душе двойная ненависть: к своей прежней родине, из которой по той или иной причине им пришлось уехать, и к новой отчизне.

Немцы — мечтатели. Почти каждый явился в Америку с различными политико-социалистическими стремлениями, которые в этой стране, конечно, не имели никакого успеха и были осмеяны, так же как и сами проповедники идей. С тех пор они затаили обиду и с самого начала войны стали мстить янки, всячески насмехаясь над людьми и страной, которая их приютила. Немцы напрочь забыли о гостеприимстве, которое им оказали эти самые янки, о том, что они служат под американским знаменем и добровольно с оружием в руках защищают американские устои.

Вообще гости Шарля показали себя с дурной стороны. Их фанфаронство и неумение держать себя пришлось не по вкусу добряку Уилки. За целый вечер он не проронил ни слова, но зато дал волю своему негодованию, когда они ушли.

— Ну, — роптал он, меряя шагами столовую, — если судить о Соединенных Штатах только по рассказам этих фанфаронов, так странное можно составить представление о великом американском народе! Ведь они прямо намекают, что потомки Вашингтонов, Франклинов, Джефферсонов и Монро просто эгоисты, разбогатевшие подлецы, неспособные защищать себя и готовые платить всякому, кто возьмется оберегать их и их свободу, которой они недостойны! Благодарение Богу, я человек миролюбивый, но это, право, возмущает меня, Шарль!

Шарль думал, как и баронет, а также о том, что у него будут не самые приятные сподвижники в Западной армии, где большая часть офицеров были немцы. Как договорились, Шарль на другой день утром отправился к майору за заданием. Тот, может быть, устыдившись сцен, которые вместе с товарищами разыграл накануне, или заметив дурное впечатление, произведенное на Шарля и баронета их неуместными выходками и отзывами, — принял его опять с той суровостью, с которой немецкие офицеры слишком часто относятся к своим подчиненным.

— Капитан, — отрывисто сказал он, — я назначаю вас в экспедицию.

— Слушаю, майор.

— Не скрываю, что дело очень трудное и опасное, и чтобы повести его как надо, необходимо больше осторожности и хладнокровия, чем смелости и пыла.

— Постараюсь, чтобы вы были мной довольны, — скромно ответил Шарль.

— Дело вот в чем. Милях в двадцати от Сен-Луи, в нижней части течения Миссисипи, есть что-то вроде маленькой крепости, выстроенной посреди реки, на подводной скале. Правду сказать, это такая дрянная крепость, что хорошей атаки ей не выдержать. Просто полуразрушенная башня. Она называется Тауэр-Рок. Между нами, каких-нибудь двух-трех залпов из пушек большого калибра будет достаточно, чтобы избавить нас от нее, но нам некогда, да и не хочется осаждать эту груду камней.

— Тауэр-Рок еще ни разу не пробовали взять? — спросил Шарль.

— Пробовали, но потерпели поражение. Быть может, план атаки был неудачно разработан, но закончилось тем, что пушки на батарее с правого берега были подбиты, и их пришлось бросить. Однако нам необходимо овладеть этим редутом — он загораживает Миссисипи и мешает навигации. По мнению главнокомандующего, да и по моему также, башню можно взять врасплох. Он прислал мне распоряжение попытаться решить эту проблему, и я поручаю это вам.

— Дело действительно трудное, — сказал Шарль, — но я попробую.

— Вы предпочли бы отказаться? — спросил майор, через плечо взглянув на Шарля.

Молодой человек вспыхнул, но сдержался и спросил:

— Когда прикажете выступить?

— Сегодня ночью. Возьмите с собой столько солдат, сколько сочтете нужным. Вот приказ главнокомандующего, по предъявлении его вам дадут небольшую паровую яхту «Флай». Конечно, мне нечего и говорить вам, капитан, что дело требует крайней осторожности, от этого зависит ваш успех. Прощайте, капитан, желаю успеха!

Майор говорил все это, мешая угли в камине и не глядя на Шарля. В последних словах так ясно звучала насмешка, что Шарль не мог этого не заметить. Он раскланялся и быстро вышел. Майор даже не обернулся ему вслед.

Когда лодка готова была отчалить, новый капитан велел рулевому плыть вверх по течению до слияния Миссисипи с Миссури. Но мы знаем, что Тауэр-Рок находился ниже Сен-Луи, поэтому Уилки спросил приятеля, зачем же он дает такое странное приказание.

— Во-первых, — ответил Шарль, — если за нами следит какой-нибудь шпион, так мы собьем его с толку, а во-вторых, так как ночи еще длинные (было 24 декабря), мы успеем до рассвета подплыть к Тауэр-Року, а мне хочется своими глазами оценить эту крепость, пусть даже придется попробовать неприятельского огня.

— Ты сметливый малый, — сказал Уилки. — Дело должно тебе удаться!

Около часа плыли вверх по реке, потом Шарль велел повернуть. Судно медленно пошло вниз по Миссисипи, еще раз миновало Сен-Луи и, немного прибавив ходу, направилось к цели своего похода. На палубе стояло несколько офицеров, в том числе Шарль и Уилки. Было около шести часов утра. По расчету капитана, они уже проделали большую часть пути. В это время к Шарлю подошел один из сержантов.

— Виноват, господин капитан, позвольте мне заметить вам одну вещь.

— Говорите, — сказал Шарль.

— Мы держимся опасной дороги.

— Отчего вы так думаете?

— Меньше чем в миле отсюда есть крепость, занятая неприятелем.

— Тауэр-Рок, знаю.

— Если мы не обогнем ее до рассвета, господин капитан, и нас заметят, то осыплют картечью.

— Разве вы знаете эту крепость?

— Очень хорошо знаю, господин капитан.

— Вы там были?

— Стояли гарнизоном около четырех месяцев.

— А! — обрадовался Шарль. — Так вы можете оказать нам огромную услугу. Сержант, мне дан приказ попробовать овладеть этой самой крепостью.

— Я так и подумал, господин капитан, и желаю вам такого же успеха, какой имели южане, когда захватили нас там, как мышей в мышеловке.

— А, так неприятель без труда овладел крепостью?

— Нет, господин капитан, нас предали.

— Ну, побежденные всегда так говорят, — сказал, улыбнувшись, Шарль.

— Нет, это была самая настоящая измена, — настаивал сержант. — Нас продали, как Иуда Христа.

— Ах, расскажите, пожалуйста, — вмешался Уилки.

— Рассказывать почти нечего, — ответил сержант, — мы ведь только то и знали, что нас предали. Надо вам сказать, что Тауэр-Рок защищен подъемным мостом и батареями, по одной на каждом этаже. Когда мост поднят, в крепость невозможно попасть.

— А как она устроена внутри? — спросил Шарль.

— Она четырехэтажная, внизу помещается караул, на первом этаже — комнаты офицеров и офицерская столовая, а два верхних занимает гарнизон.

— Почему же гарнизон не сражался, когда началась атака?

— На втором этаже, на лестнице, есть тяжелая железная дверь, которую пулей не пробьешь. Обычно эта дверь не запирается, но перед атакой ее заперли. Догадываетесь, кто это сделал? Вот почему внизу, кроме офицеров да караула, никого не было. Мы услышали выстрелы, схватились за оружие и хотели бежать вниз, но дверь оказалась заперта на три задвижки. Когда нам отворили, мы узнали, что бой проигран.

— Так-так-так, — сказал Уилки, — этот план столь чудесен, что его и менять не надо, друг Шарль, а, как ты думаешь?

— Конечно, — согласился сержант, — но кто опустит подъемный мост, если у вас там нет своих людей?

— А мы посмотрим, поищем и найдем.

— Капитан, мы подъезжаем к крепости, — заметил сержант.

— И рассвело, — добавил Шарль. — Нет ли тут поблизости какой-нибудь маленькой бухты, чтобы спрятать нашу яхту?

— Нет, капитан… А впрочем, накануне нашего отъезда из крепости целый плавучий остров запутался в корнях сосны, лежащей на правом берегу, да так и остался там лежать. Если его до сих пор не унесло течением, там можно будет спрятать нашу яхту, а вы отлично рассмотрите Тауэр-Рок.

Через минуту при свете занимавшейся зари впереди судна показалось что-то похожее на гигантскую корзинку с зеленью, пущенную на воду. Это был один из плавучих островов, которые так часто встречаются на Миссисипи; они образуются из вырванных деревьев, которые, плывя по течению, перепутываются между собой ветвями и вскоре покрываются роскошной, но недолговечной растительностью. Остров, встреченный экспедицией, послужил прекрасным укрытием для судна. Лодку за густой зеленью и развесистыми ветвями совсем не было видно.

Вскоре взошло солнце и осветило Тауэр-Рок, находившийся меньше чем в двухстах ярдах от спрятанной яхты. То, что увидели Шарль и Уилки, не особенно обрадовало их. Мост был поднят, а на вершине башни с трех сторон стоял караул. Увиденное заставило мужчин крепко задуматься. Около полудня большая плоскодонная лодка отчалила от Тауэр-Рока и двинулась к правому берегу реки.

— Что это такое? — спросил Шарль у сержанта.

— Это зеленая почта, капитан, — ответил тот.

Зеленой почтой называли лодочников, которые доставляют запасы свежей зелени и овощей туда, где стоят суда на якорях.

— Откуда же доставляют провиант в крепость? — спросил Шарль.

— А вон оттуда, капитан, из отеля «Вашингтон», что по дороге к Сен-Луи. Там продают славный виски, — сказал сержант, по-видимому, сохранивший очень приятное воспоминание об этом напитке.

К берегу подъехала тележка, и продукты стали сгружать в лодку.

— В Тауэр-Роке, как видно, не собираются умирать с голоду, — заметил Шарль.

— Или жажды, — прибавил Уилки, указывая на ящик с бутылками, который ставили в лодку.

— Ваша честь изволили забыть, что сегодня Рождество, — напомнил сержант.

— А завтра день подарков — и день потасовок, — прибавил баронет, размахивая кулаками. — Знаешь, дружище Шарль, сегодня ночью весь этот люд там, в крепости, мертвецки перепьется, и ему будет не до битвы. Как ты думаешь?

— Кто нам опустит подъемный мост? — задумчиво сказал капитан.

— Как знать!

В честь праздника и для ободрения солдат Уилки велел раздать им рому. Около десяти часов вечера баронет, гулявший по палубе, вдруг услышал всплеск воды под веслами.

— Это что еще? — удивился он, вскочил в запасной челнок и быстро поплыл на шум.

Минуту спустя он оказался бок о бок с гичкой, которая шла как-то странно, скорее пятясь, чем продвигаясь вперед.

— Что это ты делаешь, дружище? — спросил Уилки неловкого гребца.

— Хочу перебраться на правый берег, в отель «Вашингтон», взять еще виски, — ответил тот пьяным голосом. — Я солдат, а не моряк, и если бы вы мне помогли, я был бы очень благодарен.

— Изволь, — сказал Уилки. — Садись ко мне в челнок, мы перетащим на буксире твою гичку.

Солдат приподнялся, но никак не мог перешагнуть через борт, так что Уилки пришлось ему помочь. После этого они быстро поплыли к яхте.

— Ты стоишь с гарнизоном в Тауэр-Роке? — спросил баронет.

— Так точно.

— Как же ты вышел оттуда?

— О! Мы с Джеком опустили мост, — лукаво ответил пьяница.

— И так и оставили его опущенным?

— Конечно, иначе как же мне назад-то добраться?

— Правда.

— Да куда же вы меня везете?

— А тут недалеко, здесь виски лучше, чем в отеле «Вашингтон».

— Скорее, — сказал солдат, пытаясь преодолеть свой хмель. — Сэм ждет меня на мосту, и если его застукает дежурный офицер, нам с ним здорово попадет.

Уилки подплыл к яхте. Солдат никак не мог подняться. Уилки взял его за пояс и втащил на палубу судна.

— Что случилось? — спросил быстро подошедший Шарль.

— Скорее садитесь в лодку. Человек десять, больше не надо. Пришло время овладеть Тауэр-Роком, — сказал Уилки.

Не задавая лишних вопросов, Шарль сделал, как велел баронет. Несколько минут спустя битком набитый челнок, неслышно скользя по воде, подъехал к подножию Тауэр-Рока. Глубокая темнота позволила экипажу незаметно высадиться. В то время как Шарль и Уилки осматривались, кто-то их тихо окликнул.

— Это ты, Джек? — проговорил нетрезвый голос.

— Я, — тоже шепотом ответил Уилки, пробуя землю зонтиком.

— Скорее, брат, они хоть и очень пьяны, но если сойдет кто из офицеров…

Голос вдруг оборвался. Шарль схватил говорившего за горло.

— Свяжите и заткните ему рот, но не причиняйте вреда, — сказал он, передавая пленника одному из солдат и бросаясь за Уилки, почти уже вбежавшего в крепость.

— Оставайся внизу со своим маленьким отрядом, — велел ему баронет. — Когда все кончится, найдешь меня на первом этаже, где мне предстоит хорошо поработать.

Пройдя караульню и даже не взглянув на пьянствовавших там охранников, Уилки быстро взобрался по лестнице на первый этаж. Там было совершенно темно, только из-под одной двери пробивалась полоска света. Баронет продолжил идти на ощупь и почувствовал наконец под рукой железную дверь: она была отворена. Уилки поспешил запереть ее и задвинуть задвижки, но дверь при этом скрипнула, а внизу одновременно со скрипом раздались выстрелы.

В ту же секунду дверь в офицерскую столовую распахнулась, и оттуда выскочили двое офицеров.

— Кто вы такой? — спросил один из них Уилки, которого было тяжело рассмотреть, так как он стоял прямо против света, падавшего из столовой.

— Сэр Уилки Робертсон, баронет. Я турист, — ответил с невозмутимым спокойствием Уилки.

— Что за шутки! Немедленно отворите дверь, которую вы заперли.

— Никак нельзя.

— Ах так…

И офицер ударил баронета саблей. Зонтик успел парировать удар, но его хозяину все-таки немного оцарапало руку.

— Вы слишком горячитесь, — сказал баронет, — а между тем вы видите, я ведь не воин, — прибавил он, указывая на свой зонтик.

Офицер ответил еще одним ударом, который рассек бы Уилки голову, если бы не его зонт. Но на этот раз, вместо того чтобы оставаться верным своему мирному назначению, зонтик с такой силой опустился на голову противника Уилки, что тот рухнул и покатился вниз по ступенькам.

Остальные офицеры, находясь за спиной товарища, не могли видеть, что происходит. Лишь когда он упал, они увидели джентльмена… с дождевым зонтиком, а не со шпагой в руках. Все скопом бросились на Уилки: баронет, видя, что слова тут бесполезны, вошел в столовую и, прислонившись спиной к двери, стал изо всех сил махать зонтом. Первой жертвой стала лампа, которую он разбил, и они остались в совершенной темноте, очень выгодной Уилки. Офицеры, взбешенные неудачей товарища и этой битвой йоркширского зонтика с молодецкими саблями, дрались наобум. Между тем зонтик продолжал вертеться как мельница, ломая сабли и подчас разбивая головы. Временами глухой стук падавшего тела говорил баронету, что одним врагом у него стало меньше. Однако и он начал уставать. В это самое время внизу раздался голос Шарля:

— Смелее, друг Уилки, мы здесь!

Минуту спустя в столовой зажгли свет, и появился Шарль.

— Сдавайтесь, господа! Я принимаю командование на себя.

Однако сдаваться было некому: все офицеры лежали на полу, кто с перебитой рукой, кто с разбитой головой. Один Уилки был на ногах. Вот так благодаря дождевому зонтику сэра Уилки Робертсона капитану Шарлю Леконту удалось овладеть Тауэр-Роком.

Глава XII

Сэр Уилки Робертсон показывает себя непрактичным человеком

Маленькая паровая яхта «Флай» перешла на стоянку к Тауэр-Року. Пятьдесят человек солдат, взятых Шарлем из Сен-Луи, высадились, и когда маленький отряд вооружился, чтобы идти на верхний этаж, железную дверь отворили. Солдаты гарнизона отпраздновали Рождество усерднее, чем их офицеры: они еще спали пьяным сном. Их разбудили и сказали им, что теперь они военнопленные. Впрочем, плен их длился недолго.

Шарль и Уилки справедливо рассудили, что эти люди будут им только помехой, и приняли решение отпустить их. Бедолаг высадили на правом берегу, и сэр Уилки, тронутый отчаянием несчастных солдат, из которых одни горевали и охали, другие бесились и ругались, велел раздать им по десять долларов на брата, чтобы они могли по крайней мере вернуться на родину. Это их мгновенно успокоило, и они разошлись в разные стороны, довольные своим поражением сильнее, чем были бы довольны победой.

Оставалось позаботиться о раненых, которых перенесли на палубу катера «Флай». Шарль хотел отправить их в Сен-Луи под надзором простого сержанта и с этим сержантом послать рапорт майору. Но Уилки восстал против этого, настаивая, чтобы ему самому позволили ехать с рапортом, и не к майору, а к главнокомандующему.

— С удовольствием, — ответил Шарль. — Это мне даже очень приятно. Значит, теперь ты собираешься принимать участие в военных действиях.

— Не в военных действиях, милый друг, а в переговорах, к которым они могут повести.

Генерал Фремон — которого враги называли проконсулом Запада — жил в великолепном большом доме, выстроенном наподобие итальянского дворца и расположенном в конце города. Здесь была его штаб-квартира. Он окружил себя роскошью и всеми атрибутами власти, что сильно не нравилось пуританам американцам и было одной из причин той истовой нелюбви, которую навлек на себя знаменитый генерал во время своего командования на Западе.

Когда ему доложили о прибытии сэра Уилки Робертсона, баронета, главнокомандующий стоял у камина в своем просторном кабинете. Он всегда отличался чрезвычайной вежливостью и сейчас же велел пригласить визитера. Сэр Уилки увидел перед собой худощавого, но крепкого старика лет пятидесяти, с осунувшимся лицом, седоватыми, зачесанными кверху волосами и удивительно проницательным взглядом черных глаз. Это было одно из тех лиц, которое, раз увидев, никогда не забывают.

— Чем могу помочь? — поинтересовался генерал, продолжая стоять, прислонившись спиной к камину.

— Простите, генерал, — ответил Уилки со своим обычным добродушием, — но как истинный турист, я не мог уехать из Соединенных Штатов, не пожав руки славного генерала Фремона.

Главнокомандующий слегка нахмурил брови, но все-таки протянул баронету руку, которую тот крепко сжал.

— Если это единственная цель вашего посещения, милостивый государь, — сказал он, — так потрудитесь теперь уйти. Ваше желание исполнено, а я не принадлежу себе — я занят службой.

— Извините, — гордо сказал Уилки, — меня привело к вам еще одно дело. Я пришел сообщить о взятии Тауэр-Рока одним из ваших офицеров.

Генерал быстро отодвинулся от камина.

— Как?! Тауэр-Рока на Миссисипи?!

— Он принадлежит теперь Северу.

— Ах, баронет, какую счастливую весть вы мне принесли! — вскрикнул генерал, и лицо его просияло.

— Да, генерал, но я всего лишь посланник, а вся слава принадлежит другому.

— Кто же он таков?..

— Капитан Шарль Леконт.

— Я не забуду это имя. Взятие Тауэр-Рока имеет для нас огромное значение. Я убежден, что решающие удары в этой войне нанесут не на берегах Потомака, как все думают, а именно на Юге. Поэтому моя цель — проникнуть, спускаясь по Миссисипи, в самый центр южных штатов, в Луизиану. Я планирую перенести свою главную квартиру на двести миль ниже Сен-Луи, к месту слияния Миссисипи с Орио. Вот почему так важно для меня взятие Тауэр-Рока. Оно облегчает нам навигацию в верхнем течении Миссисипи. Но каким образом капитану Леконту удалось это смелое предприятие?

Уилки рассказал о событиях прошлой ночи так, чтобы выставить друга в наиболее выгодном для него свете. Сам же баронет, по его словам, играл исключительно роль наблюдателя.

— Что же я могу сделать для капитана Леконта? — спросил генерал Фремон, когда Уилки закончил.

— Вы можете произвести его в полковники, — без запинки ответил баронет.

— Хорошо! — сказал генерал, протягивая руку Уилки. — Ступайте, сообщите ему эту новость и попросите от моего имени оставаться командиром Тауэр-Рока и ждать моих приказаний.

Понятно, с какой радостью баронет вернулся к приятелю.

— Полковник! — крикнул он, едва завидев Шарля. — Еще один шаг вперед, и мы будем генералом! Ну, друг Шарль, само Провидение, видно, не хочет, чтобы мисс Нэнси оставалась в девушках!

Окончательно расположившись в Тауэр-Роке и проведя необходимые оборонительные мероприятия, Шарль стал изучать берега Миссисипи, поэтому он беспрестанно бродил со своими солдатами в окрестностях, оставляя крепость на кого-нибудь из офицеров и сэра Уилки, справедливо считавшегося всеми в Тауэр-Роке «вторым я» молодого полковника.

Как-то раз в отсутствие Шарля к крепости подплыла лодка под северным флагом — со звездами. И хотя сидевшие в ней не знали пароля, одному из гостей позволили высадиться. Он заявил, что приехал с очень спешным и важным для коменданта крепости известием. Это был высокий молодой человек, одетый в военизированный костюм, с гордым, смелым, почти дерзким видом — одним словом, настоящий южный солдат, хотя и приехал под северным флагом. По нему сразу было видно, что этот человек никому не привык уступать дороги.

Вид его не внушил доверия дежурному офицеру, и он не решился его пустить, говоря, что коменданта нет в крепости. Незнакомец настаивал и спросил, кто может выслушать его вместо коменданта. Офицер все еще не решался пропустить к Уилки такого гостя, но последний продолжал настаивать, беспрестанно повторяя, что дело идет о серьезных политических вопросах. В конце концов он начал угрожать дежурному офицеру серьезными взысканиями, и тот сдался. Офицер согласился впустить гостя, ведь он был один и безоружен, следовательно, ничем не мог навредить крепости, где стоял целый гарнизон. Гостя проводили к Уилки.

— Милостивый государь, — сказал он, оставшись наедине с баронетом, — мне бы очень хотелось видеть коменданта Тауэр-Рока.

— Но вам, вероятно, уже сказали, что в настоящее время его здесь нет, — ответил баронет.

— Как же, но мне сказали, что вы сможете передать ему то, что я сообщу.

— Официальным образом.

— Конечно.

— Потрудитесь объяснить в таком случае, — сказал Уилки, подавая гостю стул.

— Милостивый государь, — сказал незнакомец, усевшись с развязностью светского человека, — три месяца тому назад Тауэр-Рок уже был в руках Северной армии.

— Знаю, хотя и не имею точных сведений о том, как эта крепость перешла во власть Юга, но имею основания полагать, что ее взяли в честном бою.

— Ошибаетесь, милостивый государь, совершенно ошибаетесь! Тауэр-Рок сдался после переговоров.

— Вы точно знаете?

— Совершенно точно, потому что сам имел честь вести переговоры.

— А-а, — сказал Уилки, — это интересно.

— Не правда ли?

— Так вы служите правительству Джефферсона Дэвиса?

Незнакомец с улыбкой поклонился.

— Зачем же понадобился комендант Тауэр-Рока агенту южного правительства?

— Вы не догадываетесь?

— Нет.

— Я хотел бы и с новым комендантом провести те же переговоры, которые так успешно провел с прежним.

— То есть вы хотите деньгами измерить честь офицера?

— О, как некрасиво вы это называете!..

— Я называю вещи их настоящим именем. А если комендант Тауэр-Рока захочет дорого продать себя?

— Ему предложат известную сумму…

— Например?

— Например, двадцать тысяч долларов… как думаете, он может согласиться?

— Хватит, довольно! — порывисто крикнул Уилки. — Я и так слишком долго вас слушал.

— Как?! Вы отказываетесь?..

— Еще бы!..

— Милостивый государь, — сказал с преувеличенным спокойствием незнакомец, — вы непрактичный человек.

— Непрактичный человек?! — вскрикнул баронет, с трудом сдерживая желание спустить гостя с лестницы. — Вы неслыханный нахал! Если бы я был комендантом, к которому вы явились с подобными предложениями, я велел бы без всяких разговоров повесить вас на этой башне!

— Ошибаетесь, милостивый государь, — ответил гость, не меняя своего невозмутимого тона, — я военный, а военных не вешают, прикажите расстрелять меня — это другое дело. Идя сюда, я был готов принять смерть.

— Вы свободно вошли в Тауэр-Рок, свободно и выйдете, — сказал Уилки, на которого невольно действовала уверенность и спокойствие этого человека. — Уходите, сударь, — прибавил он, указывая ему на дверь.

Незнакомец вежливо поклонился и вышел в сопровождении Уилки. Мужчины молча прошли караульню и подъемный мост, незнакомец спокойно сел в свою лодку. Уилки между тем ворчал сквозь зубы, закуривая сигару:

— Напрасно я дал ему уйти. Если бы можно было все вернуть, я бы велел его расстрелять.

Незнакомец в это время уже занес одну ногу в лодку, но вдруг передумал и снова подошел к баронету.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, поклонившись, — но я был бы вам благодарен, если бы вы одолжили мне одну из ваших чудесных сигар.

Совершенно озадаченный, Уилки подал ему открытый портсигар. Незнакомец, не торопясь, взял сигару, закурил, еще раз поклонился и спокойно сел в ожидавшую его лодку. Баронет с минуту стоял не двигаясь.

— Бог мой! — сказал он наконец, глядя вслед лодке. — Вот дерзкий-то мошенник!

Глава XIII

Адамова гора

Прошло уже полгода, как главнокомандующий войсками не освобождал полковника Шарля Леконта от командования отрядом, расположенным в Тауэр-Роке. Военные экспедиции были отменены Шарлем с тех пор, как войска южан перестали показываться на сопряженной территории.

Друзья проводили все свободное время в разговорах о Нэнси, или, лучше сказать, Шарль без умолку говорил о ней и восторгался ею. Он умолкал иногда лишь для того, чтобы взглянуть на опаловое кольцо, блестевшее на его пальце и напоминавшее ему про обещание девушки. Несмотря на терпение и стоицизм, с которыми добряк Уилки слушал своего друга, но и он уже порядком устал от восторгов влюбленного. Однако он никак не выказывал неудовольствия и вымещал все на сигарах, которые уничтожал одну за другой.

Так, в один прекрасный вечер, когда Уилки разделался чуть ли не с целым ящиком сигар и сломал два стула, на которых его колоссальная фигура качалась во все стороны с явными признаками нетерпения, Шарль вдруг остановился.

— Милый Уилки, — сказал он, резко оборвав начатую фразу.

— Чего тебе? — спросил тот, разгоняя клуб дыма, за которым совсем исчез.

— Ты мне дал одно обещание.

— Какое?

— Помнишь, ты хотел рассказать, вследствие каких необыкновенных обстоятельств ты стал после смерти отца хранителем богатства, владельца которого до сих пор напрасно ищешь?

— Признаюсь, друг мой, я очень плохой рассказчик. Отец мой описал этот эпизод своей жизни, и если хочешь прочесть…

— Разумеется.

— Я тебе сейчас дам.

Отыскивая рукопись отца, Уилки иронически заметил:

— Прошу не гневаться, если встретишь слишком много лиризма. Сэр Фредерик Робертсон, мой отец, был товарищем и последователем лорда Байрона и считал своим долгом говорить языком нашего знаменитого соотечественника. Поэтому я надеюсь, что если тебе встретится в описании Индии много волшебного и фантастического, то ты будешь снисходителен к сэру Фредерику, вспомнив, что и сам иногда злоупотребляешь гиперболами.

Эти слова были сказаны так мило, что Шарль не мог оскорбиться. Он ничего не ответил. Без всякой видимой причины рукопись почему-то крайне интересовала его, и как только он остался один, то сейчас же принялся за чтение. Вот что он прочел:

«Сэр Фредерик Робертсон, баронет, один из богатейших жителей Йоркшира, унаследовал предприимчивый дух своего рода. Пока сын его, Уилки Робертсон, сидел на школьной скамье, сэр Фредерик, член и корреспондент географического общества, предпринял далекое путешествие с целью оказаться полезным человечеству. Он путешествовал во всех частях света, но мы записываем лишь один эпизод, который относится к необыкновенному приключению, обеспечившему сэру Фредерику большое состояние.

Баронет путешествовал тогда в Индии. Он исследовал остров Цейлон, знаменитый не менее острова Борнео своими алмазами и драгоценностями. Но не собирать алмазы приехал сюда сэр Фредерик, а наблюдать и изучать. Главным образом, ему хотелось посмотреть Адамову скалу. Эта крутая, почти отвесная скала возвышается неподалеку от Канди, западнее Коломбо, в округе Динокава. Она имеет вид громадной колонны среди непроходимого леса. Ее видно кругом за сто миль, и набожные индусы, приходящие сюда, прозвали ее скалой Вишну.

