Уэйд Грэхем

Dream Cities: 7 урбанистических идей, которые сформировали мир

© Т. Новикова, перевод, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Вступление

Чтобы двигаться вперед и представить себе город, каким он может быть, мы должны изучить самые разнообразные представления о наших городах с момента начала активной урбанизации, знаменующей этот век. Какими были предложения? Были ли они проверены, и если да, то чему мы смогли научиться? Какие ценности отстаивали их авторы? До какой степени изменилось общество благодаря развернутой саге урбанизма ХХ века?

Моше Сафди, 1997

«Города мечты» – это книга, которая изучает наши города по-новому. Я пытался увидеть в них реализацию идей, зачастую весьма противоречивых, касающихся того, как мы должны жить, работать, играть, созидать, покупать и верить. В этой книге рассказаны истории реальных архитекторов и мыслителей, чье представление о городах стало основой мира, в котором мы с вами живем. С XIX века и до сегодняшнего дня то, что поначалу представлялось визионерской концепцией – порой утопической, иногда необычной и всегда противоречивой, – со временем принималось и воплощалось в крупном масштабе, превращаясь в конкретную реальность городов мира, от Дубая до Шанхая, от Лондона до Лос-Анджелеса. Через жизнь этих великих мечтателей и энтузиастов, их сторонников и противников, которые воплощали их планы в жизнь или противостояли им, мы сможем проследить не только развитие окружающих нас городских форм – домов, башен, разнообразных центров, кондоминиумов, торговых центров, бульваров, трасс и свободных пространств, – но и развитие идей, вдохновивших их и воплотившихся в строениях, кварталах и целых городах. Цель этой книги – научить вас по-новому воспринимать мир, в котором мы живем, понять, откуда взялись наши городские формы – наша архитектура, как она формирует нас, как мы формируем ее и как именно участвуем в этом процессе.

В традиционной истории архитектуры всегда говорится о стиле и об уникальности строений, словно они – произведения искусства, которые, подобно картинам, никак не зависят от своего контекста. Но города – это один сплошной контекст. Они состоят не просто из зданий, но из сочетаний форм и пространств и отношений между ними, а также между этой построенной средой и людьми. Архитектура делает города реальными: каждая постройка – это дизайн, намерение, утверждение, удар или контрудар в долгой битве и спорах о том, как мы должны жить. Эта книга – история о том, откуда взялись эти формы и как они работают. Это своеобразный путеводитель, который поможет вам замечать и расшифровывать их.

Иногда мы строим с чистого листа – новые города, пригороды или столицы. Но чаще всего города выстраиваются со временем частями. И части эти порой сочетаются или вытесняют друг друга, сталкиваются, уничтожают друг друга, заменяют или уступают место новому. Вот почему многие города выглядят пестрыми и сложносочиненными – их следует воспринимать как ряд слоев, наложившихся друг на друга с течением времени. Наши города – это сложная система траекторий и столкновений, это своеобразные кладбища старых архитектурных построек, многие из которых все еще живут, но перестраиваются, забываются или меняют свое предназначение. Города – это поля битвы, где разные архитектурные стили соревнуются друг с другом, и каждый имеет свою программу и свои политические и экономические последствия. В этих битвах есть победители и побежденные. Программа одного вида городских форм часто оказывается несовместимой с иными ценностями, воплощенными в других видах форм. Некоторые используют больше ресурсов, чем другие, или забирают ресурсы себе. Некоторые отделяют и отчуждают нас от окружающих людей, от общей жизни сообщества или от ответственности за планету. Когда архитектура мечты становится реальностью, у этого процесса всегда возникают непредвиденные последствия.

Стеклянные башни деловых кварталов в центре города соседствуют с традиционными кварталами, где мирно уживаются жилые дома, коммерческие здания и общественные пространства. Зеленые улочки обнесенных оградами престижных анклавов напрочь отрицают бетонные коробки, построенные для массового заселения и отрезанные от остального города заполненными машинами эстакадами. Псевдосельские пригороды, заполненные личными машинами, по плотности и присутствию пешеходных зон соперничают с традиционными центрами старых городов или недавно созданных кварталов смешанного назначения. Огромные, перенасыщенные «действием» торговые центры и наземные мини-города, построенные вокруг них, сменили магазины Мэйн-стрит, куда мы ходили с мамами и папами, и изменили границы публичного и личного пространства каждого из нас.

Архитектура – это воплощение желаний дизайнеров и строителей. Архитектурные формы должны формировать людей и через людей формировать мир. Церкви стремятся сделать людей набожными, тюрьмы – покорными, школы – внимательными, а памятники – гражданственными. Мы строим наши города с четким намерением. Каждая архитектурная форма должна приводить к задуманному результату, формировать особую среду, способствовать определенному поведению или предотвращать его. Эта книга посвящена новой архитектуре современного мира, какой видят ее самые влиятельные мечтатели. Высокие башни и скоростные трассы вызывают в нас ощущение современности и эффективности; монументальные музейные кварталы, парки, бульвары и площади пробуждают в нас высокие гражданственные чувства; торговые центры заставляют покупать и от этого становиться счастливее; просторные пригороды помогают почувствовать свою независимость и свободу от городской суеты, а исторические пригороды заставляют забыть о настоящем и переносят нас в другие эпохи; «экологические» кварталы создаются для того, чтобы человек ощутил просвещенный баланс с природой.

Совершенно логично, что городские формы должны отражать колоссальные различия в климатических и географических условиях жизни людей. Инуитское иглу, скальные жилища пуэбло и белые города Средиземноморья идеально приспособлены к условиям окружающей среды. Традиционно города строились с учетом топографии, геологии, направления ветров, температур и погодных условий. Но сегодня найти что-то сугубо местное становится довольно трудно. Постепенно (примерно с 1850 года в Западной Европе и Америке, а сейчас повсеместно) города стали выглядеть скорее похожими друг на друга, чем различными. Сегодняшние города похожи – будь то Сингапур или Улан-Батор, Бостон или Москва, Берлин или Буэнос-Айрес. Единственное исключение составляют те части городов, которые были построены до современной эпохи – необычные церкви, красивые площади, невысокие исторические кварталы. А в целом в мире господствует удивительная глобальная урбанистическая монотонность: тут расположились кварталы небоскребов, там – скоростные автострады, здесь – торговые центры, а вокруг них – псевдоисторические пригороды, тут – формально упорядоченный гражданский центр, вокруг которого на километры растянулись кварталы, заполненные автомобилями. Именно из этих элементов состоит значительная часть большинства современных городов, однако о них редко упоминают в туристических путеводителях или в книгах по истории архитектуры. Эти реалии даже мало кто признает.

Каждый из великих архитекторов, о которых рассказывается в этой книге, стремился с помощью своих творений улучшить положение дел. Многие считали свой стиль в архитектуре и урбанистический дизайн своеобразным лекарством для исцеления болезней современного города, которые, как мы будем слышать снова и снова, ведут к болезням людей. Они часто восставали против современности – им претили огромные масштабы, хаос и перенаселенность индустриальных и постиндустриальных городов. Некоторые призывали вернуться к простоте прошлого или к воображаемому покою аграрного общества, а то и к самой природе. Другие устремляли взгляд в будущее, когда достижения техники – железные дороги, автомобили или компьютеры – освободят людей от мрачного и безысходного города и породят новый, почти утопический образ жизни. Архитекторы проектировали здания и пространства между ними. Они стремились решить проблему улучшения существования человека через улучшение вещей, его окружающих: построек, жилых домов, транспорта или технологий. Прямо или косвенно визионеры, которым посвящена эта книга, стремились к тому, что теолог Рейнгольд Нибур называл «доктриной спасения посредством одних лишь кирпичей»1.Они прилагали все усилия к реформированию строительной среды, видя в ней средство реформирования человека и общества. Это убеждение глубоко укоренилось в нашей культуре, словно мы, жители современных городов, поклоняемся неодушевленным вещам, веря в то, что они способны трансформировать наши дух и душу.

Результаты подобной деятельности различались. Некоторые города мечты, описанные в этой книге, принесли с собой весьма печальные плоды – их строительство привело к разрушению более древних городских пейзажей, достоинства которых позже были общепризнаны, и к переселению миллионов людей из знакомой среды в среду незнакомую и часто неадекватную. Стремление к реформированию густонаселенного города означало (во всем мире) создание и ускорение развития пожирающего ресурсы, подчиненного автомобилям пространства. Однако предпринимались и иные усилия по возрождению города со всеми его достоинствами. Эти архитекторы понимали всю сложность своей задачи, но тем не менее прикладывали героические усилия к тому, чтобы приспособить города к развивающейся современности. Такие визионерские кампании многие из них вели всю жизнь.

Эта книга – не история Утопий, хотя некоторые описанные в ней идеи вполне можно назвать утопическими. Это не полемика о недостатках наших городов – в ней нет модели более совершенного мира. Говоря словами историка и критика Льюиса Мамфорда, «и в конце я обещаю, что не буду делать попыток показать еще одну Утопию. Достаточно будет просто изучить основы, на которых строились все остальные»2. Я хотел рассказать историю значительной части нашей застроенной среды, рассказать о мечтах и намерениях (чаще всего неизвестных), стоящих за повседневными формами современного города. Я хотел дать читателю возможность понять архитектуру, которая его окружает (мою книгу можно считать своеобразным определителем, подобным тем, которые натуралисты используют для идентификации животных и растений в природе). Надеюсь, эта книга поможет вам прочесть, расшифровать и понять идеи архитекторов, научит понимать урбанистические типы по их оперению, пению, среде обитания и поведению. И тогда вы поймете, как эти типы активно формируют нашу жизнь, хотя мы, большинство из нас, большую часть времени совершенно этого не замечаем, будучи погруженными в свои повседневные заботы.

Замки

Бертрам Гудхью и романтический город

Вся история – это история стремлений.

Т. Дж. Джексон Лирс, «Возрождение нации»

Спокойно на крепких скалах стоят безобразные дома: Приди и увидь мой сияющий дворец, построенный на песке!

Эдна Сент-Винсент Милле, «Вторая смоква»

Я вырос в Андалусии XVI века. Или так может показаться. Большая часть маленького городка, где я родился, была застроена белыми оштукатуренными домиками под красными черепичными крышами. Глубоко расположенные окна были загорожены коваными металлическими решетками. Здание городского суда было богато украшено яркими тунисскими плитками и увенчано барочной башней с часами. Даже городская тюрьма – и та напоминала мавританский дворец. Зимой воздух был напоен ароматом цветущих апельсинов. Дома и общественные здания были увиты бугенвиллеей и вьющимися розами. Над морем красных крыш возвышались две колокольни старинной испанской церкви. Улицы пересекались под углом 45 градусов, что предписывалось индейскими законами, и носили имена первых здешних испанских поселенцев. Ряд старинных построек из необожженного кирпича были восстановлены, и сегодня они служат напоминанием о непрерывности исторического развития. Но 99 процентов города – абсолютная подделка. Я говорю о Санта-Барбаре. Этот город находится в Калифорнии, в 145 километрах к северу от Лос-Анджелеса. Санта-Барбара была построена преимущественно в ХХ веке и продолжает строиться в веке XXI американцами, сколотившими состояние в индустриальную эпоху и желающими жить внутри масштабной декорации, напоминающей о чьем-то давно исчезнувшем прошлом.

В детстве я катался по этой псевдосредиземноморской идиллии на скейтборде. Все казалось мне совершенно естественным. Становясь старше, я впитывал в себя эту атмосферу. Понял, что эта двойственность и внимание к деталям делали нас в Санта-Барбаре иными, напоминали о том, насколько лучше жить здесь, чем в окутанном смогом и заполненном машинами Лос-Анджелесе, этаком южном Вавилоне. Такая история утешала и успокаивала: псевдостаринный стиль города нес в себе и атмосферу добродетели, и своеобразную защиту, поскольку отделял нас во времени и пространстве от деградирующего и способствующего деградации людей Большого города.

Оценить свободу и пространство было довольно легко: отсутствие безумного количества машин и смога, несомненно, было большим плюсом. В этом отношении другим посчастливилось не так, как нам. Другая же сторона – неуловимое ощущение добродетели, излучаемое городской архитектурой, – поддавалась осознанию не так просто. Постепенно я начал понимать, что это была психологическая игра: ощущение путешествия во времени в лучший мир. И чтобы такое ощущение возникло, город должен находиться не просто на расстоянии многих километров от Большого города. Он должен быть совершенно другим и словно бы затеряться в прошлом. Эта отделенность – нечто большее, чем просто физическое расстояние, и преодолеть ее должно быть гораздо сложнее. На простейшем уровне старинная атмосфера обещает тем, кто вкладывает в город средства, значительную выгоду – не только в плане стоимости недвижимости, но и в плане социальной значимости и, возможно, в плане самооценки. Налет старины на недвижимости окружает человека или семью аурой «старых» денег – вот почему во все времена нувориши стремились отмывать свои деньги, покупая замки. Старина смывала с их богатств дурной запах выскочек. В Санта-Барбаре деньги почти всегда были «новыми», поскольку каждое поколение вновь прибывших везло сюда деньги, добытые на далеких капиталистических полях боя. В этот рай приезжали достойно отдыхать, удалившись на покой.

Иллюзия отделенности во времени и пространстве удовлетворяла и еще одно стремление – стремление не жить в современном городе и не иметь ничего общего с городской жизнью: с работой, тяжелым трудом, борьбой за существование, спешкой и другими людьми – особенно с малосимпатичными. Санта-Барбара – это современный город, добившийся успеха, притворившись, что в нем ничего этого нет. Его «новая старая» архитектура – иллюзия, поддерживающая коллективное заблуждение. Именно отличие и делает Санта-Барбару столь желанной. Это отличие создает основу Утопии: сюда может попасть не каждый.

В юности я несколько раз выезжал дальше к югу. И я видел, что «адский» Лос-Анджелес преимущественно точно такой же: многие кварталы были застроены домами и общественными зданиями в испанском стиле, в других сочетались самые разнообразные исторические и не менее пышные модернистские стили. Разница заключалась лишь в том, что в огромном Лос-Анджелесе существовали значительные разрывы в сценарии, как сказали бы кинематографисты, поэтому иллюзия редко становилась столь же совершенной, как в Санта-Барбаре. И все же основная цель этих кварталов была той же самой: воссоздание исторической архитектуры, чтобы в воображении человека возникло золотое чувство отделенности. Это своего рода представление недвижимости с обычными романтическими ловушками: привлекать должны костюмы, декорации, грим, оперение, удивлять и отвлекать – блестящие украшения.

И как только вы это понимаете, то начинаете видеть это повсюду. В больших городах есть эксклюзивные пригороды или особые анклавы. А порой подобное ощущение буквально вплетено в ландшафт целых городов. Исторические воссоздания можно встретить по всей Северной Америке, Европе, да и по всему миру. Эта практика началась в XIX веке, когда индустриальная, урбанистическая современность только зарождалась. В ХХ веке она распространилась по «Западу» в широком смысле этого слова и продолжает распространяться по всему миру в веке XXI. Это очень любопытное явление: развиваясь, мы стремимся вернуться назад во времени.

И все это вызывает вопросы: почему, откуда все это взялось? Какая культурная потребность это породила и продолжает поддерживать? Неужели все это так много для нас значит, что мы с жаром и страстью инвестируем деньги в такого рода идеи? Как работает такая магия? И ответ, как всегда, лежит на поверхности: в выстроившихся вдоль улиц массивных белых домах с их резными дубовыми дверями и садами с миртовыми изгородями и лимонными деревьями или в загородном клубе, расположенном на холме и увенчанном мощной башней, словно древняя крепость, где счастливчики по рабочим дням играют в гольф на поле с 18 лунками и видом на сверкающий под лучами солнца Тихий океан.

Создателем этого места был один из величайших архитекторов, когда-либо работавших в Америке. Вы, скорее всего, никогда о нем не слышали. Вы могли видеть одно или несколько его зданий – может быть, Капитолий штата Небраска с культовой скульптурой «Сеятель», разбрасывающей семена со 120-метровой башни, или изысканное здание лос-анджелесской Центральной библиотеки, в облике которого тщательно проработанный стиль ар-деко сочетается со средиземноморским, или одну из поразительных готических церквей в Нью-Йорке, Бостоне или Чикаго. Но вы наверняка никогда не связывали эти здания с именем одного архитектора и никогда этого имени не слышали. Имя Бертрама Гудхью известно немногим. Почему? Отчасти потому, что, по мнению критиков-модернистов, пришедших следом за ним и написавших книги по истории архитектуры, которые мы читаем сегодня, Гудхью не строил «современных» зданий. Поэтому его выбросили в мусорную корзину истории вместе с причудливыми карнизами, колоннами, стрельчатыми арками и украшениями, которые венский архитектор-протомодернист Адольф Лоос называл «преступлением».

Но модернисты многое упускали. Парадоксально, но Гудхью, опираясь на архитектурные формы прошлого, создал планы для огромных пространств глобального современного города. И удалось ему это потому, что он отвергал формы и пространства модернизма. Их он (и многие до и после него) заменил антимодернистским, антиурбанистским миром традиционных символов и форм. И они сотворили настоящее чудо – убедили нас принять современный мир, хотя в глубине души мы его отвергали.

Все началось с игры воображения.

Бертрам Гросвенор Гудхью родился 28 апреля 1869 года в городе Помфрет, штат Коннектикут, в некогда блестящей, но переживающей не лучшие времена семье новоанглийских янки. Пять его предков приплыли в Америку на «Мэйфлауэре», шесть сражались в Войне за независимость. Юный Бертрам был увлечен искусством с самого детства. Мать, Хелен, обучала его дома, уделяя особое внимание музыке и живописи. Они занимались в двух небольших студиях, расположенных в мансарде дома. Мать рассказывала ему истории святого Франциска Ассизского и святого Августина, читала легенды о короле Артуре и «Песнь о Роланде». Мальчик очень рано продемонстрировал поразительный талант к рисованию. Архитектором он решил стать в 9 лет. В школу Бертрам пошел в 11 лет – он поступил в пансион в Нью-Хейвене. Одноклассники вспоминали, что большую часть времени он проводил, «рисуя города своей мечты или карикатуры на других учеников»1.

Поскольку состояние семьи ухудшалось, Бертрам не смог поступить в Йельский университет, где учились многие его старшие родственники. Не хватило денег и на то, чтобы поступить в лучшее учебное заведение для будущих архитекторов – парижскую Школу изящных искусств, где учились многие богатые молодые американцы. В 1884 году, когда Бертраму было 15 лет, он отправился в Нью-Йорк и стал работать посыльным в фирме «Ренвик, Аспинволл и Расселл» за пять долларов в месяц^2. Бертрам учился очень быстро и скоро из посыльного перешел в чертежники. Он вступил в «Скетч-клуб», где стал весьма популярен. Многим запомнилась его мальчишеская внешность: светлые волосы, голубые глаза и вечно румяные щеки. Он буквально излучал потрясающую энергию юности.

Через пять лет Гудхью был готов к самостоятельной работе. В 1891 году он принял участие в конкурсе на разработку проекта собора Святого Матфея в Далласе и победил. Он спроектировал собор в популярном готическом стиле, но проект так и не был реализован. Бертрам Гудхью участвовал в конкурсе на строительство собора Святого Иоанна Богослова в Нью-Йорке. Хотя победить ему не удалось, но в ходе конкурса он обратил внимание на проект бостонской фирмы «Крэм и Вентворт». В том же году Гудхью отправился в Бостон, чтобы встретиться с Ральфом Адамсом Крэмом. Крэм был на пять лет его старше. Недавно он создал фирму совместно с инженером Чарлзом Вентвортом. Крэм предложил Бертраму работать в его офисе, а через год Гудхью стал третьим партнером фирмы. Крэму было суждено стать главным архитектором готических церквей Америки. Побывав на католической мессе в Риме, Крэм прошел нечто вроде обращения в новую веру. Забыв суровую эстетику новоанглийской унитарианской церкви, он стал истинным апологетом новой эстетики Оксфорда, то есть англо-католического движения^3. Это движение, целиком поглощенное ритуалами, символизмом и готическим возрождением в архитектуре, зародилось в Англии примерно на полвека раньше. Основоположником его стал О. У. Н. Пьюджин. Со временем оно приобрело популярность и в Соединенных Штатах. Одной из первых совместных работ Гудхью и Крэма стала церковь Всех Святых в Эшмонте, штат Массачусетс. Строительство началось в 1891 году. Проект был выдержан в стиле норманнской готики. Гудхью и Крэм стали величайшими строителями церквей в Америке своего времени. Их партнерство распалось в 1914 году. До этого времени они успели построить 40 церквей и часовен по всем Соединенным Штатам. Работали они преимущественно в готическом стиле. Истинными шедеврами стали построенные ими капелла военной академии в Вест-Пойнте, штат Нью-Йорк, и капелла Рокфеллера в Чикаго. Как нельзя лучше построенные в Нью-Йорке капелла Покрова, церковь Святого Фомы, церковь Святого Варфоломея, голландская реформатская («Южная») церковь и церковь Святого Винсента Феррера.