Говорят, что в давние времена поднимались на скалу с помощью цепей, звенья которых местами можно было еще найти, хоть они были заржавлены и совершенно испорчены. В свое время их оборвали фанатики индусы, считавшие священным ручей, протекающий по горе и берущий начало на самой вершине скалы. Теперь скала стала недоступной.

Возле ручья расположена небольшая пагода, в которой в течение многих хранилась веков святыня индусов. Это был зуб обезьяны, захваченный португальцами в 1554 году. Дорогой трофей! Из-за этого зуба едва не произошла революция. Все соседние племена собрали и предложили похитителям семьсот тысяч дукатов, чтобы выкупить священный зуб. Португальцы практически согласились уступить свой трофей, но тут вмешался великий инквизитор и приказал сжечь этот предмет поклонения язычников.

Пагода окончательно лишилась своего обезьяньего зуба и рисковала вместе с горой и ручьем потерять свое священное значение. К счастью, собравшиеся брамины нашли в пагоде следы очень больших ног и, посоветовавшись со священными книгами, убедились, что то были следы самого Вишну, который приходил искупаться в священном ручье. С этой минуты святость пагоды и ручья снова стала непреложной, а во избежание исчезновения следов бога Вишну брамины оборвали цепи, по которым можно было добраться до пагоды.

Нужно прибавить, что священный ручей впадает в небольшое озеро у подножия горы, в самой чаще девственного леса. Кругом озера, по берегам, расположена долина, защищенная от солнца все тем же лесом. Эта долина представляет собой чудесный сад, в котором собрано все, что может быть лучшего в растительном царстве…

Сэр Фредерик Робертсон, баронет, оставил в одну из ночей своих лошадей и слуг у подошвы горы. Один, без проводника, как всегда имел привычку путешествовать, храбрый баронет предпринял трудное дело — подняться на Адамову скалу, вершины которой надеялся достичь уже к середине дня. Солнце только что встало. Лучи его скользили по верхушкам деревьев. Сэр Фредерик с трудом пробирался по непроходимой чаще, как вдруг его остановило неожиданное зрелище. Под огромным банановым деревом лежал европеец и крепко спал. Баронет подошел к нему и опустился на колени. По прерывистому дыханию спавшего путешественник сейчас же догадался, что перед ним больной человек, поэтому баронет немедленно разбудил его.

— Где я? — спросил тот по-французски.

— Возле друга, которого беспокоит ваш сон, — ответил баронет на том же языке.

— А, соотечественник! — вскрикнул больной, и на лице его показалась радость.

— Нет, не имею этой чести. Меня зовут Фредерик Робертсон, баронет.

— А я граф Гораций Ренневиль, — сказал больной, напрасно пытаясь приподняться.

— Граф, пожалуйста, не делайте никаких движений, — сказал баронет, — вы слишком слабы.

— Увы!

— Дайте время окрепнуть своему организму…

— Да где же я? — вдруг спросил француз с возраставшим беспокойством. — Что это за гигантские деревья и неизвестные растения?

— Вы ничего не знаете, — сказал баронет, — значит, предчувствие не обмануло меня. Месье Ренневиль, у вас был приступ ужасной болезни, которую называют желтой лихорадкой. Она лишает людей памяти.

— Желтая лихорадка?! — вскрикнул француз в отчаянии. — В таком случае я погиб!

— Нет, потому что Провидение послало вам меня, — сказал баронет, вынимая из сумки небольшой флакон. — Выпейте несколько капель этой жидкости.

Граф повиновался и почувствовал себя лучше, хотя и не мог еще сделать ни одного движения. Баронет был сильным и крепко сложенным, граф Ренневиль, напротив, маленьким и худым. Сэр Фредерик посадил француза к себе на плечи и отнес к подножию горы, где его ждали слуги. Все, что можно было сделать, чтобы помочь больному, было сделано. Однако приступы продолжались еще в течение нескольких дней.

Баронет сидел у изголовья графа, когда тот открыл глаза.

— Милорд, — сказал он, — вы оказали мне самую большую услугу, которую человек может оказать человеку, и я хочу выразить вам свою признательность тем, что возьму вас в долю в одном предприятии, из-за которого я погиб бы без вашей помощи. Чтобы вы не думали, что я говорю в бреду, я дам вам письменное доказательство моих слов. К несчастью, документ написан на индейском языке…

— Я, возможно, достаточно знаю его, чтобы прочесть и понять, — предположил баронет.

— Тогда читайте, — сказал граф, вынимая из саше, висевшего у него на груди, пергамент с большой красной печатью.

Баронет прочел следующее:

„Это мое завещание. Я требую, чтобы его исполнили после моей смерти, в особенности те, кто был мне подвластен во время жизни. Я, Пикрими-Сингаа, владелец Цейлона, объявляю, что за заслуги графа Горация Ренневиля отдаю в его собственность мою шкатулку с драгоценностями, принадлежащими моему дому. Они оценены в миллион рупий. Чтобы предохранить это богатство от жадности англичан, я спрятал шкатулку на Адамовой скале, которую мы называем скалой Вишну.

Шкатулка зарыта в яме под водой, в русле священного ручья. Если граф Ренневиль будет иметь достаточно смелости взобраться на скалу, признанную всеми недоступной, то заявляю, что он станет законным владельцем моего богатства.

Пикрими-Сингаа“.

— Ну, что же? — спросил сэр Робертсон, закончив чтение.

— Если хотите попытаться общими силами, — ответил граф Ренневиль, — так мы разделим богатство.

— Извините, сэр, — сказал баронет, — я богат и не хочу брать доли богатства, которое по воле Пикрими должно принадлежать вам одному. Но меня интересует само дело, и я готов попробовать подняться с вами на гору.

— Когда? — спросил дрожащим голосом француз.

— Как только позволят ваши силы…

— Благодарю вас.

Вот почему несколько дней спустя с наступлением сумерек граф Ренневиль и сэр Фредерик Робертсон, вооружившись железными ломами и веревками и взяв с собой на неделю провизии, отправились вдвоем на Адамову скалу. Смелые путешественники предпочли пойти в экспедицию ночью, чтобы их не заметили индусы, с ненавистью смотревшие на всех иностранцев, приближавшихся к их священной реке. Граф Ренневиль, руководивший экспедицией, решил подняться на гору со стороны, противоположной той, по которой протекал священный ручей. Он был убежден, что даже ночью фанатики караулят тех, кто осмелился возмутить воду ручья, где когда-то освежался сам Вишну. К утру путники смогли подняться на вершину горы, из которой торчала священная скала, и тут-то и начинались настоящие трудности.

— Скала высотой больше восьмидесяти футов, — сказал Фредерик Робертсон, — мы никогда не доберемся до верха.

— Скала действительно слишком отвесна, но даже если бы нам пришлось просить лестницу у самого Иакова, мы все равно достигнем цели, — сказал француз, которого, казалось, трудности лишь раззадоривали.

Уже через секунду граф Ренневиль схватил конец толстой веревки и опоясался ею.

— Что вы делаете? — спросил Фредерик.

— А вот увидите. Дайте мне сначала вашу палку с железным наконечником.

Сэр Фредерик выполнил просьбу. Граф воткнул свою палку в одну из щелей скалы, потом укрепил палку баронета немного выше, вскочил на нее, вытащил свою палку и снова воткнул выше, держась руками за выступы. Так повторял он несколько раз, пока не добрался до места, где никакими силами не мог больше вбить своей палки.

Его совершенно нельзя было узнать в эти минуты: маленький, слабый человечек сделался вдруг стальным. Больше часа он лез наверх с неудержимой энергией. Наконец силы начали изменять ему, дыхание сделалось тяжелым, пот крупными каплями лил со лба, и руки дрожали, как в нервном припадке.

— Отдохните! — закричал ему снизу сэр Фредерик.

— Да, надо, — ответил граф. — Самое трудное уже сделано.

Положение, в котором находился смельчак, было очень опасным. Уцепившись, как паук, за каменный выступ, он висел над пропастью, потому что оттуда, где он находился, вертикальная линия скалы шла очень далеко вниз, минуя место, где его ждал сэр Фредерик. Если бы француз упал теперь, то очутился бы по крайней мере на пятьсот метров ниже.

Разбитый усталостью, граф Ренневиль решил отдохнуть некоторое время. Он отвязал веревку, за которую привязал себя; на одном конце ее был железный крюк. Граф хотел воспользоваться им, чтобы подняться повыше, но движение было слишком сильным, и палка, на которой он стоял, пошатнулась. Не теряя присутствия духа, он закинул крюк — и так удачно, что тот сразу зацепился за один из выступов утеса. Между тем палка выскользнула из-под ног, и граф повис в воздухе. Но он не выпустил веревки из рук и благодаря этой случайности упал к ногам сэра Фредерика целым и невредимым.

На следующий день, с рассветом, наши смельчаки были уже на ногах. Они начали с того, что высекли ступени до места, где скала образовывала свод. Добравшись туда, граф стал осматривать стену.

— Что вы думаете делать? — спросил сэр Фредерик.

— Пробить свод, если нельзя сделать иначе, — смело ответил граф.

— Это геркулесова работа.

— Геркулес был один, а нас двое.

И граф продолжил стучать по стене. Вдруг он радостно вскрикнул: в одном месте свода удар лома не дал того глухого звука, который служит доказательством, что каменная глыба составляет сплошную массу.

— Тут пустота! — сказал он, показывая на свод.

Сэр Фредерик схватил лом, и, не говоря ни слова, воодушевленные одной надеждой, они стали ломать свод и трудились, не останавливаясь, несколько часов. Работа спорилась. Камень не был твердым и легко поддавался удару лома. Однако храбрым работникам пришлось прерваться — настала ночь. На следующее утро, пока сэр Фредерик, разбитый усталостью, еще спал, граф Ренневиль возобновил работу. С первым же ударом лома он вскрикнул от радости: лом вошел в каменную стену по самую рукоятку. Его крик разбудил сэра Фредерика.

— Что случилось? — спросил он.

— Идите, идите скорее! — позвал граф.

Сквозь образовавшееся в своде отверстие, как ему показалось, он видел свет. Но это была иллюзия.

Увеличив дыру, сэр Фредерик поднес к ней горящий пучок сухой травы, который тотчас же погас. Сделав в отверстие два выстрела из револьвера, они смогли осветить внутренность пещеры, имевшей футов сорок длины и двадцать высоты. Стены ее были покрыты блестящими сталактитами, но наши авантюристы не тратили время на созерцание красоты — они хотели подняться на поверхность скалы.

Выгоднее было бы ломать стену в самом высоком месте пещеры, но граф помнил, что на поверхности скалы было озеро, из которого вытекал ручей, значит, единственная возможность добраться до вершины — рыть галерею несколько в сторону. Энтузиазм заразен. Твердая уверенность графа в успехе предприятия рассеяла сомнения сэра Фредерика. Он соглашался теперь с графом в том, что при других обстоятельствах счел бы безрассудными. За работу принялись сейчас же и трудились по очереди: пока один спал, другой ломал стену.

Работы длились неделю. Провизия уже была на исходе. Пришло время позаботиться о пополнении запасов. Оставался всего один день. Очередь была работать сэру Фредерику, когда вдруг факел погас из-за недостатка воздуха, да и самому ему приходилось дышать с трудом. Отчаявшись в успехе задуманного предприятия, он спустился и лег возле графа Ренневиля, спавшего крепким сном.

Прошло несколько секунд, как вдруг сэру Фредерику показалось, что на лоб его упала капля воды. Он открыл глаза, осмотрелся, но, не увидев ничего, снова улегся. Через некоторое время еще одна капля воды упала теперь на нижнюю губу. В этот раз он уже был уверен, что не ошибается. Он быстро встал, зажег свой факел и пошел осматривать грот в том месте, где они рыли. После десяти новых ударов лома вода начала струиться узкой полоской. Чтобы помочь ей, сэр Фредерик продолжал наносить один удар за другим. И вскоре тонкая струя воды превратилась в грозный поток такой силы, что сорванные им каменные глыбы едва не убили сэра Фредерика. Мужчина поторопился спуститься и едва успел отойти, как вода полила с еще большей силой. В эту минуту он почувствовал, как граф схватил его за руку.

— Я думаю, — сказал граф, — мы докопались до озера, которое расположено на вершине скалы.

— Я тоже так думаю.

— И отлично! Этого-то нам и нужно, любезный сэр Фредерик: пусть себе вода уходит и открывает путь к нашему кладу!

Вода с грозным шумом и ревом продолжала стремиться к наружному выходу, но вдруг граф и сэр Фредерик переглянулись: им показалось, что вода в пещере стала подниматься.

— Что это такое? — спросил сэр Фредерик.

— Боюсь, как бы камни не перекрыли путь воде.

— В таком случае мы погибли! — сказал сэр Фредерик. — Вода затопит грот.

— Да, если мы это допустим! — быстро вскрикнул граф. — Скорее возьмите ломы и очистим выходы.

Сэр Фредерик схватился за лом, но струя воды с такой силой ударила его в спину, что он упал. Быстро оправившись, он окликнул Ренневиля, но не получил ответа и пробрался к самой высокой части грота, куда тотчас приплыл (так много уже было в гроте воды) его товарищ. Вода между тем поднималась все выше и выше и уже достигла уровня груди.

Мужчины с христианским смирением приготовились к смерти, как вдруг сэр Фредерик услышал сильный треск. Взглянув по направлению звука, он радостно вскрикнул:

— Мы спасены!

Сильный напор воды прорвал каменную плотину, и вода, заполнившая грот, быстро схлынула, а сверху стала течь с гораздо меньшей скоростью. Недолго думая, граф схватил веревку и начал подниматься по галерее; через несколько секунд он спустил конец веревки вниз, приглашая Фредерика подняться. Обвязав веревку вокруг талии, Фредерик почувствовал, что его тащат на вершину скалы.

Как справедливо думали граф Гораций и сэр Фредерик, они находились под небольшим озером, которое благодаря им „пересохло“, за исключением узкого русла, по которому текли священные воды ручья.

Первое, что сделали мужчины, оказавшись на твердой земле, это встали на колени и поблагодарили Бога за чудесное спасение. После того как они окончательно пришли в себя, оба схватились заломы и снова принялись за работу с тем лихорадочным жаром, которым отличались искатели золота в Калифорнии лет тридцать тому назад.

Дно озера состояло из мелкого песка. В течение двух часов они напрасно изрыли все его дно, и отчаяние уже стало овладевать ими. В восточной стороне озера оставалось еще место, которое они не исследовали, боясь, как бы их не увидели индусы, которых не могло не встревожить внезапное исчезновение священного ручья. Сэр Фредерик смело подошел к неизведанной местности и едва воткнул лопату на пять или шесть дюймов в землю, как услышал металлический звук. Понятно, с каким нетерпением извлекали они со дна озера шкатулку, окованную Железом и совершенно заржавевшую.

Граф вместе с сэром Фредериком вернулись к отверстию, через которое пробрались на вершину скалы, и опустили шкатулку в грот. Затем спустились сами и тотчас же приступили ко вскрытию драгоценной находки. Открытая шкатулка поразила воображение обоих авантюристов. Она была наполнена прекрасными драгоценными камнями в таком огромном количестве, что сэр Фредерик не мог поверить своим глазам. Пока они любовались сокровищами, до их ушей долетели грозные крики.

— Что это такое? — спросил сэр Фредерик.

— Без сомнения, рассвирепевшие индусы, обнаружившие пропажу своего священного ручья.

— Не ищут ли они его новое русло?

— По всей вероятности, — равнодушно ответил граф.

— Так разве вы не понимаете, что они доберутся сюда и в гневе убьют нас?

— Конечно, так и будет, если мы станем их дожидаться, — ответил граф, набивая ягдташ драгоценными каменьями.

Баронет же снял с себя шелковый шарф, которым обычно опоясывался, и высыпал в него все остальное. После этого смельчаки поспешили спуститься и через четверть часа находились уже в самой чаще девственного леса. Едва успели они скрыться, как услышали торжественный крик индусов: они нашли, куда утекло озеро.

Прошла ночь. На рассвете сэр Фредерик и граф добрались до своего лагеря, и в этот же день по распоряжению баронета караван перебрался на яхту. На море наши друзья считали себя в полной безопасности. Но не так вышло на деле.

После комфортного плавания в течение шести дней поднялась страшная буря. Шкипер при всем старании не мог справиться с ветром, который понес яхту к группе островов. Жестокий ураган не утихал, сильный порыв ветра сорвал мачту, а в яхте образовалась течь. Оставалось одно — спасаться на шлюпке. Весь экипаж и граф Ренневиль тотчас перешли на шлюпку, но сэр Фредерик отказался уходить с яхты. Он уже снимал с себя охотничью сумку, наполненную драгоценными каменьями, чтобы передать ее графу, как вдруг шлюпку словно котенка отшвырнуло от яхты большой волной.

— Если вы спасетесь, — прокричал другу Ренневиль, — не забудьте мой!..

Конца фразы не было слышно. Шлюпку кидало из стороны в сторону, однако она еще держалась на воде, когда „Белое“ исчез с поверхности воды. К счастью, перед тем как погрузиться в воду, яхта получила сильный толчок, который откинул сэра Фредерика к колесу штурвала с такой силой, что он лишился чувств. Сколько времени лежал так сэр Фредерик, он не мог определить и, очнувшись, обнаружил себя живым благодаря тому, что конец шарфа зацепился за мачту.

Первым желанием сэра Фредерика было осмотреться кругом, что он и сделал. В нескольких саженях от себя он увидел опрокинутую шлюпку. Сердце его сжалось. Его несчастные товарищи погибли. Что же касается сэра Фредерика, он продержался на воде еще три дня, а затем его взяло на борт английское судно, направлявшееся в Сидней.

Полгода сэр Фредерик был между жизнью и смертью. Наконец его сильный организм победил болезнь, и он смог написать своей рукой историю этого приключения. Провидение, спасшее баронета, поможет ему вернуться в Англию и вручить наследникам графа Ренневиля, если они существуют, спасенное им богатство, отданное на хранение в Королевский союзный банк».

На этом заканчивается повествование сэра Фредерика. Следующая запись была сделана уже другой рукой:

«Его надеждам не суждено было сбыться. Сэру Фредерику Робертсону не пришлось больше увидеть берега Англии. После тяжелой болезни он скончался, но перед смертью успел написать своему сыну, Уилки, чтобы тот не переставал искать наследников графа Ренневиля и отдал бы им наследство.

Это письмо было передано в собственные руки Уилки Робертсона директором Королевского союзного банка в присутствии двух свидетелей. Таким образом, обязанность исполнить волю сэра Фредерика Робертсона лежит на его сыне, Уилки».

Глава XIV

Индианка Гарриет опять выходит на сцену

Миссис Макдауэл и индианка Гарриет по-прежнему оставались в поместье «Черная вода». Несмотря на спокойный характер миссис Макдауэл, одновременное бегство Нэнси и Замбо при тех исключительных обстоятельствах, при которых оно произошло, не могло не тревожить хозяйку «Черной воды». Гарриет, напротив, находила в этом лишь новый повод для ненависти и твердо решилась добиться своей цели.

— Однако, — спрашивала служанку миссис Макдауэл, — разве не очевидно, что Замбо изменил нам?

— Каким образом он мог изменить? — ответила индианка. — Он знал из моих планов только то, что вы имели неосторожность ему сказать.

— А я боюсь, что это не так. Я много думала обо всем, что случилось до их бегства, в особенности что касается Замбо.

— И что же?

— Помнишь, в тот день, когда мы говорили с тобой в саду, мы увидели негра в двух шагах от нас?

— Да, помню.

— Он мог слышать каждое слово нашего разговора, а ты говорила тогда страшные слова, Гарриет.

Индианка задумалась на минуту.

— Это возможно, — сказала она наконец, — даже очень возможно, и ненависть, которую он проявлял к Нэнси, была, вероятно, лишь уловкой, а мы имели глупость в нее поверить. Негодный негр!

— Значит, ты начинаешь думать как я?

— Не понимаю вас, госпожа.

— Нэнси может нас погубить.

— Каким образом?

— Да ведь она, по всей вероятности, решила искать поддержку у отца?

— Я думаю так.

— И она обязательно назовет ему причины, которые заставили ее уйти отсюда.

Гарриет отрицательно покачала головой.

— Госпожа, — сказала она с горькой улыбкой, — вы плохо знаете человеческую натуру. Мисс Нэнси этого не сделает. Разве вы забыли, что, пока она не встретила этого француза, все ее мысли и чувства были обращены к отцу?

— Это правда.

— Мисс Нэнси, — прибавила индианка с пренебрежительной улыбкой, — ангел кротости, как говорят на вашем языке, в ней много здравого смысла и рассудка. Она знает, что, рассказав отцу о вашем покушении на ее жизнь, убьет старика. Не бойтесь, мисс Нэнси этого не сделает.

Миссис Макдауэл опустила голову. Она согласилась с мнением индианки, но такое величие души девушки больше сердило ее, чем трогало.

— Как же она объяснит свое внезапное решение предпринять такое длинное путешествие?

— Мисс Нэнси ловкая, она найдет отличный предлог.

— Ты думаешь? — тревожно спросила миссис Макдауэл.

— А если бы и не нашла, так наше дело опередить ее.

— Каким образом?

— Вы напишете мистеру Макдауэлу, что, несмотря на ваши просьбы и уговоры, мисс Нэнси непременно хотела ехать к нему в сопровождении своего негра Замбо. А также прибавите, что не сопровождали ее только из-за слабости здоровья, расстроившегося после отъезда мужа.

Миссис Макдауэл тут же села писать требуемое письмо и вскоре получила доказательство того, что Гарриет все верно просчитала. Не прошло и месяца, как миссис Макдауэл получила от мужа следующее послание:

«Моя дорогая Сара!

Суди сама, как сильно было мое беспокойство по получении твоего письма, когда через неделю после него моя дорогая Нэнси явилась наконец в лагерь конфедератов. Подумай, дорогая Сара, о моей тревоге! Вчера только я увидел свою любимую дочь.

Хотя Нэнси очень храбрая и выносливая, и ты это знаешь, Сара, однако, по-видимому, опасности, которым она подвергалась в дороге, сильно потрясли мое милое дитя. Она боялась, что я стану бранить ее за ужасную неосторожность — пуститься в такой дальний небезопасный путь практически через весь континент одной, в сопровождении такого же ребенка, как она сама. Да, она этого боялась, моя дорогая Сара, и, не говоря ни слова, рыдая, бросилась ко мне в объятия!

Плакать! Для чего? Разве могу я бранить ее?! О, бедная! Я был так счастлив, прижимая ее к своему сердцу!.. И как я только ни пытался успокоить ее!.. Но все было напрасно, она отвечала мне одними рыданиями. Наконец я дал ей понять, что ты мне писала и что я знаю все. „Как! — вскрикнула она. — Ты знаешь…“ — „…Что ты решилась пренебречь всеми опасностями, чтобы обнять и поцеловать отца… да, я знаю это“. Нэнси взглянула на меня как-то странно, и это еще раз убедило меня, что нервы ее страшно пострадали от путешествия. Затем, со слезами опуская голову на мою грудь, она вскрикнула: „О, отец, если бы ты знал!..“ — „Что такое?..“ — „Ничего, ничего… Как тебе писала миссис Макдауэл, я хотела лишь увидеться, ничего больше. О, как я беспокоилась о тебе и как хорошо мне с тобой рядом!“

Бедное дитя смеялось и плакало одновременно. Мало-помалу она успокоилась. Крошка спит теперь, и я пользуюсь случаем написать тебе. Если бы ты видела ее, Сара! Ее красивые черты лица совершенно спокойны теперь. Она улыбается во сне и чувствует себя хорошо под крылышком родного отца.

Ее слова „Если бы ты знал, отец!“ опять припомнились мне. Что она хотела сказать? Не догадываешься ли ты, Сара? Вероятно, она вспоминала этого француза! Ах, будь проклят тот день, когда он вошел в наш дом! Мы были так счастливы!

До свидания, дорогая Сара. Я не смею прибавить „до скорого“, но, издалека или вблизи, тебе всегда безгранично принадлежит сердце твоего Франциска Макдауэла.

P. S. Гарри поручает мне передать поклон. Он поступил офицером в армию конфедератов, но вблизи находит войну менее интересной, чем она казалась ему издалека, в чем я с ним совершенно согласен. Мне больно видеть отечество, гибнущее в борьбе партий».

Это письмо успокоило тревогу миссис Макдауэл и в то же время сильнее укрепило обеих сообщниц в желании любым способом завладеть состоянием Макдауэла, а если это не удастся, то преследовать Нэнси до последней возможности. Однако при всей своей находчивости Гарриет еще не знала, что предпримет для достижения своей цели, пока в одно прекрасное утро не прочла в газете следующее:

«Молодой француз Шарль Леконт, капитан западной федеральной армии под начальством генерала Фремона, был произведен в полковники и назначен командиром бригады Сентли. Это повышение дано ему за блистательную победу, которая отдала в руки Северного правительства небольшую, но очень важную в стратегическом отношении крепость Тауэр-Рок на реке Миссисипи».

Прочитав это извещение, Гарриет задумалась, потом быстро вскочила, оделась, ничего не сказав миссис Макдауэл, спустилась в конюшню, где велела оседлать себе лошадь, и поскакала к Скалистым горам.

Мы уже говорили раньше, что Гарриет была когда-то невестой одного индейского вождя по имени Надвигающийся Дождь. Читатель, вероятно, не забыл, что она бежала из племени шаенов, чтобы не выходить за него замуж, хоть вождь и не принадлежал к этому племени. Несмотря на свою молодость, он уже был признан вождем племени команчей. И у дикарей существует политика: так, предполагаемый брак был исключительно политическим, он должен был связать более близкими узами племя шаенов и племя команчей. Это позволило бы племенам противостоять племени сиу-дакотас, их общему смертельному врагу. Бегство Гарриет привело в отчаяние индейского вождя, страстно влюбленного в свою невесту и с тех пор не желавшего больше ни на ком жениться. Он даже хотел сложить с себя звание вождя племени команчей и остался только потому, что индейцы, окружив его палатку, несколько дней молили не оставлять их.

Гарриет хорошо знала все это. Но с тех пор прошло десять лет, десять долгих лет. «Любит ли он меня еще? — думала Гарриет. — Сохранила ли я над ним прежнее влияние?» Она ехала в лагерь команчей. Хоть это было кочевое племя, как почти все индейские племена, но оно имело свое поселение, где проводило зиму. Индейцы выезжали из него только на охоту за бизонами.

Селение было расположено в двенадцати милях от «Черной воды», на одной из нижних площадок Скалистых гор. Оно состояло из сотни вигвамов, выстроенных на один манер: стены были из бревен, а крыша — из сплетенных меж собой ивовых ветвей. Сверху ветви засыпали землей и мелкими камнями на целый фут в высоту, и вскоре земля делалась такой твердой, что хозяева охотнее проводили время на крыше, чем внутри дома.

Вся линия вигвамов была защищена насыпью, которую Гарриет пришлось объехать кругом, чтобы добраться до единственного входа в селение, где стояли на карауле три воина. Один из них подъехал спросить, что ей нужно, и, узнав, что она хочет видеть предводителя, предложил проводить ее до вигвама Надвигающегося Дождя. Гарриет вошла в вигвам вождя. Ее бывший жених сидел на разостланной звериной шкуре и курил. Несмотря на хладнокровие, которым отличаются индейцы, он вздрогнул, увидев Гарриет, но тотчас же справился с эмоциями и принял спокойный вид.

— Узнает ли меня брат мой? — спросила Гарриет дрожащим от волнения голосом.

— Ты была звездой, — медленно проговорил команч, не поднимая глаз, — которая руководила всеми моими поступками в дни моей молодости. Потом звезда погасла. Ты мной пренебрегла и оттолкнула меня, ты оставила племя шаенов, чтобы не отдать своей руки вождю команчей.

— Это правда, — сказала, тяжело вздохнув, Гарриет, — мой брат справедлив, я сделала это.

— Ты видишь, я тебя узнал, — сказал команч, отстраняя ее жестом.

— Но я была тогда молода, — сказала Гарриет. — Я не понимала, какую силу приобрели бы, соединившись, эти два великих племени, а главное… я тогда еще не страдала.

— Значит, ты была несчастна там? — молвил команч, сдерживая волнение.

— Да, очень несчастна. Бледнолицые не пытались скрыть презрение, которое питают ко всем людям нашей расы. Ко мне вернулись воспоминания прошлого, и я сумела прочесть в своем сердце…

— Что именно? — спросил с нетерпением вождь.

— Что я жестоко ошибалась. Долго, долго гордость сковывала мне уста, но наконец настал день, когда я, вооружившись мужеством, вернулась к своему племени просить прощение…

С этими словами Гарриет почти распростерлась у ног вождя.

— Ты вернешься к нам?! — вскрикнул он, вскакивая.

— Да, я вернусь и готова сдержать слово, данное когда-то моим отцом от моего имени.

Вождь приподнял Гарриет и радостно посмотрел на нее.

— Ты сделаешь это? — спросил он. — О, ты все так же хороша… Еще лучше, чем прежде!

— Я буду твоей женой, — продолжала Гарриет, — твоей слугой, твоей рабыней, если ты хочешь… с одним только условием.

— Каким?

— Ты слепо повинуешься одному приказанию, которое я тебе дам.

— Чего ты хочешь?

— Пойдем, я сейчас тебе все расскажу, — проговорила Гарриет, уводя вождя из вигвама.

Глава XV

Хитрость команчей

Мы уже говорили, что от враждебности индейцев чаще страдали западные колонии американских переселенцев, и потому совершенно объяснимо, что население Тауэр-Рока все время увеличивалось. Одно время индейцы так умело вели свои нападения, что в какой-то момент целое войско краснокожих собралось на правом берегу Миссисипи с целью атаковать Тауэр-Рок.

Прежде чем открыть огонь по смельчакам, полковник Леконт из чувства человеколюбия собирался предложить им просто уйти, но не успел он этого сделать, как с торжественным видом явился индеец-парламентер с ультиматумом от племен, окруживших крепость со всех сторон. Слова его были переведены полковнику одним старым канадским переводчиком, который знал почти все местные наречия.

— Как вы осмеливаетесь, — спросил полковник, — являться с оружием перед крепостью, занятой федеральными войсками?

— Мы готовы разоружиться, — ответил парламентер, — и считать бледнолицых друзьями и добрыми союзниками, если они перестанут двигаться в том направлении, где ложится солнце, и признают границы, которые больше не переступят. Для этого есть природная граница: Отец всех рек. Пусть бледнолицые останутся на левом берегу Миссисипи, а мы со своей стороны обещаем никогда не покидать правого.

— Брат мой забывает, без сомнения, — спокойно ответил полковник Леконт, — что я не больше чем простой солдат и не могу заключать никаких договоров, если бы даже считал их справедливыми.

— Мы знаем, — сказал индеец, — что брат мой — великий вождь, он может послать одного из своих молодых офицеров к нашему деду[7], мы будем здесь ждать его ответа.

Несмотря на дерзость подобного требования, Шарль спокойно ответил:

— Я не сделаю этого, потому что это превысит мои полномочия. Еще раз повторю, я солдат и получил приказания, которым должен повиноваться, не рассуждая.

— Брат мой отказывается от переговоров? — спросил парламентер.

— Да.

— Тем хуже для моего брата, — заявил тот дерзко. — Нас много, и мы заставим крепость сдаться.

Индеец собирался уже уходить.

— Еще одно слово, — сказал полковник. — Если через два часа вы не уйдете отсюда и не оставите этого берега, то я выгоню вас ядрами.

Этот ответ, переданный парламентером толпе индейцев, вызвал негодование и крики протеста. Индейцы рассчитывали на свою многочисленность, их было несколько тысяч только на правом берегу реки. Пришлось начать действовать. Полковник приказал дать несколько залпов из митральезы[8], и берег живо очистился от неприятеля. Однако на этом останавливаться было нельзя. Индейцы внушили ужас местному населению своими грабежами, разбоями и поджогами. Полковник решил снарядить экспедицию и очистить территорию от смутьянов. Ждать пришлось недолго.

Спустя пять дней, в течение которых отряд не встретил на пути ни одного индейца, молодой трубач заметил вдали клуб поднимавшегося дыма. Взбежав на холм, он радостно вскрикнул: в миле от них находился индейский лагерь. Весь отряд скоро был на ногах. Заметив необыкновенное оживление солдат, полковник созвал их и обратился к ним со следующими словами:

— Ребята, мы не должны быть бесчеловечными, если, как я надеюсь, индейцы сдадутся нам.

— Они душили и резали наших! — крикнул кто-то.

— Не будем же уподобляться им, — ответил Шарль. — Не диким и кровожадным истреблением мы можем успокоить край. Пленники, которых мы заберем, будут служить лучшим гарантом жизни наших товарищей, которые случайно попадут в руки индейцев. Помните, что вы принадлежите к цивилизованному миру, где принято щадить проигравших.

Слова полковника солдаты встретили холодно, в эту минуту кто-то вырвался из толпы и, подняв руки, призвал:

— Вспомните наших жен и детей, убитых этими разбойниками!

— Вперед! — крикнула толпа, на которую эти слова возымели свое действие.

Шарль и Уилки встали во главе отряда, чтобы по возможности сдержать возбужденных солдат. Индейцы, предупрежденные о приближении отряда, поняли угрожавшую им опасность. Выслав вперед парламентера с белым полотном, привязанным к копью, они сгрудились в кучу: женщины и дети громко и жалобно кричали, протягивая руки к американцам и умоляя о пощаде.

Эта сцена, наверно, заставила бы дрогнуть сердца всех присутствовавших, но, к несчастью, кто-то из солдат выстрелил, и парламентер упал. Солдаты бросились вперед, не слушая приказаний своих начальников, рубили направо и налево всех, кто попадался под руку. Женщины, воины, дети и старцы — все были убиты.

Битва продолжалась более часа. Когда полковнику Леконту удалось остановить резню, то в плен некого было брать, кроме раненых. На этот раз солдаты, пристыженные и раскаивающиеся в своем зверском поступке, поспешили повиноваться начальнику. Все индейцы, подававшие признаки жизни, были перенесены в вигвам, где сэр Уилки уже расставил свои походные медикаменты.

Почти все раненые были очень молодыми людьми. Между ними оказался только один старик, потребовавший свидания с полковником. Седые волосы и борода придавали ему весьма почтенный вид.

— Вы хотели поговорить со мной? — спросил его Шарль через старого канадца.

— Да, — лаконично ответил старик.

— Что вам угодно?

— Во-первых, поклянитесь, что вы не приказывали вашим солдатам убивать нас.

— Я не только не отдавал подобного приказания, — ответил Шарль, — но и сильно сожалею о случившемся.

— Докажите мне это.

— Как?

— Дайте лошадь, чтобы я мог вернуться в горы, — сказал старик, указывая рукой на горизонт.

— Сейчас прикажу.

— Благодарю вас.

— Больше вы ничего не хотите?

— Больше ничего.

Старик в порыве благодарности схватил руки полковника и осыпал их поцелуями. Ему привели лошадь. Он взглянул на нее глазами знатока и остался очень доволен.

— Хотите, чтобы я приказал вас проводить? — спросил Шарль.

— Благодарю, — ответил индеец, — не надо.

— Вы не боитесь, что дорога вас утомит?

— Нет, — ответил индеец, еще раз поклонившись Шарлю.

Всадник отъехал от лагеря ярдов на сто, остановил лошадь и, обернувшись к тем, кто провожал его взглядом, снял седой парик и подвязную бороду. Тут же три пули просвистели около него, но ни одна не задела.

— Полковник! — крикнул он насмешливо. — Я получил от вас дорогой залог!

Не расслышав слов беглеца, Шарль инстинктивно схватился за мизинец левой руки. Опалового кольца не было на пальце!

Глава XVI

Месть шаенов

Зима, длинная и суровая, прошла печально для миссис Макдауэл, одиноко жившей в мрачном поместье со своими слугами и компаньонкой Гарриет. Читатель помнит, что она должна была зимовать тут из-за дурных и опасных дорог. Наконец настало время отъезда, и миссис Макдауэл приказала Гарриет собираться в путь. Индианка, однако, не горела желанием покидать эти места. С каждым днем она придумывала все новые и новые предлоги, чтобы отложить отъезд на неделю, а то и на две. Наконец это вывело миссис Макдауэл из себя, и она высказала Гарриет свое недовольство. Тогда та объяснила, что ждет возвращения вождя команчей, которому дала очень опасное поручение, и, боясь неудачи, хотела все сохранить в тайне от своей госпожи.

Заверив госпожу, что в конце недели все решится и ничто не сможет больше помешать их путешествию, Гарриет проводила миссис Макдауэл до ее спальни. Спустившись затем в большую гостиную, индианка начала ходить взад-вперед, не обращая внимания на поздний час. Она была в сильном волнении — временами топала ногой, грозила кому-то кулаком и говорила сама с собой.

— Что он там делает? — шептала она. — Не потерпел ли неудачу в своем предприятии? Разумеется, это так, иначе он пришел бы уже. Он хотел бороться равным оружием, глупец, и идти к врагу открытой грудью. Наверняка этот француз убил его. Если бы еще он достиг своей цели, а потом был убит, то все бы ничего. Да, я не могу рассчитывать на полный успех. Однако все возможно…

Гарриет вдруг обернулась и увидела за портьерой негра, который посторонился, пропуская вперед индейца. Команч в своем театральном костюме остановился посреди комнаты и ждал, когда Гарриет заговорит.

— А, наконец-то ты явился! — сказала она и равнодушно прибавила: — Брат мой потратил много времени.

— Дело было нелегким, сестра моя это знает, — ответил команч.

— Но удалось?

— Если я вернулся! — лаконично ответил молодой человек.

— Вот ответ, достойный вождя! — ответила Гарриет, сдерживая радость. — Теперь я с удовольствием выслушаю тебя.

Лицо индейца омрачилось.

— Я бы предпочел, — сказал он с горечью в голосе, — встретить молодого вождя бледнолицых на тропе войны. Команчи храбры и не опускают голову перед своими врагами, но бледнолицые уничтожили всех.

— А чтобы добраться до молодого вождя, брат мой прибегнул к хитрости, как я ему советовала? — спросила Гарриет.

— Да, — мрачно ответил он.

— И брат мой завладел кольцом, которое было у того на пальце?

— Да.

— Где же оно?

— Разве сестра моя забыла, что она просила отвезти его далеко, молодой бледнолицей женщине?

— Нет, не забыла.

— Все сделано.

— Ты видел мисс Нэнси Макдауэл?

— Да.

— И передал ей кольцо?

— Да, — ответил команч, опуская голову. — Когда она увидела кольцо в моих руках, она вся задрожала, тогда…

Команч замолчал.

— Продолжай, — резко сказала Гарриет.

— Да простит мне сестра, но ужасно было видеть девушку, только что смеявшуюся и вдруг пораженную глубоким горем… Я уже почувствовал жалость к ней и хотел сказать, что молодой человек недобровольно расстался с кольцом…

— Ты бы осмелился…

— Но я ничего не сказал. Бедное дитя покачнулось и упало к моим ногам. Я не мог больше смотреть на нее и убежал…

— Но оставил ей кольцо?

— Да, — ответил команч. — С тех пор у меня не выходит из головы эта маленькая ручка, судорожно сжимавшая принесенное мной кольцо.

— Благодарю тебя, брат, ты в точности исполнил мое желание, — сухо сказала Гарриет и направилась к двери.

Но молодой вождь загородил ей дорогу.

— Подожди немного, — сказал он, — еще не все кончено. Сестра и я имеем счеты между собой…

— Как?

— Я верно исполнил свою часть уговора, теперь твоя очередь.

— Моя?

— Не обещала ли ты — добровольно обещала, — что если я исполню смелое предприятие, которое ты мне поручила, ты станешь женой вождя команчей?

— Разумеется, но…

— Чтобы исполнить твое приказание, я совершил — внутренний голос убеждает меня в этом — скверный поступок, который наложит отпечаток на всю мою последующую жизнь. Но все равно, прошлого не вернуть. Теперь я требую от тебя исполнения твоего обещания.

— Ты сомневаешься во мне?

— Не я, но другие могут сомневаться.

— Кто другие?

— Кто бы там ни был.

— А, — вскрикнула Гарриет, — ты видел моего брата! Он вселил в тебя недоверие, он заставил тебя так говорить? Сознавайся, ты его видел?

Молния блеснула в глазах вождя команчей.

— А если бы и так? — сказал он.

— Если так, то все изменится.

— Почему?

— Потому что это доказывает — я уже это подозревала, — что вы сговорились между собой. Я сдержу свое обещание, но без угроз и насилия. Я никогда их не выносила и не хочу выносить ни от кого.

— Я не угрожаю, но умоляю.

— Чего же ты просишь?

— Оставить этот дом и ехать со мной сегодня же, сейчас.

— Не поеду.

— Почему?

— Я не хочу об этом говорить.

Команч схватился руками за голову, чтобы сдержать порыв негодования.

— Слушай, Гарриет, — сказал он, — пожалей меня, и главное, пожалей себя! Ты единственная женщина на свете, к которой я имею слабость. Я полюбил тебя с первой минуты, как только увидел, и не разлюблю, пока мое сердце не перестанет биться. Нужно ли говорить тебе, что твое несчастье будет моим несчастьем? Верь мне: сейчас, в эту минуту, тебе угрожает страшная опасность, и не тебе одной. Чтобы избежать ее, уедем вместе!

— Нет, я не поеду с тобой.

— До этого я просил, — сказал команч, — а теперь приказываю.

— Ты приказываешь?! Какие же ты можешь иметь надо мной права, кроме тех, которые я сама признаю? Ты думаешь испугать меня? Не удастся! В последний раз повторяю: я отказываюсь следовать за человеком, с которым меня не связывают никакие узы.

— Значит, твое обещание было пустой ложью, как и твои ласковые слова в последнее наше свидание?

— Я их беру назад.

— Ты меня обманула и сознаешься в этом?

— Так было нужно. Когда птицелов хочет поймать птицу, не приманивает ли он ее всеми известными ему средствами?

— Ты меня обманула! — повторил команч скорее печально, чем злобно.

— Это тебя удивляет? Как?! — вскрикнула Гарриет. — Ты думал, что я когда-нибудь соглашусь быть твоей женой? Но ты, значит, потерял память! Десять лет тому назад я бежала именно потому, что ты и брат были противны мне!

— Несчастная! Замолчи же! — вскрикнул команч, закрывая ей рот.

Но она вырвалась и гневно продолжила:

— Да, я вас ненавижу обоих, и тебя, и моего брата! Будьте вы оба прокляты! Будь проклято племя, которое дало мне…

Гарриет не закончила фразы. Из темного угла гостиной на нее смотрели два блестящих глаза, которые она узнала. Затем показался и их владелец — Красное Облако, брат Гарриет и вождь племени шаенов. Он медленно дошел до середины комнаты, закутанный в шкуру бизона.

— Я сказал моей сестре, что мы еще увидимся, и держу свое слово: я здесь!

По тону, которым были сказаны эти слова, Гарриет поняла, что смерть ее близка. Красное Облако положил руку на плечо друга-команча.

— Я предупреждал моего брата, — сказал он, — что эта женщина — вся обман. Брат мой еще сомневается в этом?

Команч ничего не ответил, а Гарриет, посмотрев на обоих, проговорила:

— Ну, и что теперь?

— Я пообещал моему брату, что ты больше не обманешь никого, — ответил Красное Облако.

— Но я не хочу обманывать ни тебя, ни его, — начала юлить Гарриет. — Я не уступала его угрозам, это правда, потому что слышала их от человека, с которым ничем не связана.

— Ты забываешь данное слово.

— Я не думала отказываться от него и в доказательство этого готова повиноваться тебе, моему брату, если ты прикажешь мне следовать за тобой.

— Теперь поздно, — ответил Красное Облако.

— Однако, — сказал команч, делая шаг вперед, — если она раскаивается?

Красное Облако оттолкнул молодого человека.

— Что раз решено, — сказал он, — то должно исполниться. Пусть брат мой выйдет!.. Эта женщина и я должны переговорить.

Гарриет ясно осознавала, что ее единственный шанс на спасение — вождь команчей. Она схватилась за его руку, закричав:

— Сжальтесь! Сжальтесь!

Но молодой человек лишь с отчаянием взглянул на нее и отвернулся. Гарриет, убедившись в том, что обречена, грустно опустила голову. Красное Облако взял сестру за руку и отвел на другой конец комнаты.

— Послушай, что решил большой совет обоих племен. Я предвидел, что ты снова захочешь нас обмануть, и спросил, какому наказанию ты должна подвергнуться в таком случае. Все в один голос вскрикнули: смерти! Ты должна умереть.

— Умереть?! — машинально повторила Гарриет и упала в руки брата.

Миссис Макдауэл в это время крепко спала, и сон ее был полон сладких грез. Ложась в постель, она подумала о том, что через несколько недель будет дома, на плантации, в своей дорогой Луизиане. Ей снилось, что все устроилось хорошо. Война кончилась. Южане победили. Гарри Палмер, ее брат, которого она всегда так любила, стал вполне порядочным человеком. Он отличился на войне и был произведен в генералы Джефферсоном Дэвисом, новым президентом американской конфедерации. Мисс Нэнси убедилась, что нехорошо поступила, уехав из «Черной воды», поверив наветам негодяя негра, и не только помирилась со своей мачехой, но готовится выйти замуж за доблестного Гарри. Нэнси могла сделать это, не нарушая своей клятвы, так как полковник Шарль Леконт был убит в последнем генеральном сражении, решившим судьбу войны.

Мы должны, однако, сознаться, что во всех грезах Сары мистер Макдауэл, ее муж, был постоянно на третьем плане. Но вдруг ее приятный сон обернулся настоящим кошмаром. Ей представилось, что в комнату вбежала горничная.

— Вставайте, вставайте скорее! — кричала она. — Ради бога, вставайте!

— Что случилось? — спросила миссис Макдауэл.

— Индейцы! Они внизу. Они вошли в дом и грабят… Вставайте… Может быть, мы еще успеем спастись бегством!

И горничная стала помогать своей госпоже одеваться. Едва та успела накинуть пеньюар, как дверь отворилась, и в комнату с торжествующими криками ворвались индейцы. Служанка была убита тут же на глазах своей госпожи. Сару ждала та же участь, но в эту минуту кто-то бросился между ней и убийцами.

Миссис Макдауэл узнала в своем спасителе брата Гарриет. Вождь переговорил со своими воинами на непонятном для Сары языке. Двое краснокожих подошли к ней, связали руки и ноги, взвалили ее на плечи и отнесли на нижний этаж. Спускаясь по лестнице, индейцы несколько раз поскальзывались… Сара увидела лужи крови и четырех негров, убитых на ступенях лестницы, которую они защищали, чтобы не допустить дикарей в спальню госпожи.

В столовой индейцы грубо посадили ее в угол комнаты, а сами уселись за стол с другими товарищам. Бесцеремонность, с которой с ней обращались, ясно дала понять миссис Макдауэл, что участь ее решена.

Вскоре ей показалось, что столовая наполнилась дымом. Воины поднялись со своих мест. По приказанию одного из вождей трое индейцев подошли к ней, приподняли ее, снова взвалили на плечи и вынесли на двор, где положили на спину лошади и крепко привязали к седлу.

Под влиянием страшной боли Сара встрепенулась, как часто бывает во время кошмара, но страшный сон не уходил, проснуться никак не удавалось, а физические страдания усиливались. И только тогда миссис Макдауэл поняла, что это не сон, а ужасная действительность. Решетка ворот была открыта, и лошади двинулась в путь. Всадники, едва державшиеся на своих скакунах, пели и радостно кричали. Над головой Сары небо было ярко-красного цвета, хотя кругом стояла кромешная тьма. Миссис Макдауэл оглянулась: поместье было охвачено пламенем.

В минуту отъезда несколько воинов не повиновались своему вождю, они хотели продолжить гулянье — в столовой еще оставался недопитый алкоголь. Тогда, чтобы поддержать дисциплину, вождь приказал запереть их и выбросить ключ от двери. Вмиг отрезвленные опасностью и ворвавшимся в столовую огнем, они пытались спастись, но тщетно. Страшные крики были слышны на много миль вокруг.

Как ни ужасна была эта сцена, то, что потом увидела миссис Макдауэл, было еще ужаснее: над воротами дома, на месте снятого фонаря, качалось тело повешенной женщины. Сара тотчас узнала его при свете пламени: это была Гарриет. Платье ее уже начинало гореть, и прежде чем Сара успела отвернуться, огонь охватил тело несчастной.

Глава XVII

Пленные

Несколько лет прошло после событий, о которых мы только что рассказали. Война близилась к концу. Мы помним, что вначале перевес сил был не на стороне федералов, но затем все изменилось. Мужеством, терпением и твердостью Север вскоре одержал верх, и никто больше не сомневался, что законное правительство восторжествует над мятежниками. Однако южане по-прежнему энергично боролись, хотя и предвидели печальный для себя исход.

Железное кольцо, которым Грант сдавил Юг в начале 1865 года, все сильнее сужалось. Шерман смело шел вперед, и результатом этого было падение крепостей Саванны и Чарльстона. Последняя в особенности была желанна для Шермана.

Генерал Борегар, комендант и защитник города, узнав о намерении Шермана окружить свое детище, правильно оценил угрожавшую людям опасность. Борегар понял, что, окруженный со всех сторон неприятелем, город не в состоянии будет долго противостоять осаде из-за проблем с продовольствием, а потому решил эвакуировать всех, кто не мог защищать город. Этот приказ привел в отчаяние жителей несчастного города. Как оставить место, которое они так любили, где выросли и прожили всю жизнь? Куда же им идти?

Повиноваться было необходимо, однако приказ исполнялся медленно и неохотно, так что генерал Борегар был вынужден назначить день, в который все оставлявшие город должны были в сопровождении конвоя добраться до города Колумбия.

Вечером накануне выселения страшные волнения охватили город. Не было дома, в котором бы не раздавались рыдания, вопли отчаяния, крики ненависти и требования войны до тех пор, пока окончательно не стерлась бы с лица земли одна из воюющих сторон. В одном из таких домов мы можем увидеть знакомые нам лица — мисс Нэнси Макдауэл, ее отца и брата Сары, Гарри Палмера.

Мисс Нэнси очень изменилась, с тех пор как мы с ней расстались. Это уже не прежняя девушка с приятным голосом и привлекательным личиком, какой мы ее знали: лицо побледнело и осунулось, черты стали резкими, глаза блестели как в лихорадке, во всей ее фигуре было что-то мрачное. Как, спросит читатель, Нэнси, горячо поддерживавшая Север, теперь держится противной стороны? Увы, но это правда. В первое время после бегства из «Черной воды» мисс Нэнси с трудом терпела то, что говорили офицеры Южной армии, а они не стеснялись в выражениях, отзываясь о северянах. Среди последних был жених Нэнси, и сердце девушки рвалось на части, но она искусно владела собой и молча выслушивала оскорбления, которые, как казалось ей, были обращены именно в его сторону.

Она несколько раз пробовала уговорить отца оставить Южную армию. В сущности, Макдауэл и сам хотел именно этого, но как вблизи, так и вдали от своей жены слабый старик был полностью в ее власти и на все доводы дочери отвечал только одно:

— А что скажет на это Сара?

Такой ответ вскоре заставил Нэнси прекратить свои попытки. Отец решил стать командиром отряда, в рядах которого находился Гарри Палмер. С тех пор мисс Нэнси ни разу не говорила с отцом об отъезде и кротко подчинилась своей несчастной участи.

Получив через команча опаловое кольцо, украденное у полковника Леконта, Нэнси ни минуты не сомневалась, что ей вернул его тот, кому она его дала. Иначе каким образом мог индеец взять у Шарля кольцо, если бы тот не захотел этого сам? Нэнси решила, что молодой человек из политического фанатизма порвал с ней всякие отношения, узнав о ее присутствии в лагере конфедератов. Вот основная причина того, что в мыслях мисс Нэнси произошел быстрый переворот и она перешла в неприятельский лагерь.

Что касается мистера Макдауэла, то он, несмотря на недостаток проницательности, мог бы легко заметить свершившуюся в дочери перемену. Однако в тот день, когда Нэнси виделась с команчем, его не было, так же как и Гарри, а возвратившись, он получил письмо с такими страшными известиями, что ни на что другое был не в состоянии обратить внимание. В письме этом ему сообщили, что поместье «Черная вода» сожгли и разграбили команчи и что найдено много трупов. По мнению корреспондента, все находившиеся в доме — белые и черные — стали жертвами пламени.

Макдауэл справедливо решил, что жена его погибла вместе с другими. Эта мысль привела его в мрачное отчаяние, из которого ничто было не в состоянии его вывести. Тут только Нэнси увидела, как сильна была любовь отца к его жене. Стоило Гарри войти в комнату, старик протягивал ему руку со словами:

— Бедный Гарри! Ты страдаешь, как и я. Ты не забыл нашей дорогой покойницы! Ты тоже думаешь о своей сестре, о милой Саре…

Гарри только вздыхал, но в большей степени оттого, что находил войну гораздо менее забавной, чем думал прежде. Кроме того, ему вспоминались славные вечера в Париже, в Клозери-де-Лила, у Вилье или в кафе «Д’Эколь». В таком настроении находились описываемые нами личности, когда пришел приказ главнокомандующего немедленно выступить на защиту Чарльстона. Гарри и Макдауэл отправились в путь вместе с Нэнси и ее верным Замбо. В Чарльстоне приказание генерала Борегара очистить город возмутило Нэнси до крайности.

В эту ночь, накануне того дня, в который ненавистный приказ должны были привести в исполнение, Нэнси собрала в гостиной отца главных офицеров южной армии, решившись испробовать все меры, чтобы приказ остался неисполненным.

— Для чего нас выгонять? — вскрикнула она. — Разве чарльстонские дамы жаловались, или роптали, или выказали страх? Ведь нет! Пусть нас ведут на редуты, когда явится враг, и если увидят, что мы не годимся в защитники, тогда дело другое. Но до того какие основания вы имеете отделять вашу участь от нашей?

— Увы, это вопрос человеколюбия, — ответил один из присутствовавших.

— Вопрос человеколюбия?! — вскрикнула Нэнси. — Вы слышите, господа? Мы, женщины, думаем, что человеколюбие — это оставить дочь при отце, жену возле мужа и сестру под охраной брата. Если вам суждено пасть в борьбе, то падем все вместе! Не навязывайте женам, матерям и сестрам горе пережить тех, кто для них дороже всего на свете! Я это говорю вам, тем, у кого есть жены и дети. Идите сейчас же к генералу Борегару и требуйте отменить приказание, которое так жестоко.

Тщетно офицеры убеждали Нэнси, что это приказание получило одобрение генерала Ли и правительства, — девушка не хотела ничего слышать и продолжала настаивать на своем.

— Приказ генерала Борегара доказывает, что он варвар! Клянусь, я не буду ему повиноваться!

В эту минуту Гарри Палмер, которого вызывали в штаб, вошел в гостиную.

— Вас не доведут до этой крайности, кузина, — сказал Гарри, — вам не придется ослушаться приказаний генерала Борегара и остаться наперекор его желанию в Чарльстоне. Три роты нашего полка, к числу которых принадлежу я и мистер Макдауэл, назначены конвоировать тех, кто выходит из города завтра утром, на рассвете. Надеюсь, вы последуете за вашим отцом.

В гостиной мистера Макдауэла все вздохнули свободнее. В сущности, пламенные речи мисс Нэнси приводили в отчаяние слушавших ее храбрых офицеров. Они проклинали приказание командира, но вместе с тем понимали, что его нельзя не исполнить. Более того, они сознавались, что на месте генерала Борегара поступили бы точно так же.

Час выступления колонны приближался. Все разошлись, чтобы дать время Нэнси и ее брату собраться в дорогу и отдохнуть, в чем бедная девушка сильно нуждалась. В эту ночь Чарльстон представлял собой печальное зрелище. При слабом утреннем свете тронулась в путь многочисленная толпа стариков, женщин и детей. Изгнанники шли в мрачном молчании, и лишь изредка слышалось рыдание. Но вдруг в авангарде произошло смятение. Несколько человек из конвойных услышали шум приближавшегося войска и артиллерии.

Офицеры собрались для совещания и, прежде чем успели принять какое-нибудь решение, увидели двигавшийся им навстречу пехотный полк с несколькими артиллерийскими орудиями. Убедившись в невозможности сопротивляться, начальник конвоя велел распустить белый флаг. В ту же минуту из рядов неприятельского войска выехал офицер. Едва он приблизился, как какая-то молодая женщина пробралась между солдатами и лошадьми конвоя и бросилась навстречу офицеру. Никто не мог видеть, что она держит под шалью пистолет. Раздался выстрел, и офицер был убит наповал.

Крик ярости пронесся над Северной армией, солдаты инстинктивно схватились за оружие. В эту критическую минуту из рядов северян выехали два всадника: один был Уилки Робертсон, а другой — полковник Шарль Леконт.

— Несчастные, что вы делаете? — вскрикнул Шарль, встав напротив своих солдат.

— Если вы хотите кого-нибудь убить, — вскрикнул Уилки, — так убейте меня, стреляйте в меня! Но пока Уилки Робертсон жив, вы не прольете ни одной капли крови беспомощной толпы.

— Нашего убили! — закричали несколько голосов. — Месть! Месть!

— Да разве все эти люди должны отвечать за поступок одной сумасшедшей? — продолжал Шарль. — Разве вы не слышите их испуганных криков?

Несмотря на авторитет, которым пользовался у солдат молодой полковник, бог знает, что бы произошло, если бы раздался хоть один выстрел, призывающий к атаке. К счастью, этого не случилось. Солдаты, боясь ослушаться командира, хранили мертвое молчание.