Все презентационные эскизы фирмы выполнял Гудхью. Он рисовал плотными, уверенными штрихами карандашом или тушью и иногда пользовался акварелью. Его эскизы были буквально окутаны атмосферой знакомого покоя, но порой становились таинственными и экзотическими, словно окна в другой мир. Несмотря на исключительное правдоподобие, в рисунках Гудхью часто присутствует нечто необычное, странные детали или виньетки, которые придают им юмористический оттенок. Крэм отмечал эту особенность, вспоминая о своем партнере: «Его рисунки тушью были чудом и вызывали восхищение профессионалов. Он обладал творческим воображением, проявлявшимся в исключительно красивых эскизах. В его рисунках присутствовала фантазия, достойная эльфов. От них буквально захватывало дух»4.

В период с 1896-го по 1899 год, когда Гудхью было около тридцати лет, он написал ряд подробных путевых заметок о местах, посещенных им во время поездки по Европе. Он описал три малоизвестных места в романтическом стиле, где до сих пор сохранились старинные здания и стародавний образ жизни. Эти места он отразил на потрясающих рисунках тушью. Гудхью выполнил тщательные архитектурные планы основных зданий и перспективные зарисовки кварталов или групп зданий в городах, на природе или в окружении садов. На его рисунках всегда отражена повседневная жизнь обитателей тех мест. В живых заметках архитектор описал посещенные им места и свои беседы с местными жителями. Первое портфолио 1896 года посвящено Траумбургу, средневековому городку в германской Богемии. Главная достопримечательность города – готическая церковь Святого Кевина, по размерам напоминающая настоящий собор^5. Гудхью начертил тщательный план церкви и зарисовал ее колонны и сводчатые перекрытия. Рисунок на сводах уникален – такой встречается лишь в соборе Святого Илии в Норфолке, построенном в XIV веке. Фасадом церковь выходит на площадь Кевинсплац – ее Гудхью изобразил на рисунках в перспективе. Он с любовью зарисовал прогуливающихся горожан и крестьян, передвигающихся на запряженных лошадьми повозках. В переулке мы видим девушку, находящуюся под барочным эркером и смотрящую на стоящего вдалеке под сводами стражника. На крутой черепичной крыше на кирпичной трубе расположилось большое гнездо с аистами. Вдали высится шпиль готический церкви. Другая зарисовка сделана со стороны реки. Мы видим каменный мост и фахверковые домики, собравшиеся вокруг массивной монументальной церкви. Весь городок напоминает коралл, прилепившийся к крупной скале. Огромная колокольня церкви украшена невероятно сложным орнаментом. Она одновременно и массивна, и стройна, и рядом с ней все кажется маленьким и незначительным.

Второе портфолио относится к 1897 году и посвящено вилле Фоска и окружающим ее садам. Гудхью зарисовал виллу в стиле ренессанс, расположенную на уединенном острове в Адриатическом море. Впервые мы видим ее в наклонной перспективе со стороны входа – внутренний двор, с трех сторон окруженный двухэтажными постройками в итальянском стиле под черепичными крышами. Судя по плану залов первого этажа, вилла включала в себя три прилегающих сада строгой формы. Рисунок называется «Грот Гекаты, фонтан сатиров, экседра с тремя танцующими фигурами (грациями?) и статуя Молчания». В заметках Гудхью писал: «Вилла спокойно ветшала и превращалась из величественной постройки в то, что она представляет собой сейчас, – обиталище обедневшего аристократа». Если смотреть со стороны сада, то вилла частично отражается в большом водоеме, к которому спускается широкая лестница. Величественный римский фасад украшают арки и колонны. Вилла показалась Гудхью перегруженной. Ее проект выдавал «безудержное честолюбие архитектора, по-видимому, сухого, словно пыль, ученика Виньолы», итальянского маньериста XVI века.

Третье портфолио было создано в 1899 году и посвящено Монтевенозо. Этот городок, расположенный в северной Италии, примечателен церковью Святой Екатерины и центральной площадью короля Умберто. Из прилегающей долины зритель, стоящий возле ручья, видел типичный горный городок: дома, слегка напоминающие испанские, начинаются от полей, постепенно поднимаются по склонам и теснятся вокруг собора с трехарочным готическим фасадом и куполом с колоннадой, напоминающим купол лондонского собора Святого Павла. Квадратная колокольня гордо устремлена в небо. На рисунке в перспективе Гудхью изобразил повседневную жизнь площади короля Умберто: кто-то делает покупки или прогуливается, торговка овощами поджидает покупателей за прилавком под зонтиком. Гудхью уловил дух жизни не только в своих рисунках, но и в тщательных заметках: «мелодичные и немелодичные звуки, шумная толпа, печальный бронзовый Умберто и шаткие кованые столики уличного кафе». Он записал долгий разговор об искусстве и музыке с жителем города и передал атмосферу тихого вечера столь же ощутимо и выразительно, как и его современник Генри Джеймс:

Подо мной в полном безветрии и мерцании теснились пурпурные и красные крыши города. Я видел извилистые улочки – узкие полоски жидкого пурпура между золотыми и лососевыми крышами и стенами. Над всем этим розовым великолепием возносилась колокольня, отчетливо видимая в легкой дымке. Содрогание ее колоколов мгновенно породило в тихом воздухе невидимую бурю, а зубчатые крепостные стены перестали напоминать «стародавние несчастья и сражения давно забытых дней» и лишь усиливали ощущение тишины и покоя этого дня и места^6.

За всеми заметками Гудхью стоят серьезные знания в области архитектуры и истории. Порой автор весьма неодобрительно характеризовал увиденное. «Все здания обветшали и потрескались!» – писал он, хотя в целом его заметки выдержаны в легком тоне, характерном для туристов поздней Викторианской эпохи. Гудхью использовал архитектуру для передачи ощущений, создания фона – завершенного, населенного людьми, заполненного цветами, звуками и речью, возникшего перед нашими глазами. И это удалось ему так хорошо, что его читатели практически видели все им описанное собственными глазами. Ему удалось создать идеальную иллюзию – и так было на самом деле, поскольку в то время Гудхью никогда не бывал в Европе. И иллюзия его была очень романтична. Название «Траумбург» с немецкого можно перевести как «город мечты», Монтевентозо на итальянском означает «гора, обдуваемая ветрами», а вилла Фоска – «мрачный дом». Заметки Гудхью относятся к давней традиции voyages imaginaires (воображаемых путешествий), подобных «Утопии» Томаса Мора (1516) или «Новой Атлантиде» Фрэнсиса Бэкона (1627). Они столь же утопичны – но не в политическом плане, а в архитектурно-изобразительном. Гудхью был не философом, а архитектором, и его заметки были не чисто романтическими или художественными упражнениями, но тщательно проработанными исследованиями, первыми из многих в течение его долгой карьеры. Он всегда ставил перед собой одну задачу: Бертрам Гудхью хотел понять, как сделать города мечты реальностью.

90-е годы XIX века были периодом самого тесного партнерства и художественного взросления Крэма и Гудхью^7. Этому, несомненно, способствовала их принадлежность к кругу богемной молодежи Бостона и Кембриджа. Они оба были членами буйных студенческих клубов типа «Оловянных кружек» и входили в авангардные художественные группы – «Визионисты» и Ассоциацию бостонских студентов художественных училищ. В Ассоциации часто ставили пьесы в романтическом стиле. Сохранилась фотография Гудхью в театральном костюме – он весьма впечатляюще смотрится с большими накладными усами. В 1897 году Крэм и Гудхью участвовали в создании Общества искусств и ремесел в Бостоне. Основной задачей общества было возрождение традиционных ремесел и искусств. Членов общества влекло все средневековое. Они вдохновлялись примером лидера английского движения «Искусства и ремесла» Уильяма Морриса, создавшего роскошное иллюстрированное издание «Трудов Джеффри Чосера». Эту книгу издательство Морриса Kelmscott Press опубликовало в 1896 году. По примеру Морриса Гудхью создал «Алтарную книгу епископальной церкви». Этот богато иллюстрированный том ни в чем не уступает английскому шедевру. Вместе с Крэмом и другими своими друзьями Гудхью какое-то время выпускал журнал «Странствующий рыцарь». На обложке журнала были помещены его рисунки. На одном из них Гудхью изобразил рыцаря в доспехах. Его конь стоит у ручья в долине, а взгляд рыцаря устремлен на замок, стоящий на высоком холме.

Таланты и способности Гудхью были весьма разнообразными. Он занимался не только архитектурой и искусством, но и нашел время для создания шрифта челтнэм (Cheltenham), который используется и по сей день. Столь же неиссякаемой была и его жизненная сила^8. В 1890–1900 годах он заражал своей энергией всю бостонскую богемную молодежь. «Он играл главную роль во всем, и в этом с ним не мог сравниться никто, – позже писал Крэм. – Он был буквально одержим чувством романтики… и был медиевалистом во всех отношениях». Гудхью любил актерскую игру и музыку – основные элементы театра. Он страстно любил романтический стиль. Казалось, что он постоянно играет какую-то роль: «Он усаживался на стол в широкополой шляпе, надвинутой на глаза, под светлыми усами дымилась сигарета, на плечи наброшена мексиканская капа, а пальцы перебирали струны потрепанной старой гитары»9.

Сегодня название «Искусства и ремесла» звучит странно и простовато. На ум сразу приходит самодельная керамика и витражи. Но это художественное движение просуществовало более полувека и изменило мир. Его по праву можно считать одним из самых широких, распространенных, энергичных и влиятельных течений в современной истории. Это движение остается с нами и по сей день. Хотя мы часто этого не осознаем, но оно сильнейшим образом повлияло на наше отношение к ценностям, аутентичности и уникальному авторству. Оно повлияло на свою кажущуюся противоположность, модернизм, так сильно, что тот факт, что модернизм родился из «Искусств и ремесел», оспаривается крайне редко. Движение получило название лишь в 80-е годы XIX века. Название предложил самый ярый его сторонник и практик, британский поэт, архитектор, дизайнер тканей и мебели Уильям Моррис. Но считается, что название было взято из более ранней работы английского художественного критика Джона Рёскина, который в 1853 году изложил свои взгляды на мир и искусство в книге «Камни Венеции». Рёскин выступал против современной промышленной системы производства, утверждая, что предметы, произведенные машинами, отчуждают работника от плодов его труда, а тех, кто этими предметами пользуется, лишают достоинств труда и искусства, принадлежащих руке человека. Рёскин отрицал Ренессанс с его рационализмом и коммерческими ценностями, называя его «ложным рассветом». Истинным золотым веком он считал Средневековье с гильдиями опытных ремесленников, обеспечивающих органичное единство работника, предмета и «пользователя». Через это единство обеспечивалось и более масштабное единение земли, людей, народа в целом, Церкви и Бога. Рёскин считал строительство готических соборов, многие из которых строились веками, примером моральной эстетики – способом возвращения духовности в повседневную жизнь посредством искусства. Для Рёскина «правильное» искусство было истинной сутью земной Утопии. Искусство должно выражать все человеческие способности, чувства, воспоминания и смыслы и возвращать общество к истинному моральному и духовному равновесию.

Моррис, вдохновленный Рёскином и Пьюджином, а также художниками-прерафаэлитами, первым начал возрождать традиционные ремесленные приемы. Он работал практически со всеми материалами, стараясь поднять статус декоративного искусства с коммерческой деятельности до высокого искусства. Он занимался самыми разными видами ремесел: вручную печатал книги, делал мебель, разрабатывал рисунки для тканей, работал по металлу, с керамикой, ювелирными украшениями, витражами. И всегда в его работах присутствовали образы и природные орнаменты из листьев, цветов, деревьев и птиц. Он был буквально одержим идеями «органичного» дизайна, производства и использования. С 1861 года Моррис создавал в Англии собственные мастерские и обучал работников. Некоторые из его учеников создали собственные мастерские и публиковали свои работы. Движение искусств и ремесел процветало. Оно охватило всю Британию, Европу, Америку и Австралию.

Тот же реформаторский импульс повлиял и на проблему архитектуры города. Убогость новых индустриальных городов стала очевидна. Об этом писали многие, в том числе Фридрих Энгельс, который в 40-е годы XIX века описывал ужасы рабочих кварталов Манчестера, и Чарльз Диккенс. Диккенс так ярко описывал Лондон в своих романах, что новый феномен индустриального городского обнищания получил название «диккенсовского». Это явление вызывало отвращение у «людей» – то есть представителей высшего и среднего классов. Повсеместно раздавались призывы «что-то сделать». И обширная программа социальных реформ была дополнена городским компонентом. Эта программа началась с движения против рабства. Затем возникли движения за трезвость, улучшение условий труда, повышение заработков, обеспечение безопасности, ограничение детского труда, освобождение женщин, улучшение гигиенических условий, муниципальных услуг и стандартов жилья.

Строительную среду в Америке, Британии и Европе определял тот факт, что промышленные города росли как грибы после дождя. Крестьяне и мелкие фермеры лишались заработка, поскольку цены на сельскохозяйственную продукцию постоянно падали. Но в культуре происходило обратное. Можно сказать, что культура XIX века постоянно выступала против городов, считая их неестественными, угрожающими всему человечеству и неконтролируемыми рассадниками пороков, болезней, опасностей и коррупции. Мораль того времени сводилась к следующему: город ужасен; его противоположность – деревня, оплот добродетели, честности и простоты. Работа на земле вселяет в человека благочестие и умение находить счастье в простых удовольствиях. Спасение можно обрести в золотом веке прошлого. Вот только все забывали, что реальная деревня не имела ничего общего с деревней мифической. Миллионы людей отрывались от корней и бросали тяжелый сельскохозяйственный труд, предпочитая ему наемный труд и городскую бедность. В культуре же господствовали аркадианизм и пасторальность: городу противопоставлялась сельская, аграрная идиллия. И никого не волновало, что позволить себе подобное могли очень немногие.

Но социальных теоретиков всех мастей и архитекторов в частности сияющий путь вел не на сельскую ферму, а в нечто совершенно новое. Они мечтали о городах, обладающих всеми экономическими и социальными преимуществами, но лишенных очевидных недостатков. Такие города имели бы урбанистическую структуру, но в то же время обеспечивали бы своим жителям свободный доступ к зеленым пространствам и свежему воздуху. Это было нечто среднее между городом и фронтиром, между фабрикой и полями. Утопические идеи процветали. Крепло убеждение в том, что реформирование строительной среды приведет к реформированию общества и всего народа. Давняя традиция социалистического идеализма соединилась с новой эстетической моралью. Примером этого может служить требование Рёскина о «морали архитектуры»10, которое породило массу вариантов решений поставленной проблемы.

Некоторые промышленники-филантропы видели решение в том, чтобы строить заводы и фабрики в полях. В 1799 году Роберт Оуэн построил в Шотландии свой утопический город ткачей Нью-Ланарк, затем попытался повторить свой опыт в Индиане (Нью-Хармони, 1825). У него появилось множество последователей в разных странах. Другие промышленники строили более патерналистские города – от Лоуэлла, штат Массачусетс, до Пуллмана, штат Иллинойс (1880), где строились железнодорожные вагоны Джорджа Пуллмана. Близ Манчестера, в Англии, в 1888 году производители мыла братья Левер построили город Порт-Санлайт и дали ему название своего чистящего средства. Все эти города были построены в историческом архитектурном стиле, преимущественно тюдоровском или готическом. Это делалось, чтобы подчеркнуть отличие новых поселений от безумных современных городов.

В Соединенных Штатах эксперименты велись повсюду. В 30-е годы XIX века Алекс де Токвиль выразил убеждение американцев в том, что они строят новый мир и новые города: «Новое общество… не имеет прототипов»11. В 1840 году Ральф Уолдо Эмерсон писал своему английскому другу Томасу Карлейлю: «У нас здесь слегка закружилась голова от бесчисленного множества проектов социальных реформ. Человек не умеет читать, но в кармане его жилета лежит проект создания нового общества»12. Многие эксперименты были совершенно утопическими – например, создание социалистических промышленных городов, орошаемых ферм или колоний художников по примеру поселения движения «Искусства и ремесла»13. Можно назвать хотя бы колонии Бердклифф, Брук-Ферм, Онейду, Модерн-Таймс, Гармонию и Челесте (список подобных поселений в Британии, Ирландии, Австралии и Европе очень велик). За сто лет, с 1820-го по 1920 годы, в Соединенных Штатах возникло более 250 утопических обществ, средняя продолжительность существования которых составляла менее четырех лет. Поступало множество других предложений. Новые города строились на неосвоенных просторах – так возникали религиозные общины, орошаемые колонии. Экспериментальные планы городов были призваны избавить жителей от пороков большого города, одновременно давая им все экономические преимущества, которых была лишена настоящая деревня. Кто-то верил в формальные инновации – например, в характерную геометрию, примерами чего могут служить города Серклвилль в штате Огайо и Октагон-Сити в Канзасе^14. Другие предлагали более сложные планы с жестким контролем за использованием земли и разделением на различные зоны – жилые, промышленные и сельскохозяйственные. Часто такие зоны располагались концентрическими кругами. Самым ярким примером может служить «город-сад». Эту концепцию впервые предложил английский стенограф Эбенезер Говард в 1898 году. В сельской местности должны были строиться отдельно стоящие новые города, в которых сочетались бы промышленность и сельское хозяйство – и все это в небольших масштабах. Поставленные цели достигались путем четкого разделения зон и ограничения численности населения. Зоны располагались концентрическими кругами и отделялись друг от друга и от внешнего влияния зелеными поясами. Идея города-сада вдохновила бесчисленное множество городских планировщиков ХХ века. Было сделано несколько попыток воплотить ее в жизнь – достаточно вспомнить английский город Летчворт (начиная с 1905 г.) и Гринбелт в штате Мэриленд (начиная с 1935 г.). Большинство подобных городов быстро превратились в спальные пригороды соседних метрополисов и потеряли интегрированную промышленность, которая должна была сделать их иными. Впрочем, подобные схемы быстро погибали, «как множество бумажных солдатиков»15, по словам одного из их авторов.

И все же новая и довольно реальная Утопия начала возникать вокруг уже существующих городов, не оспаривая их доминирования. Я говорю о железнодорожных пригородах. Пассажирские железные дороги, проложенные из центральных городов, создавали новую возможность: можно было работать в городе, то есть в его центральных деловых районах, а жить на природе, в псевдопасторальном Эдеме, вдали от городской бедноты, преступности, засилья иммигрантов и прочих неприятностей. Пригороды превратились в островки старины, порожденные городом и неразрывно связанные с ним пуповиной – промышленной технологией, железным конем. Так родились романтические пригороды: сначала в Англии – в 40-е годы XIX века – вокруг Лондона, Ливерпуля, Манчестера и других городов, а потом в Соединенных Штатах. Первым таким пригородом в Америке стал Льюэллин-Парк в Нью-Джерси, пасторальный жилой район со средневековыми воротами, построенными местным бизнесменом, когда благодаря новой железной дороге появилась возможность быстро добираться до Манхэттена, расположенного всего в 21 километре. Американский ландшафтный архитектор Фредерик Лоу Олмстед создал романтический Центральный парк в Нью-Йорке. Компания «Олмстед и Во» спроектировала 16 зеленых пригородов, в том числе Риверсайд в Иллинойсе; Бруклин и Честнат-Хилл в Массачусетсе; Роланд-парк в Мэриленде; Йонкерс и Тэрритаун-Хейтс в Нью-Йорке. Девелоперы окраин промышленных городов всего мира быстро уловили новую тенденцию. Сочетание относительно дешевой земли и удобного транспорта (для тех, кто мог это позволить) было невероятно привлекательным, и пригороды стали расти вокруг викторианских городов, как грибы после дождя.

Такие пригороды были не городами, где можно было найти услуги и работу, но спальными районами для «белых воротничков». Часто они были обнесены оградами и отделены от остального мира романтическими, живописными ландшафтами и архитектурой в средневековом стиле. (Как писал германский социолог Георг Шиммель, «романтизм – это продолжение городской сентиментальности, преддверие туризма, требующее немалых денег»16.) Хотя пригороды имели псевдосельский облик, жизнь в них не имела ничего общего с сельской. Это было абсолютно современное городское явление, декорация, внутри которой могли жить люди. Сначала такие пригороды строились для высшего класса, потом туда стали перебираться представители среднего класса «белых воротничков». Социальные и гигиенические соображения требовали от людей покидать города, продолжая зарабатывать себе на жизнь именно в них. Город и достойный дом стали считаться, «несмотря на сохраняющееся взаимное подкрепление, не просто различными, но и абсолютно несовместимыми понятиями… Город наносил раны, а дом залечивал их»17. Если город был понятием сугубо мужским, связанным с машинами, работой и опасностями, то идеальный викторианский дом представлял собой нечто противоположное. Истинные дома такого типа строились в безопасной «сельской» местности, были невероятно женственными и домашними, с кружевными занавесками и ухоженной геранью в горшках – вездесущими символами хрупкой женственности – на подоконниках. Женщины правили, но в то же время оставались зависимыми. Они демонстрировали состоятельность своих мужей – у семьи не было финансовой потребности в том, чтобы работали оба супруга. Женщины были заперты в домах-замках, надежно защищающих их от внешних угроз современного мира. В 1917 году во время выборов мэра Сан-Диего один из кандидатов говорил о «дымящих трубах против герани»18.