Начальник конвоя, сопровождавшего жителей Чарльстона, понял, что настала минута действовать. Подъехав к полковнику, он подал свою шпагу и объявил, что они сдаются.

— Теперь, — прибавил он, — ответственность с меня снята, вы в ответе за возможное кровопролитие.

— Мои солдаты не разбойники, — сказал Шарль, — я ручаюсь за них.

— Еще раз, — сказал предводитель конфедератов, — я больше не командир моих войск, я сдаюсь вам.

— До сегодняшнего вечера вы будете командиром, — ответил Шарль. — Вы должны исполнить ваше поручение и проводить толпу до Колумбии.

— За исключением одной женщины, — вмешался солдат Северной армии, подошедший арестовать убийцу парламентера.

Когда он протянул к ней руку, женщина ловко увернулась от него и побежала к реке, крича:

— Нет, подлые тираны! Вы не возьмете меня живой! Я всем покажу, как умеет умирать тот, кто хочет остаться свободным!

С этими словами она бросилась в реку; никто не сделал и шага для ее спасения.

— Идите же, — сказал Шарль, — исполняйте ваш долг. Вы свободны до вечера. Я беру с вас слово, что, проводив толпу до Колумбии, вы явитесь в лагерь, на остров Сен-Жан.

— Положитесь на мое слово, — сказал начальник конвоя и удалился к своему отряду.

Действительно, вечером того же дня войско, конвоировавшее мирное население, пришло в лагерь федералов и сдалось в плен. Раскинули палатки, войско было разоружено. Что касалось офицеров, полковник Леконт входил в палатку к каждому и объявлял, что они могут оставить у себя шпаги. Представьте себе его удивление, когда в одной из палаток он увидел мистера Макдауэла, Гарри Палмера и Нэнси!

— Вы?! Это вы, мистер Макдауэл?! — вскрикнул Шарль.

— Вот моя шпага, — сухо ответил старик.

Шарль был поражен такой холодностью.

— Оставьте при себе вашу шпагу, — сказал он, — и позвольте выразить сожаление, что мы встречаемся при таких неблагоприятных для вас обстоятельствах.

— Я не понимаю вас, милостивый государь, — тем же тоном ответил старик.

— Вы не позволяете напомнить вам то славное время, которое мы провели вместе в Луизиане, когда я и Уилки Робертсон были вашими гостями?

— Я вас совсем не знаю.

— Неужели форма могла так изменить меня?

— Я не хочу знать никого в мундире федерального войска, — сухо ответил Макдауэл, поворачиваясь к нему спиной.

Гарри Палмер, вставив в глаз монокль, подошел к Шарлю.

— Простите старика, он в дурном расположении духа. Я и мисс Нэнси поговорим с вами. — И молодой человек указал на сидевшую поодаль девушку.

— Неужели я в самом деле буду так счастлив, что чем-нибудь могу вам услужить?

Нэнси выпрямилась во весь рост и, повелительным жестом указывая на дверь, сказала:

— Вы можете избавить побежденных от присутствия победителя.

Шарль низко поклонился и уже хотел выйти из комнаты. Его остановило восклицание Гарри.

— Кузина! — вскрикнул молодой человек. — Так-то вы встречаете жениха после долгой разлуки?! Боже мой, что я вижу! На вашем пальце опаловое кольцо? Ах, простите кузина! Это мне многое объясняет…

Действительно, Нэнси, до тех пор не носившая кольца, отданного ей команчем, сегодня как раз решила надеть его.

— Мадемуазель, — сказал Шарль, сделав шаг вперед, — позвольте…

Нэнси остановила его жестом:

— Несмотря на разделяющую нас пропасть, я хочу верить, что вы остались порядочным человеком, и потому прошу вас не прибавлять ни слова.

— Но это кольцо, о котором вы совсем забыли, — сказал Гарри, — неужели оно не найдет себе достойного употребления?

— Вы забыли, кузен, — почти с улыбкой ответила Нэнси, — что когда-то очень хотели его надеть.

— Как, дорогая кузина, — восторженно вскрикнул Гарри, — вы позволяете мне надеяться!.. О, счастье!..

— Ну, теперь, кузина, вы увидите, что, стоит вам только отдать мне руку и сердце, прежнего Гарри не будет и в помине!

— Это может случиться.

— Тогда, кузина, из сумасшедшего, каков я есть, вы сделаете прекрасного человека.

Услышав все это, Шарль поспешно вышел и, войдя к Уилки, рассказал, что случилось.

— Посоветуй мне, — попросил он, — я не в состоянии на что-нибудь решиться. Что мне делать?

— Имей терпение и не теряй мужества. Я предчувствую, что за всем этим кроется рука негодной индианки. Подожди, нужно сначала собрать доказательства.

— Но Нэнси в порыве отчаяния уже успела пообещать Гарри свою руку.

Баронет положил обе руки на плечо друга и посмотрел ему прямо в глаза.

— Бедный Шарль! — сказал он. — Мисс Нэнси никогда не переставала тебя любить!

— Ты думаешь?

Уилки только пожал плечами и, указывая рукой на планы и карты, лежавшие на столе, сказал:

— Не лучше ли нам обсудить атаку Чарльстона? Как вы думаете, полковник?

Шарль тяжело вздохнул. Он охотно отдал бы в эту минуту Чарльстон и всю Луизиану за один взгляд, за одну улыбку Нэнси. Однако он пересилил себя и целый вечер не говорил о своей любви. На другой день, обойдя лагерь, он вернулся в свою палатку в сильном волнении.

— Что случилось? — спросил Уилки.

— Я ее встретил… Она гуляла под руку с этим Гарри Палмером.

— Ну, и что же?

— Заметив меня, она еще крепче оперлась на руку своего кавалера.

— Знаешь, что это доказывает?

— Что она его любит!

Баронет громко расхохотался.

— Позволишь ли ты мне сказать правду?

— Говори.

— Влюбленные очень глупы.

— Ты прав, — воскликнул вдруг Шарль, ударив себя по лбу, и, схватив шляпу, бросился к двери.

— Куда ты? — крикнул вслед Уилки.

Но Шарль ничего не ответил. Баронет остался на своем месте. Подходя к той части лагеря, где помещались пленные, Шарль увидел, что Макдауэл и Гарри Палмер идут куда-то в противоположную от него сторону. Чуть поодаль за ними шел Замбо. Мисс Нэнси осталась одна. Шарль поспешил переговорить с ней без свидетелей. И действительно, войдя в палатку, он застал Нэнси одну. Девушка сделала вид, что не замечает визитера.

— Мадемуазель… — начал Шарль и остановился.

Спеша воспользоваться возможностью остаться с Нэнси наедине, он не приготовил речь.

— Что вам угодно, милостивый государь? — спросила Нэнси, не поднимая головы.

— Просить вас выслушать меня…

— Нам с вами не о чем говорить, — сухо ответила Нэнси.

— Как?! Вы не позволяете мне даже оправдаться? — спросил Шарль.

— Ни одного слова.

С минуту длилось тягостное молчание.

— Я ничем не могу лучше доказать вам свое полное уважение, как повинуясь вашему желанию. Значит, я буду молчать. В любом случае позвольте предложить вам вот это свидетельство на право свободного проезда, которое я выхлопотал для вас у главнокомандующего, — прибавил он, подавая конверт, запечатанный большой красной печатью. — Ваш отец, жених Гарри и вы совершенно свободны. Возвращайтесь в Луизиану!

— А вы?

— Я? — удивился Шарль. — Не все ли вам равно… Прощайте! — вскрикнул он, выбегая из палатки.

В этих словах, сказанных от чистого сердца, было столько истинного горя, что Нэнси невольно выбежала за ним.

— Куда же вы? — спросила она.

— Куда? Скоро узнаете!

И он указал рукой на мрачные стены Чарльстона, силуэт которого ясно обрисовывался в темной дали.

— Я иду туда, на смерть!

И он убежал, несмотря на то что Нэнси кричала ему вслед и просила вернуться.

Глава XVIII

Опять опаловое кольцо

В эту самую ночь за час до рассвета федеральные войска, стоявшие на острове Жан, получили приказание наступать и прорвать оборону противника с юго-западной стороны. Полк, которым командовал полковник Леконт, был во главе колонны. Войска двигались с той торжественной тишиной, которая всегда служит предвестником приближающейся бури. Все молчали, зная, что сегодняшний день может стать последним в их жизни.

Мрачные стены Чарльстона, погруженные в тишину и безмолвие, вдруг осветились, когда войска осаждающих подошли к ним на расстояние ружейного выстрела. Последовавший затем залп орудий ясно доказал, что взять крепость штурмом будет нелегко. Одним залпом было убито несколько рядов федерального войска.

— Сомкнись! — крикнули офицеры, и пустые ряды исчезли.

После минутной сумятицы осаждавшие живо оправились и стали наступать еще энергичнее. Гром пушек и ружей вдруг перекрыл страшный взрыв, от которого задрожала земля. Громадный столб огня и дыма взвился к небу и осветил город. Каменные глыбы, изувеченные трупы людей взлетели на воздух, как ракеты во время фейерверка. Но эта фантастическая картина длилась недолго: город и его редуты вновь погрузились во мрак и тишину, орудия смолкли.

Что же случилось? Вещь очень простая и одновременно страшная: ядра неприятеля пробили пороховой погреб Чарльстона. Орудия, смолкнувшие на минуту, снова стали стрелять, но и это длилось недолго. Пороховой погреб охватил страшный пожар. Полные отваги и энергии, федеральные войска бросились вперед. Колонна полка, которым командовал Шарль Леконт, была уже в пятидесяти шагах от бреши, когда новый взрыв смутил ряды его солдат. Леконт понял, что струсившие солдаты могут начать отступать. Схватив знамя, он закричал:

— Друзья! Неужели вы отстанете от своего командира?

— Нет! Нет! — ответило несколько голосов.

— Четыре часа тому назад преступная рука сняла с Чарльстона федеральное знамя. Товарищи, мы должны снова его водрузить!

Сотни голосов ответили на этот призыв. Полковник бросился к стенам города, верный Уилки последовал за ним. Солдаты, вдохновленные примером начальника, снова выстроились и двинулись, уже не обращая внимания на гранаты и ядра, летавшие над их головами. Шарль Леконт между тем пробирался вперед и, достигнув парапета, воткнул в землю федеральное знамя. Северяне приветствовали смелый поступок громким криком.

В эту минуту раздался ружейный залп, и подоспевший вовремя баронет подхватил раненого друга. Закинув его на плечо, он, очутившись посреди врагов, смело пошел вперед, не встречая сопротивления. «Умер ли мой бедный Шарль или только ранен?» — спрашивал себя Уилки, искавший убежища для своей дорогой ноши. Но все дома были закрыты — город казался необитаемым. Временами навстречу Уилки попадались группы вооруженных людей. Но никто даже и не думал останавливать баронета благодаря его штатскому платью.

Пройдя через весь город, сэр Уилки дошел до порта, тоже совершенно пустынного. Ни единого человека не было на берегу, ни одного судна на рейде, лишь несколько барок и лодочек, покинутых хозяевами, сиротливо жались к берегу. Выбрав одну из них, баронет положил в нее Шарля.

— Ну, слава богу! — воскликнул он. — Не умер! Сердце еще бьется. Шарль, Шарль, слышишь ли ты меня? Отвечай же! — говорил он, нагнувшись к другу.

Слабый вздох раненого был ответом на его слова.

— Мы спасем тебя, будь уверен, — продолжал баронет.

И, взглянув на рейд, тут только заметил стоявшее судно. Уилки не сразу решился искать на нем спасения, однако с рассветом принял решение плыть к судну. Солдат, стоявший в карауле на палубе, спросил, что ему нужно.

— У меня больной офицер федерального войска, для которого я ищу убежища. Согласитесь вы принять его на ваше судно?

Караульный колебался.

— Неужели вы мне откажете? — спросил баронет.

— Извините меня, я не могу сам принять такое решение.

— Где же ваши офицеры?

— Их никого нет, они отправились в большой шлюпке на остров Жан за пассажирами, которые плывут в Нью-Йорк. Им бы уж давно пора вернуться. Бомбардирование города, вероятно, остановило их, а вы понимаете, в их отсутствие я не могу…

— Исполнить долг человеколюбия! — вскрикнул баронет.

— Подождите командира…

— Нет, — сказал Уилки, — мне нельзя ждать, и я не уйду отсюда…

— Моя ответственность…

— Мой друг, которого вы видите здесь, — настаивал Уилки, — полковник Шарль Леконт, командир первого полка бригады Сентли. Я, баронет Уилки Робертсон, беру всю ответственность на себя! Не бойтесь, вы ни за что не будете отвечать. Помогите мне перенести раненого.

Баронет так смело распоряжался, что бедный караульный наконец повиновался ему.

— Эй, вы! — крикнул он двум спавшим матросам. — Помогите нам!

Уилки приподнял друга и с помощью матросов внес по спущенному трапу на судно.

— Положите его в каюту, вот эту, на палубе.

— Извините, любезный, — снова вмешался караульный, — эти каюты приготовлены для пассажиров, и я не могу распоряжаться ими. Если хотите, перенесем вашего друга в офицерские каюты.

— Не сказал ли я вам, что все беру на себя?

Караульный вздохнул и отошел. Сэр Уилки осторожно перенес друга и, заперев за собой дверь, взял нож, чтобы распороть мундир на раненом. Обнажив грудь, Уилки увидел рану немного ниже сердца, и, знакомый с человеческой анатомией, понял, что она, скорее всего, смертельна.

— Все кончено, — прошептал баронет, — он погиб. Есть ли на судне доктор? — крикнул он, выходя из каюты.

В эту минуту чья-то рука опустилась ему на плечо. Баронет обернулся и увидел перед собой мисс Нэнси.

— Где ваш друг? — спросила она, крепко сжимая руку баронета. — Где… Шарль?

— Шарль?! — вскрикнул Уилки, возвращаясь к двери. — Вы хотите знать, что с ним стало? Вот, смотрите, что вы с ним сделали! — прибавил он, отворив каюту.

— Он умер? — вскрикнула Нэнси.

— Да, умер, и если вы спросите свою совесть, то она ответит, что вы одна в этом виноваты.

— Я?!

— Да, вы убили его своей холодностью…

— Я?!

— Да, вы, потому что вы заставили его искать смерть.

— Мы поговорим об этом позже, — сказала Нэнси, заметив движение в лице Шарля. — Теперь у нас есть более важное дело. Помогите мне оказать помощь вашему другу, он еще не умер.

— Ах, если бы вы были правы! — вскрикнул баронет. — Я нашел бы в себе достаточно мужества простить вас!

В эту минуту к ним пришел доктор экипажа с мистером Макдауэлом и Гарри Палмером. Хирург внимательно осмотрел раненого, а Нэнси с лихорадочным нетерпением ждала на палубе результата осмотра. Наконец доктор объявил, что хоть рана очень опасна, но выздоровление возможно.

— Но вы знаете, доктор, — спросил Макдауэл, — что судно выходит сегодня? Что вы будете делать с больным?

— Я должен сказать вам, милостивый государь, что малейшее движение для него теперь очень опасно.

Я вас предупреждаю, что его нельзя переносить в Чарльстон.

— Его нельзя переносить, он останется здесь, — заявила Нэнси.

— Нэнси!.. Дитя мое! — вскрикнул Макдауэл.

— Я позволю себе только заметить, что поступить иначе было бы бесчеловечно, — ответила девушка.

— А ты уже готова стать его сиделкой? — с горечью сказал старик.

— Да, отец, я думаю, что это действительно будет лучше всего, и если ты позволишь, я не прочь ухаживать за больным.

— Но это уж слишком…

— Отчего же, отец? Для меня ведь это не в новинку, ты знаешь. Я успела подготовиться к этой роли во время осады Чарльстона и буду лишь продолжать то, что уже исполняла.

Макдауэл решил больше не противоречить. С того самого дня, когда бедный старик узнал, что потерял любимую жену, он совсем пал духом. Глубоко вздохнув, они с Гарри вышли из каюты.

Нэнси осталась и во время длительного переезда от Чарльстона до Нового Орлеана ни на минуту не покидала раненого. Она была отличным помощником доктору во время перевязок, при которых баронету не хватало духа присутствовать. У мистера Макдауэла в Новом Орлеане был прекрасный дом, в котором он проводил с семейством несколько зимних месяцев. Возвращаться сейчас на плантацию, где все так живо напоминало его дорогую Сару, казалось ему слишком тяжелым испытанием, и он решил остаться тут, вследствие чего Шарля Леконта по распоряжению Нэнси перенесли в дом мистера Макдауэла.

Шарль все время был в беспамятстве. Доктора, посетившие его в Новом Орлеане, не могли ничего определить. Один из них, наиболее прославленный, следивший за больным целую неделю, сказал, что отказывается что-нибудь сделать для Шарля.

— Если он выживет, — прибавил доктор, — то лишь благодаря своей молодости и сильному организму. Будем ждать часа, когда природе захочется ему помочь. Жизнь полковника зависит теперь от грамотного ухода и Божьей воли.

— Я этого не забуду, доктор, — сказал Уилки, провожая его. — У моего приятеля не будет другой сиделки, кроме меня.

— А я? — воскликнула Нэнси. — Отчего же вы не даете мне возможности помочь вам вырвать его из рук смерти?

Эти слова были сказаны с таким пылом, что Уилки, взглянув на девушку, спросил:

— Значит, вы все еще его любите?

— Люблю ли я?! — ответила она, взглянув на небо и словно призывая его в свидетели.

— Для чего же было доводить до такого отчаяния? — удивился баронет.

Нэнси зарыдала.

— О, сэр Уилки! — вскрикнула она. — Разве вы не знаете, что он прислал мне обратно с одним индейцем опаловое кольцо, залог моей бесконечной любви?

Читатель догадывается, что скоро все объяснилось и дружба между баронетом и Нэнси скрепилась еще больше. Прошло еще двадцать дней, за которые произошло лишь одно событие, на время развеявшее мрачную апатию двух друзей. В одну из таких минут, когда баронет почти не отчаялся в выздоровлении друга, ему подали письмо от генерала Гранта, в котором тот, признавая громадные заслуги Шарля Леконта при осаде Чарльстона, награждал его чином генерала.

— Увы, — сказал Уилки, передавая письмо Нэнси, — может быть, генеральские эполеты украсят гроб нашего бедного Шарля.

Время шло, а больной никак не оправлялся от мучительной лихорадки, которая совершенно его истомила. Баронет уже почти потерял надежду, но Нэнси по-прежнему оставалась спокойна. Однажды ночью, встав опустить штору, она заметила, что Шарль сделал слабое движение. В ту же минуту проснулся Уилки.

— Простите, я, кажется, уснул, — сказал он.

— Тсс! — ответила Нэнси, приложив палец к губам.

— Что случилось? — испуганно спросил баронет. — Не хуже ли нашему дорогому другу?

— Напротив, посмотрите на него, — ответила Нэнси.

И действительно, лихорадка исчезла точно по волшебству. Шарль крепко спал. Ровное, спокойное дыхание явно доказывало, что болезнь отступает.

— О, мисс Нэнси, — радостно зашептал Уилки, — он спасен, и этим мы обязаны только вам.

— Молчите же! Вы видите, он спит, не разбудите его! — сказала Нэнси.

— Молчу, молчу! Но нельзя не поблагодарить Бога и его ангела…

С этими словами добряк Уилки схватил край платья Нэнси и покрыл его поцелуями. Нэнси ответила ему таким умоляющим взглядам, что баронет тотчас же уселся на свое место. Все утро они просидели молча у изголовья спавшего друга. Едва пробило двенадцать часов, как больной вдруг проснулся и, увидев баронета, позвал его.

— Уилки! Это ты?

— Да, друг мой, — в восторге ответил баронет, — да, это я! О, мой старый приятель!

— Ты был моей сиделкой? О, я узнаю тебя!

— Разумеется, — ответил Уилки, — но… Но я не…

Уилки остановился, ища глазами Нэнси, которая вдруг пропала: при первом движении Шарля она скрылась за занавесью кровати.

— Я не устал, хотел я сказать, — продолжал баронет.

Шарль задумался и, взглянув на Уилки, спросил:

— Ты давно уже сидишь со мной?

— Двадцать две ночи мы просидели у твоей кровати, — неосторожно ответил баронет.

— Значит, ты был не один? — быстро спросил больной.

— Нет, то есть… я один. Отчего ты так спрашиваешь?

— Ты сказал «мы просидели»…

— Да?

— Я уверен…

— Это возможно… но я так привык с некоторых пор говорить «мы»… Шарль и я, я и Шарль…

Объяснение не убедило Шарля.

— Я думаю, однако… — сказал он.

— Шарль, дитя мое, — перебил его баронет, хорошо видевший со своего места жесты Нэнси, — это первые слова, которые ты говоришь со времени битвы в Чарльстоне. Тебе, разумеется, теперь лучше, но разговоров на сегодня довольно.

Больной послушно замолчал, но по нахмуренному лбу его было видно, как он старался припомнить все, что произошло в это время. Спустя несколько минут он снова взглянул на друга.

— Нет, ты не был один, — сказал он.

— Уверяю тебя…

— Слушай, как ни слабы мои воспоминания, как ни легки были тени, представлявшиеся моему воображению, но я помню ощущения, которые испытывал, и никогда их не забуду. Я видел в бреду, как ко мне подходила смерть, как ее прогоняло чудесное видение, и я спокойно засыпал после того. Все кончено теперь, действительность опять вступает в свои права. Ах, где мои видения и грезы? Кто мне их вернет?

С этими словами он взглянул на свою руку, на которой не было больше кольца, данного ему Нэнси, и вдруг вскрикнул: кольцо снова было на пальце.

— Уилки! — вскрикнул он дрожащим голосом. — Посмотри!.. Кольцо!.. Опаловое кольцо! Она вернула мне его!.. Она здесь, я чувствую это! Ах, не обманывай меня, Уилки! Скажи мне, она здесь?

— Да, я здесь, — проговорил за занавесью голос Нэнси.

Глава XIX

Как мы прощаем обидевшим нас

Выздоровление Шарля тянулось долго. Он был безмерно рад заботе и ухаживаниям своих друзей, однако оставаться в городе было небезопасно: желтая лихорадка, посещавшая эту местность каждое лето, угрожала принять характер эпидемии. Поэтому мистер Макдауэл и его гости вынуждены были переехать на плантацию. Гарри с грустью решил ехать вместе со всеми и в первый же день своего пребывания на плантации во время прогулки по тенистой аллее изливал свою досаду в следующих жалобах.

— Не везет! — говорил он. — Просто беда! Ах, где вы, славные вечера на бульваре Миш? Милый Париж! Как я тебя люблю!

Гарри шел очень быстро и часто обтирал платком мокрый лоб. В эту минуту чья-то рука опустилась на его плечо.

— А, это вы! — вскрикнул юноша, узнав Макдауэла.

— Ты плачешь, дитя мое? — спросил старик.

— Я? Нет, я всего лишь вытирал лоб: жара просто невыносима.

— Не пытайся меня обмануть, ты плачешь. Ах, я тебя вполне понимаю! Этот дом напоминает тебе, как и мне, такие сладкие, отрадные минуты. Дорогой Сары больше нет, Гарри! Мы не увидим больше ту, которую все мы так любили.

— Боже мой, ничто не доказывает нам, что Сара навсегда для нас потеряна, — ответил Гарри.

— Ты думаешь?

— Конечно, все возможно.

— Значит, еще можно надеяться?

— Разумеется!

— В таком случае, дитя мое, я прошу тебя выполнить один мой проект. Возраст не позволяет мне исполнить его самому.

— К вашим услугам.

— Я тебе дам неограниченный кредит на банкира в Сен-Луи, а ты объезди весь юг и отыщи следы нашей дорогой Сары. Не бойся усталости и не скупись на деньги.

— О, положитесь на меня! — И в самом деле, подумал он, путешествовать, тратя много денег, веселее, чем сидеть здесь, как обезьяна на кокосовом дереве.

Нэнси гуляла на террасе, когда увидела отца, возвращавшегося под руку с Гарри. У него был такой старческий, болезненный вид, что девушка почувствовала угрызения совести за недостаток внимания к нему. «Как я этого раньше не замечала? — подумала она. — Пока я спасала жизнь одному, другой умирал». И бедная Нэнси смахнула две крупные слезы.

В тот день, через час после обеда, все мужчины уехали на поля смотреть лошадей. Нэнси осталась дома одна. Едва начало смеркаться, как она увидела бегущего к ней в испуге верного Замбо.

— О, госпожа, добрая госпожа! — закричал он издалека. — Идите, идите скорее!

— Что случилось? — спросила Нэнси, тронувшись к нему навстречу.

— О, госпожа! Если бы вы только знали!.. Очень худо! А для господина… очень хорошо! Замбо очень боится и очень доволен!

— Ну, говори же!

— Госпожа, бедная женщина, вся в лохмотьях, вышла на берег из рыбачьей лодки. Я видел, она едва стояла на ногах и потом упала совсем без движения…

— Но ты ей помог?

— Я хотел это сделать, но, нагнувшись, увидел… — Замбо испугался.

— Что же?

Замбо осмотрелся кругом, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает, и затем тихо прибавил:

— Я узнал госпожу, Сару Макдауэл.

— Сару! Ты уверен в этом? — бледнея, спросила Нэнси.

— О да, госпожа! Совершенно уверен…

— Пойдем скорее…

Нэнси выбежала на улицу и быстро достигла того места, где негр видел упавшую в обморок женщину. Замбо не ошибся, это была Сара Макдауэл. Несчастная скоро пришла в себя и, увидев Нэнси, слабым голосом сказала:

— Простите меня, мисс Нэнси, простите! О, если бы вы знали! Простите!..

— Силы изменяют вам, — сказала Нэнси, не желая показывать, что она понимает, о чем говорит мачеха.

— Не силы изменяют мне, — ответила Сара, — меня мучают угрызения совести…

— Встаньте, ради бога…

— Не раньше, чем вы простите меня! Я так искренне раскаиваюсь, — добавила Сара.

Нэнси приподняла ее и, целуя, сказала тихонько:

— Я христианка, дорогая матушка, и каждый вечер, с самого дня нашей разлуки, повторяю в молитве: прости нам прегрешения, как мы их прощаем тем, кто нас оскорбил! Еще раз умоляю, встаньте, дорогая матушка, все давно забыто.

— Благодарю, Нэнси, — сказала Сара, вставая, — я надеюсь, что вы верите в мое раскаяние. Впрочем, я докажу его наделе. Моего злого гения, этой Гарриет, больше не будет возле меня.

— Что с ней случилось?

— Она умерла страшной смертью!

— Да помилует Бог ее душу! Пойдемте теперь.

— Сначала успокойте меня совсем. Вы простили меня, но отец ваш?

— Отец мой ничего не знает и сожалеет о вас. Он любит вас по-прежнему и страшно скучает. Идите скорее встретить его.

— О, Нэнси! Дорогая Нэнси! — вскрикнула Сара, обвивая ее шею руками. — Ваш поцелуй успокаивает меня.

— Не будем больше говорить об этом, дорогая матушка, пойдемте скорее к отцу.

Силы Сары были очень истощены за время пребывания в плену у индейцев. Когда женщины подошли к дому, Замбо сказал, что мужчины еще не возвращались. Сара обрадовалась: ей не хотелось, чтобы муж увидел ее в лохмотьях.

— Вы правы, — сказала Нэнси, — избавим отца от страдания видеть свою дорогую Сару в этом нищенском рубище.

Бедная женщина была в восторге, увидев снова свою комнату, где все оставалось по-прежнему. Нэнси спустилась вниз, где встретила отца в сопровождении Уилки, Гарри и Шарля. Девушка гадала, как бы поосторожнее преподнести новость, но тот, увидев радостное лицо дочери, сам догадался, в чем дело.

— У тебя есть известия о Саре?

— Да, отец, — ответила Нэнси, — у меня есть известия, и очень хорошие.

— Она жива?

— Да, слава богу.

— И я ее скоро увижу?

Нэнси не успела ответить на этот вопрос, как дверь отворилась, и миссис Макдауэл упала в объятия мужа. Мы показали Сару с такой дурной стороны, что читатель может счесть слишком странной сцену, которая последовала за этим первым свиданием. Мы верим, однако, что молодая женщина полностью раскаялась, и прощаем ей все. Рассказав все, что она вынесла во время своего тяжелого плена, миссис Макдауэл прибавила:

— Я очень рада видеть здесь всех вас вместе. Это дает мне возможность осуществить план, который я разработала в плену.

— Что же ты придумала, дорогая Сара? — спросил мистер Макдауэл.

— Я обещала себе, — сказала Сара, взяв руки Шарля и Нэнси, — соединить эти руки и забыть обо всех других планах.

— Но, мне казалось, ты всегда хотела, чтобы твой брат Гарри….