Одновременно с железнодорожными пригородами появилась новая разновидность людей, которые ежедневно ездили в города на работу. И сразу же эти люди стали архетипом – их ярко описал Диккенс в «Больших надеждах» (1861). Мистер Уэммик работает клерком у лондонского адвоката по уголовным делам. Этот человек был «худощав и невысок ростом, а черты его квадратного деревянного лица точно выдолблены тупым долотом»19. Он занимался тем, что хранил деньги и устраивал повседневную жизнь своей криминальной клиентуры в Ньюгетской тюрьме. Каждый вечер мистер Уэммик возвращался в свой маленький домик в Уолворте, южном пригороде Лондона. «Дом Уэммика, маленький, деревянный, стоял в саду, фасад его вверху был выпилен и раскрашен наподобие артиллерийской батареи. И хозяин с гордостью называл его Замком. Мистер Уэммик устроил себе образцовое загородное поместье с маленьким рвом и перекидным мостиком, извилистыми тропинками, садом, красивым озерцом, фонтаном, стрельчатыми готическими окнами и пушкой по имени Громобой, из которой он стрелял каждый вечер. Возвращаясь с работы домой, мистер Уэммик попадал в другой мир и говорил об этом своему гостю, Пипу: “Контора – это одно, а личная жизнь – другое. Когда я ухожу в контору, я прощаюсь с замком, а когда прихожу в замок, прощаюсь с конторой”»20. Трансформация почти магическая – или патологическая, как у доктора Джекилла и мистера Хайда. Когда Уэммик и Пип вернулись на поезд, чтобы отправиться в город, Пип заметил: «По мере приближения в городу Уэммик становился все суше и жестче, и рот его все больше уподоблялся щели почтового ящика. И когда мы наконец вошли в контору и он вытащил из-за ворота ключ, ничто в его облике уже не напоминало об Уолворте, словно и замок, и подъемный мост, и беседка, и озеро, и фонтан… – все развеялось в прах от последнего выстрела Громобоя»21.

Конечно, Замок – это фантазия, в которой житель пригорода становится сельским джентльменом, а не городским работником. Но именно фантазия делает город функционально переносимым. В городе человек постоянно испытывает давление – ему нужно успеть вовремя, вовремя закончить, не нарушить рабочий график. Возвращение же в воображаемый золотой век, где время остановилось, это одновременно и утешение, и форма сопротивления. Физическое разделение работы и дома отражает психологическое разделение, которое человеку необходимо. И все это позволяет мистеру Уэммику и бесчисленному множеству других людей маскировать современность, в которой они живут. Это театр: костюмы и декорации, связанные с Замком, и его абсурдные исторические драмы – фантазия; город и мир работы – это тоже фантазия со своими костюмами-униформами, условностями и необходимыми заблуждениями в необходимости мобильности, успеха, справедливости и стремлений. В эссе «Долгая прогулка» (1927) Вирджиния Вулф очень точно описала трансформацию, происходящую в пригородном поезде:

На этом коротком пути от работы до дома они погружены в наркотический сон, именно сейчас, когда они свободны от службы и свежий воздух румянит их щеки. Они надевают яркие наряды, весь день висевшие под замком, и превращаются в великих крикетистов, известных актрис, солдат, спасших родную страну в час испытаний. Мечтая, жестикулируя, часто бормоча что-то вслух, они проносятся по Стрэнду и мосту Ватерлоо, чтобы погрузиться в длинные грохочущие поезда и направиться на милые, маленькие виллы в Барнсе или Сурбитоне, где вид часов в холле и запах ужина из кухни пробудят их ото сна^22.

Не случайно этот период стал золотым веком детской литературы. Это в полной мере относится к эдвардианскому периоду – с 1901 года, года смерти королевы Виктории и восхождения на престол Эдуарда VII, до 1910 года, когда Эдуард умер, или до 1914 года, когда убийство эрцгерцога Фердинанда в Сараево стало поводом для начала Первой мировой войны. В это десятилетие появились бессмертные детские книги в совершенно новом жанре детской романтики. И превзойти их до сих пор никому не удалось. В этот период Беатрис Поттер написала своего «Кролика Питера» (1902), Джеймс Барри – «Питера Пэна» (1904), Эдит Несбит – «Детей железной дороги» (1905), Кеннет Грэм – «Ветер в ивах» (1908), Люси Мод Монтгомери – «Аню из Зеленых Мезонинов» (1908), Фрэнсис Ходжсон Бернетт – «Таинственный сад» (1910) и т. п. В этих книгах стиралась грань между фантазией и повседневной жизнью, действие разворачивалось в обветшавших старинных домах, садах или на настоящих пастбищах (пастораль). В них были магия, приключения и переодевания – и героями часто становились маленькие пушистые зверьки, которые одевались и действовали как люди. Как и вся культура XIX века, эти истории были проникнуты ностальгией по воображаемому сельскому прошлому, в них детская невинность сталкивалась с опасностями сурового, деспотичного, страшного взрослого мира. Книги пользовались огромным успехом – и не только у детей. В 1904 году главным хитом лондонской театральной сцены был спектакль «Питер Пэн, или Мальчик, который не хотел взрослеть».

Неудивительно, что детская литература пережила такой расцвет, когда в США и Великобритании правили мужчины, которые, говоря словами специалиста по детской литературе Сета Лерера, «так никогда и не повзрослели»23: Теодор Рузвельт и король Эдуард VII. Оба они любили приключения, путешествия, переодевания и периодические «маленькие победоносные войны». На фоне реальной повседневной жизни, мучительных социальных и экономических перемен, постоянных военных конфликтов на имперских границах Соединенных Штатов и европейских государств эти, по выражению Лерера, «картографии ностальгии» (вспомните чудесные карты: Чудесный лес Винни-Пуха, страна Неверленд Питера Пэна и т. п.) были невероятно привлекательны. Когда настоящее и будущее были пугающими, эти истории часто превращались в путешествия назад во времени: поскольку Средневековье считалось детством европейской цивилизации, детская литература, равно как и другие важные эстетические движения того времени, часто использовала квазисредневековый контекст. Но Неверленд Питера Пэна был гораздо меньшим эскапизмом, чем Королевский павильон короля Георга IV в Брайтоне – фантастический замок в придуманном «индо-сарацинском» стиле, – попурри восточных мотивов стало яркой и колоритной альтернативой серой готике. Таким стал официальный стиль британской колонизации Индии, который породил массу ужасной архитектуры во всем мире – от лондонских отелей, напоминавших свадебные торты, до увенчанного луковичным куполом особняка магната П. Т. Барнума «Иранистан» в Коннектикуте.

Но в целом революционные идеи движения «Искусства и ремесла» провалились: предметы ручной работы были слишком дорогими для обычных людей. Позволить себе их могли лишь богатые, которые сделали свои состояния на индустриализации и стандартизации производства, категорически отрицаемых художественным движением. В конце концов искусство превратилось в нечто абсолютно консервативное и декоративное в худшем смысле слова: архитектура и урбанистические творения служили цели сохранения статус-кво, а не оспаривания его. Реформаторы движения «Искусства и ремесла» обратили свой взгляд не на то, что нужно. Они сосредоточились на вещах. Моррис хотел верить в то, что красивые предметы, сделанные человеческими руками, смогут исцелить социальные болезни общества. Создатели городов-садов и другие критики язв новых промышленных городов хотели верить в то, что во всем виноваты сами города, а не экономические условия, способствовавшие их росту. Они не видели собственных действий, хотя именно они, подобно волшебнику из страны Оз, управляли машинами из-за занавеса.

Социальная проблема крылась не в вещах, а в неравенстве в доступе к власти, богатству, образованию и ресурсам. Улучшение дизайна не могло спасти нас от самих себя.

Хотя Гудхью не бывал в Европе до написания трех сборников путевых заметок о городах мечты, путешествовать он начал еще в бостонские годы – и никогда не прекращал своих путешествий. После бесплодных переговоров со спонсорами Далласского собора в 1891 году он на несколько месяцев укатил в соседнюю Мексику^24. Гудхью путешествовал поездами, а иногда верхом. В следующем году он опубликовал «Мексиканские воспоминания»: рассказ о коротком путешествии за желтую реку Рио-Гранде. Это остроумное самоуничижительное повествование представляло собой не путевые заметки, а, скорее, декадентские размышления о времени и прогрессе. «В настоящее время Мехико не опустился до уровня других городов, – писал он, – и в этом, по-видимому, заключен главный секрет его обаяния». Опускание – это прогресс: неустанное ускорение, достигнутое с помощью машин, полное пожирание тех немногих сохранившихся мест, где западные туристы еще могли ощутить давнюю экзотику и вернуться назад во времени. Такие места будили ностальгию, которая являлась главной основой романтизма. «Сегодня волшебный ковер восточной истории лежит вдали от пути прогресса. Наблюдать за этим мучительно, но самый обычный и лишенный воображения турист может перенестись из Каламазу, скажем, в Нижний Новгород с минимальными затратами времени и с бесконечно большей роскошью и легкостью, чем мог бы ему обеспечить любой ковер, сколь бы “волшебным” он ни был».

Гудхью печалится из-за распространения железных дорог, но с радостью пользуется ими – несколько дней верховой езды оказались для него слишком мучительными. Чтобы сгладить это противоречие, он риторически сравнивает машины с животными – зооморфизирует их, как это мог бы сделать детский писатель эдвардианской эпохи: «Железные дороги, несмотря на все что я писал ранее, являются очень полезными существами, а осел или даже прекрасная, чистокровная местная лошадь после двух-трех дней верховой езды превращается в нечто пугающее и мучительное»25. Скорость и удобство поездов сделали ориенталистскую «историю Востока» доступной для массового туризма, зародившегося в XIX века. Именно железные дороги открыли Гудхью уверенный прогресс романтических перспектив. Подъезжая к Мехико, он наблюдал романтическую сцену, словно придуманную им самим: «Поезд приближался, и я видел, как стремительно растет и увеличивается великий Город. Тысячи куполов и белоснежные стены сверкали в первых лучах солнца. Передо мной был город мечты. Надо всем этим великолепием высились башни собора… Колоссальные… почти нависающие над всем городом»26.

При возможности Гудхью пересаживался на лошадей, чтобы посетить «восхитительно сонные» городки и деревушки Мексики. Он восхищался белыми стенами, домами, словно перенесенными из средневековой Иберии, индейскими деревнями. Он с удовольствием перевоплощался в элегантного вооруженного кабальеро, надевал «сомбреро, сарапе, красивую свободную рубашку, короткий жакет, страшно тугие бриджи, украшенные серебряным орнаментом… кожаный пояс, покрытый индейскими рисунками и специальными кармашками для разных инструментов, откуда ненавязчиво выглядывали рукоятки, сделанные из слоновой кости»27. В своих заметках Гудхью пересказал истории старого Мехико, рассказанные ему местными жителями. И все эти истории связаны с течением времени. Один монах, фрей Антонио, бесследно исчез из своего монастыря и появился вновь через 200 лет, крайне возмущенный тем, что монахи заняли его старую келью. Гудхью описывал бои быков, индейцев, бандитов, сеньорит, вулканы, церкви и музыку. Свои заметки он иллюстрировал акварельными набросками башен в своеобразной манере. Вся книга проникнута духом романтики и острой ностальгии по тому, что вот-вот исчезнет. «Но ты должен торопиться, друг мой, – писал он, – потому что времена в Мексике меняются очень быстро, а вместе с ними меняются и люди»28.

В конце сентября 1894 года Гудхью отправился в Квебек и сделал ряд карандашных зарисовок Старого города, которые поражают обилием тщательно подмеченных деталей^29. Рисунки очень выразительны: на одном изображена площадь, на которой лицом к зрителям играют дети, а вокруг ящиков и повозок шумного рынка бродит собака; на другом мы видим дым, поднимающийся над трубами, веревку с сушащимся бельем, натянутую над узким переулком, и кур, гуляющих прямо по улице. По широкой реке, покрытой рябью, словно на рисунке Тёрнера, плывут лодки, а вдали на холме высится собор.

Хотя Гудхью можно назвать самым выдающимся архитектором своего времени, создателем фантастически детально проработанных зданий, круг его интересов одной архитектурой не ограничивался. Он страстно интересовался всеми сторонами городской жизни: его рисунки и заметки были посвящены архитектурному урбанизму, здания обретали значимость не как самостоятельные объекты, но как части некоей большой, постоянно развивающейся драмы. Гудхью с восторгом прочел книгу английского готического архитектора Уильяма Летаби «Архитектура, мистицизм и миф». Летаби ставил в центр общественной жизни средневековый собор – не архитектурную постройку, но место: «Было бы ошибкой пытаться определять его только как форму: он воплощает дух, устремление, эпоху»30. Гудхью в точности вторит своему кумиру: «Во Франции собор находился… в центре всего – религии, управления, государства, общества и личной жизни человека. Поэтому он почти всегда выходил фасадом на рыночную площадь, где торговки сидели под зонтиками прямо на его ступенях, а маленькие магазинчики и лавки устраивались прямо между его контрфорсами»31. Собор был якорем миниатюрного города. На рисунках Гудхью всегда присутствовали зарисовки городских миров. Проектируя вместе с Крэмом собор Воплощения в Балтиморе, штат Мэриленд, Гудхью в своих эскизах заполнил роскошные интерьеры прихожанами и хористами, занимающимися своими делами. Он нарисовал потрясающий вид города с высоты птичьего полета. На этом рисунке мы видим заполненный кораблями порт, дома, улицы, железнодорожные пути и далекие поля. Рисунок он подписал так: «Вид соборного города Балтимора. Узрите! Собор высится над городом Балтимором, аки перст, указующий на небо. Дома теснятся вокруг него, словно дети, цепляющиеся за юбку матери. В нем укрепится вера и молитвы тысяч».

Крэм и Вентворт много работали в 90-е годы XIX века^32. Они строили кампусы, готические церкви и дома в весьма эклектичных стилях. В 1897 году Чарлз Вентворт умер, его место занял инженер Фрэнк Фергюсон, и в 1898 году фирма получила название «Крэм, Гудхью и Фергюсон»33. Проекты осуществлялись в самых разных местах. Приходилось много работать и много путешествовать. Гудхью свалился с тяжелой пневмонией. В декабре 1898 года он на четыре месяца уехал в сухую Мексику^34. На этот раз его спутниками стали Сильвестр Бакстер, много писавший об архитектуре, и фотограф Генри Пибоди. Гудхью помогал им собирать материал и готовить рисунки для монументального труда «Испанская колониальная архитектура в Мексике». Как всегда, он уделял огромное внимание деталям. И это принесло свои плоды.

В 1901 году у Гудхью появился новый клиент, Джеймс Уолдрон Гиллеспи, богатый холостяк, коллекционер произведений искусства. Гудхью сопровождал его в путешествиях сначала по Европе, потом по Ближнему Востоку. Они побывали в Италии, Леванте и Персии. В Персии они проделали 1300 километров верхом от Каспийского моря на юг, к Персидскому заливу. Они увидели Исфахан, Кум, Шираз и Тегеран. Это было настоящее путешествие в прошлое, во времена, когда о железных дорогах никто и слыхом не слыхивал. Гудхью и Гиллеспи любовались архитектурой и садами восточного мира мечты, не знавшего грехопадения. Они часто бродили по старинным обнесенным оградой садам, освещенным одним лишь лунным светом. Гудхью делал романтические зарисовки тушью: темные кипарисовые аллеи, террасы, сводчатые аркады, портики, тайные сады, отражающиеся в чистой воде прудов.

Вернувшись в Штаты, Гиллеспи поручил Гудхью построить для него дом на 12 гектарах земли, приобретенных им в Монтесито, штат Калифорния, близ Санта-Барбары. Он хотел получить настоящую римскую виллу. И Гудхью построил нечто невероятное. Романские колонны украшали строгий и простой фасад. А главным украшением стал ряд барельефов на сюжеты британских легенд артуровского цикла, которые он так любил в детстве. Дом имел закрытый со всех сторон внутренний двор, а каменная терраса с лестницами выходила на юг, на Тихий океан. Ряд мелких прудов в персидском стиле террасами спускались к прямоугольному пруду, разделенному на четыре части дорожками, ведущими к центральному круглому фонтану. Еще одна длинная, грандиозная лестница, окаймленная кипарисами, вела дальше, к ряду трех длинных прямоугольных прудов, переходящих один в другой и заканчивающихся павильоном с колоннами. В садах высадили редкие пальмы из коллекции Гиллеспи. Все это создавало ощущение экзотического величия и смягчало строгую геометрию поместья.

Проект был завершен в 1906 году. Поместье получило название Эль-Фурейдис, в переводе с арабского «маленький рай», и стало первым «средиземноморским» домом в Калифорнии. В его облике сочетались элементы персидского, итальянского и испанского стилей, но вместе они создали нечто совершенно новое. Новая форма получилась одновременно и исторической, и на удивление современной. «Это не эклектика, это синтез» – так один эссеист описывал более позднее творение Гудхью, Капитолий штата Небраска, построенный в 1922–1932 годах. И эти слова в полной мере можно отнести к Эль-Фурейдис. В облике этого поместья классические мотивы сочетались с египетскими, и их легко было распознать. Но даже этого недостаточно было, чтобы объяснить суть замысла архитектора, который заключался, «скорее, в шарме, настроении, чем в памяти. Дворы, восточный и западный фасады говорили об итальянском Ренессансе, но это было не эхо, а совершенно новый голос, исполненный незабываемого обаяния»35.

Именно шарм и обаяние прошлого делали Эль-Фурейдис столь привлекательным. И привлекательность эта шла не только от архитектуры, но и от настроения ландшафта, садов и их внутреннего содержания. Гудхью воплотил в своем проекте поздневикторианские фантазии о сарацинах, моголах, шейхах, фараонах и рыцарях. Это была настоящая страна Ксанад, описанная Сэмюэлем Тейлором Кольриджем в знаменитом стихотворении о роскошном дворце Кубла Хан, великолепном саде и протекающей по нему реке. Это стихотворение в XIX веке пользовалось огромной популярностью. И, словно чтобы доказать, что воображение поэта ему очень близко, Гудхью сделал рисунок колоссального замка в восточном стиле, увенчанного огромным куполом. Замок отражается в водах горного озера. Рисунок Гудхью подписал «В стране Ксанад» и подарил калифорнийскому архитектору Элмеру Грею, которому было поручено следить за постройкой дома Гиллеспи.

Этот романтический шарм еще более усилился благодаря построенным вокруг поместья новым калифорнийским особнякам. Дом пользовался огромной популярностью. Его фотографировали, о нем писали. Он стал прототипом для новой, более элегантной «средиземноморской» архитектуры, которая возникла на основе тяжелого, низкого неомиссионерского стиля, введенного в моду калифорнийскими застройщиками на рубеже веков. Получилась идеальная декорация: в 1915 году здесь снимали костюмные драмы немого кино.

Связь между подобной архитектурой и Голливудом была не случайной. В 1908 году в этом районе стали завсегдатаями первые кинематографисты^36. Их привлекала солнечная устойчивая погода, разнообразие природы для съемок, дешевая недвижимость и свобода от адвокатов с восточного побережья, следивших за патентной чистотой всевозможных рабочих процессов. Киношникам понравилась естественная экзотика Калифорнии, впитавшей в себя испанское и мексиканское наследие. Появились сценарии на темы из испанской и мексиканской истории, а несколько зданий в мавританском стиле послужили первыми съемочными площадками. В 1908 году полковник Уильям Зелиг снял в Лос-Анджелесе несколько фильмов, в том числе и «Кармен». Съемки проходили в испанском дворике – первой специально построенной кинематографической декорации в Калифорнии. Дэвид Уорк Гриффит играл роль индейца Алессандро в спектакле «Рамона», поставленном по бестселлеру 1884 года Хелен Хант Джексон. Популярный роман был посвящен романтическому прошлому Южной Калифорнии, которое привлекало всеобщее внимание. Когда Гриффит стал режиссером, то один из первых своих фильмов он снял в миссии Сан-Габриэль близ Лос-Анджелеса. Фильм «Нить судьбы» был посвящен мексиканской Калифорнии. Главную роль играла Мэри Пикфорд. Гриффит снял еще несколько фильмов на ту же тему, в том числе «В старой Калифорнии» и собственный вариант «Рамоны», опять же с участием Пикфорд.

Застройщики и Торговая палата Лос-Анджелеса с самого начала эксплуатировали испанский миф аркадского пасторализма для продажи своих продуктов. Импресарио Джон Макгроарти организовал популярное представление «Пьеса миссии». Спектакль шел в частично отреставрированной миссии Сан-Габриэль под рекламным слоганом «Самая счастливая земля в мире». Спонсировал предприятие не кто иной, как железнодорожный магнат Генри Хантингтон. Голливуд, архитектура и развитие промышленности – у всего была одна и та же основа.