— Простите, — сказал, вставая, Гарри, — хоть мы и не сговаривались с сестрой по ее возвращении, но я считаю своим долгом заявить, что вовсе не намерен противостоять желанию самой мисс Нэнси…

— Значит, ты добровольно отказываешься от руки моей дочери? — спросил Макдауэл.

— Признаюсь, не без сожаления. Но я серьезно обдумал это и решил отказаться.

— Как знаешь.

— Если уж быть честным до конца, я считаю, что мне еще рано жениться.

— Я бы все-таки хотел что-нибудь сделать для тебя. Чего бы ты желал?

— Позвольте мне скорее вернуться в Париж.

— В Париж? Что тебе там делать, бог мой?

— Закончить свое образование на бульваре Миш…

— На бульваре Миш!

— Ой, я хотел сказать, в Клозери… то есть…

— Клозери? Что это такое?

— Это название, которое дали училищу Сорбонны…

— Хорошо, — ответил Макдауэл, — ты поедешь в Париж, если твоя сестра согласится.

— А ты, друг мой, согласен на мою просьбу? — спросила Сара.

— Мы поговорим об этом завтра, дорогая Сара, — ответил старик. — Сегодня дай мне насладиться вдоволь твоим возвращением.

Глава XX

Сэр Уилки находит то, чего так долго искал

На следующий день миссис Макдауэл снова заговорила о браке Шарля с Нэнси и так настаивала, как прежде восставала против него.

— Милый друг, — ответил старик, — я очень рад исполнить наше общее желание, но не имею права.

— Это почему?

— Разве ты забыла, как я поклялся, что муж моей дочери будет иметь титул, состояние и высокое положение на государственной службе?

— Согласись, что это слово было дано легкомысленно? — сказала Сара.

— Не спорю, — ответил Макдауэл, — но слово дано, и я не могу взять его назад.

— Ну что ж, — вмешался Уилки, — друг мой Шарль — генерал, следовательно, уже соответствует одному из ваших условий.

— А богатство?

— Оно есть у меня, а это все равно что у него.

— Никогда, — вскрикнул Шарль, — никогда я этого не приму!

— Не важно, — сказал Макдауэл, — если у вас и была бы половина того, что есть у сэра Уилки Робертсона, так титула-то нет.

В эту минуту в комнату вошел Замбо с большим пакетом, полученным из Европы. Все с живейшим интересом занялись письмами, в числе которых на имя Шарля был очень объемистый пакет от нотариуса Рошара. Вот что тот писал своему молодому клиенту:

«Дорогой мой Шарль!

Как душеприказчик вашего отца, я должен был ждать достижения вами тридцатилетнего возраста, чтоб открыть тайну вашего происхождения и имени, которую я сам толком не знал. Во всяком случае я не имел права ничего говорить вам до назначенного срока. Ваш отец, мой милый Шарль, принадлежал к одной из древнейших фамилий Франции. Каким образом он истратил все свое состояние, я не знаю, но это не важно. Знаю только одно — что ваш отец не хотел при своем громком имени и титуле быть нищим. Он считал, что при всем этом непременно нужно большое богатство.

И он отправился в Индию искать его для своего сына. Богатство нашлось, но погибло на дне моря во время кораблекрушения, только ваш отец остался жив. Вы найдете рассказ обо всем этом в бумагах, которые прилагаю.

Наступил день, когда я оказался вправе вскрыть вверенные мне бумаги и, находя вас вполне заслуживающим доверия, открываю, что ваше имя — граф Шарль Ренневиль и что вы сын покойного графа Горация Ренневиля».

Дочитав до этого места, Шарль привскочил, так что Уилки посчитал нужным спросить, что с ним случилось. Шарль молча подал ему письмо.

— Шарль Ренневиль! Человек, которого я так давно ищу! — вскрикнул Уилки. — Впрочем, откровенно сказать, я догадывался.

— Что случилось? — спросила Сара.

— Случилось то, что примирит всех нас, потому что мистер Макдауэл не сможет больше нам возражать.

— А, что такое?.. — спросил старик.

— Мистер Макдауэл, — сказал, кланяясь, баронет, — имею честь просить руки вашей дочери для моего друга, графа Шарля Ренневиля. Богатство его составляют три миллиона франков, положенных мной в английский банк на имя графа Шарля Ренневиля.

— Шарль — потомок древней фамилии?

— Фамилия его известна со времени Крестовых походов.

— Граф, — удивился Макдауэл, протягивая руку инженеру, — родство с вами крайне радует меня, и я, разумеется, даю согласие на ваш брак с моей дочерью.

— Когда же свадьба? — спросил Уилки.

— Как можно скорее, я хочу присутствовать на ней, — вставил Гарри.

— А! Так ты в самом деле хочешь вернуться в Париж? — сказал старик.

— Закончить образование.

— На бульваре Миш, — съязвил Уилки.

— Но зачем тебе это?..

— Для удовлетворения самолюбия…

— А ты, Нэнси, — спросил Макдауэл, — не хочешь ли ты чего попросить у меня?

— Не у тебя, отец, а у моего жениха.

— Что такое? — спросил Уилки.

— Чтобы он пообещал, что я никогда не расстанусь с моим отцом.

— Ах, Нэнси! Ты была и будешь лучшей дочерью!

— Как и первой красавицей, — прибавила Сара.

— Согласен, — сказал Уилки. — Не беспокойтесь, я действую по доверенности. Ну что же ты все молчишь, Шарль?

— Боюсь проснуться, — растерянно ответил молодой человек.

Пер. с франц. А. Соболева

Артур Ландсбергер

АВАНТЮРА ДОКТОРА ХИРНА

Доктор Хирн был сущим дьяволом. Ему было лет сорок, и бог весть сколько он уже пережил на своем веку! Если даже половина того, что о нем рассказывали и что он сам говорил о себе, правда, то и этого с лихвой хватило бы на десяток жизней.

Почему же он до сих пор не остепенился? Вот уже два года как в Марии Орта он нашел женщину, дружбе с которой ему завидовал весь свет. Созданный Мирией образ Кармен был известен как в Берлине, так и в Нью-Йорке. Не только директора больших оперных театров и аристократы вроде Вандербильта, но и истинные потомки рыцарей с богатыми родословными одинаково страстно и безуспешно добивались благосклонности красавицы. Но Мария Орта любила доктора Хирна и была ему верна.

Чем занимался доктор Хирн? Чем он жил? Но ведь я уже сказал, что он был сущим дьяволом. Он представлял себе жизнь как гастрольный спектакль, на который не стоит смотреть серьезно. Если приглядеться к миру, то есть к сцене, где идет этот спектакль, то мир напоминает огромную арену, на которой копошатся миллионы ничтожных пигмеев. И эти пигмеи мнят себя центром Вселенной! Вопреки геологии, которая доказала, что мир существовал миллионы лет до появления человека. Наперекор пастырям, проповедующим, что жизнь человека похожа на легкое дуновение. Наперекор мудрецам, начиная с Платона и кончая Ницше, которые учат людей, что жизнь не стоит того, чтобы смотреть на нее серьезно. Наперекор тому, что люди видят собственными глазами, как великие мира сего, которым они поклонялись, умирают, ничего не унося с собой в могилу и не оставляя заметного следа после себя, — несмотря на все это, каждый культивирует свою значимостью.

Но доктор Хирн думал иначе. Он сознавал свою незначительность так же хорошо, как и незначительность других людей. У доктора Хирна существовало только два убеждения, по которым он жил: ни к чему не относиться серьезно и спасаться от единственной опасности — от скуки. Приличное состояние и природный талант во всех жизненных явлениях, даже самых серьезных, находить смешные стороны давали ему возможность жить согласно этим убеждениям. И так как фрау Орта тоже смотрела на жизнь легко и радостно, то можно было понять, почему доктор Хирн говорил всякому, кто изъявлял готовность его выслушать:

— Если бы мне предоставили выбор, кем я хочу быть, то я хотел бы быть только доктором Хирном, и никем другим.

Хирн любил животных больше, чем людей. Парк, в котором была расположена его кокетливая вилла, напоминал зоологический сад. Он все больше удалялся от людей и поэтому терял свое значение в их глазах. Они смеялись и называли его отшельником, при этом не понимая, что мания людей считать себя венцом творения — вот что было причиной, отталкивавшей от них доктора Хирна. Мария разделяла его воззрения.

У Хирна был тюлень по имени Тони, которого он поймал на песчаной отмели вблизи Копенгагена. Это было чудное, преданное существо. Как только Хирн появлялся возле него, тюлень вылезал из своего бассейна, подползал к хозяину, клал тяжелую голову на колени и смотрел на него своими добрыми глазами. Спокойный образ жизни, который он вел в парке Хирна, достойный уход и хорошее питание — все это сделало из прежнего Тони, ненавидевшего людей, добродушного и благодарного зверя. Кто наблюдал за Тони, тот понимал, что он доволен своей судьбой.

Но с некоторого времени в его глазах поселилась тоска, пропал аппетит, он стал меньше играть. Хирн посоветовался с ветеринаром. Тот прописал лекарство. Но состояние Тони ухудшалось. Хирн вскоре нашел причину этой болезни. На некотором расстоянии от клетки Тони поставили чучело самки тюленя. Уже на следующий день вялая морда Тони ожила, он не отходил от решетки, тянулся по ней вверх и повизгивал. Хирн вошел в клетку к Тони, похлопал его по спине и пообещал найти тюленю подружку.

В тот же день Хирн собрался в Копенгаген. Перспектива долгой разлуки не обрадовала Марию. Хирн предложил ехать вместе, и она попыталась договориться об отмене спектаклей. Однако директор был неумолим. Он заревел в телефонную трубку:

— Если вы уедете, то нарушите контракт и лишитесь права выступать в театре в течение пяти лет!

Мария Орта была в бешенстве. Она так громко затопала своими хорошенькими ножками, что слуги, обедавшие этажом ниже, испуганно вскочили. Она так кусала зубами свой ажурный кружевной платочек, что разорвала его на клочки.

— Плюнь на свое глупое искусство, — советовал Хирн. — Побудь пять лет свободным человеком.

— А через пять лет, — возразила Орта, — я стану старой и уродливой, и ни один директор не захочет меня знать. Нет, это невозможно! Будь милым, Хирн, — молила она нежно, — откажись от поездки. Отложи ее!

— До тех пор, пока ты не станешь старой и уродливой? Нет! Тони не может так долго ждать. Я ему обещал и должен сдержать слово.

— Значит, тюлень дороже меня?

— Как ты можешь так говорить?

— Твоему тюленю нужна самка. Хорошо, я с этим согласна, но мне нужен ты!

Хирн объяснял, что неделя пройдет быстро. Быстрее, чем она выучит новую роль. Но Орта не хотела ничего слушать. Между ними произошла маленькая сцена, и в результате Тони одержал верх.

Петер, преданный камердинер Хирна, служивший у него двадцать лет, упаковывал чемоданы. Мария примирилась с неизбежным и нежно попрощалась с мужем. У Хирна оставалось время до отхода поезда. Он заехал по дороге в гольф-клуб, но не для того, чтобы попрощаться с друзьями, которых ни во что не ставил, а потому, что хотел захватить в дорогу несколько бутылок превосходного шотландского виски. Пока заведующий погребом ходил за виски, Хирн заглянул через высокие стеклянные двери в маленький зал для докладов, расположенный на нижнем этаже. Члены клуба сидели вокруг какого-то господина с резкими и надменными чертами лица. Мужчина говорил, оживленно жестикулируя, и все присутствующие находились под впечатлением от его рассказа.

— Кто этот господин? — спросил Хирн клубного слугу.

— Разве доктор не знает его? — удивленно ответил тот.

— Зачем бы я тогда спрашивал?

— Ведь это мистер Пино! — и так как лицо доктора Хирна ничего не выражало, он добавил: — Знаменитый сыщик.

— Неужели?

— Недавно он задержал трехсотого преступника.

«Тоже юбилей!» — подумал Хирн и осторожно приоткрыл стеклянные двери так, чтобы можно было услышать, что рассказывал знаменитый сыщик. Аудитория была словно загипнотизирована. Слушатели тесно окружили рассказчика и пытались еще ближе подвинуть к нему свои кресла. Взгляды их были устремлены на его губы, и, казалось, они забыли о реальности. Стакан с виски выпал из рук одного из присутствующих, а он этого даже не заметил.

Не прерывая своей речи, Пино, король сыщиков, всунул собственный стакан в его полуоткрытую руку, которая сохранила прежнее положение. Когда же Пино заговорил о том, какую роль сыграл его револьвер во время задержания опасного преступника, и для усиления эффекта вынул из кармана вместо револьвера «вечное перо», многие из присутствующих в испуге вскочили со своих мест и спрятались за тяжелые дубовые кресла.

Хирн несколько раз провел рукой по лбу и спросил себя: «Возможно ли это? В действительности ли я все это вижу и слышу?» История, которую рассказывал Пино, показалась ему нереальной, и поведение членов клуба было для него совершенно непонятно. Пино рассказывал:

— Однажды ночью я шел по пустынной улице. Вдруг вижу, что в одном из домов из окна четвертого этажа свисает веревка. Я моментально взобрался по ней наверх и, достигнув окна, увидел, как в полуосвещенной комнате хозяйничают два бандита. Они вытаскивали все, что было в шкафах, а какая-то женщина, привязанная к стулу, громко стонала. Я осторожно спустился обратно до окна третьего этажа, там обвязал вокруг себя свободный конец веревки и смело влез в комнату четвертого этажа. Бандиты бросились на меня. Завязалась борьба. Во время драки я нарочно запутал веревку вокруг стула, на котором сидела связанная бандитами жертва. Стул опрокинулся, а я начал отступать к окну. Мой расчет оказался верным. Когда бандиты выбросили меня из окна, стул и привязанная к нему женщина последовали за мной.

Мы повисли вместе на веревке перед окном третьего этажа. Я разбил стекло, и мне удалось ухватиться за подоконник. В этот момент бандиты выглянули из окна. Они принялись тащить наверх веревку, на которой висел я и несчастная жертва. Но я успел схватить стул и втащить его на подоконник, а затем перерезал веревку. Бандиты, тянувшие веревку, шлепнулись на пол. Я влез в комнату, поставил стул с жертвой посередине и развязал несчастную, которая находилась в глубоком обмороке. Пока я приводил ее в чувство, бандиты спустились к окну по веревке. Я поспешно разбудил людей, которые спали в соседней комнате, рассказал им все, что произошло, и бросился к окну. Я решил спуститься по веревке, чтобы преследовать бандитов, но веревка оборвалась. К счастью, я еще держался одной рукой за подоконник.

Увидев, как бандиты складывали в автомобиль, ожидавший их, мешки с награбленным, которые они частью стащили, частью сбросили вниз, я достал из кармана парашют, который всегда ношу при себе, и спустился на нем как раз на крышу отъезжавшего автомобиля. Мне удалось встать на ноги. Я незаметно запер обе дверцы автомобиля и пробрался вперед, к рулю. Угрожая револьвером, я заставил шофера выпрыгнуть на полном ходу и направил автомобиль к тюрьме. Мы въехали в тюремный двор, ворота захлопнулись, полиция открыла дверцы автомобиля и предложила выйти оттуда господам преступникам, которые не имели представления, где они находятся. Полиция забрала бандитов и их добычу. Начальник тюрьмы с благодарностью пожал мне руку, я снял шляпу, сказал: «Не стоит благодарности» и удалился.

Хирн с трудом пытался сохранить спокойствие. «Какой хвастун! — думал он. — Какой лгун! У меня появилось непреодолимое желание проучить этого фанфарона».

Это желание усиливалось с каждой фразой, произносимой Пино, и наконец выросло в острую необходимость, которая завладела всем существом Хирна и не давала ему покоя. До отхода поезда оставалось еще около часа. Доктор осторожно прикрыл дверь, вышел из клуба через запасной выход, взял такси и помчался к своей вилле. Недалеко от нее он вышел.

— Скажите, где тут живет профессор Гарт? — спросил он шофера.

Тот оглянулся кругом и указал на дом, к которому была прибита дощечка с фамилией знаменитого врача.

— Спасибо! — сказал Хирн и исчез в воротах дома.

Когда автомобиль отъехал, Хирн вернулся на улицу и стал осторожно пробираться вдоль садовых решеток к своей вилле. Он открыл парадную дверь своим ключом. В прихожую доносились звуки музыки и громкого смеха. Он знал, что жена в театре до десяти часов вечера. Что же означали этот шум и музыка? Он тихо прокрался к дверям зала, откуда доносился шум, и обнаружил, челядь шумно праздновала его отъезд. Сначала он хотел войти в зал, но затем отдернул руку, готовую нажать на дверную ручку. «Один раз, — подумал он, — их можно простить. Тем более что я предпочитаю держать в своем доме веселую прислугу, чем ту, которая ходит с похоронными лицами. Пусть их веселье стоит мне даже самых дорогих вин из моего погреба! Кроме того, этот пир прекрасно подходит к моему плану».

Он решительно повернулся, поднялся по лестнице и скрылся в своей спальне, а там открыл один из огромных стенных шкафов, в которых хранились его одежда и белье, вынул оттуда картонку, заглянул в нее и поставил на место. То же самое он проделал с другой, с третьей, пока наконец не нашел того, что искал. Надпись на крышке картонки красноречиво говорила о ее содержимом — большими буквами на ней было написано «Костюмы для маскарада». Хирн поспешно снял крышку и начал рыться в целом ворохе костюмов, париков, фальшивых бород и шляп. Он вынул костюм апаша[9], выбрал подходящую бороду и кое-как засунул эти вещи в небольшую картонку. Все остальное он положил на место. Взяв картонку под мышку, Хирн отправился в свой кабинет.

У него оставалось мало времени. Он попробовал открыть один из верхних ящиков ножницами для разрезания бумаги — не получилось, пришлось воспользоваться ключом. Он достал свои бумаги из ящика и начал их разбрасывать. Затем снова стал ковырять ножницами и ножом для разрезания писем замок ящика, пока не появились следы «насильственного взлома». Уже собираясь уходить, он невольно взглянул на свои руки, затем на пол, и ему показалось, что на паркете и на письменном столе, к которым прикасались его руки и ноги, ясно видны его следы. Он провел по ним рукой, потом, так как следы не исчезали, взял подушку с дивана и вытер ею пол. Это было безумие, но следы явно выделялись на прежних местах, как на фотографической пластинке, освещенной солнечными лучами.

— Смешно! — сказал он и провел рукой по глазам. — Симулируешь грабеж, чтобы проучить жалкого хвастунишку, и вдруг переживаешь все психологические симптомы начинающего преступника!

Из плохо прикрытой картонки высовывалась кепка от костюма апаша. Хирн собирался получше спрятать ее, но что-то удерживало его, какое-то непонятное внутреннее сопротивление. Хирн не верил случайностям. Было разумнее положиться на свой инстинкт. Поэтому Хирн вытащил кепку, посмотрел на нее, хитро улыбнулся и небрежно бросил на лестнице.

Когда он пробирался вдоль дома к выходу в сад, то натолкнулся в темноте на открытое окно. Картонка упала на землю. Когда он нагнулся, чтобы поднять ее, до него ясно донесся шум и крики веселившейся прислуги. С молниеносной быстротой он сообразил, что есть какая-то связь между картонкой и окном. Он освободил крючки, прикрыл окно и с размаху ударил картонкой по стеклу. На каменные плиты прихожей с оглушительным звоном посыпались осколки.

В столовой перепуганная прислуга вскочила со своих мест. Раньше всех пришла в себя кокетливая камеристка Фифи. Она повернула голову к дверям, голова соседа сделала такое же движение, и вскоре все уставились на тяжелые дубовые двери. Но никто не двигался, никто не произнес ни слова. Наконец Фифи осторожно приблизилась к дверям. Остальные последовали за ней. И так же цепочкой вышли в коридор.

Хирн, который стоял в темноте и отчетливо видел эту странную процессию, выхватил из кармана шубы револьвер. Он выстрелил в воздух и увидел, как цепь заколебалась. Некоторые от испуга упали, другие опустились на колени. Фифи перекрестилась… Хирн быстро побежал по саду, перебежал улицу, сел в автомобиль и поехал в клуб. В клуб он попал тем же путем, которым и вышел оттуда. На этот раз он спокойно вошел в маленький зал, в котором Пино, окруженный своими друзьями, как раз заканчивал свой неправдоподобный рассказ.

Между тем прислуга доктора Хирна пришла в себя от испуга. Сначала они помогли друг другу встать, затем поднялись по лестнице наверх и осмотрели весь дом. Когда они попали в кабинет, то наперебой закричали: «Грабеж!» Затем стали беспомощно переглядываться. Наконец Фифи коснулась своим нежным пальчиком лба и, сложив губки бантиком, сказала:

— Я знаю, что делать!

Все повернулись к ней, и она продолжала:

— Господин хотел перед поездом заехать в клуб. Может быть, он еще там. Позвоним ему по телефону!

Она подошла к письменному столу, сняла трубку и защебетала в аппарат. Хирн между тем поспешно подошел к своим друзьям. Голос его звучал хрипло и неуверенно, когда он сказал:

— Друзья мои, я еду в Копенгаген и перед отъездом хотел еще раз пожать всем вам руку!

— Надолго едешь? — спросили его.

— Через неделю вернусь, — ответил Хирн.

Ему представили Пино, знаменитого сыщика. Хирн сощурил глаза и еще сильнее закутался в шубу.

— Очень рад, — сипло пробормотал он.

Пино, всецело поглощенный своим успехом, старался произвести впечатление на каждого. Он расправил плечи, откинул голову назад и едва взглянул на Хирна. В это время слуга позвал Хирна к телефону.

— Пойди ты! — попросил Хирн одного из своих друзей. — Вероятно, это какие-нибудь пустяки.

Хирн стоял спиной к Пино, когда его приятель в страшном волнении вбежал обратно в зал. Еще издали он закричал:

— Хирн! У тебя в доме побывали воры!

Хирн тут же изобразил отчаяние.

— Что же мне делать? — воскликнул он. — Наверно, они видели, как я уезжал из дома с чемоданами. Теперь во время моего отсутствия грабитель будет посещать мой дом каждый день.

Все призадумались.

— Вот если бы нашелся такой человек, который сумел бы справиться с этим негодяем! Но это должен быть мастер своего дела.

Все головы повернулись в сторону Пино, который при этих словах приосанился.

— К сожалению, наши сыщики именуют себя великими мастерами только на своих визитных карточках, — продолжал Хирн.

Пино это задело, и он воскликнул:

— Можете спокойно ехать! Через неделю вернетесь, и я предъявлю вам вора.

Хирн недоверчиво улыбнулся:

— Мне приятно это слышать, но я не верю.

Не только Пино, но и все члены клуба приняли слова Хирна, за оскорбление. Пино отступил на шаг и гордо произнес:

— Я никому себя не навязываю.

— Тогда пари! Кто хочет держать со мной пари? — воскликнул Хирн.

Тот самый господин, у которого во время рассказа Пино выпал из рук стакан с виски, торжественно заявил:

— Держу пари на сто пятьдесят тысяч марок, что Пино в течение недели задержит вора.

— Согласен! — сказал Хирн, и они ударили по рукам.

Затем Хирн поспешно удалился, оставив Пино и всю компанию в большом волнении. На этот раз Хирн вышел через парадный вход. Внизу его с нетерпением ожидал Петер.

— Через десять минут отходит поезд.

— Я знаю. — Хирн вскочил в автомобиль. — Пусть шофер гонит вовсю!

Автомобиль остановился у Штеттинского вокзала.

— Отправьте багаж в Копенгаген! — громко распорядился доктор и поспешил к кассе.

— Есть ли в поезде на Копенгаген вагоны третьего класса? — спросил он кассира.

— Нет.

— Тогда ты поедешь вторым классом! — крикнул он Петеру.

Петер удивился, что доктор Хирн против обыкновения говорит настолько громко, что окружающая публика обратила на них внимание.

— Да, чуть не забыл! — сказал он, заметив по дороге вокзального швейцара.

Он достал «вечное перо» и набросал телеграмму:

«Датскому пароходному обществу. Копенгаген. Заказываю на завтра парусную яхту. Направление — Ставангер.

Доктор Хирн».

Петер хотел сам сдать телеграмму, но Хирн обратился к швейцару.

— Может быть, вы будете так добры? — спросил он и протянул ему телеграмму. — Это будет стоить одну марку и восемьдесят пфеннигов. Вот вам три марки.

Швейцар поклонился и обещал тотчас же сдать телеграмму. Затем Хирн и Петер поднялись по лестнице и прошли через контроль.

— Где стоит поезд на Копенгаген? — спросил Хирн, хотя это было ясно написано на дощечке.

Служащий указал ему поезд.

— Спальный вагон, номер одиннадцать, место пятое! — крикнул доктор Хирн Петеру.

Петер, несший вещи Хирна, влез в вагон. Он хотел уже положить чемодан на место, как вдруг Хирн вплотную подошел к слуге и сказал коротко и решительно:

— Раздевайся!

— Как… что… я?

— Живо!

Петер удивленно и растерянно начал раздеваться, а Хирн продолжал:

— Ты поедешь без меня. И поедешь, под моим именем. Теперь вы доктор Хирн.

— Я… я… должен…

Не обращая внимания на растерянность Петера, Хирн открыл один из чемоданов, достал оттуда костюм и продолжал:

— Надевай!

Петер исполнил приказание и в крайнем изумлении натянул на себя брюки доктора Хирна. Затем Хирн подал ему пиджак и жилет.

— В Копенгагене ты наймешь себе лакея и будешь вести себя так, как обычно веду себя я. Мои чемоданы в твоем распоряжении.

Затем Хирн снял шубу и надел ее на Петера, который ничего не соображал.

— Как на тебя шили! — заметил Хирн.

— Я должен в этом…

— Посмотри, что у тебя в правом боковом кармане! — приказал Хирн.

Петер послушно вынул бумажник, который тут же протянул Хирну.

— Нет, бумажник остается у тебя! — решил Хирн. — Ты найдешь там все, что нужно. Из Копенгагена телеграфируй моей жене: «Остановился Метрополь отель, вернусь пятницу вечером 10 часов 32, Лэртский вокзал. Сердечный привет. Хирн». Это все.

Петер беспомощно кивнул.

— В день отъезда вы закажете в фирме «Конс и Ко» живого тюленя, которого тебе доставят в гостиницу. Тюленя ты сдашь в багаж на Берлин.

У Петера потемнело в глазах.

— Веди себя как благовоспитанный человек и окажись достойным моего имени! До пятницы вечером ты останешься в Копенгагене. В субботу вечером в десять часов тридцать две минуты я встречу тебя на вокзале. Если ты не вернешься вовремя или будешь по дороге делать глупости — уволю.

— Но я…

— Без возражений! Ешь и пей, что и сколько захочется, только не заводи по возможности никаких знакомств. В моем бумажнике ты найдешь четыре тысячи крон. Это больше того, что можно израсходовать за восемь дней.

Хирн быстро надел пальто Петера, высоко поднял воротник и надвинул на глаза его фуражку. Затем открыл дверь, подал Петеру руку и, крепко, пожав ее, громко сказал:

— Счастливого пути, доктор Хирн!

Он выскочил из вагона в тот момент, когда поезд тронулся. Хирн, не оглядываясь, направился к выходу из вокзала.

* * *

Между тем в гольф-клубе уже пили за победу Пино, в которой никто не сомневался. Вскоре знаменитый сыщик отбыл на виллу Хирна. Прислуга собралась в передней и ожидала возвращения доктора. Вместо него приехал Пино. Сначала к нему отнеслись с подозрением, но, когда стало ясно, что Пино — сыщик, слуги начали рассказывать, перебивая друг друга, историю нападения.

В конечном итоге Пино пришел к заключению, что тут было совершено не меньше десять различных ограблений — такими разными были показания свидетелей. Пино решил заняться уликами и начал с разбитого стекла. Так как Фифи утверждала, что стекло было выбито после грабежа, за мгновение до выстрела, то знатный криминалист Пино заподозрил фрейлейн Фифи в укрывательстве преступника. К несчастью, часть мужчины подтвердили показания Фифи.

Тогда Пино решил, что хорошенькая камеристка убедила сослуживцев в своей правоте с помощью женских чар или же все эти свидетели тоже принимали участие в заговоре. Пино выказал все свое искусство, спрашивал и переспрашивал, пока не запутал Фифи до того, что она стала отвечать неуверенно и под конец созналась, что, может быть, и ошибается. Таким образом, предположение, что преступник влез в разбитое окно, подтвердилось благодаря вещественным доказательствам и сбивчивым показаниям прислуги.

Большое значение имела кепка, которую внимательный взгляд Пино заметил среди осколков в непосредственной близости от окна. Но Пино не заслуживал бы титула короля сыщиков, если бы бросился необдуманно к этой находке и торжествующе поднял бы ее. Если возлюбленный Фифи действительно был преступником, то у нее было достаточно оснований попытаться спрятать головной убор, который мог бы выдать преступника.

— Поищем в соседней комнате, — сказал он. — А вы, фрейлен, — обратился он к Фифи, — останьтесь, пожалуйста, здесь и внимательно следите за окном. Как только заметите что-нибудь подозрительное, дайте мне знать.

Фифи сделала удивленное лицо.

— Почему именно я? — возразила она. — Я камеристка, а не сыщик, и у меня нет никакого желания подвергаться опасности.

Несколько комплиментов со стороны Пино изменили ее решение. Фифи от страха видела на стенах тени, которые пробегали мимо и казались безгранично высокими и тоненькими, но все-таки они должны были принадлежать живым существам. И вдруг в разбитом стекле отразилась кепка.

— Помогите! Караул! — громко закричала она.

Пино с прислугой стремительно вбежали в комнату.

— Что случилось? — спросил Пино и подошел к Фифи, которая широко открытыми глазами смотрела на злополучную кепку.

— Вот! Вот! — закричала она. — Он потерял ее.

— Кто? — спросил Пино.

— Один из мужчин, которые крались вдоль стен, пока я здесь сторожила.

— Вы уверены в этом?

— Да.

— Вы ясно видели этих мужчин?

Фифи кивнула.

— Куда же они делись?

Фифи повернула голову к лестнице.

— Мне кажется, наверх, — прошептала она.

Пино улыбнулся. Он не верил ни единому ее слову. Она лгала, чтобы обмануть его. Он поднял кепку, внимательно осмотрел ее и спрятал в карман. Затем зажег электричество, взял Фифи за руку и сказал:

— Ведите меня в комнату, где случилась кража. А вы, — обратился он к остальным, — подождите, пока я позову вас.

— Скажите, вы узнали бы преступника? — спросил Пино, поднимаясь с Фифи по лестнице.

Фифи отрицательно покачала головой.

— Даже если бы я пообещал вам большое вознаграждение?

Она не поняла.

— Очень большое вознаграждение! — продолжал он. — Таким образом, вы смогли бы когда-нибудь искупить это маленькое предательство.

— Я вас не понимаю, — растерялась Фифи.

— Вы притворяетесь.

Она удивленно взглянула на него. Пино отпустил ее руку и подошел к ней вплотную:

— Итак, дитя мое, где я найду его? — Он полез в карман и достал оттуда целую пачку банковских билетов. — Здесь две тысячи марок. Разве это вас не прельщает?

Фифи растерянно смотрела на него.

— Разве ваша любовь так велика? — продолжал он. — А если я пообещаю, что ему ничего не будет?

Что тогда? Мне лишь необходимо предъявить его доктору Хирну. А потом я ничего не имею против того, чтобы он бежал. Итак? — Он протянул ей деньги.

Теперь она поняла его.

— Что?! — громко закричала она и побежала вниз по лестнице, громко крича: — Фриц! Фриц! Иди скорее! Этот негодяй подозревает тебя!

И раньше, чем Пино успел последовать за ней, повар Фриц, а за ним и все остальные узнали от Фифи, невесты Фрица, какое нелепое предположение выдвинул Пино. Сыщик попытался разъяснить это недоразумение. Но любовь Фифи, гордость повара и единодушие всей челяди оказались сильнее, чем туманные и неопределенные объяснения Пино.

— Негодяй! — грозно кричали они.

— Он сам грабитель! — решила Фифи.

И все уже собирались наброситься на Пино с кулаками, но в этот момент внизу открылась входная дверь, и фрау Орта вошла в прихожую. Фифи поспешила рассказать хозяйке в нескольких словах все, что произошло. Пино представился. Фрау Орта была расстроена ограблением, но ничего не имела против неожиданного развлечения. Наоборот, она многого ждала от расследования. Орта сняла манто, и Пино последовал за ней на место преступления. Сыщик внимательным взором окинул комнату, выходы, пол и письменный стол.

— Вот так сюрприз! — воскликнула фрау Орта и хотела привести письменный стол в порядок.

— Не трогайте ничего! — приказал Пино. — Это все вещественные доказательства, — заявил он с важным видом. — Все, что преступник оставляет после себя, ведет к открытию не только мотива преступления.

Фрау Орта отступила на шаг от письменного стола.

— Если, например, грабитель выкрал только письма, а бумаги и ценности не тронул, то нужно искать преступника в совершенно других слоях общества. Вот тут, например, лежат нетронутыми бумажные деньги, а тут акция стоимостью в тысячу марок, между тем как здесь, в этой пачке писем, основательно порылись.

Фрау Орта смотрела на письменный стол.

— И какой же вывод, — спросила она, — делаете вы из того, что разбросаны частные письма?

— Очевидно, речь идет о каком-то любовном приключении, например, какой-нибудь обманутый муж хочет добыть доказательства измены своей жены.

— У моего мужа?! — воскликнула Орта возмущенно.

Пино указал на письменный стол и сказал:

— По всем признакам это так.

— Да, но это значит, что мой муж меня обманывает!

— На это я вам через несколько дней смогу дать точный ответ.

— Нет! — возразила фрау Орта решительно. — Я не нанимаю сыщиков для слежки за мужем.

— Я выслеживаю преступника. За сведения, которые я получаю попутно с моей работой, я не требую отдельного гонорара.

— Я не хочу! — воскликнула фрау Орта вне себя от гнева. — Все, что касается только нас, мы решаем наедине с моим мужем.

Но Пино совершенно не заметил, как разволновалась фрау Орта.

— Я сегодня же телеграфирую мужу. Ему, вероятно, известно, кто это сделал. И потому я попрошу вас не трудиться.

Пино покачал головой:

— Невозможно! Речь идет о серьезном преступлении. Грабитель, вероятно, унес с собой добычу, он был вооружен, даже стрелял…

— Это наше дело! — возразила госпожа Орта.

— Вы ошибаетесь, сударыня! Затронуты общественные интересы. Нужно вызвать полицию. Однако если вы не желаете огласки, то предоставьте это дело мне.

Фрау Орта поняла, что он прав.

— Допустим, вы правы и мой муж меня обманывает. Но где же доказательства…

Пино указал на акцию и на три кредитных билета и сказал внушительно:

— Прошу вас!

— Это не доказательства. И я не имею права вступать с вами в союз против моего мужа.

— Моя деятельность не направлена против вашего супруга. Моя задача состоит исключительно в том, чтобы установить личность преступника. Я буду считать свою цель достигнутой, когда предъявлю преступника вашему мужу.

Только тогда фрау Орта дала согласие. Одновременно она составила мужу телеграмму:

«Доктору Хирну. Поезд 32, спальный вагон. Вокзал Варнемюнде. Сыщик Пино предполагает, что ограбление произошло из ревности, чтобы кражей компрометирующих писем приобрести доказательства. Я верю тебе. Но, если ты разделяешь подозрения сыщика, убедительно прошу тебя тотчас же вернуться, чтобы без огласки утрясти личные дела и избежать неприятного вмешательства третьих лиц.

Мария».

Во время беседы с хозяйкой дома сыщик левой рукой небрежно постукивал по столу и вдруг почувствовал под пальцами песок и заметил следы, которые стал разглядывать.

— Какой дурак! — пробормотал он и с самоуверенной улыбкой измерил отпечаток рук, затем обшарил весь пол и обнаружил следы ног. — Новичок! — крикнул он фрау Орта. — Любитель! Потрудитесь взглянуть! — И он указал ей на свои находки. — Мы скоро его поймаем.

Измеряя следы ног на полу, он вспомнил противоречивые показания прислуги. «В конце концов, может быть, это все-таки кто-нибудь из них», — подумал он. Он сказал фрау Орта, что считает необходимым допросить всю прислугу. Фрау Орта вначале возмутилась и заявила, что ручается за каждого из своих слуг. И только когда Пино сказал, что полицейский допрос будет гораздо неприятнее, Орта решилась созвать прислугу.

— Дамы, прошу налево, мужчины — направо! — приказал Пино, как будто речь шла о танцах.

Они встали в два ряда друг против друга. Пино приказал:

— Пожалуйста, прошу дам показать руки ладонями вверх!

Пино сравнил длину руки каждой женщины с приготовленным им отпечатком руки и пальцев преступника и быстро обнаружил, что не только рука Фифи, которая носила перчатки номер шесть с половиной, но и огромные лапы пожилой кухарки были значительно меньше, чем нужно. То же самое произошло и с размером ноги.

— Дамы свободны! — скомандовал Пино и предпринял ту же процедуру с мужским персоналом.

Но ни одна рука и ни одна нога даже близко не соответствовала громадным следам преступника. Пино покачал головой и сказал с важным видом:

— Должно быть, это был великан!

На самом-то деле никакого великана не было и в помине. Был железный рыцарь, стоявший тихо в углу кабинета, — это его руку и ногу доктор Хирн использовал, чтобы оставить угрожающе огромные следы.

Но Пино это даже не могло прийти в голову. Он вытащил из кармана кепку и стал надевать ее каждому на голову. Она была очень маленькой и подошла только старому конюху, шестидесятилетнему робкому и болезненному человеку. Когда фуражка очутилась на его голове, он весь задрожал от страха и, упав на колени, начал клясться и уверять, что он ни в чем не виноват. Пино сделал серьезное лицо.

Тогда Фифи, всегда жалевшая старика, вышла вперед и обеспечила конюху алиби. Она честно рассказала о пирушке, на которой старик присутствовал от начала и до конца, и сослалась в качестве свидетелей на всю прислугу. Все одобрили ее невольное предательство, когда дело коснулось чести их товарища, и единодушно подтвердили показания Фифи. Фрау Орта, на которую все смотрели со страхом, сознавая свою вину, сделала строгое лицо, но затем сказала:

— Тем, что Фифи так храбро созналась во всем, она искупила вашу вину!

Пино в это время определился с внешностью преступника. Разыскать человека со сверхъестественно большими конечностями и головой ребенка не представляло никакого труда такому профессионалу, как Пино.

* * *

Хирн на вокзале сел в автомобиль и назвал шоферу улицу в северной части Берлина. В автомобиле он сменил свою одежду на костюм апаша, который производил впечатление настоящего, а не карнавального. Оставив на сиденье деньги за проезд, он выждал удобный момент и незаметно выскочил из автомобиля.

Приняв вид босяка, в подлинности которого никто не усомнился бы, он обошел доходные дома в поисках меблированной комнаты. Наконец он нашел подходящую на четвертом этаже одного пятиэтажного дома и нанял ее за пять марок в неделю. В ванной он наклеил себе усы и бороду и с радостью убедился, что утратил всякое сходство с доктором Хирном.

Хирн решил установить слежку за Пино и постараться навести его на ложный след. Из ближайшего почтового отделения он позвонил по телефону в контору Пино и потребовал сыщика для переговоров по важному делу. Он не удовлетворился ответом, что Пино занят расследованием уголовного дела и потому не может уделить ему ни минуты времени.

— Мое дело важнее! — крикнул он в трубку.

— Как вы можете судить об этом, когда вам совершенно неизвестно, о чем идет речь?

— Ах, ерунда! Наверняка, какая-нибудь глупейшая брачная канитель. А тут идет речь о миллионах!

— Вот как? — последовал ответ в совершенно другом тоне. — В таком случае я попытаюсь связаться с господином Пино по телефону.

— От этого мне не легче, если вы не знаете, где он, и станете звонить по телефону во все концы света.

— Простите, — любезно ответил служащий, — конечно, я знаю, где его искать. Он сейчас находится на вилле доктора Хирна.

— Это меня мало интересует. Если он в течение получаса не сумеет выехать в Будапешт, чтобы раскрыть крупный банковский подлог, он мне вообще не нужен.

— Вы говорите, что речь идет о миллионах?

— Именно это он и должен выяснить. Возможно, что и меньше. Во всяком случае он может на этом деле заработать десять тысяч марок.

Тон служащего опять изменился.

— Это нас мало интересует! — сказал он высокомерно и повесил трубку, не спросив даже, кто звонит.

Хирн улыбнулся и подумал: «Осел!» Не выдав себя, он узнал, где сейчас находится Пино. Он поехал на свою виллу и спрятался так, что мог наблюдать за всеми, кто входит и выходит.

Между тем Пино с помощью фрау Орта закончил осмотр на вилле Хирна.

— Вы ведь уже не совсем уверены, что речь идет о любовном приключении? — спросила фрау Орта.

Пино, который не хотел терять поддержку фрау Орта, пожал плечами:

— Через два дня мы это выясним. А пока я советую запросить у вашего супруга, хранил ли он в письменном столе деньги и ценные бумаги.

И Орта послала вторую телеграмму вслед за первой:

«Телеграфируй, хранил ли в письменном столе деньги и ценности. Мария».

Держа эту телеграмму в руке, Пино далеко за полночь покинул виллу доктора Хирна. Хирн последовал за Пино. Отправив телеграмму, Пино двинулся к северной части города. Там он спустился в один из многочисленных погребков, излюбленное место сборища преступников и отбросов общества. Из этого Хирн заключил, что его не подозревают в имитации преступления. Из первого погребка Пино перешел во второй. Хирн расхохотался при мысли, что Пино будет чем заняться всю неделю: в Берлине много таких погребков.

Однако Хирн вскоре и сам спустился в один из них. Его мучила жажда, а внешний вид не располагал к посещению ресторана. Он уселся за свободный столик, посмотрел, что пьют другие, и заказал себе бокал пива. У соседнего столика сидела компания подозрительных мужчин и женщин; они играли в кости, громко кричали и стучали кулаками по столу. Одна из женщин сделала удивленное лицо, взглянув в сторону нового посетителя, и толкнула локтем соседа. Тот оглянулся на Хирна и нахально уставился на его руки. Хирн, который был неглуп и при своем превращении в босяка предусмотрительно снял кольца, с удивлением взглянул на свои руки, не понимая, что могло поразить его соседей. Один из парней поднял свой стакан и насмешливо крикнул ему:

— Да здравствует груд!

Только тогда Хирн понял, в чем дело. Он сравнил свои белые, холеные руки с руками остальных, смутился и спрятал их под стол. Все шумно расхохотались, а тот верзила, который заговорил раньше всех, сказал:

— Они у тебя скоро загрубеют.

Затем высокий парень встал, подошел к Хирну и предложил ему присесть к их столу. У Хирна не было причины отказываться, и он пересел к ним. В это время дверь кабачка открылась, и кто-то начал спускаться по лестнице. Вначале были видны только лакированные ботинки.

— Пино! — невольно прошептал Хирн.

Он спрятал руки и ноги под стол, сгорбил спину и наклонил голову к столу.

— Кто такой? — шепотом спросили остальные.

— Я его знаю: это сыщик! — ответил высокий.

— Хитрый?

— Да, но мы еще хитрее.

Пино подошел к барной стойке, вынул из кармана рисунок и спросил хозяина кабачка, не бывает ли у него человек, похожий на этот рисунок, на котором был изображен мужчина с неимоверно большими ногами и руками и с маленькой головой.

Хозяин поклялся всем святым, что такой страшный урод еще никогда не переступал порога его погребка и, пока он будет здесь хозяином, никогда и не переступит. Но Пино был неумолим. Он сравнивал каждого посетителя кабачка со своим рисунком. Наконец его взгляд остановился на компании Хирна. Внимание сыщика привлек высокий.

«Черт возьми! — подумал Пино. — Возможно, это он!»

«Я, кажется, недооценил его!» — подумал Хирн, решив, что Пино ищет именно его. Он уже начал жалеть, что не уехал в Копенгаген.

— Кто этот человек? — спросил Пино хозяина и указал на высокого парня, всецело поглощенного созерцанием кошелька Хирна.

Хозяин пожал плечами и сказал:

— Не знаю.

— Как его зовут?

— Его называют Великаном.

— Это его фамилия?

— Не знаю.

Хирн между тем заплатил за всю компанию, встал и подал всем руку.

— Я пойду с тобой, — сказал Великан, почувствовавший вдруг прилив симпатии к Хирну при виде его туго набитого кошелька.

Они вышли из погребка в сопровождении еще нескольких посетителей, которым присутствие Пино было не особенно приятно, и пошли вдоль ряда домов по направлению к вокзалу. У ближайшего перекрестка Великан сказал:

— Этот негодяй следит за нами.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую.

— Ты прав, — сказал Хирн, оглянувшись.

— Разойдемся в разные стороны, — предложил Великан и вскочил в проезжавший мимо трамвай.

В этот момент Пино окликнул Хирна:

— Эй, вы! Подождите минутку.

Ничего не оставалось делать, как остановиться. Пино небрежно поклонился и спросил:

— Скажите, кто этот человек?

Хирн решил, что Пино разыгрывает его, пожал плечами и ответил:

— Понятия не имею.

— Ну-ну! Вы же должны знать человека, с которым каждый вечер встречаетесь в кабачке.

— Кто вам сказал, что я каждый вечер…

— Я знаю! — отрезал Пино.

— Вы много раз видели, как я сидел с ним вместе?

— Да.

Хирн с удивлением убедился, что Пино абсолютно не догадывается, кто перед ним.

— Тогда спросите его самого.

Пино полез в карман, протянул ему пять марок, сощурил глаза и произнес:

— Ну?

Хирн невольно улыбнулся, однако, чтобы не выдать себя, быстро потянулся к протянутой купюре, но Пино моментально зажал деньги в кулак.

— Сначала имя! Будете говорить? — спросил он и указал на полицейского, который стоял около дома на углу Линейной улицы.

Хирн демонстративно съежился.

— Ага! Значит, совесть не совсем чиста! Может быть, принимали участие в ограблении?

Хирн сделал глупейшее лицо и взглянул на сыщика. Пино улыбнулся и добродушно похлопал Хирна по плечу:

— Ну, дружище, скоро ли ты заговоришь?

Хирн прикинулся испуганным и таинственно произнес:

— Его зовут Великаном.

— Где он живет?

— Он мне говорил, что ночует на Палисадной улице, дом сто тре, во дворе, третья лестница налево, четвертый этаж.

Пино повторил адрес.

— Но, — продолжал Хирн и пожал плечами, — положиться на это нельзя. Великан — большой обманщик.

Пино, на которого Хирн произвел хорошее впечатление, поблагодарил его и пошел своей дорогой. Хирн, измученный тревогой и событиями дня, отправился на свою новую квартиру. Но уже в подъезде, столкнувшись с подозрительными личностями, принял неожиданное решение:

— Я буду ночевать у себя дома!

* * *

В первые часы неожиданного путешествия Петер пытался освоиться со своим новым положением. Он легко и быстро изменил облик, но с внутренним миром было сложнее. В тесном купе он упражнялся в воспроизведении походки и жестов Хирна и вскоре убедился, что ничего не выходит. Поэтому он решил разыгрывать разбогатевшего Петера с утонченными манерами.

Поезд остановился в Варнемюнде. Петер слышал, как проводник объявил название станции, затем раздался стук беспрерывно хлопающих дверей, и где-то вдали прозвучал мужской голос, выкрикивавший что-то непонятное. Петер натянул одеяло и равнодушно повернулся к стене. Какое ему теперь дело до всего? Он едет в первом классе, и никто не имеет права мешать ему. Но вот Петеру показалось, что кто-то бежит по коридору спального вагона и повторяет одну и ту же фамилию. Он прислушался и различил: «Доктор Хирн».

— Хирн! — повторил он и вскочил. — Ведь это я!

Он открыл двери, высунул голову в коридор и крикнул:

— Здесь!

Разносчик телеграмм спросил:

— Вы доктор Хирн?

— Да! — ответил Петер.

Ему вручили две телеграммы, с которыми он скрылся в своем купе. Петер узнал адреса, и ему стало не по себе. «Открыть или нет? — подумал он. — Ну их! Приятного в них, видимо, мало!»

Он залез в постель, положил нераспечатанные телеграммы под подушку и потушил свет. В этот момент постучали в дверь. Он вскочил. Разносчик телеграмм открыл дверь и вошел в купе.

— У нас осталось две минуты, господин! — воскликнул он.

— То есть?

— Да ведь телеграммы с оплаченным ответом, — сердито сказал разносчик телеграмм.

— Телеграммы? Ах да, верно! — Он порылся под подушкой и вытащил оттуда смятые телеграммы.

— Да распечатайте их наконец! — поторопил его телеграфист.

— Вы советуете? — ответил Петер.

А телеграфист подумал: «Этот господин, верно, не в своем уме».

Петер со страхом открыл и прочел обе:

«Доктору Хирну. Поезд 32, спальный вагон. Вокзал Варнемюнде. Сыщик Пино предполагает, что ограбление произошло из ревности, чтобы кражей компрометирующих писем приобрести доказательства. Я верю тебе. Но, если ты разделяешь подозрения сыщика, убедительно прошу тебя тотчас же вернуться, чтобы без огласки утрясти личные дела и избежать неприятного вмешательства третьих лиц.

Мария».

Петер не понял ни единого слова. Он поспешно вскрыл вторую телеграмму в надежде найти в ней разъяснение.

«Телеграфируй, хранил ли в письменном столе деньги и ценности.

Мария».

«Что сделал бы в подобном случае доктор Хирн?» — спросил себя Петер. И решил, что тот не позволил бы таким пустякам испортить приятное путешествие. И он написал в ответ:

«Все вопиющее идиотство. Оставьте меня в покое. В письменном столе лежат миллионы. Ничего не трогайте. Привет.

Доктор Хирн».

Между тем Хирн добрался до своего дома, он осторожно открыл дверь и прокрался в свою комнату. Орта спала в соседней комнате, отделенной от его спальни только ванной. В первый момент у него было сильное желание броситься к крепко спавшей Орта и заключить ее в свои объятия. Но потом он опомнился и вернулся в свою комнату. Хирн разобрал постель, завел будильник, положил его под подушку и лег спать.

В это время Пино искал Великана. Палисадной улице, казалось, не было конца. После утомительной прогулки он наконец добрался до дома, названного Хирном. Над входными дверьми здания красовалась надпись «Городская богадельня». Пино удивился и дернул звонок. Потом позвонил вторично. Никто не отозвался. Тогда он стал стучать кулаками в дверь. В окне первого этажа появился свет, вслед за этим зажглись огни еще в нескольких окнах.

— Эй, послушайте! — крикнул Пино.

В это мгновение поднялись занавески, и во всех окнах появились растрепанные, заспанные старухи в ночных чепцах. Пино показалось, что он стоит перед воротами ада. В ужасе он пал на колени и, закрыв лицо руками, завопил не своим голосом:

— Пресвятая Мария и Иосиф, помогите!

Окна распахнулись, и тонкие высохшие, как палки руки обрушили на сыщика потоки холодной жидкости. Собравшись с последними силами, Пино поднялся и убежал.

Хирн еще спал, когда раздался звонок у садовой калитки. Он проснулся и, увидев на стуле одежду бродяги, испугался не на шутку. Вспомнив все, доктор поспешно вскочил, бросился к окну, поднял штору и увидел, как почтальон вручил слуге телеграмму, которую тот отнес в комнату камеристки Фифи. Фифи встала с постели, надела свои прозрачные чулочки и пару шелковых туфелек, принадлежавших прежде фрау Орта, накинула легкий цветной капор и отправилась в спальню своей хозяйки. Хирн прокрался в ванную как раз в ту минуту, когда Орта сказала: «Войдите!» Фифи вошла в комнату, Орта вскрыла телеграмму и громко воскликнула:

— Боже мой!

— Что случилось? — Фифи затрепетала.

Фрау Орта прочла телеграмму вслух:

«Все вопиющее идиотство. Оставьте меня в покое. В письменном столе лежат миллионы. Ничего не трогайте.

Доктор Хирн».

— Боже мой! — воскликнула теперь и Фифи.

А Орта спрыгнула с постели и простонала:

— Он лишился рассудка!

Хирн начал догадываться, в чем дело. «Кто знает, о чем она телеграфировала Петеру? — подумал он. — Во всяком случае, он не дурак и сумеет выпутаться».

— Мой пеньюар! — с дрожью в голосе приказала фрау Орта.

Затем он услышал, как она сняла телефонную трубку и потребовала: «Лютцов, номер 1162». Это был номер телефона Пино, знаменитого сыщика.

Пино полчаса назад вернулся домой обессиленный, верная экономка поспешно уложила его в постель, дала выпить рюмку разогретого коньяку. Но только он закрыл глаза и намеревался заснуть, как затрещал телефон. Сыщик сердито крикнул:

— Алло!

Фрау Орта прочитала ему телеграмму своего мужа. Слово «миллионы» подействовали на Пино как удар электрического ток. Он так громко заревел: «Иду!» — что фрау Орта услышала бы его и без телефона. На этот крик вбежала экономка.

— Не ходите! — стала она его умолять. — Не ходите, ведь еще темно на улице. Вы простудитесь насмерть!

— Речь идет о миллионах. — Пино начал одеваться.

Хирн в это время поспешно приводил в порядок комнату. Затем он надвинул фуражку налицо, поднял воротник и повернулся к двери. Он уже взялся за ручку, когда внизу раздался гудок автомобиля. Хирн подбежал к окну. Перед виллой автомобиль остановился. Оттуда вылез Пино и быстрыми шагами направился к дому. Чтобы не столкнуться с Пино, Хирну нужно было пройти через кабинет. В полумраке он наткнулся на одного из рыцарей. Тот с оглушительным грохотом упал на пол. Пино вбежал в кабинет одновременно с фрау Орта.

— Господи! Что тут опять произошло?

— Это мы сейчас установим, — сказал Пино.

На полу во весь рост лежал рыцарь. Зрелище производило жуткое впечатление. Пино уставился на безжизненного колосса. Фрау Орта в страхе прижалась к стене. Пино протянул вперед руку и, указав на конечности рыцаря, полез в карман за рисунком.

— Они подходят по величине! — с ужасом воскликнул он и отодвинулся от железного рыцаря.

Фрау Орта стало плохо.

— Это привидение! — пробормотала она.

Пино кивнул.

— Да, — сказал он, затем достал револьвер и приблизился к рыцарю.

Орта в ужасе отвернулась. Пино ощупал железного колосса, держа револьвер у его груди. Рыцарь не шевелился. Пино набрался храбрости и просунул руку в доспехи.

— Да он пустой! — воскликнул Пино.

— Боже милосердный! — отозвалась фрау Орта.

Пино спрятал револьвер. На лице у него опять появилась уверенная улыбка, и он сказал:

— Я надеюсь, что вы не испугались этой куклы?

— Вы понимаете, что тут происходит? — В ее тоне прозвучал ответ на вопрос Пино.

— Разумеется! — ответил он. — Нет ничего проще. Все обстоит точно так, как я предполагал с самого начала. Преступник, который думает, что никто еще не напал на его след, вернулся сегодня сюда, чтобы забрать остальную добычу. Когда он услышал мои шаги, он спрятался в доспехи рыцаря и потом воспользовался первым удобным случаем, чтобы улизнуть.

— Хорошо! — молвила фрау Орта. — А если он вернется сегодня ночью?

— Тогда он столкнется со мной.

— Вы хотите устроить здесь засаду?

Пино поклонился.

— Если разрешите! — сказал он вежливо. — Возможно, уже завтра я постараюсь найти вам вора.

Хирн незаметно выбрался из дома и очутился на улице. Он решил прогуляться и к полудню снова пришел в кабачок. Великан сидел на своем обычном месте. Он осведомился, к какому результату привело преследование Пино, потом достал из кармана газету, в которой сообщались все подробности вчерашнего ограбления на вилле доктора Хирна.

— Пино — специалист по таким вещам, — добавил он.

— Ты думаешь, он подозревает тебя? — спросил Хирн.

— Возможно.

— Разве это действительно был ты?

Великан ухмыльнулся и сказал:

— Хитрец!

— Почему? — спросил Хирн.

— Тогда я должен был бы вместе с тобой обделать это дельце.

Хирн испугался. Великан спросил:

— Ты думаешь, я сяду за стол с первым встречным, не зная даже, с кем имею дело?

— Не думаешь же ты, что я…

— Конечно, думаю. Мы с тобой еще поговорим об этом, но сначала выпьем. Этих двух кружек пива, — добавил он, указывая на стол, — будет мало.

— Как же ты догадался? — спросил Хирн с изумлением.

— Если тут кто-нибудь появляется, то это либо переодетый сыщик, либо новичок. Ну, а что ты не сыщик, это мы сразу увидели.

— Да? Как же?

Великан снова ухмыльнулся.

— Во-первых, ты был бы назойливее, не заставлял бы просить себя. Кроме того, ты проявил бы больше любопытства. К тому же ты старался бы говорить с нами нашим языком, чтобы мы подумали, будто ты один из наших.

Хирн удивился, как логично рассуждал Великан.

— А почему же ты думаешь, — и при этом Хирн указал на газету, — что я замешан в этом деле?

— Да потому, что ты впервые появился тут как раз в тот день, а раньше тебя здесь ни один человек не видел, и денег у тебя уйма.

— Ну, это еще не доказательство!

— Правильно! — согласился Великан. — Это только подозрения, а доказательства другие.