Чтобы поспевать за усиливающимися гламуром и изысканностью голливудских фильмов и рекламной культуры, которая их питала, архитектуре нужно было развиваться. Мавританский стиль и стиль испанских миссий вскоре стали считаться старомодными и грубыми. И тут Гудхью сумел в полной мере продемонстрировать свой талант, подготовленность и темперамент. Он получил новые заказы, которые еще больше углубили его знания о Латинской Америке. В 1905 году он создал проект епископального прособора Святой Троицы в Гаване. Фасад и впечатляющая колокольня были украшены орнаментом чурригереско, получившим название от барочного стиля XVI века, который Гудхью изучал в Мексике во время своих более ранних поездок. В 1911 году ему предложили построить отель «Нью-Вашингтон» в панамском Колоне. Для этой работы его выбрал сам американский президент Уильям Говард Тафт, который хотел, чтобы с атлантической стороны канала красовался величественный американский отель. В том же году Гудхью приступил к работе над Панамо-Калифорнийской выставкой в Сан-Диего, которую жители города решили приурочить к открытию Панамского канала в 1915 году. Предполагалось, что выставка привлечет в расположенный южнее Лос-Анджелеса маленький город, где проживало всего 35 тысяч жителей, бизнес и иммигрантов. Гудхью создал потрясающую, фантастическую декорацию в Бальбоа-парк. Там он воплотил свое представление о городах мечты, которое любовно вынашивал в течение многих лет. Через овраг перекинут длинный арочный бетонный мост, который ведет к перекрестку двух улиц, застроенных домами в испано-средиземноморском стиле, окруженными садами, пальмами и фонтанами. На центральной площади высится огромное общественное здание, построенное по образцу собора. Его венчает великолепный купол, выложенный синей плиткой, а рядом находится башня-колокольня, украшенная орнаментом в стиле чурригереско. Тогда (и сейчас тоже) это был совершенно иной мир. Его магия сохранялась с помощью строгого контроля за движением автомобилей и пешеходов, а не архитектурой. И людям это понравилось. Покровители архитектора в Сан-Диего были довольны: город отметился на карте и начал привлекать инвестиции, посыпавшиеся на Золотой штат словно из рога изобилия. Здесь появилась новая промышленность, сельское хозяйство, сюда хлынули иммигранты, а вашингтонское правительство начало строить военные базы.

Знаменитый астроном Джордж Эллери Хейл так выразил восхищение, какое мини-город в Бальбоа-парке вызывал у посетителей:

Это великолепное творение, такое испанское по духу – но в самой Испании такое встречается крайне редко. Оно поражает с первого же взгляда: стены, поднимающиеся по холму, приветливые ворота, величественная башня, роскошный купол – все говорит о расслабленной южной жизни и очаровании дворов, скрывающихся за этими стенами. И мы многое понимаем о создателе этого чуда. Его созидательное воображение, захваченное образами Востока и Юга, не терпящее правил и условностей, свободно и без малейших ограничений породило экзотическую обстановку старинной испанской колонии. Он создал настоящий портрет прошлого… Какое счастье, что эта великая мечта сохранилась в своем первозданном виде!37

Слова о «великой мечте» можно отнести ко всей Калифорнии, которая в начале и середине ХХ века начала стремительный взлет к самой вершине. Гудхью создал эталон того, какой Калифорния хотела видеть себя: одновременно и аркадской, и урбанистической, обладающей роскошным романтическим прошлым, но в то же время стоящей на переднем крае современности, штатом, которому суждена несравненная коммерческая, научная и военная слава. Неудивительно, что в 1917 году Хейл пригласил Гудхью для строительства кампуса Калифорнийского технологического института в Пасадене, директором которого он являлся. Калифорнийский технологический институт занимал ведущие позиции в мире по астрономии и ракетостроению. Именно здесь находилась лаборатория реактивного движения, в которой впоследствии родилась американская космическая программа и где до сих пор проектируют, строят и управляют межпланетными исследовательскими станциями. Гудхью построил для более чем современных ученых барочный дом в средиземноморском стиле, словно труд их стар, как сама цивилизация. Ряд классических зданий под красными черепичными крышами с лоджиями на верхних этажах и фасадами, украшенными в стиле чурригереско. Здания соединены аркадами с колоннами, как в местных миссиях, а на территории больших внутренних дворов растут оливковые деревья. В устройстве внутренних дворов проявилось фирменное остроумие Гудхью: все капители колонн аркад представляют собой скульптуры. Оригинальные фигуры Ли Лоури демонстрируют свои умения – в точности, как на средневековых соборах. Химик изображен с колбой, географ – с глобусом, ученый – с микроскопом, инженер – с двигателем аэроплана (Южная Калифорния стала первым в мире центром авиационной промышленности, и здесь было создано 70 процентов американских самолетов, участвовавших во Второй мировой войне). Рядом с учеными изображены музыканты: один играет на скрипке, второй – на аккордеоне, а третий – на трубе. И у всех веселые, плутоватые лица.

Новым в Южной Калифорнии в первой четверти ХХ века была не романтическая архитектура Эль-Фурейдиса или Бальбоа-парка – и в XIX, и даже в XVIII веках строили немало новых зданий в «старом» стиле. И не в Калифорнии придумали строить зеленые пригороды с живописными извилистыми улочками, парками и садами, напоминавшими Аркадию. Все это появлялось повсеместно одновременно со строительством пригородных железных дорог, которые позволяли сбежать из города туда, где трава зеленее. Новым на уровне города и региона был характер городов. Калифорнийские города строились, опираясь на иллюзии того, что это вовсе не города. Они притворялись жизнью на природе, состояли из далеко расположенных друг от друга домов. Каждый дом делал вид, что у него нет соседей. Каждый был замком, одиноко стоящим среди пасторального великолепия. В этих городах не было вертикалей – только церковные шпили, готические или иные, и причудливые замковые башни пригородных вилл. Даже производство здесь располагалось в исторических архитектурных постройках – достаточно вспомнить шинное производство Samson Tire and Rubber в Лос-Анджелесе, которое являлось крупнейшим производственным зданием восточнее Миссисипи. Здание было построено в 1929 году и имело своеобразный вид ассирийской крепости VII века до н. э. На зубчатых стенах красовались бетонные грифоны. В Калифорнии пригороды не просто располагались на окраинах города. Пригородный идеал колонизировал город и порой целиком его вытеснял.

[Гудхью создал эталон того, какой Калифорния хотела видеть себя: обладающей роскошным романтическим прошлым, но в то же время стоящей на переднем крае современности. Он и его объекты действительно смогли унести людей, по крайней мере в воображении, прочь от мучительных проблем современного города.]

Когда Гудхью довел свою модель города-мечты до совершенства, он с помощью архитектурных средств показал, что целые города можно строить как исторические и романтические фантазии. Более того, он и другие архитекторы по его примеру сумели освободить романтический стиль от исторических оков, стряхнув последние остатки политических проекций урбанистов-реформаторов XIX века. Они заменили критику промышленного капитализма, свойственную этим реформаторам, свободным гимном личной романтики, поддерживаемым кинематографическим уровнем иллюзий. Истинный романтический архитектурный стиль должен развлекать. В такой обстановке люди могли представлять себя испанскими ранчеро или рыцарями короля Артура – причем не только у себя дома, как мистер Уэммик, но и во время работы, покупок или общения. Жизнь их должна была быть однородной. Создав такую среду, Гудхью и его соратники и подражатели сумели достичь того, что не удалось представителям движения «Искусства и ремесла»: они создали объекты, которые действительно смогли перенести людей, по крайней мере в воображении, прочь от мучительных проблем современного города.

Но у бегства из городов была своя цена. Те, кто выбирал подобный образ жизни, расплачивались за это изоляцией и отрывом от большого общества и его социальной, экономической и политической жизни. Свою цену платило и оставленное общество, которому приходилось больше вкладывать в строительство дорог, инфраструктуру, образование и средства обеспечения жизни пригородов. Преимуществ же общество получало немного. Мечты реформаторов о лучшем мире реализовались для тех представителей средних классов, которые могли себе позволить ездить в город и обратно. Люди же с низкими доходами не получали ничего.

Следующие несколько лет Гудхью продолжал работать в стиле самодостаточных миниатюрных городов. Он создал безумно романтические жилые комплексы в испанском стиле близ Сан-Диего для моряков, служивших на местных военных базах. Он построил несколько резиденций в районе Санта-Барбары, в том числе дом Дейтера (1915–1918), собственный дом и загородный клуб Монтесито (1916–1917). Не следует считать, что в испанском стиле работал только он, но он стал пионером в этой области, создав прототипы для зарождающегося регионального испанского неоколониального стиля, который постепенно вытеснил порожденный движением «Искусства и ремесла» ремесленный стиль, столь популярный в Калифорнии. Уроженец Массачусетса Майрон Хант вместе с Элмером Греем реализовывали архитектурный замысел Гудхью в Эль-Фурейдисе. В 1911 году Хант с Гудхью построили отель «Беверли-Хиллз», который стал по-настоящему культовым. Впоследствии Хант стал одним из самых популярных в высшем свете Калифорнии архитекторов. За свою жизнь он выполнил 500 весьма эклектичных заказов^38.

Модель полного погружения в историко-архитектурную среду, столь любимую Гудхью, была доведена до апогея в поместье Сан-Симеон на побережье Центральной Калифорнии. Это поместье называют еще замком Херста. Это фантастический средневековый горный городок, построенный архитектором Джулией Морган для издательского магната Уильяма Рэндолфа Херста. Строительство началось в 1919 году и продолжалось двадцать лет. Морган, которая начинала свою карьеру в Калифорнии, работая в стиле движения «Искусства и ремесла», построила башни, часовни, виллы, конюшни, бассейны и сады в неосредиземноморском стиле. Строительством занималась группа опытных работников, которые жили на территории поместья в специально построенной для этой цели деревне. Это было извращенное воплощение идеала мастерской «Искусств и ремесел»: фантастически богатый человек создал ее для того, чтобы построить декорации для своего гедонистического образа жизни. На вечеринках в поместье Херста блистали голливудские звезды, представители европейских королевских домов, бизнес-магнаты. Сан-Симеон даже напоминает рисунок страны Ксанад, сделанный когда-то Гудхью. В центре этого поместья высится сверкающий купол, выложенный плиткой. Морган только заменила один мощный шпиль Гудхью двумя небольшими колокольнями.

Город мечты в Бальбоа-парк был тем, о чем мечтали все (не только Херст). И он стал образцом для целых будущих городов с преобладанием испанского стиля. Это особенно чувствуется в богатых районах – вспомните хотя бы Пасадену, Кармел, Холмби-Хиллз и Голливуд-Хиллз в Лос-Анджелесе, Ла-Джоллу, Огайо, Палос-Вердес и Ранчо Санта-Фе. В Санта-Барбаре этот стиль стал восприниматься в качестве закона. Когда в июне 1925 года землетрясение разрушило большую часть центра города с его эклектичными викторианскими зданиями, группа энтузиастов и архитекторов создала специальный совет, наделенный особыми полномочиями. Благодаря этому город был восстановлен в чисто испанском стиле. Самым большим достижением стало восстановление исторического квартала Де Ла Гуэрра с ландшафтной площадью, на которую выходил фасад здания редакции городской газеты (естественно, в испанском стиле). Тут же располагалась пешеходная торговая улица Эль-Пасо (над этим проектом работал Карлтон Уинслоу-старший, работавший в Сан-Диего вместе с Гудхью^39). Все это позволило соединить андалузское прошлое с современным американским коммерческим курортом. Эль-Пасо стала главным туристическим аттракционом Санта-Барбары, и девелоперы это заметили. В 1925 году в южной части побережья, где округи Орандж и Сан-Диего встречаются с южными кварталами Лос-Анджелеса, застройщик Сан-Клементе построил Испанскую деревню. Здесь находился торговый центр, пляжный клуб, бассейн, поле для гольфа, игровые площадки, школа и дома в соответствующем стиле. Он же создал архитектурный совет, который следил за застройкой района в точности, как в Санта-Барбаре.

И это сработало. Калифорния стала стремительно развиваться – особенно южная ее часть, где жилищное строительство быстро стало основной отраслью промышленности. В период с 1920-го по 1930 год в один лишь Лос-Анджелес приехало полтора миллиона человек, и большая их часть приехала (хотя бы отчасти) потому, что поверила в обещанную возможность построить собственный замок. За пределами самых привилегированных, ухоженных анклавов, подобных Санта-Барбаре и Кармелу, романтическая архитектурная палитра была более разнообразной. Здесь встречались самые разные стили, причем многие были откровенно позаимствованы из мира кино – это было видно невооруженным взглядом. В Лос-Анджелесе съемки порой проходили на оживленных улицах: четыре квартала Вавилона из фильма Дэвида Гриффита «Нетерпимость» – это угол бульваров Голливуд и Сансет; Рим из «Бен-Гура» и Ноттингемский замок из «Робин Гуда» снимали в роскошных поместьях^40. Строители следовали за кинематографистами, и получившаяся архитектурная сумятица начала определять облик региона – к удовольствию местных обитателей и к отвращению блюстителей хорошего вкуса с восточного побережья. Никому не удалось передать это отвращение лучше критика Эдмунда Уилсона, который в 1932 году написал поразительно изобретательный снобистский разнос Калифорнии:

Жители Лос-Анджелеса – это культурно разложившиеся люди, любители смешанной красоты. Им нравится выражать свою эмоциональность в собственных домах, которые прекрасно сочетаются с их любимыми историческими фильмами, обожаемыми киноактрисами, самыми счастливыми нумерологическими сочетаниями или с прошлыми инкарнациями из Древней Греции, романтического Египта, эксцентричного Сассекса или мира жриц любви Древней Индии. Тут можно увидеть пекинскую пагоду, построенную из свежего и хрустящего арахиса, там – белоснежное иглу из зефира, а рядом – флорентийский дворец из сладчайшей розовой нуги, роскошной и восхитительной, с орешками. Вон там красуется аккуратная карманная копия геральдического замка Уорвик – точная до тошноты. Очаровательное крохотное швейцарское шале опутано пышной бугенвиллеей самого искусственного цвета. А вот и жаркая маленькая гасиенда, этакая энчилада с сыром под крышей из ярко-красного томатного соуса томно приподнимает свои длинные лавандовые ресницы, вся погруженная в воспоминания об испанской старине^41.

Машина регионального развития Лос-Анджелеса быстро нашла свой истинный двигатель – автомобиль^42. К 1930 году в регионе насчитывалось 800 тысяч автомобилей (две машины на трех человек), а затем их счет пошел на миллионы. Сегодня в округе Лос-Анджелес живет десять миллионов человек, а всего супергород, состоящий из пяти округов, насчитывает более 20 миллионов жителей, которые передвигаются на таком же количестве автомобилей. Это крупнейшая урбанизированная зона Соединенных Штатов, которую специалисты называют городской агломерацией – городом регионального масштаба, но состоящим преимущественно из пригородов. Не все пригороды Лос-Анджелеса романтичны. Здесь можно найти практически любые виды зданий, улиц и по-разному настроенных жителей. Город-регион десятилетиями строили десятки или даже сотни тысяч людей. Но основной идеей Лос-Анджелеса было общее убеждение в том, что новый город не должен напоминать город старый. Он должен нести в себе отзвук старины. Планировщики следовали строгим правилам, ограничивающим этажность зданий и плотность застройки. Они всегда стремились сохранить облик и атмосферу идеального города-сада. Сдержать приток людей им не удалось, но зато они сумели расположить свой город-сад на огромной площади, захватив почти 10 000 урбанизированных квадратных миль от мексиканской границы до Санта-Барбары (целых 320 километров) и создав мегаполис мечты, в котором Бертрам Гудхью не сразу узнал бы собственное дитя.

Монументы

Дэниел Бернэм и упорядоченный город

Счастливые люди рождающегося Города Красоты будут жить в любви к нему и станут гордиться им. Они станут хорошими гражданами, потому что будут больше знать, станут более артистичными и исполненными гражданской гордости.

Чарлз Малфорд Робинсон

Дэниел Хадсон Бернэм умер в 1912 году. В то время в Америке не было более известного архитектора. Его называли отцом небоскребов, он планировал Всемирную выставку в Чикаго 1893 года и перестраивал Национальную аллею в Вашингтоне, округ Колумбия. Заказы сыпались на него как из рога изобилия. Он был богат, обладал связями, им восхищались и в Соединенных Штатах, и за рубежом. Президент Тафт называл его «одним из выдающихся архитекторов мира»[1]. Он часто повторял: «Не следует строить скромных планов – они неспособны воспламенить кровь человека… Стройте великие планы… и помните, что однажды начерченный благородный логический чертеж никогда не умрет. Когда нас давным-давно не станет, он будет жить и утверждать себя со все большей уверенностью». И эти слова идеально отражают стремления американцев и обострившееся в эпоху Явного предначертания чувство национальной гордости. Бернэм был формалистом и неоклассицистом. Он нес стили и идеи XIX века в век ХХ. У него были и противники, особенно те архитекторы-одиночки, которые целиком и полностью сосредоточились на современных тенденциях. И действительно, вскоре после смерти Бернэма эти тенденции взяли свое. Слава его осталась в прошлом, а репутация отправилась в мусорное ведро истории архитектуры. Однако даже самый выдающийся модернист своего времени, Фрэнк Ллойд Райт, признавал, что хотя Бернэм «не был архитектором-творцом, но был великим человеком».

[Бернэм вернул в архитектуру планировку имперских городов, и эта идея стала образцом для современных градостроителей самых разных политических убеждений. Правильно расположенное подобное здание меняет все – ведь гораздо дешевле выписать большой чек на его строительство, чем по-настоящему изменить мир.]

Влияние Бернэма соответствовало его размерам^12. Безупречно одетый великан ростом под два метра всегда гордился своей физической формой. В юности он занимался фехтованием, во взрослой жизни играл в гольф и имел собственный спортивный зал. Он любил поесть и выпить, любил красивую жизнь – уж если Бернэм покупал сигары, то целыми коробками. Успех и известность росли параллельно с его размерами – и самомнением. Бернэм строил большие здания – в том числе и первые небоскребы. В 1882 году он построил десятиэтажный Монток-билдинг – первое здание, получившее название небоскреба, а в 1889–1891 – 16-этажный Монаднок-билдинг. Эти постройки идеально выражали дух и атмосферу обретающего все большую коммерческую мощь Чикаго, Города широких плеч. Затем Бернэм начал строить свои гиганты в Нью-Йорке, Сан-Франциско и других городах Америки. Небоскребы стали архитектурным символом имперского курса Америки на рубеже эпохи, которую вполне можно было бы назвать американским веком. После триумфа в качестве директора Чикагской выставки (Всемирной Колумбовой выставки 1893 года) Бернэма стали считать ведущим городским планировщиком Америки. Он с неожиданным величием преобразовывал традиционные и символические карты городов – от Чикаго и Сан-Франциско до только что завоеванной Манилы. Бернэм считал наследие античных Греции и Рима и ренессансной Европы по праву принадлежащим Америке. Его небоскребы вдохновляли архитекторов всего мира – и в том числе торжествующих модернистов, которые всегда относились к Бернэму с пренебрежением. Он вернул в архитектуру планировку имперских городов, и эта идея стала образцом для современных градостроителей самых разных политических убеждений: фашистов, коммунистов и демократов. Его идеями пользовались деспоты, угнетатели и прогрессисты. Дэниел Бернэм дал ХХ веку две универсальные урбанистические формы.

Поначалу Бернэм был самым обыкновенным американцем своего времени. Он родился в 1846 году близ Хендерсона, Нью-Йорк, в семье колониального английского происхождения^3. Томас Бернэм прибыл в Ипсвич, штат Массачусетс, в 1635 году из английского Нориджа. Отец Дэниела пытался стать торговцем в Нью-Йорке, но неудачно. Когда мальчику было девять лет, семья переехала в Чикаго, где отец занялся оптовой торговлей лекарствами. На этот раз судьба ему улыбнулась, и через десять лет он стал президентом влиятельной Чикагской торговой ассоциации. Дэниел учился в Центральной школе Чикаго, где его запомнили спортивным, обаятельным юношей, предпочитавшим классным занятиям рисование. Современник вспоминал, что он «редко занимался, и его вечно ругали за лень и расхлябанность. Он был высоким… парнем, даже слишком крупным для своего возраста»4. Родители оплачивали уроки рисования. На два года они отправили его на восточное побережье, где он готовился к вступительным экзаменам в колледж. Бернэм провалился и в Гарварде, и в Йеле. Четыре месяца он работал продавцом, а затем наставники и знакомые, зная его страсть к рисованию, посоветовали ему заняться архитектурой. Дэниел стал учеником в чикагской архитектурной фирме «Лоринг и Дженни». Работа его сразу же увлекла. Он увидел в ней возможность добиться истинной славы: «Я должен постараться стать величайшим архитектором города или страны, – писал он. – Ничто меньшее меня не устроит. Я не боюсь. Это вполне мне по силам. Потому что для этого нужно только одно: упорный и сосредоточенный труд»5.

Но в то время Бернэм еще не был готов к этому. Покинув Чикаго, он попытал удачу на серебряных месторождениях Невады. Он застолбил участок, но богатств так и не нашел. Потом он попытался заняться политикой. При поддержке старшего наставника он принял участие в выборах в Неваде от округа Уайт-Пайн. Не добившись успеха, в возрасте 24 лет он вернулся домой. Дэниел признал свой беспокойный характер: «В нашей семье никто не любит долго заниматься одним и тем же. Это нас утомляет»6. Он снова стал трудиться в архитектурной фирме, затем перешел в другую и в конце концов оказался в фирме «Картер, Дрейк и Уайт» – отец порекомендовал его своему знакомому, Питеру Уайту, поскольку, как позже вспоминал сам Уайт, «очень хотел, чтобы Дэн наконец-то остепенился и перестал метаться».