— Какие же?

Великан улыбнулся, затем покачал головой и сказал:

— Нет! Когда ты будешь работать со мной в команде, я посвящу тебя в суть дела, а раньше — ни за что!

Человек, сидевший напротив них, подал ему знак. Великан оглянулся, Хирн тоже повернул голову. В дверях стоял бледный и невыспавшийся Пино. Великан решил уйти.

— Останься! — сказал Хирн. — Он, Наверно, ищет вора, укравшего миллионы. А раз это не ты…

Пино подошел к столу.

— Разрешите? — спросил он.

— Ничего не имею против, — ответил Великан.

Хирн промолчал. Пино сел и развернул газету.

— Ну, приятель, — молвил Великан, — как делишки?

Пино сделал вид, что не понимает намека. Великан указал на рисунок преступника, который Пино положил рядом с собой, и сказал:

— Хорошо бы такого поймать! А?

Пино тем временем разглядывал руки Великана и его фуражку. Затем сыщик якобы нечаянно уронил сигару, и, поднимая ее, оценил размер ноги Великана. На лице его отразилось разочарование. Великан ухмыльнулся.

— Что это вы снимаете с меня мерки? — спросил он. — Напрасно, только теряете драгоценное время. С этим делом я не имею ничего общего. Если это вас так беспокоит, то у меня есть алиби.

— Не нужно! — сказал Пино и заказал три кружки пива. — Я уже видел следы этого молодца. Это не вы!

— Очень рад.

— Но вы оба можете заработать деньги, если согласитесь помочь мне.

Хирн покачал головой, а Великан сказал:

— Послушаем.

— Даю тысячу.

Хирн спросил:

— На двоих?

— Да.

Хирн покачал головой и потребовал две тысячи. Пино согласился, и они ударили по рукам. Пино рассказал своим новым помощникам все подробности ограбления и продемонстрировал рисунок, на котором были изображены следы преступника.

— Думаю поймать его еще до вечера! — воскликнул Великан.

Его усердие обрадовало Пино, а Хирн подумал, что этот парень может принести немало хлопот. Пино заплатил за выпитое и сказал:

— А теперь я отвезу вас на виллу и все покажу! Но если после осмотра исчезнет хоть камешек из цветочного горшка, вас ждет тюрьма.

— За кого вы нас принимаете? — состроил честную рожу Великан.

Хирн опасался показаться на глаза прислуги, которая отлично знала его голос, манеру говорить, походку и движения и размышлял о создавшемся положении. Насчет Марии Орта он был спокоен — в это утро она была на репетиции. И он решил избежать ненужной встречи.

— Следите за прислугой, — сказал Хирн. — Не исключено, что кто-нибудь из них — соучастник преступления. Думаю, было бы хорошо, чтобы один из нас остался сторожить на улице — вдруг кто-то надумает бежать. Пино одобрил это предложение. Так Хирн остался на улице. Когда после осмотра виллы Пино с помощником вышли наружу, Великан спросил:

— Почему на садовых дорожках не видны следы этих гигантских ног?

— Наверно, — предположил Хирн, — дорожки уже сто раз подмели.

Пино едва держался на ногах от усталости, только поэтому он решил отправиться домой и предложил помощникам встретиться в кабачке на следующий день в двенадцати часам дня.

— Надеюсь, что к этому времени вы уже нападете на преступника.

— Это зависит от вас, — ответил Хирн.

— Каким образом? — спросил Пино.

— Если дадите аванс.

«Вот это номер!» — подумал Великан.

Пино не раздумывая дал каждому из них по двадцать марок. Хирн сделал недовольное лицо, но Великан похлопал его по плечу и сказал:

— Брось, эти-то деньги от нас не уйдут.

Пино отдыхал целый день. Он был уверен, что вора неминуемо потянет и в эту ночь на место преступления, ведь в доме оставалось еще много чего ценного. Когда наступил вечер, Пино направился на виллу Хирна. Фрау Орта встретила его.

— Вы не можете себе представить, как меня успокаивает сама только мысль, — сказала она, — что вы проведете здесь ночь.

Пино поклонился: он был польщен. Орта указала ему на кушетку в кабинете, которую она велела приготовить. Пино улыбнулся.

— К сожалению, я должен отказаться от столь соблазнительного ложа.

— Что это значит? — нервно спросила фрау Орта. — Ведь вы же мне сказали, что будете ночевать здесь?

— Разумеется, но только не здесь!

— А где же?

Он указал на одного из стоявших рыцарей.

— В этих доспехах?

— Да! — Пино влез в доспехи и заявил: — Тут я простою всю ночь и дождусь его прихода.

— Вы вспотеете! Вы упадете!

— Нет! — ответил он и опустил забрало. — Спокойной ночи!

Между тем Хирн, как и в предыдущий вечер, поднялся в свою меблированную комнатку на четвертом этаже и начал уговаривал себя лечь в кровать. Он побрызгал белье одеколоном. Он пытался представить себе, что это его родная кровать, закрыл глаза и приготовился к прыжку. Но какая-то непонятная сила удерживала его, он стоял перед кроватью, как непокорная лошадь перед препятствием. Хирн снова открыл глаза и содрогнулся. Затем повернулся, надел пиджак и, следуя инстинкту, поспешил на свою виллу.

Пино уже два часа стоял в доспехах, обливаясь потом, и прислушивался к каждому шороху, как гончая собака. Но он чувствовал, как с каждой минутой теряет силы. «Я буду здесь стоять и выжидать!» — уговаривал он себя, когда последние силы грозили изменить ему. Но это не помогло. Он даже не услышал, как Хирн прокрался по коридору в свою комнату, поспешно разделся и лег в постель. Но какое-то непонятное волнение заставило его вскочить на ноги. Он любовно посмотрел на дверь, за которой спала Орта. Тоска по Марии одержала победу над усталостью. Он нажал ручку ее двери. Раздался неприятный скрип, дверь была заперта.

В это время рыцарь открыл забрало и прислушался. Он только что ясно слышал, как в соседней комнате двигался человек. Осторожно он сошел со своего пьедестала, но несмазанные члены предательски заскрипели на весь дом. Хирн отпустил ручку двери. Она с шумом отскочила наверх. Рыцарь побежал к этой двери, но Хирн успел закрыть задвижку. В эту же минуту рыцарь застучал железным кулаком и закричал:

— Открывайте!

Хирн схватил кепку, выбежал в коридор и скрылся. Наверху рыцарь уже выламывал дверь мечом. Пино, вбежав в комнату, рассекал мечом воздух, сражаясь с воображаемым преступником. Однако комната была пуста, только дверь в коридор осталась предательски открытой. Прислуга в одном ночном белье сбежалась на шум, обнаружила рыцаря, повалила его на пол и начала избивать его. Только когда на пороге появилась фрау Орта, слуги отпустили свою жертву. Пино вытащили из помятых доспехов; раненого, оборванного сыщика уложили на диван, перевязали и начали утешать.

* * *

Между тем Хирн выбрался на улицу и скрылся в одной из близлежащих аллей Тиргартена. Он сделал несколько шагов, потом остановился и задумался. Бряцание рыцарских доспехов было хорошо знакомо Хирну, и он догадывался, чья железная рука стучала в дверь и добивалась, чтобы ее открыли. Очевидно, Пино влез в рыцарские доспехи, чтобы на месте преступления поймать вора, которого он подозревал в одном из лакеев. Хирн невольно расхохотался при этой мысли, но в этот момент вспомнил, что впопыхах не успел застелить постель. Он испугался: это могло возбудить подозрения против него. Надо во что бы то ни стало отвести подозрение от себя, пока сыщик не успел укрепиться в нем.

Хирн побежал на соседнюю улицу и купил носовой платок с инициалами М. Л. Блестящая мысль пришла ему в голову, когда он увидел эти буквы. Потом он вернулся в парк, вывалял платок в земле и положил в карман.

Тем временем Пино пришел в себя, приподнялся, осмотрелся в спальне доктора и заметил смятую постель. Он постучался к госпоже Орте и попросил ее выйти.

— Чья это кровать?

— Моего мужа.

— А кто спал в ней сегодня ночью?

— Я думала, что вы, — ответила она.

— Нет! — сказал Пино. — Расскажите, как привык спать ваш муж?

При этом он указал на верхнюю подушку. Один из концов ее был загнут, и на нем ясно выделялся отпечаток головы.

— Я никогда на это не обращала внимания, — сказала фрау Орта, — но я почти уверена, что это именно так.

Пино улыбнулся и указал на одеяло, отброшенное налево.

— Ваш супруг обычно встает с постели с правой стороны?

Фрау Орта опять на мгновение задумалась, потом кивнула и сказала:

— Да!

— Это очень странно, так как ночной столик стоит слева от кровати.

— Совершенно верно, — ответила Орта, — но я не совсем понимаю. Ведь вы не предполагаете, что…

Пино нагнулся и поднял окурок папиросы. Не меняя своего тона, сказал:

— Будьте так добры, принесите мне коробку с папиросами, которые обычно курит ваш супруг.

Фрау Орта машинально повиновалась. Она пошла в соседнюю комнату и вернулась обратно с коробкой. Между тем Пино с большим трудом разобрал по окурку фирму и название папирос.

— Что написано на крышке? — спросил он. — Может быть, «Абдуллах», «Леди Гамильтон»?

Госпожа Орта от испуга уронила коробку на пол, и Пино решил:

— Значит, так и есть.

— Ради бога! — воскликнула фрау Орта. — Надеюсь, вы не думаете, что мой муж совершил кражу со взломом в собственном доме?!

Пино пожал плечами, указал на подушку, одеяло и папиросы и сказал:

— По всем признакам это вполне вероятно!

— Да ведь это безумие! — воскликнула фрау Орта и приказала своей камеристке Фифи, которая все время подслушивала за дверью и потому тотчас же после звонка вошла в комнату, принести из столовой утреннюю почту.

В это время Пино обыскивал комнату. Он вынул из платяного шкафа шляпу Хирна, измерил ее величину, сравнил с оттиском на подушке и улыбнулся. Он был убежден, что уже выиграл пари.

Фифи принесла почту. Среди писем не было письма от Хирна, но сверху лежала телеграмма, которую фрау Орта поспешно распечатала. Содержание телеграммы было следующим:

«Копенгаген,

1.11.17 г.

7 часов 50 минут утра.

Остановился Метрополь-отель, вернусь пятницу вечером 10 часов 32, Лэртский вокзал.

Сердечный привет.

Хирн».

Она передала сыщику телеграмму и сказала с язвительной иронией:

— Судя по этому, вы вряд ли напали на настоящий след, господин Пино.

Тот изумился, внимательно осмотрел телеграмму и убедился в ее подлинности.

— Совершенно непонятно, — пробормотал он.

— Как вы это объясните? — спросила госпожа Орта.

У Пино был довольно глупый вид, когда он сказал:

— Сейчас не могу всего объяснить, но постараюсь найти разгадку.

Когда Пино очутился на улице, до его слуха донесся громкий свист. Он обернулся и увидел Хирна, который прятался за деревом и подавал ему какие-то таинственные знаки. Пино подошел к Хирну.

— Полчаса назад какой-то незнакомец перелез через забор. Я последовал за ним, но он вскочил в трамвай, который шел по направлению к Тегелю.

— Как он выглядит? — взволнованно спросил Пино.

И Хирн описал наружность незнакомца, стараясь изобразить его совершенно непохожим на себя.

— Он среднего роста, стройный и худой? — спросил Пино, и Хирн ответил:

— Напротив, он маленький, толстенький, кругленький.

— Бритый?

— Нет, у него борода такая, как у меня, и темные очки. Но это, вероятно, уловка и обман. Я не могу ручаться, что борода не фальшивая.

Мысли Пино совсем спутались.

— Вы видели, как он вышел из дома? Был ли у него ключ? Запер ли он входную дверь за собой?

— Он вылез из окна нижнего этажа, а затем, — Хирн протянул ему носовой платок, — потерял эту тряпицу, когда вскочил в трамвай.

Пино жадно схватил платочек.

— Да тут есть монограмма! — сказал он.

— Может быть, это наведет нас на его след, — предположил Хирн.

«Да, если метка окажется „В. X.!“» — подумал Пино и совсем тихо произнес: «Вольдемар Хирн», но в эту же минуту убедился, что в углу платочка стоят буквы «М. Л.».

— Знаете ли вы человека с подобным именем?

Хирн сделал вид, что припоминает что-то, затем неожиданно воскликнул:

— Мартин Люкс.

— Кто это?

— Укротитель зверей из цирка Саррасани. Этот тип, обладает феноменальной силой.

— Может быть, это был он?

Хирн сделал вид, что размышляет.

— Вряд ли. Он шел сгорбившись, а Люкс всегда ходит прямо.

— Может быть, он только делал вид, что горбится?

— Возможно. Но Люкс совершенно лысый и не носит очков. А мне бросилось в глаза, что у того человека были удивительно длинные волосы.

— Это мог быть и парик, а очки он мог надеть для того, чтобы его не узнали.

Хирн кивнул головой и сказал:

— Я преклоняюсь перед вашей проницательностью.

Пино самодовольно улыбнулся. Потом он спросил:

— Как разыскать этого человека?

— Нет, это, Наверно, не он! — сказал вдруг уверенно Хирн.

— Да почему же?

— Потому что Саррасани переехал со своим цирком уже больше недели в Грейфсвальд.

— А трамвай, которым он уехал, шел на Тегель?

— Да.

— Значит, он проходит мимо Штеттинского вокзала?

— Как будто.

— А оттуда поезд отходит на Грейфсвальд.

Хирн сделал изумленное лицо:

— А ведь и в самом деле!

— Он успеет вернуться туда к началу представления.

— Вы совершенно правы.

Пино вынул из кармана расписание поездов и прочел, что следующий поезд на Грейфсвальд уходит через час. Он сел в автомобиль и крикнул Хирну:

— Ну, скорее!

Хирн тоже вскочил в автомобиль.

— На Штеттинский вокзал! — крикнул Пино шоферу.

По дороге он отдал нужные указания:

— Вы незаметно пройдете взад-вперед по перрону, а я буду следовать за вами на некотором расстоянии.

Как только увидите этого человека, подойдете к нему и попросите у него огня. После этого вы свободны.

— А если его не будет на перроне?

— Тогда вы обыщете поезд. А я все время буду следовать за вами по пятам. Кроме того, вы убедитесь, не заперт ли какой-нибудь туалет в поезде.

— У вас можно многому научиться, — сказал Хирн.

— Это не входит в мои намерения, — сухо возразил Пино.

— А я все-таки постараюсь оказаться достойным учеником.

— Вы бы лучше переменили свой образ жизни.

— Обещаю, что снова начну вести честный образ жизни в тот день, когда разъяснится история этого ограбления и я получу обещанное вознаграждение.

— Лучше всего было бы, если бы вы воспользовались познаниями в этой области и поступили ко мне на службу.

— Благодарю вас. Но я не хочу останавливаться на полдороге. Я хочу избрать себе такую профессию, где мне придется сталкиваться только с приличными людьми.

Хирн обошел весь перрон. Он так внимательно осматривался по сторонам, что все вокзальные чиновники стали обращать на него внимание. Хирн при этом несколько раз смотрел на часы. До отхода поезда оставалось пять минут. Пино, который следовал за ним на некотором расстоянии и заручился поддержкой нескольких полицейских, начал уже терять терпение. Он ждал, пока Хирн обыщет поезд. Но тот, казалось, совершенно забыл об этом и так ловко избегал Пино, что тот не мог даже подать ему никакого знака. Только за две минуты до отхода поезда он вошел в передние вагоны. Пино последовал за ним. В тот момент, когда начальник станции подал знак машинисту, что наступило время отхода поезда, Хирн бросился к изумленному Пино.

— Туалет в третьем вагоне заперт, — прошептал он таинственно.

Поезд тронулся, и Хирн соскочил на платформу, а Пино побежал к запертому туалету. Поезд как раз покинул вокзал, когда задвижка отодвинулась, и из туалета вылетела старая дама — прямо в объятия сыщика. Ему пришлось доехать до первой остановки после Берлина. Там он пробыл до вечера, ожидая поезда, который привезет его обратно в Берлин. За это время он навел справки о Мартине Люксе и узнал, что укротитель Мартин Люкс выступал в цирке несколько лет назад, но был уволен и приговорен к заключению в тюрьму. Отсидел ли он эти годы или бежал из тюрьмы — неизвестно.

Пино отправился в телеграфную контору и протелеграфировал:

«Детективному бюро „Север“

Копенгаген, Фолькс-гарден, 11.

Телеграфируйте остановился ли доктор Хирн из Берлина с лакеем Метрополь-отеле. Если да, незаметно сфотографируйте его и лакея и пришлите негатив срочной почтой.

Пино, Берлин».

В Метрополь-отеле давно обратили внимание на странного постояльца, который сорил деньгами и у которого были странные привычки. Кроме лакея, Петера всюду сопровождали две женщины. Он целыми днями просиживал в ресторане Метрополя за изысканными блюдами и шампанским. С таким поведением мало вязалась его странная манера повязывать салфетку вокруг шеи, неумело обращаться с ножом, обгладывать куриные косточки. Несмотря на большое количество официантов, за его столом все время стоял его лакей и поминутно подавал сигару. Петер несколько раз затягивался и возвращал сигару лакею. Он бесцеремонно обнимал и щипал своих спутниц и рассказывал им, несмотря на то что они не понимали ни слова по-немецки, анекдоты на чистейшем берлинском диалекте, над которыми сам хохотал до упаду. Таким образом, он давным-давно стал предметом любопытства окружающих.

* * *

Благодаря ловкому маневру Хирн на несколько часов избавился от Пино, но ему было вполне ясно, что опасность еще не миновала. Хирн начал обход кабачков в поисках Великана.

— Хочешь заработать деньги? — спросил Хирн.

— Согласен, если не будет много работы, — ответил тот.

— В худшем случае тебе придется посидеть два дня под арестом.

Великан запротестовал.

— Нет, это мы знаем! Если уж эти ребята захватят кого-нибудь, то так скоро не выпустят.

Хирну потребовалось несколько часов уговоров и кругленькая сумма, что на рассвете Великан объявил, что он согласен.

— Чего ты, собственно, хочешь? — спросил он.

— Я скажу Пино, что ты знаешь, кто преступник, но упорно отказываешься назвать его.

— Ну, а дальше?

— Ничего! Ты только должен два дня утверждать одно и то же!

— Ну, если это все!

Хирн дал ему пачку кредитных билетов. И пока Великан жадно пересчитывал деньги, доктор незаметно положил тому в карман портсигар с инициалами М. Л.

Пино был настроен к Хирну не очень дружелюбно, но известие, что Великан знает, кто преступник, сразу изменило мрачное настроение Пино. Хирн потребовал аванс, и Пино дал ему деньги. После этого Хирн ушел, а Пино позвонил по телефону начальнику тюрьмы. Трех полицейских послали в указанный Хирном кабачок. Великан еще сидел за тем же столом, когда полицейские появились в кабачке. Они обменялись несколькими словами с хозяином, затем подошли к Великану и арестовали его.

Пино и начальник тюрьмы уже ждали полицейских, когда они привезли Великана в тюрьму на допрос.

— Вы знаете, кто совершил ограбление на вилле доктора Хирна? — спросил его начальник тюрьмы.

Великан утвердительно кивнул.

— Ну так говорите.

— Нет.

— Что это значит?

— Что я вам ничего не могу сказать.

— А почему?

— Потому что дал слово, что буду молчать.

— Мы вас заставим говорить!

— Не думаю.

— Вы будете сидеть здесь, пока не поседеете.

— Это не имеет значения.

— Мы вас посадим на хлеб и воду.

— Что ж, я не привык к шампанскому и устрицами.

— Мы закуем вас в цепи.

— Ну, этого вы не сделаете! Это не принесет вам никакой пользы. И это не предусмотрено законом. Я буду жаловаться.

Один из тюремных сторожей что-то доложил Пино. В комнату вошла экономка Пино, держа в руках письмо. Пино прочел:

«Обращаться осторожно! Негатив, изображающий доктора Хирна с его двумя спутницами; на заднем плане камердинер Хирна».

Пино скрылся с негативом в темное помещение и, хотя видел доктора Хирна только один раз, и то мельком, сразу убедился, что это не Хирн. Торжествуя, он вбежал обратно в комнату начальника тюрьмы.

— Разгадка найдена! — воскликнул Пино. — Доктор Хирн сам совершил ограбление, а вас, Великан, он подкупил для того, чтобы отвлечь от себя подозрение и навести нас на ложный след.

Это было смелое утверждение, но восклицание Великана «Боже упаси!» прозвучало так убедительно, что начальник тюрьмы, имевший большой опыт в таких делах, не согласился с мнением Пино.

— Обыщите этого человека! — приказал начальник тюрьмы.

При обыске обнаружили столько кредитных билетов, что только подтвердило предположение Пино.

— Ну, сознайтесь! — сказал начальник тюрьмы. — Вы изобличены. Вы знаете доктора Хирна?

— Боже сохрани! Я хорошо знаю того, кто дал мне эти бумажки.

В этот момент один из полицейских вытащил из кармана подозреваемого носовой платок и подал начальнику тюрьмы, который стоял рядом с Пино. Оба осмотрели находку, одновременно увидели монограмму «М. Л.» и спросили:

— Как этот носовой платок попал к вам?

— Понятия не имею! Вероятно, кто-нибудь всунул его мне в карман.

Начальник тюрьмы пришел в негодование и запретил болтать подобную чушь. Пино же вновь занялся поисками Мартина Люкса и к вечеру узнал, что тот на самом деле сидит в Магдебургской тюрьме.

Негатив ясно доказывал, что доктора Хирна нет в Копенгагене. Из этого следовало, что вся история была сплошной обман. Но попытки узнать что-нибудь от Великана ни к чему не привели. Тогда Пино переоделся загримировался преступником и велел запереть себя в одну камеру с Великаном.

* * *

Хирн, расположившись в доме напротив тюрьмы, навел зеркало на окна мрачного здания. Когда зайчики забегали по стенам, Великан, согласно уговору, выбросил маленький смятый клочок газетной бумаги из окна. Хирн увидел это и узнал таким образом, в какой камере сидит Великан. Это произошло незадолго до того, как надзиратель втолкнул «преступника» Пино в камеру предварительного заключения. Но все попытки Пино заговорить с Великаном потерпели неудачу, даже несмотря на то, что он заговорил с ним на воровском жаргоне. Великан сразу раскусил Пино, просто принюхавшись к нему: тонкий запах, исходивший от его волос и лица, слабо подходил к его оборванному платью. Пино наконец отказался от своего намерения, улегся на нары и притворился спящим.

Прошло немного времени, как на улице кто-то начал насвистывать мелодию:

Тореадор, скорее в бой…

Тореадор, Тореадор…

Пино из-под опущенных век покосился на окно и увидел, как кусок смятой бумаги упал на пол камеры. Великан поспешно поднял бумажный шарик, развернул его и прочел:

«Продержись еще два дня! Потом ты свободен! В противном случае лишишься обещанного вознаграждения».

Он положил записку в карман своей куртки. Пино как будто случайно поднялся, взял газету и подошел к Великану показать какую-то статью. Подозрительный Великан заметил, как Пино нащупал рукой его карман, в который он только что спрятал записку. Великан сдавил руку Пино. Завязалась борьба, в которой Великан одержал верх. Только когда прибежал надзиратель, Великан отпустил свою жертву. Пино дал вывести себя из камеры и отправился к начальнику тюрьмы.

С помощью зеркала Хирн видел все, что происходило в камере. В отличие от Великана, он сразу узнал в новом заключенном Пино. Нужно было придумать еще какой-нибудь ход. Он написал очередную записку и снова отправился под окна тюрьмы, насвистывая.

Тореадор, скорее в бой…

На этот раз мелодия насторожила всех. После первых звуков начальник тюрьмы сам помчался в камеру Великана. Пино следовал за ним по пятам. Великан обернулся к ним в тот момент, когда записка влетела через окно в камеру. Начальник тюрьмы поймал ее. Все трое прочитали:

«Господин начальник!

Передайте Пино, что, несмотря на все мои старания облегчить его задачу, у него все меньше шансов задержать меня.

М. Л.».

Трудно себе представить более глупое выражение лица, чем было у Пино в этот момент. Начальник тюрьмы бросил на него уничтожающий взгляд и вышел из камеры. Великан откровенно издевался, спрашивая:

— Какое вам дело до моей корреспонденции?

— Я заплачу вам сколько угодно, если вы скажете, где я смогу найти доктора Хирна.

— Я не знаю никакого Хирна.

— Кто скрывается под инициалами «М. Л.»?

— Это мое личное дело, я вам это уже сказал.

Пино протянул ему купюру, которую тот быстро спрятал в карман.

— Итак, что означает это «М. Л.»?

— Марта Лосманн.

— Кто это?

Великан покачал головой, сказал «Нет!» и сделал таинственное лицо.

— Какое отношение она имеет к доктору Хирну?

— Никакого, она даже его не знает.

Но Пино был твердо уверен, что бродяга в сговоре с доктором Хирном.

— Вы у меня еще запоете! — пригрозил он и пошел к двери.

* * *

Доктор Хирн, который точно знал, в какое время почтальон проходит мимо его дома и опускает письма в почтовый ящик, воспользовался первым удобным случаем открыть ящик и вынуть корреспонденцию. Он как раз был занят этим делом, когда услышал шум приближавшегося автомобиля. В машине сидел сыщик Пино. Он быстрыми шагами направился к вилле.

— Я привез фотографию вашего супруга, снятую в Копенгагене, — сказал он, поздоровавшись с фрау Ортой.

— Как вы ее достали? — спросила она с изумлением.

— Я поручил одному знакомому в Копенгагене разыскать вашего супруга в Метрополь-отеле и снять его. — Он протянул ей фотографию. — Вот она! Как вы находите, удалось ли уловить сходство?

— Да вы с ума сошли! — воскликнула она. — Это ведь наш лакей Петер!

— Быть не может! — возразил Пино. — Разве он разъезжает под именем доктора Хирна?

— Что за нелепость?

— Будьте добры показать мне что-нибудь написанное рукой доктора Хирна, — сказал Пино.

Фрау Орта дала ему одно из писем. Пино сравнил почерк с запиской, которая влетела через окно в камеру Великана. Потом хитро усмехнулся, протянул фрау Орта записку и спросил:

— Вы узнаете этот почерк?

— Да, он очень похож на почерк моего мужа! — с изумлением воскликнула она.

— Я того же мнения, — ответил Пино.

— К какому заключению вы пришли?

— К тому, что доктор Хирн вовсе не уезжал.

— То есть?

Пино пожал плечами и сказал:

— Не хочу огорчать вас, но если вы настаиваете, то, по моему мнению, он скрылся с какой-нибудь женщиной.

— Как вы осмеливаетесь утверждать подобное! — с возмущением возразила фрау Орта.

Пино изложил ей свои подозрения. Сначала они оживленно спорили, но затем фрау Орта пришлось согласиться с доводами Пино. Сыщик же, в свою очередь, не сомневался, что доктор Хирн был в заговоре с Великаном. В тот же вечер он пришел к начальнику тюрьмы.

— Дайте Великану возможность удрать, — сказал он ему. — Вы увидите, он первым делом отправится к сообщникам.

Предложение было принято. Несколько надзирателей переоделись босяками и должны были совершить побег из тюрьмы, прихватив с собой Великана. Ночью Великан проснулся от шума, который доносился из тюремного коридора. Слышались громкие голоса, звенели цепи, сыпались удары; кто-то громко вскрикнул. Великан тотчас же понял, в чем дело — бунт среди заключенных. «Что-то уж слишком шумно, — подумал он, — так они далеко не уйдут». Потом еще раз прислушался, удивился, что тюремная охрана до сих пор не на ногах, лег на другой бок и закрыл глаза. В этот момент кто-то повернул ключ в замке его камеры, и дверь распахнулась. Надзиратели, переодетые бандитами, с шумом ввалились к нему:

— Эй ты! Идем с нами! Поторапливайся!

Они бросили ему поношенный костюм, чтобы он так же, как и они, сменил свою арестантскую одежду. Сцена была разыграна так натурально, что Великан принялся переодеваться. Но, когда он уже стоял у дверей своей камеры, вдруг вспомнил об указаниях Хирна. Он полез в карман, вынул записку и прочел:

«Продержись еще два дня! Потом ты свободен! В противном случае ты лишишься обещанного вознаграждения».

Великан обернулся к своим мнимым спасителям и заявил:

— Я не пойду с вами!

Уговоры не действовали! «Спасители» даже схватили его за руки, чтобы силком заставить совершить побег. Вне себя от злобы, Великан набросился на своих освободителей и вытолкал их из камеры. Затем он спокойно улегся на нары, закрыл глаза и подумал: «Даже здесь нет покоя».