В Уайте Бернэм нашел наставника, который был ему жизненно необходим. Именно Уайт сумел привить ему привычку к «упорному и сосредоточенному труду». В фирме Уайта Бернэм познакомился с партнером, в котором так нуждался^7. Он встретился с Джоном Рутом. Молодой человек из Джорджии в годы Гражданской войны жил в Ливерпуле, учился музыке у лучшего органиста Англии, потом поступил в Оксфорд, но в конце войны родители вызвали его домой. В Нью-йоркском университете Рут изучал инженерное дело, затем работал в архитектурных фирмах Джеймса Ренвика (архитектора собора Святого Патрика) и Джея Би Снука (создателя Центрального вокзала). В 1872 году он приехал в Чикаго и стал главным чертежником в фирме Уайта. В те годы в Чикаго приехали многие – нужно было восстанавливать город после Большого пожара 1871 года. Джон Рут был на четыре года моложе Бернэма и во многих отношениях его дополнял. Рут имел хорошее образование, был очень просвещенным человеком, но ему не хватало честолюбия. Бернэм являл полную его противоположность. Молодые люди подружились, в 1873 году создали собственную фирму и работали довольно успешно^8. Но экономический кризис пагубно сказался на строительном рынке. Партнеры брались за любую работу. Рут даже играл на органе в Первой пресвитерианской церкви.

А потом Бернэм стал узнаваем в обществе – а вместе с этим вырос и статус его фирмы. Он познакомился с биржевым магнатом Джоном Б. Шерманом, и фирма получила первый большой заказ на строительство трехэтажного особняка на фешенебельной Прейри-авеню. Проект был абсолютно викторианским: крыша с крутыми скатами, высокие окна, узкие кирпичные трубы и капители. Строительство завершилось в 1874 году. За первым заказом последовали новые. Клиентура становилась все более состоятельной и светской. Архитекторы получали приглашения на светские вечера и в клубы. В 1876 году Бернэм женился на дочери Шермана, Маргарет. Роскошь архитектурных решений и личное обаяние делали Бернэма идеальным архитектором для высшего общества. Внутри фирмы царила полная гармония: Рут занимался бумажной работой, Бернэм находил клиентов. Он потрясающе хорошо ладил с людьми. Фрэнк Ллойд Райт говорил, что «его личное обаяние было неотразимым»9. Наставник Райта, известный чикагский архитектор Луи Салливен, который вместе со своим партнером Данкмаром Адлером сыграл важную роль в создании концепции небоскребов и был соперником Бернэма, вспоминал, какое впечатление Бернэм произвел на него при первом знакомстве: «Мечтатель, человек, обладающий упорной и сильной волей… очень цельная, сосредоточенная личность… склонный к помпезности… человек, который сразу же открывал свое сердце собеседнику, если тот был ему симпатичен»10. По мнению критиков и историков, Бернэм во многом уступал Салливену. Салливена считали первым модернистом, а Бернэма – хитроумным бизнесменом, целиком полагавшимся на своего партнера Рута^11. Но совершенно ясно, что Бернэм, отлично понимавший потребности своих клиентов, играл важнейшую роль в определении программы и поэтажных планов каждого проекта и активно участвовал в реализации чертежей Рута.

В 70–80-е годы проекты Бернэма и Рута представляли собой безумное смешение стилей, характерное для викторианской архитектуры. В них присутствовали элементы романского стиля, стиля королевы Анны и французского Ренессанса. Эклектика того времени не стремилась спасти мир, и Рут это отлично понимал. Он в шутку говорил, что викторианский стиль было бы лучше назвать «слабительным», романский – «отечным», а стиль королевы Анны – «туберкулезным»12. Различным образом комбинируя элементы этих стилей, как это делало большинство современных архитекторов, Бернэм и Рут строили большие, лишенные эмоций дома, разнообразные церкви, клубы, отели и вокзалы в Чикаго и других городах Среднего Запада. Среди них выделяется оригинальное здание чикагского Художественного института на Мичиган-авеню и отель «Монтесума» в далеком Лас-Вегасе, Нью-Мексико, причудливая розовая постройка с безумным луковичным куполом в Атчисоне близ Топики и железнодорожный вокзал в Санта-Фе, где за долгие годы побывали известный преступник Джесси Джеймс, японский император Хирохито и американские президенты Улисс Грант, Резерфорд Хейс и Теодор Рузвельт.

В 80-е годы Бернэм и Рут считались ведущими архитекторами Чикаго. Они как никто другой хорошо подходили для этого переживающего коммерческий взлет города. Чикаго стал символом урбанистской трансформации Соединенных Штатов в период между концом Гражданской войны и началом нового века. Население города стремительно росло, и этот рост сочетался с технологическим прогрессом в сельском хозяйстве, промышленности и, что важнее всего, в транспорте. Все эти факторы способствовали развитию городов. В 1870 году население страны составляло 40 миллионов человек, и 60 процентов из них занимались сельским хозяйством. К 1900 году население достигло 70 миллионов человек, и лишь 37 процентов работали в сельском хозяйстве^13. Стремительное развитие сети железных дорог, столь же стремительно финансируемых Уолл-стрит, изменило характер сельского хозяйства. Крупные фермы Запада получили возможность выращивать продукцию в промышленных масштабах и продавать ее в городах, не ограничиваясь небольшими местными рынками с разнообразной продукцией. В 1870 году протяженность железных дорог в Америке составляла 48 280 километров, а в 1900 – уже 273 588 километров. Расцвет железных дорог самым благотворным образом сказался на развитии Чикаго. Город стал центром огромной сети дорог, соединяющих более десяти штатов. По железной дороге доставляли древесину из северных лесов, пшеницу и кукурузу из прерий. А из Чикаго все это отправляли дальше, вместе с мясом животных, находившихся на откорме на чикагских фермах и перерабатываемых на чикагских бойнях. Мясо отправлялось на восток в вагонах-рефрижераторах, изобретенных чикагской корпорацией. Развитие города было поразительным. В 1880 году в Чикаго жило полмиллиона человек, а черед десять лет – уже более миллиона.

Чикаго являл собой идеальное для архитекторов сочетание невероятных условий, способствовавших инновациям. Население росло, бизнес развивался, а вместе с этим росла стоимость земли. В 1880 году квадратный акр в центре города стоит 130 тысяч долларов, в 1890-м – 900 тысяч долларов, а в 1891 году – миллион^14. В отличие от других городов Америки и Европы, в Чикаго не существовало ограничений на этажность, и чикагские архитекторы стали строить все более и более высокие здания по заказу своих корпоративных клиентов. При этом они использовали все новейшие изобретения. Сначала лифты приводились в действие с помощью лошадей, с 1853 года – с помощью гидравлики, а с 1889 года – с помощью электромоторов. Появилось электрическое освещение и телефоны. Высокие здания приводили к концентрации и умножению экономической активности, что способствовало еще большему росту стоимости земли. Бернэм быстро научился эффективно управлять крупными проектами и собственной растущей фирмой. Салливен улавливал дух времени: «В этот период в промышленном мире активно шло объединение и создание различных трестов. Единственным архитектором в Чикаго, способным понять значимость этого движения, был Дэниел Бернэм, который всегда мыслил по-крупному, обладал великолепными организаторскими способностями, умел распределять обязанности и отличался поразительной коммерческой жилкой. Он сразу же почувствовал, насколько полезен может быть новому миру и насколько полезен может быть новый мир ему»15.

В 1881 году фирма завершила строительство 7-этажного Граннис-билдинг, а в 1882 – 10-этажного здания Монток. По требованию практичного и весьма экономного заказчика Бернэм и Рут построили простое кирпичное здание с минимумом украшений и с плоской крышей. Суровый стиль положил начало новому, исключительно современному направлению, которое определялось не модой, но коммерческой логикой. Такие здания испытывали пределы каменных структур. Чтобы выдерживать вес огромного здания, стены становились все толще в основании. Развитие железнодорожной индустрии привело к появлению доступных по стоимости мощных стальных балок. И они начали использоваться в строительстве. Стены стали тоньше. Заключенные в бетон железные балки делали высокие здания пожароустойчивыми. Здание страховой компании, построенное в 1885 году бывшим работодателем Бернэма Уильямом Дженни, открыло путь к постройкам, почти целиком состоящим из стальных балок. 10-этажное здание компании Рэнд – Макнэлли (1888–1890), построенное Бернэмом и Рутом, часто называют первым, где использовались исключительно стальные балки. После этого фирма построила целый ряд зданий в Чикаго, Сан-Франциско и Атланте. Здания становились все более высокими и технологически сложными, а внешняя отделка упрощалась. 16-этажный Монаднок-билдинг в Чикаго (1889–1892) с эркерами и «чистым» фасадом был настолько простым, что многие сравнивали его с машиной, предвосхищая излюбленную метафору архитекторов ХХ века. Салливен, который в большей степени, чем любой другой чикагский архитектор, мог считаться предшественником модернизма, счел постройку удивительной: «Поразительная кирпичная скала, мощная и суровая, с ровными линиями и поверхностями. Это истинное воплощение единой цели, в котором есть своеобразная романтика»16.

Небоскребы Бернэма и Джона Рута гордо устремились в будущее. Вклад же Бернэма в современное городское планирование был устремлен в прошлое. Его концепция «прекрасного города» основывалась на классическом прошлом Европы, на консерватизме, который, по крайней мере отчасти, являлся результатом культурной неуверенности Америки.

После триумфа Всемирной Парижской выставки 1889 года (пятнадцатой и крупнейшей Всемирной выставки второй половины XIX века) Соединенные Штаты решили принять у себя следующую. Выставка 1893 года была посвящена 400-летию открытия Америки Колумбом. Благодаря усилиям лоббистов честь проведения выставки досталась Чикаго. В этом соревновании город победил заявки Нью-Йорка и Сент-Луиса. В 1890 году начался отсчет времени. Группа спонсоров пригласила для организации выставки самого знаменитого ландшафтного архитектора Америки Фредерика Лоу Олмстеда и его партнера Генри Гудмена. Местным советником стал Дэниел Бернэм. Для выставки был выбран незастроенный участок земли возле озера в южной части города – Джексон-парк. Олмстед и Гудмен разработали первоначальный план, а Бернэм и Рут стали архитектурными консультантами. Выставка обещала быть грандиозной: целый город на площади более 200 гектаров – с канализацией, газом, электричеством, водой, освещением, улицами и дренажом, с полицией, пожарными, медициной, страхованием, связью и всем необходимым^17. В октябре Бернэма назначили ответственным за строительство. Все работы по созданию инфраструктуры, дизайна, инженерных коммуникаций и строительству должны были завершиться в три года.

В архитектурном отношении было решено скопировать огромные здания из стекла и металла, которые вошли в моду после постройки в 1851 году Хрустального дворца в Лондоне. Но Бернэм решил «отказаться от консервативного подхода прежних выставок и… построить постоянные здания – город мечты»18. Каждый раздел выставки имел собственное здание. Было решено пригласить для постройки этих зданий разных архитекторов. Бернэм обратился к пяти самым известным архитекторам восточного побережья и добился их согласия. Трое были из Нью-Йорка: Ричард Хант должен был строить здание Центральной администрации, Чарлзу Маккиму из компании «Макким, Мид и Уайт» поручили сельскохозяйственный павильон, а Джорджу Посту – павильон производства и гуманитарных наук. Бостонцы Пибоди и Стернз проектировали павильон машиностроения, а Ван Брунт и Хауи из Канзаса – павильон «Электричество». Бернэм и Рут осуществляли общее архитектурное руководство и следили за ходом строительных работ. Под давлением чикагских организаторов для строительства других павильонов были приглашены пять местных архитекторов – павильон транспорта строили Адлер и Салливен.

В 1891 году Джон Рут умер от пневмонии, что еще больше усилило и без того невообразимое давление на Бернэма. Все архитекторы на неделю были вызваны в Чикаго. На встрече присутствовал также Олмстед и художественный консультант проекта, скульптор Огастес Сент-Годенс. Было принято решение организовать выставку в едином стиле. Колоритная викторианская эклектика прежних выставок и новый чикагский стиль были отвергнуты. Для демонстрации новых машин и изобретений лучше всего подходил современный технологический стиль. Однако было решено построить все павильоны в неоклассическом стиле с единой линией карнизов и общими деталями. Ранее неоклассика находилась в тени готики и других стилей, теперь же она вошла в моду: многие из архитекторов выставки учились в Школе изящных искусств в Париже, где этот стиль всегда был в фаворе, и культурная элита Нью-Йорка и Новой Англии, стремившаяся к «американскому Ренессансу», приветствовала появление европейского неоклассицизма в различных видах искусств. Возрождение этого стиля стало воплощением и осознания американцами своей ведущей роли в новом мире, и культурной тревоги, с этим осознанием связанной. Все больше американцев богатели на промышленном джаггернауте, питавшем «позолоченный век»19. За десять лет, с 1883-го по 1893 годы, общее богатство выросло до 20 миллиардов долларов. Разбогатевшие американцы отправлялись в продолжительные поездки по Европе. Их поражало величие и изысканность «прекрасной эпохи». Им хотелось сделать собственную страну столь же прекрасной, поскольку, вернувшись, они явственно видели все ее недостатки. В 1904 году американский писатель Генри Джеймс покинул США ради Великобритании в возрасте 26 лет и прожил в Англии до самой смерти в 1916 году. В своей ставшей классикой книге «Американец» он описывает мучительное осознание вернувшимися из Европы богатыми американцами пошлой и непродуманной эстетики собственной страны. Чикаго вырос так недавно и был таким огромным со всеми своими фермами, железнодорожными депо, складами и грязными рабочими районами, что у людей, только что вернувшихся из-за границы, вызывал настоящий ужас. Именно такие чувства испытал вернувшийся из Европы юный художник Трусдейл Маршалл из романа Генри Блейка Фуллера «За процессией» (1895): Чикаго показался ему «чудовищным монстром, жалким и неуклюжим. Над ним так и хочется разрыдаться. Нет в мире места, где трудились бы столь неустанно, но нигде в мире подобные труды не привели к столь жалкому, гротескному, ужасному, отвратительному результату».

Чикагская выставка Дэниела Бернэма должна была стать другой. Замысел постепенно обретал форму. Главные павильоны располагались вокруг гран-бассейна, названного Судом чести, главной достопримечательностью которого был 183-метровый перистиль, то есть римская колоннада, где каждая колонна символизировала один из штатов США. Все было выкрашено в белый цвет и украшено скульптурами и коваными оградами. На озере Мичиган построили причал для прибывающих кораблей. Лагуну заполнили яркие корабли со всех концов света. Ожидания были очень высокими – и, главным образом, среди архитекторов, скульпторов и художников, получивших прекрасные заказы. (На совещании в феврале 1891 года Сент-Годенс выразил общие настроения. «Посмотрите вокруг, – сказал он. – Вы понимаете, что присутствуете на величайшем в истории собрании художников с XV века?»20). И вот работа началась. Весной Бернэм перебрался в строительное управление, для которого на площадке разбили несколько палаток. Он принял на себя командование многотысячной армией рабочих, которые трудились круглый год, не обращая внимания на трудности и проблемы. А их было немало – снежные бури, рушащиеся крыши, болотистые почвы… Стальные балки покрывали деревом и гипсом и раскрашивали под камень^21. Выставочные павильоны росли на берегу озера Мичиган, как огромная декорация. Строительство завершилось в два года.

Всемирная Колумбова выставка открылась 1 мая 1893 года. На открытии присутствовал президент США Гровер Кливленд. Наибольший интерес вызывала сама территория выставки. Журналисты назвали ее Белым городом, потому что павильоны были выкрашены в белый цвет, а по вечерам территорию освещали электрические лампочки. Выставка превратилась в крупнейшую в мире электрическую систему, которую питали колоссальные динамо-машины Джорджа Вестингауза, установленные в павильоне «Электричество». Помимо основных павильонов, на территории разместились павильоны отдельных штатов и территорий США и 46 иностранных государств. В 200 павильонах демонстрировались великие достижения в области техники, сельского хозяйства и культуры. Германия с гордостью демонстрировала пушки Круппа. Никола Тесла показал свои неоновые и фосфоресцентные лампы, Эдвард Мейбридж – «движущиеся картинки», Джордж Феррис – первое колесо обозрения. На выставке можно было увидеть танцы живота на «Каирской улице», а ковбои и индейцы разыгрывали свои сражения в «Шоу Дикого Запада» Буффало Билла. Выставка работала полгода, и за это время ее посетили 21 480 141 человек – примерно половина населения Соединенных Штатов^22.

Всемирная выставка стала большим событием не только для Чикаго, но и для всей Америки. Мемуарист Генри Адамс писал так: «В Чикаго американская мысль впервые выразила себя как единство; и отсюда следовало начинать»23. Историк Фредерик Джексон Тернер прочел знаменитую лекцию, в которой, основываясь на данных переписи 1890 года, объявил конец американского фронтира. В жизни нации началась новая эпоха. Страна стремительно становилась урбанистической и индустриальной, даже в сельском хозяйстве. И столь же стремительно происходило разделение нации – по расе, этнической принадлежности и религии. Этот процесс был связан с большим притоком иммигрантов. Главная линия раздела проходила по богатству. Неравенство в доходах достигло беспрецедентного уровня. При капитализме баронов-грабителей значительная часть национальных богатств находилась в руках горстки людей. Великим достижением выставки стало выражение того, что получило название прогрессивизма: широкого и многостороннего реформаторского движения, имевшего два основных вектора. Первый вектор был направлен в сторону эффективности управления производством и государственного управления, борьбы с коррупцией и стимулирования участия в этом процессе граждан, использования научных методов, улучшения охраны здоровья и безопасности, улучшения гигиенических условий жизни и инфраструктуры, а также сохранения окружающей среды путем создания национальных парков, заповедников и охраны лесов. Второй вектор был направлен в сторону социальной справедливости: борьба с детским трудом, улучшение положения женщин и борьба за равные права, улучшение положения бедных. Основные усилия были направлены на реформирование городских трущоб. К концу XIX века бедные городские кварталы являли собой отвратительное зрелище для представителей средних и высших классов – в точности, как это происходило в Великобритании. Репортеры и реформаторы отправлялись в городские трущобы, заселенные преимущественно иммигрантами из Европы, и возвращались с фотографиями и историями людей, живущих в грязных темных каморках без каких бы то ни было удобств – ни канализации, ни отопления, ни чистой воды, ни чистого воздуха. Страх перед классовой революцией в сочетании с убеждением в том, что трущобы являют собой смертельную угрозу для американской цивилизации, подталкивали архитекторов к идеям реформирования бедных кварталов. В 1889–1890 годах были опубликованы фотографии Якоба Рииса «Как живут остальные». Они вызвали колоссальный шок. Было решено провести эксперимент – построить «образцовые» жилища для бедных, но проект не мог изменить экономические условия жизни бедного населения городов.

Архитектура выставки демонстрировала определенные усовершенствования городской среды, но ее создатели не ставили перед собой задачу обеспечения социальной справедливости или улучшения жизненных условий бедных. Это была часть совершенно иной традиции: конструирование гражданского пространства, которое должно было вдохновлять, просвещать и насаждать достойные ценности своим примером. Красивая среда способствует развитию гражданской добродетели – такова была основная идея. И для воплощения этой идеи неоклассическая архитектура подходила практически идеально. Многие видели в выставке возможность мощного, даже мистического влияния на народные массы: журналист Генри Демерест Ллойд считал, что выставка «открыла людям возможности социальной красоты, полезности и гармонии, о которой они не могли даже мечтать. Только так подобная картина могла войти в прозаическую суету их жизни. И влияние ее будет ощущаться в их развитии в третьем и даже в четвертом поколении»24. Впрочем, не обошлось и без критики. Некоторые современники считали, что неоклассическая архитектура уводит в прошлое. Луи Салливен позже говорил, что выбор неоклассики отбросил американскую архитектуру на целое поколение назад, заменив «архитектуру демократии» (под ней он, несомненно, подразумевал собственные работы) «феодальным», «имперским» и «филистерским» стилем^25.

Но для большинства чикагская выставка стала настоящим откровением. Сам Бернэм писал: «Люди перестали быть невежественными в архитектурном отношении. Всемирная Колумбова выставка 1893 года пробудила их»26. Архитектор снискал немало похвал^27. В 1894 году он получил почетные степени в Йеле и Гарварде и стал первым почетным доктором философии Северо-Западного университета. Американский институт архитекторов в 1893-м и 1894 годах избрал его своим президентом. В 1896 году Бернэм вместе с женой Маргарет путешествовал по Европе и Средиземноморью^28. Они посетили Францию, Италию, Мальту, Карфаген, Египет и Афины. Здесь Бернэм смог приникнуть к самым истокам античности. Он твердо вознамерился перенести эти архитектурные идеи в Америку. В афинском Акрополе ему было откровение: «Был прекрасный вечер… [Мы с моей женой] сидели на камнях среди упавших колонн… Мы были буквально зачарованы и не могли говорить… Я понял, что дух Греции навсегда поселился в моей душе. Это голубой цветок: вся остальная жизнь была лишь сном, а эта греческая земля – истинной реальностью»29.

В реальной жизни Бернэму не хватало разбитых камней давно ушедшей цивилизации. Если архитектура выставки в стилистическом смысле совпадала с устремлениями молодой американской республики, то другая ее идея была совершенно иной: грандиозная псевдороманская помпа была выражением нового мускулистого капитализма, который захватывал доминирующее положение в организации экономики. Соединенные Штаты были легковоспламеняющейся страной. После Гражданской войны в стране возникла острая напряженность – между расами, классами, местными уроженцами и иммигрантами, протестантами и католиками, капиталистами и профсоюзами. Развитие страны строилось на насилии: на рабстве, войне с европейскими странами, войнах с индейскими племенами и Мексикой. Имперское бахвальство охватило всю Америку, очарованную идеологией Предназначения. И очень скоро Соединенные Штаты превратились в настоящую империю, захватили Королевство Гавайи, а потом – последние испанские колонии в Карибском бассейне и далекие Филиппины. Учитывая бунт на Хэймаркет 1886 года, Хоумстедскую стачку 1892 года и Пуллмановскую забастовку 1894 года, напряженность во время выставки была почти физически ощутимой. Профсоюзы пытались организовать рабочих, а Бернэм сознательно вычищал ряды своих работников. После закрытия большая часть выставки сгорела до основания при весьма подозрительных обстоятельствах. Но сияние Белого города не потускнело – это был истинный триумф Бернэма. На выборах 1896 года консервативно настроенный ставленник большого бизнеса республиканец Уильям Маккинли победил демократа-популиста Уильяма Дженнингса Брайана, и это стало концом старой, более либеральной республиканской партии Авраама Линкольна. На смену традиционным аграрным интересам пришли интересы урбанистические и корпоративные. Историк Т. Дж. Джексон Лирз писал так: «В 1896 году триумф одержал не Белый город, а машины, которые в нем находились»30.

После смерти Рута Бернэм назвал свою фирму «Д. Х. Бернэм и Компания». Фирма процветала. Офис ее находился в самом престижном районе Чикаго, а в 1900 году открылось второе отделение в Нью-Йорке. Сам Бернэм вместе с женой поселился в пригороде Эванстон в Иллинойсе. Теперь его фирма была не обычной архитектурной студией, но крупной компанией, напоминающей компании собственных клиентов. Фирма занималась реализацией самых разных проектов. Бернэм строил неоклассические банки и библиотеки, эклектичные железнодорожные вокзалы, роскошные универмаги и новые небоскребы. В 1894 году Бернэм построил Релайнт-билдинг в Чикаго, а в 1903 году Флэтайрон-билдинг в Нью-Йорке – самое высокое здание мира на тот момент. Все здания были большими, величественными и самоуверенными, как и их создатель, и клиенты, которых он обслуживал. К моменту смерти Бернэма в 1912 году в его компании работало 180 человек и за ее плечами было множество проектов^31. Невероятная история успеха!

В 1901 году Бернэм взялся за решение еще одной крупной проблемы. Ему поручили перестройку центра американской столицы. Планировку Вашингтона в 1791 году разработал французский инженер Пьер Л’Анфан. Это был грандиозный ренессансный проект, состоящий из правильных кварталов, разделенных зелеными бульварами и диагональными улицами, расходящимися от ряда площадей, украшенных статуями. Центральными точками города были Белый дом и Капитолий. На запад от Капитолийского холма к реке Потомак уходила церемониальная Национальная аллея длиной две или три мили. При рождении столица представляла собой обычные болота и пастбища. В те времена, когда президентом был Джордж Вашингтон, а госсекретарем – Томас Джефферсон, город застраивался очень медленно и зачастую вовсе не в соответствии с планами Л’Анфана. Строительство Национальной аллеи так и не было завершено. Часть ее Александр Джексон Даунинг в 1850 году превратил в живописный «Английский сад», но во второй половине века он был практически заброшен. Во время Гражданской войны здесь стояли войска, затем часть парка использовали в качестве пастбища, лесопилки, железнодорожного депо и путей. В 1901 году Вашингтон являл собой идеальный символ стремительной, зачастую беспорядочной индустриализации. Потребность в переосмыслении и перестройке общественных пространств была острой, как никогда.

В 1901 году сенатор от штата Мичиган, Джеймс Макмиллан, председатель сенатского комитета по округу Колумбия, организовал комиссию из трех человек. Комиссии предстояло решить судьбу Национальной аллеи. Возглавить ее предложили Бернэму. Кроме него, в состав входили Фредерик Лоу Олмстед-младший (сын известного архитектора) и Чарлз Макким, который впоследствии предложил ввести в комиссию Огастеса Сент-Годенса. Все работали на безвозмездной основе. Архитекторы столкнулись по меньшей мере с одной практической проблемой: на месте предполагаемой установки монумента Вашингтона, где пересекались оси Белого дома и Капитолия, была очень болотистая почва, и заложить фундамент было невозможно. Возникали и эстетические вопросы. Нужно было определить, насколько серьезным будет архитектурное вмешательство. Верный своему кредо Бернэм строил грандиозные планы, которые, по его мнению, должны были привлечь в город более состоятельных жителей, чем в настоящее время. Бернэм писал Олмстеду: «Я убежден, что мы не должны удовольствоваться малым. Нам следует планировать гораздо более грандиозную перестройку, чем осуществляется в любом другом городе. С этого момента Вашингтон будет развиваться очень стремительно, и здесь буду жить все богатые люди Соединенных Штатов»32. Бернэм предложил сенатору Макмиллану, чтобы правительство оплатило поездку в Европу: «Как еще мы можем освежить свой разум, если не увидим, думая о Вашингтоне, все то, что в подобном духе сделали другие?»33 Ранее архитекторы уже побывали в колониальных поместьях Вирджинии – в Стратфорде, Картерз-Гроуве и Беркли, а также в Вильямсбурге, построенном по сходному с Вашингтоном плану и, возможно, послужившем образцом для Л’Анфана. Затем они отправились в Париж, Рим, Венецию, Вену и Будапешт. Вернувшись в Париж, архитекторы посетили королевские сады в Версале, Фонтенбло и Во-ле-Виконт. Бернэм в одиночку побывал во Франкфурте и Берлине, а затем присоединился к своим коллегам в Лондоне, где они осмотрели Гайд-парк, Хэмптон-Корт, Итон и Оксфорд.

Все эти города и сады были королевскими и имперскими, в стиле аристократов – странный выбор идей для столицы республики. Но это разногласие проистекало из базового противоречия – ведь неоклассический стиль избрали еще отцы-основатели США. Такие противоречия лежали в основе самой американской жизни. Бернэм, всегда причислявший себя к высшему классу, сознательно это подчеркивал. С одной стороны, выбранная идея прекрасно отвечала американскому духу: возникший во времена Ренессанса интерес к возрождению античных форм был частью проекта разума и науки, искавших ясность и гармонию в законах упорядоченной вселенной. Такова была философская основа республиканского мышления. Планы городов того времени стремились к модернизации. Архитекторы пытались раскрыть хаотичный, подверженный эпидемиям и пожарам средневековый город, заменив его структурой, которая позволяла с большей легкостью перемещать людей, товары, а при необходимости – и войска. Именно эти идеи лежали в основе перестройки Лондона после Великого пожара 1666 года, осуществленной Кристофером Реном, Робертом Гуком и Джоном Ивлином. Именно они построили симметричные площади и диагональные бульвары. Авторы этих проектов считали, что более рациональные планы принесут экономическую выгоду, практические и социальные преимущества. Новый город был символом изысканности, местом демонстрации признаков вкуса, класса, богатства, элегантности и добродетели.

С другой стороны, классический стиль твердо и уверенно говорил о старом порядке и прежнем режиме, будь то аристократия, монархия или Церковь. Ренессансный город, по определению, был возрождением Рима. Вопрос заключался лишь в том, возрождать ли республиканский Рим Сената или имперский – цезарей. Версаль являет собой прекрасный пример такого конфликта: это демонстрация высших эстетических и ландшафтных достижений, науки, красоты, фантазии и остроумия. И в то же время это суровое отражение власти французского монарха и его государства, демонстрация и напоминание о военном, религиозном, экономическом и административном контроле над территорией – этой цели служат диагональные аллеи, расходящиеся от расположенного в центре дворца. Неоклассический город (истинно классических городов не существовало, поскольку все примеры прошлого урбанистического великолепия уже были имитациями чего-то, что существовало ранее) – это демонстрация силы. Планировка Рима в значительной части напоминала планировку военных лагерей. Ренессансные города планировались в соответствии с развитием фортификаций и строительством военных городков. Такие военные города, бастиды, возникли во Франции, а затем и практически во всех странах. Ренессансный город имел собственные укрепления, площади для муштровки солдат и тщательно спланированные линии наблюдения и широкие дороги, необходимые для тушения пожаров и перемещения войск. Теоретик градостроительства и военный стратег Макиавелли и королевский военный инженер Себастьян Вобан, построивший немало крепостей и оборонительных укреплений, заложили основы города, который мечтал построить Дэниел Бернэм.

Барон Осман перестраивал Париж с 1853-го по 1870 годы по поручению императора Наполеона III. Он решительно снес плотно застроенные старые кварталы, чтобы проложить широкие бульвары, проспекты, разбить парки, построить новые мосты, монументальные общественные здания и вокзалы. Он ставил перед собой сразу несколько целей. Великолепные бульвары и украшавшие их памятники демонстрировали великие государства. Прямые дороги позволяли быстро перекидывать войска в бедные кварталы и облегчали задачу ведения огня – весьма актуальная проблема Парижа, в котором в предыдущие десятилетия произошло шесть восстаний. Новые улицы значительно ускорили передвижение транспорта, а новый центральный рынок Ле-Аль способствовал развитию торговли. Подземная система водоснабжения и канализации сделала город более здоровым, а роскошные парки, красивые площади, изысканная архитектура и четкие линии карнизов придали Парижу новый эстетический облик.

Весь этот процесс способствовал вытеснению бедных из центра города и превращению его в место, которое, по выражению Бернэма, «стало домом для всех богатых людей». Один из способов джентрификации – это превращение города в музей собственного прошлого, в памятник самому себе и, косвенным образом, тем, кто оказался достаточно умен, чтобы в нем поселиться. Прошлое, воссозданное или сохраненное, придает легитимность силам настоящего. В западной культуре XIX век был постоянным кризисом времени: из-за постоянных смещений и травм современности культура была буквально одержима поисками «правильных» воспоминаний и их осмыслением. Культура укрывалась от настоящего в воспоминаниях о золотом веке – или хотя бы о прошлом, которое можно было бы использовать в качестве руководства. Величайшие достижения XIX века уходили корнями в далекое прошлое – геология Чарлза Лайелла, теория эволюции Чарлза Дарвина, археология Иоганна Винкельмана. Социальные науки тоже были связаны с историей и памятью: Гегель и Маркс, Уильям Джеймс, Фрейд и Анри Бергсон. В это время были изобретены музеи в современном понимании этого слова. Теперь музей был не просто местом, где выставлялись коллекции предметов из прошлого, но самостоятельной декорацией. Парижский Лувр, Британский музей в Лондоне, музей истории искусств в Вене и Метрополитен-музей в Нью-Йорке – вот лишь несколько примеров музеев-памятников, возведенных великими имперскими городами и их правящими классами во второй половине XIX века.

В Вашингтоне заказчики решились на самый серьезный шаг. Согласно плану Макмиллана 1901 года, схема Л’Анфана была расширена и переосмыслена. Вашингтон уподобился Версалю – Пенсильвания-авеню идет от Белого дома к Капитолию, и весь город украшен зелеными бульварами, монументами и парками. Архитекторы решили проблему монумента Вашингтона, сместив основную ось Национальной аллеи восток – запад на несколько градусов к югу, где почва была более твердой. В центре Национальной аллеи должен был располагаться зеленый газон шириной 91 метр, а по обе стороны – бульвары, окаймленные четырьмя рядами вязов. За вязами располагались ряды массивных административных зданий в неоклассическом стиле. За монументом заказчики решили расположить водоем, в котором отражался бы монумент, и массивный мемориал президента Линкольна. Мемориал планировалось построить на осушенном болоте (Приливной бассейн) у реки Потомак. Ось север – юг тоже имела собственное завершение – мемориал Томаса Джефферсона. Оба президента планировали воздвигнуть величественные монументы, расположенные в языческих храмах с колоннадами. Проблему железной дороги удалось решить довольно изящно^34. Президент Пенсильванской железнодорожной компании Александр Кассатт (брат художницы-импрессионистки Мэри Кассатт) купил конкурирующую компанию «Железные дороги Балтимора и Огайо». Он согласился убрать пути с Национальной аллеи и подвести их к новому вокзалу, построенному по проекту Бернэма. Строительство вокзала завершилось в 1907 году. Он располагался в пяти кварталах от Капитолия. Бернэм выполнил все пожелания своего клиента и возвел величественное здание в неороманском стиле, ставшее одним из лучших его творений. Вашингтонский вокзал стал настоящим символом «позолоченного века». Вход и 180-метровый фасад украшают скульптуры Сент-Годенса, позаимствованные с арки Константина. Высота здания составляла 30 метров. Интерьеры создавались по образцу терм Диоклетиана. Конгресс не одобрил амбициозность и дороговизну плана Макмиллана. Даже при поддержке президента Рузвельта Бернэму и сенатору потребовались долгие годы переговоров. Только когда в 1910 году президент Тафт создал Комиссию по изящным искусствам и поставил в ее главе Бернэма, план удалось реализовать. Финальный элемент проекта – мемориал Линкольна – был построен в 1922 году.

Работа Дэниела Бернэма и его сторонников заложила основу серьезного движения, основная идея которого заключалась в том, что эстетические улучшения – это верное лекарство от урбанистических болезней нации. В рамках этого движения создавались местные парки и общественные клубы. Кто-то стремился «облагородить» и «украсить» свои кварталы зелеными насаждениями, фонтанами и произведениями искусства. Городские власти осуществляли дорогие официальные проекты – строили бульвары, разбивали парки и возводили грандиозные здания в неоклассическом стиле. Возглавил это движение Чарлз Малфорд Робинсон, журналист из Рочестера, Нью-Йорк. Чикагская выставка произвела на него такое впечатление, что он превратился в настоящего апостола «Прекрасного города». Он писал статьи, выступал с лекциями, а в 1901 году опубликовал книгу «Улучшение городов», которая стала настоящей библией движения. Главными понятиями новой теории стали «общественная красота» и «украшение». Достичь этого можно было посредством высадки деревьев, устройства садов, мощения улиц, городского освещения, уборки мусора, сокращения количества рекламы, использования городской скульптуры, переноса неприглядных или загрязняющих атмосферу производств в другие части городов. Робинсон разработал программу, которая должна была одновременно создавать красивую, здоровую городскую среду и превращать участников в «достойных граждан». Истинный прогрессист, он ратовал за создание экспертных комитетов, подобных комиссии Макмиллана, и был готов работать не покладая рук. Местные комитеты «Прекрасного города» и различные города приглашали его для разработки планов усовершенствования. Он работал в Детройте, Денвере, Окленде и Гонолулу (вскоре после насильственной аннексии Гавайев Соединенными Штатами). В 1907 году он разработал план для Лос-Анджелеса, намереваясь превратить его в «американский Париж» с грандиозными зелеными бульварами^35. Но план этот так и не был осуществлен. Зато более скромный план Санта-Барбары был реализован в 1909 году^36.

Робинсон поверил в «город мечты» Всемирной Чикагской выставки, поскольку он «раскрыл тягу к состоянию, которого мы не достигли» в Соединенных Штатах, и «укрепил, ускорил и поддержал… желание, возникшее после обретения значительных богатств, распространенности путешествий и удовлетворения основных жизненных потребностей»37. Критики же считали это движение, равно как и его побудительный стимул, подделкой, призванной отвлечь внимание от реальных городских проблем, скрывавшихся за привлекательным неоклассическим фасадом. Льюис Мамфорд писал, что «самое печальное в триумфе Всемирной выставки заключается в том, что она… сделала Прекрасный город своего рода муниципальной косметикой и свела работу архитекторов к созданию привлекательных фасадов, скрывающих монотонные улицы и убогие домишки, которыми застроены огромные площади в новых больших городах»38.

Тем не менее идеи нового движения привлекали политиков самых разных взглядов. В бестселлере Эдварда Беллами «Взгляд назад», который был впервые опубликован в 1888 году, а к 1900 году стал второй по продаваемости американской книгой после «Хижины дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу, герой Джулиан Уэст, заснув в 1887 году, просыпается в 2001. К этому времени уже реализована американская Утопия, которая во многом напоминает Прекрасный город: «У моих ног лежал великий город. Во всех направлениях тянулись широкие улицы под тенистыми деревьями, прекрасные здания… В каждом квартале я видел большие площади, усаженные деревьями. В лучах полуденного солнца сверкали красивые статуи и струи великолепных фонтанов. И повсюду я видел величественные и поразительно красивые общественные здания колоссальных размеров»39. Утопия Беллами была сугубо социалистической – и это доказывает, что величие, размеры и мощный монументализм не имеют политических ограничений.

Сторонники Прекрасного города действовали на основании одного или нескольких сходных убеждений: глубоко укоренившейся вере в способность вещей менять людей, рациональной вере в то, что наука и управление способны наилучшим образом устраивать жизнь людей; почти медицинского восприятия города как живого организма, подверженного тяжелым болезням, которые следовало лечить методами, способными остановить развитие болезни и способствовать здоровому развитию; простом самообмане; и разной степени личной заинтересованности. Робинсон приводил последний аргумент: «Муниципальное развитие городской эстетики подкрепляется интересным экономическим аргументом. Его нельзя считать необходимым, но в последнее время об этом так часто говорят, что оставить это без внимания невозможно. Этот аргумент выражает ценность общественной привлекательности в долларах». Робинсон продолжал: «Урок, который был преподан и усвоен, заключается в том, что городу финансово выгодно делать себя привлекательным, приятным для взгляда, удобным для жизни, вдохновляющим и интересным»40.

Убеждать американцев не пришлось. Они явственно видели доказательства подобной точки зрения в парках, площадях, монументах, проспектах и грандиозных неоклассических зданиях: тысячах белоснежных банков, судов и музеев, украшенных классическими колоннадами, – по всей стране.

Проекты Бернэма оставались весьма востребованными. В 1902 году прогрессивный мэр Кливленда, Том Л. Джонсон, предложил ему возглавить комиссию, в которую входил также архитектор Джон Каррер. Задача комиссии заключалась в улучшении облика города. Для начала было решено сгруппировать общественные здания вокруг некоего центра. Отчет комиссии был подготовлен в 1903 году. По этому плану предполагалось расчистить 40 гектаров территории, застроенной убогими трущобами, вдоль берега озера Эри и превратить ее в парковую зону. Двойные зеленые аллеи должны были идти от озера на юг по образцу парижской площади Согласия. Вдоль аллей планировалось построить трехэтажные административные и общественные здания с общей линией карнизов и белыми неоклассическими фасадами с колоннами. В последующие годы этот план в значительной степени был реализован.

В 1903 году Бернэм также вошел в состав Ассоциации по улучшению и украшению Сан-Франциско с целью превращения его в «более удобный город для жизни»41. В годы золотой лихорадки Сан-Франциско застраивался сумбурно, без четкого плана. На песчаных холмах возникали улицы, идущие в самых разных направлениях. Грубый, не имеющий собственного лица город заселяли иммигранты со всех концов света. Но у города были амбиции. Сан-Франциско хотел стать не просто великим городом, но тихоокеанским Римом. Мэр Джеймс Фелан считал, что, если жители города воздвигнут памятники и здания, подобные тем, что появились в Афинах при Перикле, они станут «жизнерадостными, довольными, покладистыми и способными к самопожертвованию и энтузиазму»42. Бернэм предложил построить официальный общественный центр в неоклассическом стиле на Маркет-стрит и Ван-Несс-авеню, откуда другие проспекты радиально расходились бы к площадям, украшенным памятниками. Высокие холмы, вроде Телеграф-Хилл, превратились бы в холмы Рима. Там планировалось устроить променады, балюстрады, фонтаны и установить статуи. План был разработан за семь месяцев до разрушительного землетрясения 1907 года. Великие замыслы Бернэма оказались на полке, хотя некоторые его задумки все же были реализованы. В 1915 году был построен городской Музей изящных искусств с огромным куполом, высота которого на 13 метров превышала купол Капитолия в Вашингтоне. На Юнион-сквер воздвигли монумент Дьюи, а на углу Маркет-стрит и Долорес-стрит расположился мемориал калифорнийских волонтеров (изначально он располагался на углу Маркет-стрит и Ван-Несс-авеню, но был перенесен в 1925 году^43). Мемориал был создан по заказу мэра Фелана в апреле 1906 года в честь американцев, погибших в войне за Филиппины.

Во время работы над планом Сан-Франциско Бернэм принял предложение американского правительства разработать план перестройки Манилы на завоеванных США Филиппинах, а также план предполагаемой летней столицы в Багио. План Манилы оказался хорошо знакомым: от залива расходились широкие оси и зеленые пространства с торжественными административными зданиями, а в планировке преобладали диагонали и площади, определяющие решетку улиц. План расположенного севернее Манилы Багио более всего напоминал Версаль. Бернэм был страстным поклонником Редьярда Киплинга и твердо верил в «бремя белого человека». Он был уверен, что, разрабатывая план Манилы, он выполняет долг и перед собственной, и перед завоеванной страной: «Манила может справедливо надеяться стать истинным выражением судьбы филиппинского народа и вечным свидетельством достойного служения Америки Филиппинским островам»44. Не стоит забывать, что филиппинский народ более десяти лет упорно сопротивлялся американской оккупации, и война эта унесла множество жизней.