Пино, который решил, что фрау Орта принимала участие в заговоре с Хирном и прекрасно знала его местонахождение, гадал, как заставить ее выдать Хирна, и ни на минуту не переставал следить за ней. На четвертый вечер он сидел в ложе театра и смотрел на фрау Орта. Неожиданно сюжет оперы подал ему блестящую мысль. Если план удастся, фрау Орта выдаст свою тайну.

На следующий день он проходил мимо виллы доктора Хирна и увидел, как почтальон опускает письма в почтовый ящик.

— Вы всегда оставляете в ящике письма для доктора Хирна? — спросил он почтальона.

Тот с изумлением взглянул на него и ответил:

— Разумеется.

Пино поджал губы и улыбнулся. Так он делал всегда, когда думал, что замышляет что-нибудь очень умное. Так же улыбнулся и Хирн, который ждал почту, спрятавшись в кустах.

Пино позвонил. Один из слуг вышел из дома.

— Кто вынимает почту в отсутствие доктора Хирна? — спросил Пино.

— Я, — ответил слуга, — но за все это время не пришло ни одного письма. Господин, вероятно, просил пересылать письма на Копенгаген.

— Вряд ли, — сказал Пино и указал на полный ящик.

Слуга хотел опорожнить ящик, но Пино приказал ничего не трогать. Сыщик, предположивший, что Хирн явится за письмами, спрятался в одной из боковых аллей и стал ждать. Ждал он напрасно. Хирн разгадал замысел Пино и, мысленно сказав ему: «Жди-жди, приятель, пока не поседеешь», — удалился.

Пино потерял полдня, после чего отправился в кабачок на поиски своего помощника. Когда Пино появился в дверях, Хирн вскочил и поспешил ему навстречу.

— Великан сознался? — с любопытством спросил он.

Пино покачал головой.

— Нет, с ним ничего нельзя сделать. Он находится под влиянием доктора Хирна.

Хирн отвернулся, испугавшись, что рассмеется.

— Я этого не думаю, — сказал он.

— Но я задержу этого Хирна вовремя.

— Может быть, я могу быть вам полезен? — предложил Хирн.

— Вот именно, вы-то мне и нужны.

— Располагайте мной.

Пино стал так внимательно разглядывать Хирна, что тот смутился.

— А что, если вам сбрить бороду? — предположил сыщик.

— Что это вам вдруг вздумалось? — отозвался Хирн.

— Ну, на такую маленькую жертву вы можете легко согласиться.

— С какой целью?

— Чтобы выступить в роли доктора Хирна.

— Я?

— Да, если смотреть на ваше лицо издали и без бороды…

— Я не хочу уродовать себя.

— Да вы будете только моложе.

— Это меня мало прельщает.

— Чего же вы боитесь?

Хирн пристально посмотрел на Пино и ответил:

— Не хочу быть узнанным!

— Кем?

— Вами или вам подобными.

— Все так плохо? Что у вас на совести?

— Неужели вы думаете, что я так глуп, чтобы признаться вам во всем? Я знаю, как вы опасны!

— У меня только одна цель — задержать этого доктора Хирна. Если вы мне поможете, я обещаю оставить вас в покое навсегда.

Хирн раздумывал.

— Дайте честное слово, что не привлечете меня к ответственности за проступок, из-за которого я отрастил себе бороду.

— Зачем мне это?

— Когда имеешь дело с таким человеком, как вы, то нужно обдумать все.

Пино был польщен и дал Хирну требуемое обещание. После этого Хирн спросил:

— А что вы хотите от меня?

— Чтобы сегодня вечером вы сыграли роль доктора Хирна в театре. Вы должны будете опуститься на колени перед женщиной, которая будет сидеть рядом с вами, и объясниться ей в любви.

— Зачем нужна эта комедия?

— Заставить ревновать жену Хирна, чтобы она выдала мне своего мужа.

Хирн был изумлен, эксперимент показался ему по меньшей мере опасным. Он отказался, но Пино пригрозил арестовать Хирна на месте, ведь данное им обещание теперь не имело силы. Договорились о том, что Хирн сбреет бороду, но не усы. Вечером Пино проводил изящно одетого Хирна в ложу, где уже сидела удивительно красивая и элегантная женщина. Пино протянул ей руку и сказал Хирну:

— Вы будете держаться позади. В тот момент, когда дама подаст вам знак, вы упадете перед ней на колени и простоите в таком положении до тех пор, пока она вам не скажет: «Идем!» Тогда вы как можно скорее покинете ложу и уйдете из театра.

Хирн испытал странное ощущение, когда услышал со сцены голос Орта. Он нагнулся вперед, чтобы увидеть ее, но дама сделала резкое движение, и Хирн откинулся на спинку кресла. Но вот дама махнула Хирну рукой. Хирн сделал шаг вперед и упал перед ней на колени. Она обвила его шею руками и повернула его голову так, что та отразилась в огромном зеркале, которое стояло в глубине сцены, изображавшей будуар. Вся ложа отражалась в этом зеркале. Фрау Орта вдруг замолкла посреди арии, растерянно уставилась на изображение в зеркале, громко вскрикнула, высоко подняла руки и бросилась к нему. Сжав кулаки, она начала колотить ими по стеклу и, наконец, упала в обморок под градом осколков. В этот момент Хирн с дамой уже покинули театр.

Фрау Орта в изнеможении лежала на кушетке в своей уборной. Пино был рядом и развлекал ее завуалированным допросом:

— Этот господин в ложе был доктор Хирн?

Фрау Орта печально кивнула.

— Теперь вы мне скажете, где он прячется? Вы видите, что он не заслуживает пощады.

Орта приподнялась и с отчаянием в голосе воскликнула:

— Да ведь я сама ничего не знаю! — И ее голова беспомощно опустилась на кушетку.

Пино вдруг понял, что она говорит правду. И хоть результат этого опыта был отрицательным, теперь он приобрел в лице фрау Орта союзницу.

Хирну было больно, что он причинил горе Орта. Однако он не понимал, как она могла поверить подлинности всей этой жалкой комедии. Но всякая попытка вступить в переговоры с Орта была опасна. После происшествия в театре для него стало совершенно очевидно, что помощники Пино беспрерывно следят за ней.

Пино поздно вечером вернулся из театра. Среди ожидавшей его почты было письмо следующего содержания:

«Спешите! Сегодня — предпоследний день. Завтра Хирн выедет домой.

М. Л.».

Хотя почерк письма мало походил на почерк Хирна, послание не произвело на сыщика никакого впечатления. Он был убежден, что его разыгрывают. Половину ночи Пино ходил взад и вперед по комнате и размышлял. Уже светало, когда на лице его появилось выражение, которое ясно говорило, что ему в голову пришла грандиозная мысль. Он подошел к столу и написал:

«Многоуважаемая фрау Орта!

Если вы сегодня не заняты в театре и согласны от 10 до 12 часов вечера заменить сестру милосердия, отозванную по делу, у постели моего больного шурина, доктора фон Ильга, Мокштрассе, 9, я обязуюсь привести туда вашего супруга.

Преданный вам Пино».

Потом он позвонил лакею, быстро написал еще одно письмо, адресованное на имя господина доктора Хирна, Лихтенштейнская аллея, номер 3, отлепил от старого использованного конверта марку и наклеил ее на это письмо.

— Письмо с маркой, — объяснил он слуге, — вы просто опустите в почтовый ящик, который висит на садовой калитке виллы Хирна. Письмо же, адресованное фрау Марии Орта, вручите даме лично.

Слуга выполнил поручение, но не заметил, что Хирн следует за ним на некотором расстоянии. Перед домом слуга вытащил из кармана оба письма. Одно из них он опустил в ящик. Хирн имел возможность заметить формат письма и серо-голубой цвет конверта; второе письмо осталось у слуги в руках, и он вошел с ним в дом. Хирн осторожно приблизился к вилле, вынул кипу писем из ящика, спрятал в карман и скрылся из виду. Когда он очутился в безлюдной аллее, то распечатал серо-голубой конверт и прочел:

«Ваша жена обманывает вас с неким доктором фон Ильгом, Мокштрассе, 9. Вы можете накрыть их там сегодня вечером между десятью и двенадцатью вечера.

С почтением, одна из подруг вашей жены».

Хирн догадался, что это уловка, и вынужден был признать, что Пино не лишен изобретательности. Хотя он и знал, что эти строки написаны рукой Пино с известной целью и что все это неправда, все же он не мог отделаться от неприятного чувства, охватившего его. Он положил письма обратно в ящик. Пусть Пино выполнит свой замысел. К тому же Хирна подмывало узнать, какую роль во всем этом играет обиженная Орта.

Фрау Орта всю ночь не сомкнула глаз. Шесть лет она жила душа в душу с Хирном. У него было много странностей, но причуды никогда не заходили так далеко. Это происшествие в театре совершенно не шло к его натуре.

«Нет, это невероятно! — мысленно повторяла она себе. — Хоть я все видела своими глазами, но пока Хирн сам не подтвердит мне, что это правда, я не могу в это поверить и буду считать, что я ошиблась. Ведь бывают же поразительные сходства!»

Утром она чувствовала себя разбитой. Когда слуга Пино принес письмо, она никак не могла вникнуть в суть послания. Обещанная Пино встреча с мужем стала решающей. Она подошла к письменному столу, обмакнула перо и написала:

«Многоуважаемый господин Пино.

Да, я согласна! Между прочим, у меня возникают сомнения насчет того, что господин, которого я видела в ложе вчера вечером, был моим мужем.

С большим почтением Мария Орта».

Пино предвидел, что фрау Орта начнет сомневаться, но для сыщика было важно заручиться ее согласием. Получив долгожданный ответ, Пино пошел в кабачок, где должен был встретиться с Хирном.

— Ну, как дела? — спросил Хирн.

— Прекрасно! Вас приняли за доктора Хирна.

— Быть не может!

— Уверяю вас! Отсутствие бороды кардинально изменило вашу внешность. Но, несмотря на это, вам придется сегодня же начать носить бороду.

— Это так быстро не делается! — заявил Хирн. — Пройдут недели, пока она снова отрастет.

— Ну, существуют искусственные бороды.

В душу Хирна закралось недоверие.

— Но ведь сразу же видно, что борода наклеена, — сказал он.

— Я-то пойму с первого взгляда, — заявил Пино, и Хирн опустил голову, чтобы не расхохотаться, — но женщина этого не заметит.

— Какая женщина? — спросил Хирн.

— Жена доктора Хирна.

— Я опять должен явиться перед ней?

— Да, сегодня вы изобразите моего шурина, доктора фон Ильга.

— А кто он?

— Это не важно. Ваша задача в том, чтобы лечь в постель и сделать вид, что вы больны.

— А жена Хирна?

— Будет ухаживать за вами.

— За мной?

— Да. То есть за доктором фон Ильгом.

— Он ее… — Он не смог произнести слово «любовник», но Пино догадался.

— Ее любовник, вы хотите сказать? — закончил сыщик фразу. — Боже упаси! Она его в жизни не видела. Но доктор Хирн попадется на эту удочку.

У Хирна отлегло от сердца. Он с радостью принялся помогать Пино ловить самого себя.

— Вернемся к Хирну. Вы уверены, что он действительно остался в Берлине, а не уехал в Копенгаген?

Пино напомнил ему про фотографию, снятую детективным бюро «Север» в Копенгагене и запечатлевшую камердинера Петера в роли Хирна.

— Что это доказывает? — размышлял Хирн. — Может быть, доктор, о котором вы мне столько рассказывали, страстный охотник и…

— Да? Разве я упоминал об этом? — удивленно спросил Пино.

— Разумеется! Может быть, говорю я, этот доктор Хирн на два дня отправился на охоту и вместо себя оставил в Копенгагене своего слугу.

— Верно! — воскликнул Пино, вспомнив, что фрау Орта что-то рассказывала ему про тюленя.

— Речь шла о тюлене? — спросил Хирн. — Послушайте, я как-то прочел брошюру об охоте на тюленей. Нужно выехать в море и несколько дней провести на какой-нибудь песчаной отмели, чтобы приманить зверей к себе, а потом поймать.

— Да, я знаю, — ответил Пино.

— Следовательно, возможно, что лакей решил воспользоваться отъездом Хирна и несколько дней пожить жизнью своего хозяина.

Пино задумался.

— Не исключено, — сказал он.

— Если бы у Хирна действительно возникло намерение выдать другого за себя, то он скорее попросил бы одного из своих друзей, а не лакея заменить его в этой поездке. Ведь можно догадаться, что слуга будет компрометировать его на каждом шагу.

Пино задумался.

— Игнорировать ваши доводы нельзя, — сказал он.

— Но и ваши аргументы не лишены основания, — милостиво согласился Хирн. — Как бы то ни было, я попробую сыграть роль доктора фон Ильга.

Они обговорили все подробности и даже немного порепетировали. Пино был в восторге от проявленных Хирном способностей.

— Я его вышколю для себя, — решил Пино, когда остался один. — Насколько он может быть полезен мне, настолько он может принести вред обществу, если будет продолжать свой преступный образ жизни.

Хирн покинул Пино с бородой и в прекрасном настроении, но теперь ему нужна была помощь, и он отправился к своему другу Гроссу. Забыв о нынешнем обличье, Хирн столкнулся с тем, что швейцар указал ему на черный ход, а кухарка, выглянувшая в щелку двери, обругала его как последнего нищего. На троекратную просьбу лично переговорить с господином доктором Гроссом явился лакей, который при виде Хирна отступил на несколько шагов, боясь запачкать темно-синюю ливрею.

Только, когда Хирн сказал:

— Я друг молодости доктора Гросса. Уверяю вас, он будет рад увидеть меня, — слуга решился доложить о незваном госте.

Доктор Гросс сам вышел на кухню, чтобы посмотреть на странного посетителя. Когда он увидел перед собой доктора Хирна, он моментально узнал его и пришел в такой ужас, что отпрянул назад, случайно толкнул лакея, тот в свою очередь налетел на толстую кухарку, и получилась сущая неразбериха. Придя в себя, доктор Гросс воскликнул:

— Послушай…

— Не называй моего имени! — прервал его Хирн на полуслове.

— На кого ты похож?

— Я все объясню, — ответил Хирн.

Уже через минуту они сидели в гостиной, и Хирн рассказывал другу все с самого начала. После чего Гросс велел принести шампанского и выпил с Хирном за удачу.

Между тем Пино приготовил в квартире доктора фон Ильга все для решительного удара. Сыщик откинул одеяло с постели, поставил на ночной столик всевозможные скляночки с лекарствами и придвинул к кровати удобное кресло.

Хирн явился ровно в назначенное время. Он позвонил, и Пино сам открыл дверь. Пино заставил Хирна раздеться и надеть на себя пижаму. Хирн лег в постель, Пино закрыл его до подбородка одеялом. Потом он провел несколько раз пуховкой по лицу мнимого больного, так как счел, что у него слишком цветущий вид, надел ему на пальцы несколько колец и спрятал снятую Хирном одежду в один из многочисленных шкафов.

К дому подъехал автомобиль Марии Орта. Пино вышел встретить ее.

— Он уже тут? — громко спросила она.

— Нет еще! Но он будет непременно.

— Вы в этом уверены?

— Конечно! Чтобы все выглядело естественно, сядьте, пожалуйста, у постели моего больного шурина.

— Я не понимаю вас…

— Скоро все поймете, а пока снимите шляпу и пальто, прошу вас, в комнатах очень тепло.

Пино повел ее к больному, который поглубже зарылся в подушки, и представил их друг другу.

— Мой шурин, доктор фон Ильг. Госпожа Мария Орта Хирн, знаменитая артистка. Фрау Орта любезно согласилась на два-три часа заменить у твоей постели сестру милосердия.

Хирн чуть-чуть кивнул. Но фрау Орта сейчас же скорее почувствовала, чем увидела, кто находится перед ней. Это был критический момент. Судьба всей операции зависела от реакции жены Хирна. Если бы она вскрикнула, назвала его по имени или бросилась к нему на шею, победа осталась бы за Пино. И Хирну было очевидно, что она собирается все это проделать. Поэтому в тот момент, когда фрау Орта подняла руки и открыла рот, Хирн приподнялся с постели, уставился на дверь, которая вела в прихожую, и пронзительно завопил:

— Он идет!

Этого-то крика и ждал Пино. С того самого момента, как он обосновался в квартире доктора фон Ильга, его волновало только одно: придет ли Хирн? А вот на фрау Орта восклицание больного подействовало отрезвляюще. Она передумала бросаться мужу на шею. Когда Пино вышел из комнаты, чтобы встретить Хирна, мнимый больной схватил Орта за руку, притянул к себе и зашептал:

— Сделай вид, будто не знаешь меня. Завтра я тебе все объясню.

— Хирн! — срывающимся голосом воскликнула Орта.

— Успокойся! — шепнул Хирн, нежно пожал ей руку и добавил: — Я люблю тебя.

— Ты…

В этот момент Пино вернулся в комнату. Он был разочарован.

— Никого нет! — сказал он.

Хирн опустился на подушки и пробормотал:

— Значит, мне показалось!

Пино заметил растерянность фрау Орта и истолковал ее по-своему.

— Сейчас всего лишь десять часов, фрау! Запаситесь терпением и успокойтесь, ради бога. Не надо так расстраиваться.

Но слова Хирна, а не речи Пино вернули фрау Орта душевный комфорт. Зная своего мужа, она догадалась, что Хирн хочет подшутить над сыщиком.

— Под каким предлогом вы заставите моего мужа прийти сюда?

— Под тем предлогом, что он здесь встретится с вами у постели моего шурина.

— О, я понимаю! — с возмущением сказала она. — Должна признать, вы очень изобретательны.

— Я вынужден быть таким.

— А вы согласились ему помочь? — обратилась к Хирну фрау Орта, которая быстро свыклась со своей новой ролью.

В этот момент раздался звонок.

— Вот он! — воскликнул Пино и стремглав вылетел из комнаты.

— Что все это означает? — спросила Орта, когда Пино скрылся.

— Завтра ты все узнаешь! — пообещал ей Хирн. — Изобрази теперь испуг, когда он войдет!

— Кто? — спросила госпожа Орта.

Но раньше, чем Хирн успел ответить, в комнату вошел элегантный господин в маске. Перед этим он бесцеремонно оттолкнул открывшего ему дверь лакея и практически побежал к комнате, откуда доносились голоса. У полуоткрытой двери в соседней комнате стоял Пино и смотрел, как его жертва попадется в капкан…

— Так это правда! — злорадно прошептал незнакомец и угрожающе протянул руку к фрау Орта.

— Играй же! — прошептал ей Хирн, уткнувшись в подушки.

Тогда фрау Орта выпрямилась, откинула голову назад и сказала голосом великомученицы:

— Стыдитесь!

Настал звездный час Пино. Он торжествующе вошел в комнату, чтобы добить свою жертву. Сыщик слегка поклонился и обратился к незнакомцу в маске:

— Честь имею представиться, господин Хирн! Ваша необыкновенная ловкость заставила меня прибегнуть к последнему средству из моего богатого арсенала. И вот вы проиграли пари! Но ваша супруга лишь жертва моей хитрости, она безвинна. Мужчина, которого вы видите в постели, не доктор фон Ильг, а один из моих помощников.

Незнакомец сделал шаг вперед, медленно снял маску, поклонился и сказал насмешливым и спокойным тоном:

— Моя фамилия — доктор Гросс! Я друг доктора Хирна, который завтра возвращается из своей поездки. Он поручил мне во время своего отсутствия вынимать письма из ящика и просматривать адресованную ему корреспонденцию. — При этих словах он вынул из кармана письмо Пино к Хирну. — Это письмо показалось мне довольно важным, и я, как его друг, посчитал себя вправе, — тут он слегка поклонился в сторону фрау Орта, — убедиться, насколько верно то, что в нем написано.

Он передал фрау Орта, которая великолепно играла свою роль, письмо, поклонился ей и вышел. Фрау Орта, рыдая, последовала за ним. Хирн приподнялся с постели, посмотрел на Пино и сказал:

— Кажется, наш план провалился?

Хирн и Пино остались в квартире доктора фон Ильга и вместе поужинали. Хирн ел с большим аппетитом, Пино же едва притронулся к еде. Затем оба легли спать. Хирн давно не спал так хорошо, как в эту ночь, а Пино мучился бессонницей.

На следующее утро Пино спросил:

— Что нам теперь делать?

Хирн в нерешительности пожал плечами и ответил:

— Ничего.

— Почему я не послушался вас? — жалобно спросил Пино.

— Вы почему-то вбили себе в голову, что поездка доктора Хирна в Копенгаген была обманом. Мне это предположение сразу показалось неправдоподобным.

— Какой позор на мою голову!

— А придумывать теперь новую версию уже нет времени, — сказал Хирн, и Пино согласился с ним. — Значит, вы должны быть последовательным.

— Да, хорошо вам говорить, а я убедился, — ответил Пино, — что доктор Хирн не имеет никакого отношения к этой афере и, согласно нашему договору, вернется сегодня вечером. Но так как не имеет смысла разыскивать новый след, то нужно идти по старому до конца. Если Хирн все-таки виновен — не следует исключать такую возможность, — я думаю, после своих вчерашних успехов он будет действовать очень уверенно и просто появится снова в своей вилле, вместо того чтобы имитировать приезд на вокзал. Удостовериться в этом не мешает. Так как у меня нет другого выбора, то я проведу весь день в наблюдении за его виллой.

— Именно это я и хотел вам посоветовать.

— А что вы будете делать?

— Это зависит от того, сколько вы мне заплатите, — сказал Хирн.

— Сколько вы хотите?

— Я буду следить за всеми поездами, прибывающими из Копенгагена. У меня острое зрение, и по вашему описанию я непременно узнаю Хирна. В случае же, если он не прибудет ни с одним из поездов, а потом неожиданно появится в своем доме, я бы на вашем месте сказал ему напрямик, несмотря на все доказательства, что он сам совершил это преступление.

— Это единственное, что мне остается, — признался Пино.

Затем сыщик сел в автомобиль и поехал на виллу Хирна, а сам Хирн отправился в кабачок, где он за эти восемь дней уже стал завсегдатаем. Здесь он нашел одного очень смышленого паренька по имени Антон и поручил ему одно дело, предварительно одарив воришку серьезной суммой денег. В результате у Антона в кармане оказалось письмо с надписью «Королю сыщиков Пино в собственные руки».

Выйдя из кабачка, Хирн купил себе ливрею, надел ее и поехал на вокзал встречать Петера, который согласно предписанию прибыл в Берлин в 10 часов 32 минуты. Вслед за ним из вагона вышла расфранченная дама. Хирн заметил тотчас же, что они приехали вместе.

— А где же тюлень?

Это был первый вопрос Хирна. У Петера затряслись коленки.

— Ах да! — сказал он, дрожа. — Я впопыхах совсем забыл о нем.

Хирн указал на расфуфыренную особу, которая держалась на некотором расстоянии.

— Тогда я запру ее в клетку к нашему тюленю, — сказал он решительно.

Расфранченная особа упала на руки кому-то из пассажиров.

— Простите! — умолял Петер. — Но это моя невеста…

Хирну пришлось примириться со столь неожиданным поворотом событий. Он посадил Петера и растерянную женщину в автомобиль, нагруженный сундуками. По дороге обменялся с Петером одеждой и отвез его спутницу в гостиницу. Потом он в дорожной шубе и шапке, точно так же, как уехал восемь дней назад, направился на свою виллу.

Между тем Антон добрался до виллы Хирна. После непродолжительных поисков он заметил Пино, который стоял в одной из боковых аллей. Антон перелез через забор так, чтобы Пино мог его видеть. Пино не верил собственным глазам. Он ясно увидел, как Антон крадется по саду и влезает в дом через окно. В Пино вспыхнула последняя надежда. Он кинулся за преступником. Антон пробрался по коридору, потом вверх по черной лестнице и прошел по прихожей до кабинета Хирна. Он осторожно приоткрыл дверь, неслышными шагами добрался до письменного стола, достал отмычку из кармана и начал вскрывать один из ящиков.

— Негодяй! — закричал Пино, бросился на него, схватил его за шиворот и несколько раз с силой тряхнул. — Наконец-то! — сказал он, и в его тоне почти прозвучала благодарность.

В это время внизу затормозил автомобиль Хирна. Фрау Орта с прислугой вышли его встречать. Под руку с Орта он вошел в дом, поднялся по лестнице и остановился в огромной прихожей первого этажа, как вдруг дверь кабинета распахнулась, и на пороге появились Пино и Антон со крученными за спиной руками.

Театральным жестом Пино указал на Антона со словами:

— Разрешите мне, господин Хирн, согласно моему обещанию, представить вам человека, совершившего ограбление в вашем доме.

Все слуги отступили назад, изумленно взглянули на Антона, потом на Пино, и раскрыли рты.

— Вот этого? — спросил Хирн и небрежным движением руки указал на Антона.

— Да! — ответил Пино уверенным голосом.

Хирн покачал головой, улыбнулся и сказал:

— Боже упаси!

Пино посмотрел на него с вызовом.

— Ведь это же Антон! — сказал Хирн.

— Кто? — спросил Пино.

— Вы обыскали его карманы? — поинтересовался Хирн.

— Нет!

— Но ведь это же первое, что делают сыщики!

Пино нервно начал обыскивать карманы задержанного. В правом было пусто, зато из левого сыщик вытащил письмо и прочел:

«Королю сыщиков Пино, в собственные руки».

Адресат вздрогнул.

— Что с вами? — спросил Хирн. — Надеюсь, не случилось ничего неприятного?

Пино распечатал письмо и прочел:

«Податель этой записки приглашен мной сегодня вечером сюда, чтобы доставить удовольствие господину сыщику Пино.

Доктор Хирн».

Пино уронил письмо и опустил голову.

— Ну, что вы скажете? — спросил Хирн.

Пино ответил глухим голосом:

— Я признаю себя побежденным.

Хирн приветливо подошел к Пино, протянул ему руку и сказал:

— Вы задали мне нелегкую работу. — Потом он повернулся к фрау Орта: — А теперь мы уютно поужинаем втроем.

Пино было вовсе не до ужина, но жаркие уговоры фрау Орта и Хирна сделали свое дело — он решил остаться и даже старался делать довольное лицо, несмотря на проигранную партию.

— Извините, я отлучусь на несколько минут, — сказал Хирн. — Хочу привести себя в порядок после дороги.

Фрау Орта и Пино расположились в углу гостиной, а Хирн удалился. Он переоделся в свой ставший уже родным костюм апаша и приклеил бороду.

— А вот и я! — вышел он в столовую, как будто ничего не случилось.

Пино растерянно уставился на него.

— Кто вы? Кто? — спросил он.

Хирн передал ему закрытый конверт.

— Разрешите вернуть вам деньги, которыми вы меня снабжали в течение восьми дней.

Пино взял конверт, не соображая, что делает.

— Вы?! — сказал он протяжно и с удивлением посмотрел на Хирна.

— Да, я!

До поздней ночи все трое вели задушевную беседу и расстались лучшими друзьями.

На следующий день Хирн поехал в Копенгаген, чтобы все-таки привезти самку тюленя для своего питомца. Фрау Орта и камеристка Фифи сопровождали его. Петер остался дома. Зато по дороге они заехали за расфуфыренной особой в гостиницу и отвезли туда, где Петер нашел ее неделю назад.

Примечания

1

Птица-муха — разновидность колибри.

2

Империал — верхняя часть конки, омнибуса и т. п. с местами для пассажиров.

3

За исключением того, что следует исключить (лат.).

4

Мангифера — вечнозеленое дерево рода манго.

5

Смоковница (известна также как инжир, фига) — субтропический листопадный фикус.

6

«Вест-Пуан» — военное училище в Соединенных Штатах, аналог училища Сен-Сир во Франции.

7

Так называли индейцы президента Соединенных Штатов.

8

Митральеза — пушка, стреляющая картечью.

9

Апаш — деклассированный элемент, хулиган, вор.

Content

Книжная коллекция МК: Авантюрный роман

Эдуард Дидье ОПАЛОВЫЙ ПЕРСТЕНЬ

Глава I Сэр Уилки Робертсон, баронет

Глава II Столовая на пароходе

Глава III Плантация в Луизиане

Глава IV Фантазия мистера Макдауэла, сердце Нэнси и рука сэра Уилки

Глава V Фар-Вэст

Глава VI Опаловый перстень

Глава VII Красное Облако

Глава VIII Беглецы

Глава IX Индейцы пауни

Глава X Нужен капитан

Глава XI Глава, в которой зонтик баронета превращается в оружие

Глава XII Сэр Уилки Робертсон показывает себя непрактичным человеком

Глава XIII Адамова гора

Глава XIV Индианка Гарриет опять выходит на сцену

Глава XV Хитрость команчей

Глава XVI Месть шаенов

Глава XVII Пленные

Глава XVIII Опять опаловое кольцо

Глава XIX Как мы прощаем обидевшим нас

Глава XX Сэр Уилки находит то, чего так долго искал

Артур Ландсбергер АВАНТЮРА ДОКТОРА ХИРНА

Примечания