Бернэм продолжал работать над главным планом своей жизни: региональным городским планом своей родины Чикаго. Он закончил эту работу совместно с Эдвардом Беннеттом в 1909 году. Судя по впечатляющим акварельным прорисовкам, заказанным художнику Джулиусу Герену, в центре города должна была расположиться огромная площадь, окруженная белыми зданиями с колоннами, и круглая ратуша, увенчанная высоким, массивным куполом. От площади по диагоналям расходились широкие проспекты, образуя алмазную матрицу, врезающуюся в уличную решетку и замкнутую огромной кольцевой дорогой. План охватывал пространство на протяжении почти ста километров от центра города. Центр города был окружен парками и зелеными поясами. Вся набережная озера Мичиган должна была превратиться в огромный парк. Волноломы защищали порт, который становился общественным центром этого парка. Большая часть плана была реализована с течением времени. 30 из почти 40 километров набережной действительно были превращены в парки. В 1925 году было завершено строительство великолепного вокзала. Был построен первый двухуровневый бульвар Уокер-драйв. В центре города появилось несколько зданий в неоклассическом стиле. Был построен новый Чикагский институт искусств, Филдовский музей естественной истории и Аквариум Шедда. Хотя грандиозная центральная площадь и ратуша с куполом так и не были построены, эти рисунки и весь план города стали широко известны и положили начало новой традиции, которая укрепилась только в ХХ веке.

В то время когда строился Белый город, неоклассическое возрождение становилось повсеместным. Во Франции Школа изящных искусств с ее барочной симметрией отвергала эклектичные стили середины века. В Великобритании под влиянием нового стиля ушли в прошлое средневековое возрождение и эклектичные викторианские стили, которые в свое время (в 30–40-е годы XIX века) вытеснили суровый классицизм XVIII века. Расширение Британской империи в Индии и Африке в конце викторианской и в эдвардианскую эпоху привело к всплеску «народного империализма», и эти настроения видели свое отражение в классицизме. Со времен Римской империи классический стиль был для Европы воплощением стиля имперского, и расцвет барочного классицизма, пришедшийся на 60-летие правления королевы Виктории в 1897 году, не был исключением. Это был стиль Королевского военно-морского колледжа в Гринвиче, построенного Реном, и стиль дворца Бленхейм Джона Ванбру. И когда Лондон захотел выглядеть имперским городом, стиль этот подошел ему как нельзя лучше. В 1901 году сэр Астон Уэбб получил заказ на проект мемориала Виктории и церемониальной аллеи, идущей от Букингемского дворца к Трафальгарской площади^45. Проект был осуществлен в 1913 году. Архитектор использовал все те же приемы, которыми так успешно пользовался Бернэм: двойная аллея Пэлл-Мэлл, идущая от барочной арки Адмиралтейства к памятнику Виктории на круглом постаменте и к Букингемскому дворцу с фасадом в стиле изящных искусств. Наконец-то Лондон стал выглядеть по-французски – или по-американски в представлении градостроителя, вдохновленного идеями Прекрасного города.

Эдвардианцы использовали этот стиль вплоть до самого конца империи. Когда Эдвин Лаченс, который на заре своей карьеры был ведущим архитектором движения «Искусства и ремесла» и работал в средневековом стиле, в 1912 году прибыл в Индию, чтобы построить новую столицу Нью-Дели, он стремился к неоклассическому величию. Судя по всему, он явно изучал идеи барона Османа и Дэниела Бернэма. Его план с колоссальным зеленым проспектом Кингсвэй, огромными Вратами Индии, дворцом вице-короля, зданием парламента и зданием секретариата очень напоминает бернэмовский Вашингтон – разве что с индийскими архитектурными элементами, которые должны были показать королю Георгу V, императору Индии, что империя основывается на полном единстве народов.

Как показала история, Георг V заблуждался. И вместе с ним заблуждались строители империи. Но Георг был не последним, кто пытался с помощью грандиозной архитектуры замаскировать угнетение и несправедливость, на которых строятся все империи. В конце 30-х годов итальянский диктатор Бенито Муссолини построил в Риме Квартал всемирной выставки (сокращенно EUR: от ит. Esposizione Universale Roma) для Всемирной выставки 1942 года, которая должна была проводиться в честь 20-летия фашистского правления. Из-за Второй мировой войны выставку отменили, но многое успели построить. Квартал строили в неоклассическом и рационалистическом стилях – некий гибридный вариант с модернистским отсутствием украшений, с монолитными белыми симметричными фасадами. Гитлер когда-то хотел стать архитектором. Его всегда восхищал необарочный стиль конца XIX века. Именно этот стиль он сделал основой своей программы застройки больших пространств для публичных мероприятий. Нацистские архитекторы создавали урбанистические декорации, некий зловещий вариант Чикагской выставки. В Мюнхене Пауль Троост построил Дом германского искусства, в Нюрнберге Людвиг Руфф возвел здание Конгресса по образцу римского Колизея. Любимый архитектор Гитлера Альберт Шпеер построил Цеппелин-трибуну для митингов (ее можно увидеть в пропагандистском фильме Лени Рифеншталь «Триумф воли»). Шпеер задумывал некое монументальное вторжение в сердце Берлина, которому суждено было стать мировой столицей Германии. В центре проекта находился Зал народа – гигантское здание, подобное Пантеону Адриана в Риме и его парижской копии. Высота Зала народа должна была составлять 300 метров, диаметр венчающего купола – 250 метров. Зал народа должен был вмещать 180 тысяч человек. Перед ним планировалось создать 5-километровую дорогу для парадов с севера на юг и триумфальную арку, настолько огромную, что парижская могла бы целиком уместиться в ее проеме.

Архитектура сама по себе не несет в себе ни зла, ни добра. Она не обладает подобными качествами. Моральное значение имеют лишь намерения ее создателей и действия тех, кто ею пользуется. Шпееровский Берлин в архитектурном отношении ничем не отличается от адриановского Рима или лаченсовского Нью-Дели – разве что более грандиозными масштабами. Но то, как города воздействуют на жизнь людей, как они их формируют, ограничивают, контролируют или усложняют, имеет моральное значение. План Шпеера показывает, как архитектура может подавлять – путем формирования и ограничения пространства, но также и путем скрывания его. Архитектуру можно использовать в качестве ширмы, скрывающей от властей предержащих неудобную реальность. Неоклассический стиль в своей основе всегда был маской и не имел ни реальной истории, ни реального места, ни реального контекста. Однако, напоминая о прошлом, он обеспечивал последовательность и неразрывность, необходимую для легитимизации режимов настоящего. Вот почему многие молодые и нестабильные государства и общества тянулись к нему, а тоталитарные режимы вообще не могли перед ним устоять. Иосиф Сталин был типичным провинциалом. Его очаровывал пышный необарочный неоклассицизм. Именно этот стиль он избрал для строительства советского мира. Вариантов существовало огромное множество, и если бы их собрать воедино, то они напомнили бы монументальную витрину венской кондитерской. Театр Советской армии и ВДНХ в Москве – это лишь вершина гигантской сахарной горы. Советский Союз даже экспортировал этот стиль в Китай. В этом стиле выдержана самая большая публичная площадь мира Тяньаньмэнь. Ее окружают массивные здания с колоннами, построенные в стиле сталинского неоклассицизма.

Градостроители демократического мира также тянулись к идеям Прекрасного города и методам неоклассического дизайна (хотя и не к украшению неоклассических зданий). Этот стиль придавал величие, упорядоченность, масштаб и своеобразную красоту большим городским пространствам. Новая столица Австралии, Канберра, строилась в 1912–1913 годах по проектам американского архитектора Уолтера Берли Гриффина (его молодость прошла в Чикаго, где он работал у Фрэнка Ллойда Райта и был страстным почитателем таланта Луи Салливена). В проекте система диагональных проспектов и площадей Бернэма сочеталась с живописными парками и озерами Фредерика Лоу Олмстеда и целым рядом соединенных между собой пригородных кругов в стиле города-сада Эбенезера Говарда. Швейцарский архитектор Ле Корбюзье положил в основу своих современных схем городского планирования, плана Вуазен и Сияющего города, регулярные, геометрические планы, вполне согласующиеся с этим стилем (см. главу 3). Корбюзье, как и Дэниел Бернэм, говорил о том, что красота регулярного градостроительного плана будет вызывать у граждан чувство гордости за окружающую среду и способствовать рациональной, упорядоченной жизни^46. Когда Ле Корбюзье получил возможность спроектировать и построить свой город (Чандигарх, новая столица индийского штата Пенджаб, над проектом которого он работал в 50-е годы), то в основу своего проекта он положил геометрическую матрицу, явно позаимствованную у Лаченса, Бернэма и Османа.

Современные архитекторы Соединенных Штатов использовали методы неоклассицизма для определения отношений между зданиями и общественными пространствами – особенно в общественных центрах и музейных кварталах. Они использовали симметричные фасады с колоннами, располагали сходные здания напротив друг друга вокруг площадей с фонтанами в центре. Такие проекты были величественными и тяжеловесными. В неоклассическом стиле построены Линкольн-центр в Нью-Йорке, Кеннеди-центр в Вашингтоне, Центр музыки в Лос-Анджелесе и кампус Иллинойсского технологического института в Чикаго. И таких примеров можно вспомнить огромное множество.

В последнее время в новых архитектурных стилях становится трудно распознать общее наследие. Культовые сверхсовременные общественные здания Фрэнка Гери (музей Гуггенхайма в Бильбао и концертный зал Уолта Диснея в Лос-Анджелесе) в основе своей имеют ту же логику, что и Гран-бассейн, Суд чести Бернэма на Чикагской выставке или мемориал Виктории в Лондоне. Эти монументы созданы для того, чтобы воплощать в себе славу и притяжение городов, в которых располагаются, и тех, кто ими управляет. Они показывают, что гражданские и национальные элиты по-прежнему ощущают потребность в том, чтобы утверждать свою добродетель через визуальные инвестиции в физические формы и успех задуманных ими предприятий. Так называемый эффект Бильбао – когда одно яркое, заметное здание и его стратегическое расположение в городской среде оказывает сильнейшее влияние на экономику и социальный статус города – стал общепринятым трюизмом. Города поняли, как можно утвердить себя на карте мира. Подобное здание, правильно расположенное опытным архитектором или градостроителем, как триумфальная арка, меняет все. И гораздо дешевле выписать большой чек на строительство большого здания, чем по-настоящему изменить мир.

Дома-пластины

Ле Корбюзье, Роберт Мозес и рациональный город

Город – это своеобразная попытка коллективного бессмертия: мы умираем, но надеемся, что формы и структуры нашего города будут жить. Как ни странно, приверженность к этим формам делает нас более уязвимыми, чем когда бы то ни было: теперь появляется все больше способов разрушения нашей жизни.

Маршалл Берман «Падение» (из «Беспокойных городов»)

Новая доктрина современности… вдохновляется самообманом, который мы находим у Ле Корбюзье. Нам кажется, что существует нечто новое, именуемое современным человеком, некое новое животное без корней в прошлом, разум которого является (или должен стать) чистым листом.

Дэвил Уоткин «Мораль и архитектура»

Вы можете обойти весь Нью-Йорк или другой крупный город мира – и не увидеть их, хотя во многих частях города они повсюду. Они возвышаются как огромные, покрытые решеткой коробки из кирпича, бетона или стекла. Они стоят по отдельности или тянутся целыми кварталами – и всегда напоминают надгробия: дома-пластины. Обычно они отделены от улиц, окружены парковками, огороженными газонами, настоящими лабиринтами из тротуаров, клумб и дорожек. Все это напоминает парк, но в действительности это совсем не парк. А иногда они высятся над просторными, продуваемыми всеми ветрами площадями, цель которых неясна. В них располагаются офисы разных компаний или обычные квартиры. А класс обитателей таких построек можно определить только по качеству или полному отсутствию пространства между зданием и улицей – архитектурная форма дома-пластины всегда одинакова. Порой такие дома выглядят негостеприимно – сразу ясно, что они спроектированы с тем, чтобы отделить обитателей от тех, кто проходит по городской улице. В Нью-Йорке большие площади всех пяти округов отданы целым рядам таких домов-пластин, объединенных в суперкварталы – огромные кварталы без пересекающих их улиц, с газонами, деревьями, дорожками и парковками. Дома-пластины могут быть частными зданиями, находящимися под постоянной охраной швейцаров и охранных фирм, а могут быть муниципальными и заброшенными, отданными в полное распоряжение уличных банд и полиции. В них могут располагаться банки, страховые компании или отели. Они кажутся современными, но в то же время являются доказательством полной неспособности ХХ века реализовать свои урбанистические мечты. Будь такие дома богатыми или бедными, они всегда указывают на бездонную пропасть между двумя архитекторами, в значительной степени повлиявшими на современный мир. Такие дома могут находиться в Нью-Йорке или Санта-Монике, Токио или Каракасе. Стоит вам их заметить, и вы поймете, что они повсюду, что их можно увидеть практически в любом крупном городе на нашей планете. И тогда у вас возникнет вопрос: почему это произошло?

Явная повсеместность домов-пластин говорит о почти механическом их происхождении. Кажется, что они неизбежны и предопределены. Кажется, что они возникли сами собой вместе с приходом современности, что они связаны с той таинственной бетонной плитой, которая появляется в фильме «2001: Космическая одиссея». Дома-пластины были повсюду или, по крайней мере, широко распространены более ста лет. Десятки тысяч архитекторов, градостроителей, планировщиков строили их, чтобы обеспечить жильем растущее население и приспособить города к новым видам транспорта, в особенности к машинам. В этом отношении дома-пластины были «рациональным» выбором, который люди делали в самых разных местах в ответ на складывающиеся современные условия.

Но эти дома были не единственным, а всего лишь одним из множества возможных выборов. Их обилие говорит об общих желаниях, равно как и об общих потребностях. Люди хотели участвовать в современном мире через принятие современных строительных приемов и форм. В основе привлекательности домов-пластин лежит тот факт, что пластины появились из сильного, как любой утопический канон, желания спасти мир от урбанистических ошибок. Интересно, что распространение подобных домов-пластин во многом связано с влиянием одного человека, харизматичного и скуповатого. Одни считали его пророком, другие презирали. Но его идеи сформировали наш мир.

Шарль-Эдуард Жаннере-Гри родился 6 октября 1887 года в богатой семье в городе Ла-Шо-де-Фон в швейцарском кантоне Невшатель в горах Юра примерно в 8 километрах от границы с Францией. В этом регионе говорили по-французски. Население преимущественно исповедовало протестантизм – здесь жили потомки катаров, в свое время бежавших с юга Франции. Регион был исключительно буржуазным. Карл Маркс, который некогда побывал в Невшателе, называл его «гнездом часовщиков»1. Компактный городок состоял из фабрик, студий, банков, дешевого съемного жилья для рабочих и роскошных особняков, где жили люди состоятельные. Культура города отражала его экономическое положение: респектабельная регионально-синдикалистская деловая политика, консервативная и умеренно коммунитарная. Город всегда ощущал на себе сильное влияние франкмасонства, весьма распространенного в то время во франкофонном мире. Масонство привлекало смешением размытого христианского мистицизма, оккультных ритуалов и инициаций, объединением духовности с геометрическими формами и сосредоточенностью на моральном совершенствовании. Шарль-Эдуард с юности был знаком с масонством – с деятельностью ложи Дружбы, основанной на шотландском реформаторском ритуале, признающем существование Великого Архитектора Вселенной^2. В социальном кругу семьи Жаннере эти идеи были весьма популярны. Благотворительная деятельность ложи была общеизвестна. Масоны построили в городе библиотеку, детские сады и школы, занимались просвещением и осуществляли продуктовые программы для бедного населения. Несмотря на весьма обширную картотеку французской тайной полиции правительства Виши, мы не знаем, прошел ли Шарль-Эдуард формальную инициацию. Но франкмасонство оказало серьезное влияние на его работу и философию.

Шарль поступил в художественную школу и учился у нескольких преподавателей, увлеченных новыми тенденциями в искусстве и архитектуре, которые в то время распространились по всему континенту. Еще в юности он стал получать архитектурные заказы – строил жилые резиденции. В облике его первых творений явственно ощущалось влияние европейского движения «Искусства и ремесла», в том числе влияние венской школы и германского движения ремесел. Построенная в 1912 году вилла Жаннере-Перре выдает влияние Джона Рёскина, который когда-то побывал в Ла-Шо^3. Одну резиденцию отличает сознательно выполненная в швейцарском стиле крыша. Другая построена в неоклассическом стиле – высокий прямоугольный блок примыкает к полуцилиндру, дом украшен карнизами, изящными овальными окнами и тонкими колоннами на первом этаже, напоминающими стиль голливудского регентства 40-х годов ХХ века. Эту резиденцию Шарль-Эдуард построил, когда ему было всего 17 лет.

Во время Первой мировой войны Шарль-Эдуард жил в нейтральной Швейцарии, учился в художественной школе и, как и многие архитекторы своего поколения, строил планы перестройки регионов, разрушенных в ходе военных действий. В 1914 году он разработал концепцию здания «Дом-Ино» – бетонные перекрытия, поддерживаемые укрепленными стальными балками и бетонными колоннами. Колонны встраивались в края перекрытий, делая структурную систему поддержки независимой от внешней кладки, что позволяло, к примеру, создавать длинные цепочки окон. В идеях Жаннере явственно чувствовалось влияние инженерных новаций американского промышленного строительства, ставших известными в Европе. Кроме того, на него явно влияли более изысканные европейские течения, в частности немецкий Баухаус.

Чтобы продолжить образование, Шарль-Эдуард отправляется в путешествие по Европе^4. Он посещает Вену, где знакомится с трудами архитектора-модерниста Адольфа Лооса, а затем едет в Грецию, где 18 дней проводит у монахов православного монастыря на горе Афон. Живописные горы и суровая монастырская архитектура производят на него глубокое впечатление. Знакомство с новыми авангардными течениями заставляет Жаннере забыть о стилях XIX века, которые он изучал в школе. Он вернулся в Ла-Шо другим человеком. Новые идеи, профессиональные трудности и личный конфликт с бывшими учителями и коллегами убедили его в том, что нужно начать все сначала. В 1917 году он отправился в Париж, поселился в доме 20 по улице Жакоб в квартале Сен-Жермен-де-Пре и вошел в группу швейцарских банкиров и другой молодежи, которую как магнитом притягивали энергия и новые идеи французской столицы.

В Париже провинциальный швейцарский буржуа Шарль-Эдуард Жаннере-Гри стал совершенно другим человеком. Он познакомился с художником Амеде Озанфаном, работавшим в собственном стиле «пуризма» – более прямолинейном варианте кубизма Леже и Пикассо. Вместе с Озанфаном они начали издавать небольшой журнал L’Esprit nouveau(«Новый дух»), в котором печатали откровенно авангардные статьи об искусстве и жизни. Жаннере начал подписывать свои статьи различными псевдонимами. В 1920 году он впервые использовал псевдоним Ле Корбюзье – по-видимому, в этом сказалось наследие его далеких южнофранцузских предков, а может быть, ему просто захотелось использовать слово corbeau (ворона). Ему всегда нравилось говорить о себе в третьем лице. Многим из тех, кто его знал, было ясно, что у юного Жаннере грандиозные планы, для которых Ла-Шо-де-Фон просто мал. Когда он покинул Швейцарию, друг написал роман, герой которого был списан с него: «Он сбрасывает балласт. Только так можно подняться»5.

Позже Жаннере писал другому своему другу:

ЛК – это псевдоним. ЛК неустанно создает архитектуру. Он отвергает неинтересные идеи; он не хочет поступаться своими принципами, идя на предательство и компромиссы. Он совершенно свободен от груза похоти. Он никогда не должен разочароваться (но удастся ли ему это?). Шарль-Эдуард Жаннере – воплощение человека, который пережил бесчисленное множество сияющих или безотрадных событий жизни, полной приключений. Жаннере Ш.Э. еще и рисует, потому что, хотя он не художник, его всегда страстно увлекала живопись, и он всегда рисовал – как любитель.

Ш.-Э. Жаннере и Ле Корбюзье вместе подписывают это письмо.

С наилучшими пожеланиями.

Париж, 18 января 1826 г.6

Нового человека влекли бескомпромиссные, идеалистические решения. Возможно, на него повлиял суровый кальвинизм родного города или масонская увлеченность геометрическими и абстрактными концепциями духовного и морального порядка. И он решил сделать свою судьбу достойной этой новой личности. Он написал «Поэму прямого угла» – своего рода манифест формальной четкости и моральной и духовной праведности прямого угла и прямой линии. Он предложил систему пропорций «Модулор», основанную на «вечной гармонии» человеческого тела, тем самым перефразировав антропометрические идеи древних греков и римского архитектора Витрувия. Один из биографов Ле Корбюзье, Чарлз Дженкс, писал, что «он попытался найти героическую роль в осознании личной судьбы в некоей могучей безличной силе» и что «всю жизнь Корбюзье искал такой вид универсального символизма, который был бы внеисторическим и нетрадиционным»7. Сам Ле Корбюзье писал о себе совсем по-ницшеански: «Я хочу бороться с самой истиной».

В 20-е годы Ле Корбюзье получил несколько заказов на строительство частных домов, преимущественно от знакомых – банкиров и промышленников, связанных со Швейцарией. Его дома были белыми и агрессивно суровыми, с круглыми лестницами, поручнями из труб и горизонтальными полосами окон. В его проектах явственно чувствовалась эстетика промышленного минимализма – германского Баухауса и других течений. Сочетание этих течений стало фирменным стилем архитектора. В 1922 году ему предложили разработать проект дома для парижского «Осеннего салона». Кроме того, его попросили высказать свои соображения по уличному городскому дизайну Парижа. Ответ его был поразительным – «План современного города с тремя миллионами жителей», диорама ультрасовременного города площадью 100 м^2. Современный город представлял собой ряд одинаковых 60-этажных крестообразных башен из стекла и металла, стоявших на расстоянии 400 метров друг от друга и разделенных зелеными парковыми пространствами. В середине располагался многофункциональный транспортный центр и коридор разноуровневых дорог, предназначенных для определенных видов транспорта, с выделенными пешеходными платформами. С одной стороны города находился аэропорт. Расположенные в центре башни были окружены повторяющимися кварталами невысоких шестиэтажных зданий зигзагообразной формы – «вилл». Виллы тоже располагались в окружении зелени и односторонних виадуков. Основной принцип архитектора заключался в разделении: разделялись функции города (промышленная, коммерческая, жилая и рекреационная), виды и скорости транспорта, виды зданий^8. Здания должны были занимать лишь 85 процентов площади города, а все остальное предназначалось для циркуляции и «садов». Ле Корбюзье разделил и жителей: в центральных башнях жили богатые, виллы предназначались для рабочих. В Современном городе не было ни ратуши, ни суда, ни собора.

Было совершенно ясно, что после войны Париж столкнулся с серьезным перенаселением, скученностью и ухудшением инфраструктуры и жилого фонда. Город отчаянно нуждался в новом жилье, офисных помещениях и транспортной системе. Но Современный город Ле Корбюзье полностью отвергал Париж, каким он был: многослойный город, раскинувшийся вокруг средневекового центра, с нерегулярными кварталами и улицами, заполненный множеством машин и людей, занятых самыми разными занятиями. Ле Корбюзье этот Париж не любил. Как и многие другие критики не имеющих четкого плана, традиционных городов до него, он видел в этом смешении и пестроте архаичный беспорядок. «Отсутствие порядка в этих городах нас оскорбляет; их деградация ранит нашу самооценку и унижает наше достоинство. Они недостойны своего времени; они больше недостойны нас», – писал он.9 Больше всего Ле Корбюзье ненавидел традиционную улицу: «Это улица пешехода тысячелетней давности, это пережиток веков; не функционирующий, отживший свое орган. Улица истощает нас. Она просто отвратительна! Почему же она все еще существует?»10 Ле Корбюзье хотел избавиться от традиционных улиц и заменить их рациональными, упорядоченными и абсолютно прямолинейными. Он писал: «Прямая линия – это линия человека, кривая – линия осла». Прямолинейные улицы Современного города идеально соответствовали духу нового общества и «нового человека» века машин.

Не вызывает сомнений желание Ле Корбюзье, чтобы его город воспринимали как визионерский и радикальный, но во многих отношениях его проект безнадежно устарел. В башнях не было ничего нового: американские небоскребы уже несколько десятилетий вдохновляли архитекторов всего мира. Чикагский пионер небоскребов на стальных балках Луи Салливен предложил крестообразные башни еще в 1890 году^11. Не новым был и железобетон. Французский архитектор Огюст Перре строил высокие здания из железобетона уже в 1903–1904 годах. Его постройки украшают выступы и углубления, которыми впоследствии пользовался и Ле Корбюзье. Несомненно, Ле Корбюзье был знаком с работами итальянских футуристов. Он наверняка видел план Citta Nuovà («Нового города») Антонио Сант-Элиа – план железнодорожного вокзала в Милане, где транспортные потоки были разведены по разным уровням. Но и этот план был вдохновлен идеями американских архитекторов, уже планировавших вертикальные современные города, которые обслуживались бы новыми видами транспорта, например дирижаблями^12. Идея разделения транспортных потоков возникла еще в 1870 году и к 20-м годам ХХ века широко использовалась в художественной литературе и иллюстрациях. В больших городах, особенно в Америке, появлялись эстакады и туннели. Европейские архитекторы не хотели отставать. В 1921 году Ганс Пёльциг предложил построить в Берлине на Фридрихштрассе Y-образный небоскреб^13, а в 1924 году Людвиг Хильберзаймер спроектировал свой Высотный город, где дома-пластины стояли рядами, а транспорт и пешеходы передвигались по отдельным дорогам и поднятым на высоту тротуарам^14.

Во Франции явным предшественником Ле Корбюзье был архитектор Тони Гарнье, который в 1904 году показал план Промышленного города на 35 тысяч жителей. Его город был организован по принципу разделения функций в пространстве и являлся одним из самых ранних примеров зонирования. Ле Корбюзье восхищался этим проектом, видя в нем «благотворные результаты порядка. Там, где правит порядок, начинается благосостояние»15. С одной стороны, эти слова звучат совершенно по-фашистски; с другой – они соответствуют догмам современных социалистов. В них сквозит убеждение в том, что дизайн может сделать людей лучше – этакое лекарство из железобетона, прописанное человечеству доктором-архитектором. В те времена подобные убеждения были широко распространены в архитектурной среде. Гарнье находился под сильным влиянием утопической книги писателя XIX века Эмиля Золя «Труд». Бесчисленные архитекторы рационализированных утопических коммун разделяли убеждения Роберта Оуэна и Шарля Фурье в том, что новый индустриальный рационализм может изменить общество к лучшему. Оуэн называл свои кирпичные четырехугольные конструкции «моральными четырехугольниками»: одна сторона являлась образцовой фабрикой, вторая – общественной столовой, на третьей располагались помещения для отдыха, а на четвертой – жилье^16. Фаланстер Фурье включал в себя театры, сады, променады и, как у истинного француза, «изысканную кухню для всех», но по сути он был идеально упорядоченным городом-фабрикой, где в одном здании размещались 1620 человек^17.

Идеи Ле Корбюзье прекрасно вписывались в давнюю традицию объемных государственных проектов строительства и перестройки, осуществляемых во Франции со времен Людовика XIV. К ним можно отнести и Версаль, и жестокую перестройку Парижа в середине XIX века, осуществленную бароном Османом. Ле Корбюзье был знаком с работами Эжена Энара, архитектора Школы изящных искусств, который руководил продолжением грандиозных работ Османа в Париже в «позолоченном веке», участвовал в планировании Всемирных выставок в Париже 1889-го и 1900 годов и опубликовал восемь трудов по перестройке городов в классическом стиле Прекрасного города в период с 1903-го по 1906 год^18. Проспекты, оси и широкие транспортные артерии Современного города Ле Корбюзье были типичным примером классического планирования Прекрасного города – несмотря на модернистскую внешность, резко противоречащую духу Школы изящных искусств. Иным можно было считать бескомпромиссную форму американизма. Американские небоскребы всячески скрывали свою новаторскую современную структуру, маскируя ее историческими деталями: готическими, классическими, разнообразными карнизами, скульптурами и всяческими украшениями. Ле Корбюзье подобные уловки были отвратительны. Его привлекала только лежащая в основе промышленная рациональность: «Мы должны прислушиваться к советам американских инженеров, но всячески остерегаться американских архитекторов»19. Его собственные дома-пластины были белыми, безликими и утилитарными, как фабрики, организованные на тейлоровских и фордовских принципах максимальной эффективности. Эти доктрины всегда вдохновляли архитектора.

Самым поразительным в плане Ле Корбюзье было то, что архитектор обещал дать людям все, чего они, по его мнению, хотели: город и природу в одном флаконе. Он утверждал, что лучшее лекарство от городских болезней – это концентрация, а не рассеяние. Наилучшим выходом он считал сосредоточение людей в плотно заселенных башнях, разделенных зелеными пространствами. Разногласия между городом и деревней он предлагал решить путем их объединения. Его план получил название «башен в парке». «Мы должны увеличивать открытые пространства и сокращать расстояния, которые необходимо преодолевать. Таким образом, центр города следует строить вертикально», – писал он^20. План Ле Корбюзье был гиперурбанистическим – в центре его лежал бизнес и новые технологии скоростного транспорта, те самые, что сделали возможным пригородное рассеивание. Вторя футуристам, которые поклонялись скорости, Ле Корбюзье позже писал: «Город, построенный для скорости, это город, построенный для успеха»21. В то же время в нем сохранялась давняя аркадская мечта бегства из города на живописную зеленую природу – Ле Корбюзье разместил зеленые оазисы между зданиями и под скоростными трассами. Новый человек нового общества имел сверкающие американские небоскребы, уютно устроившиеся в обширных французских парках. Ле Корбюзье всегда восхищался Версалем – идеальной моделью упорядоченной вселенной, находящейся под полным контролем своего создателя. В своих книгах он часто использовал образы парижских садов Тюильри и Люксембургского сада – они были основой для его собственных планов. Большое влияние на него оказали живописный Булонский лес и парк Монсо, разбитый французским архитектором XVIII века Франсуа-Жозефом Беланже (1744–1818).

[Ле Корбюзье всегда восхищался Версалем – идеальной моделью упорядоченной вселенной, находящейся под полным контролем своего создателя. Архитектор хотел положить конец городу, каким он его знал. Но его город будущего стал настоящим убийством городов.]

Это была смелая и блестящая ловкость рук: Voilà! Tous les deux à la méme fois – и то, и другое одновременно. Все преимущества современности и ни одного ее недостатка. Ле Корбюзье называл этот и другие ключевые моменты своей карьеры «вспышками прозрения». Надо сказать, что это были не вспышки оригинальности, а проявления уникальной способности архитектора замечать определенные аспекты всего, что он видел вокруг себя, и включать их в новую канву, привлекательную для новых эмоций, а затем триумфально ставить на всем свое имя. Современный город оставался причудливым сплавом противоречивых принципов, этот план не был последовательным и понятным. Он основывался на прямых линиях, но при этом целиком и полностью зависел от живописной природы, которой прямизна была чужда. Скорость в этом плане была необходима, чтобы замедлить темп городской жизни и сократить поездки. Он требовал колоссальной плотности для сохранения открытых пространств. В фундаментальном смысле слова Ле Корбюзье предлагал несопоставимые вещи, но это не лишало его планы привлекательности в глазах многих – и тогда, и сейчас.

Современный город Ле Корбюзье не был построен, но закрепил репутацию архитектора как радикального современного визионера. Его популярность продолжала расти. В 1923 году он опубликовал манифест «К архитектуре» (Vers une architecture). По словам британского критика Рейнера Бэнема, этот труд «был одним из наиболее влиятельных и читаемых, но в то же время наименее понятым архитектурным трудом ХХ века»22. Поколения молодых архитекторов увлекались прагматичной модернистской эстетикой машин и четкой программой, которую Ле Корбюзье разбил на пять принципов: здания, поднятые на колонны (пилоны), сады на крышах; «свободная» планировка интерьеров без разделяющих стен; горизонтальная полоса окон и «свободные» фасады без структурной или орнаментальной фактуры. Разные архитекторы понимали эту программу по-своему – отчасти в силу безумного характера трудов Корбюзье, в которых причудливым образом соединялись изображения, тексты, диаграммы и афоризмы. Такими были все 50 книг, опубликованных им при жизни. Чарлз Дженкс писал, что труды Ле Корбюзье «оказывали гипнотическое воздействие», несмотря на свою форму (или в силу этой формы): «короткие главы, начинавшиеся с «аргумента» в чистом виде, который повторялся в тексте настолько убедительно, что читатель напрочь забывал и о его сомнительности, и о его нелогичности»23.

В 1925 году Ле Корбюзье показал на Международной выставке декоративного искусства и художественной промышленности в Париже новую модель города, на этот раз не абстрактную, но пугающе конкретную: он предложил пойти дальше Османа и разрушить большую часть исторического сердца Парижа, чтобы заменить его упорядоченной, рациональной, пуристской версией абсолютно американского будущего. План получил название «Плана Вуазен» в честь французского автопроизводителя Габриэля Вуазена, согласившегося спонсировать его (Пежо и Ситроен этот план не поддержали). План предусматривал снос исторической застройки Правого берега на 3 километра. На этом месте планировалось возвести 50 или более суперкварталов с 26 мощными офисными башнями. Как и в Современном городе, башни имели крестообразную форму, но на этот раз они были 60-этажными и целиком покрытыми стеклом. Башни должны были устанавливаться на расстоянии 400 метров друг от друга. Деловой центр с офисами на «400 000 клерков» был четко отделен от жилищ рабочих. На сей раз рабочие селились не в «виллах» в традициях города-сада, но в соединенных между собой линейных домах-пластинах. Все здания были подняты на пилоны, благодаря чему 95 процентов территории делового квартала и 85 процентов жилых кварталов оставались открытыми. Подземные вокзалы под каждой башней соединялись с 7-уровневой системой железной дороги, пригородных электричек, метро, наземного транспорта, аэропортом и поднятыми пешеходными платформами и тротуарами. Вся территория была пронизана скоростными раздельными дорогами, что делало автомобиль королем будущего. Архитектор сам был очарован своим проектом: «Между высокими блестящими вертикалями домов тянутся в виде восхитительных низко бегущих горизонталей в три ряда возвышающихся друг над другом «садов Семирамиды» – улиц отдыха… Тонкие горизонтальные линии ярусов пронизывают интервалы между огромными вертикальными башнями из стекла и соединяют их вместе в разреженную паутину. Посмотрите сюда! Эта величественная колоннада, которая исчезает за горизонтом, как истончающаяся нить, – это поднятая на эстакаду односторонняя автострада, по которой автомобили пересекают Париж со скоростью молнии. Двадцатикилометровая прямая диагональ этого виадука опирается на пары стройных опор»24. Наконец-то «мрачные расщелины улиц, которые уродуют наши города», будут стерты с лица земли так же уверенно, как барон Осман снес средневековые кварталы Парижа. «И тогда, – заключал Ле Корбюзье, – улица, какой мы ее знаем сегодня, перестанет существовать»25.

Несмотря на все усилия, архитектору не удалось найти тех, кто согласился бы финансировать эту урбанистическую идею. Он много лет обращался к капиталистам (ведь все его швейцарские друзья в Париже были банкирами), убеждая их в том, что благодаря плотности заселения стоимость земли невероятно возрастет, что оправдает огромные затраты на перестройку столицы. «Урбанизация – это валоризация, – утверждал Ле Корбюзье. – Урбанизация – это не трата денег, но зарабатывание денег, это получение доходов». Инвесторов заинтересовать не удалось, и тогда архитектор обратился к французским властям: «Идея реализации [этого урбанистического плана] в сердце Парижа – не утопический полет фантазии. Этот тезис подкрепляется холодными цифрами. Колоссальное повышение стоимости земли принесет государству прибыль, исчисляемую миллиардами франков. Приобретение центральной части Парижа и перестройка его в соответствии со скоординированным планом означает создание нового бесконечного источника богатств»26.

И все же банкиры и бюрократы не могли не замечать более тревожных последствий осуществления подобной программы. И главным последствием было бы массовое разрушение существующих городов мира: «Мое твердое и бесстрастное мнение заключается в том, что центры наших великих городов должны быть снесены до основания и перестроены, что никчемные существующие пояса пригородов должны быть разрушены и уничтожены. А на их местах мы должны строить, этап за этапом, защищенную и открытую зону»27. Во-вторых, для осуществления такого плана следовало действовать если не революционно, то уж точно авторитарно. Ле Корбюзье предписывал три основных «решения» по выполнению плана: «1. Реквизирование земли во имя общественного блага. 2. Осуществление переписи населения городов: дифференциация, классификация, перераспределение, переселение, интервенция и т. п. 3. Составление плана производства дозволенных товаров; стоическое запрещение производства всех бесполезных продуктов. Занятие высвободившихся в результате этих мер сил в перестройке города и всей страны»28.

Поскольку на Западе планы Ле Корбюзье успехом не увенчались, его взоры обратились на Советский Союз. Он разработал сходный план для Москвы, назвал его Лучезарным городом и показал в Брюсселе в 1930 году. В 1933 году он опубликовал свой план в форме книги и посвятил ее «Власти». Совершенно ясно, что архитектор прекрасно понимал уровень разрушительной силы, необходимой для осуществления его мечты. Высотное строительство основывалось на идее о том, что каждый житель должен получить 14 квадратных метров – стандартная келья, подобная тем, которые так восхищали Ле Корбюзье в монастыре на горе Афон. Хотя в своих книгах он упорно критиковал западную теорию города-сада и поносил американскую систему пригородов за пособничество «организованному рабству капиталистического общества»29, советские власти тоже не поддались на его уговоры. Советы уже соблазнились идеей рассеяния – радикальной децентрализацией и переселением людей из городов в некие пригороды-сады. В Советском Союзе Ле Корбюзье получил единственный заказ: здание Центросоюза (Наркомлегпрома) в Москве. Этот скромный невысокий дом на пилонах был построен в 1928–1936 годах. Ле Корбюзье был неразборчив в своих идеологических взглядах, и в годы Второй мировой войны он обращался со своими предложениями к фашистскому правительству Виши, – но тоже безрезультатно.

В сложной обстановке конца 20-х – начала 30-х годов Ле Корбюзье получил ряд заказов. Чаще всего он строил пригородные виллы. В 1932 году он построил в Париже дом Ла-Рош Жаннере с садом на крыше. В том же году разработал проект жилого дома в Цюрихе, но он так и не был осуществлен. В 1929–1931 годах он строил виллу «Савой» в Пуасси, близ французской столицы. Он всегда утверждал, что дом – «это машина, в которой нужно жить». И это его утверждение в общественном мнении неразрывно связано с этим массивным зданием, напоминавшим машину и ставшим модернистской иконой ХХ века. Здание буквально противостоит природе. Оно оторвано от земли, его окна запечатаны. Оно совершенно не зависит от земли, словно космический корабль. И все же оно зависит от живописных эффектов: вид на свободное от людей зеленое пространство создает ощущение своего рода девственной изоляции. С одной стороны, Ле Корбюзье можно счесть неблагодарным, а то и бесчестным – ведь он внедрил свое творение Машинного века прямо в романтизированную природу. С другой – он понимал, что подобный парадокс будет безумно соблазнительным для все более увеличивающейся группы людей, которые хотели жить «по-современному», в храме техники, чистоты и богатства, но в то же время в обстановке пасторальной роскоши, как можно дальше от любых признаков существования других людей.

Интересно отметить (на это указывал Свен Биркстед^30), что источником вдохновения для Ле Корбюзье наверняка послужила вилла XVIII века, построенная Беланже для графа д’Артуа. Современные эскизы выдают поразительное сходство: белая вилла с плоской крышей, квадратный план и белые колонны на зеленом холме в окружении живописного ландшафта, идеально подходящего для охоты на лис. Помимо этого, есть свидетельства того, что Ле Корбюзье скопировал многие свои чисто модернистские здания с работ классициста-романтика XVIII века Беланже. Книги Беланже Ле Корбюзье хранил всю жизнь, хотя и не признавал их влияния на свое творчество. У Беланже он позаимствовал и франкмасонский символизм, словарь форм, имеющих универсальное, абстрактное значение, что позволяло архитектору соединять, казалось бы, несовместимые категории. Он мог сравнить свои плотно заселенные небоскребы с афинским Парфеноном, а пригородные виллы для промышленников – с древними храмами. Он был готов работать для кого угодно и использовал формулу сочетания для того, чтобы быть «многозначным, гибким и универсальным». Биркстед писал: «Эта символика… позволяла достичь непревзойденной, истинной оригинальности, в которой была тайна, не поддававшаяся расшифровке».

В тяжелый период экономического краха 1929 года и до самой войны Ле Корбюзье разрабатывал гипотетические планы городов – полную противоположность своим пригородным виллам. Он не делал даже попытки интегрировать или примирить противоположности. В 1929 году в поисках заказов он отправился в Южную Америку. Планы его развивались. Он много летал самолетами и был поражен разнообразием местной топографии. Плавные формы Рио-де-Жанейро он сравнивал с женским телом. Наброски плана Буэнос-Айреса показывают, что архитектор принимал во внимание холмы и расположение города на реке Рио-де-ла-Плата. Конечно, это не кардинальная смена взглядов, но уже шаг вперед от более ранних плоских гипотетических схем. На планах Рио, Буэнос-Айреса и Монтевидео появились крупные транспортные артерии, идущие вдоль береговой линии – изогнутые, «ослиные», по его собственному выражению. А повторяющиеся небоскребы на этих планах разделяют разные интервалы. Ле Корбюзье немного смягчился. Четыре года он разрабатывал план для Алжира. Небоскребы строились рядами на асимметричных планах и изменили форму. Теперь они были не крестообразными, а Н-образными, Y-образными и ромбовидными. Он работал над планами для Стокгольма, Немура, Боготы, Москвы, Измира и других городов^31. Чарлз Дженкс пишет: «Количество разработанных им планов городов поразительно – не только по размерам, но и по тщетности затраченных усилий. Заказано из них было немного, оплачено еще меньше. И почти ни один из них не имел ни малейшего шанса на осуществление. Возможно, поэтому в трудах Ле Корбюзье появился новый тон: рассеянный, повторяющийся, иногда высокопарный. Почти всегда он писал в безумной спешке»32.

Ле Корбюзье занимался пропагандой собственной профессии. В июне 1928 года он собрал 27 архитекторов-модернистов в арендованном швейцарском замке и основал Международный конгресс современной архитектуры (CIAM). Постепенно в группе появлялись новые члены. Конгрессы проходили в 1929, 1930 и 1932 годах. Члены группы обсуждали роль современной архитектуры не только в строительстве зданий, но и в переустройстве экономической и политической системы общества. Четвертый конгресс должен был пройти в Москве, но планы изменились, когда Ле Корбюзье не смог победить на конкурсе на проект Дворца Советов. Встреча архитекторов прошла на корабле, шедшем из Марселя в Афины. Придерживаясь программы Ле Корбюзье, архитекторы обсуждали разделение городов на четыре «функциональные» зоны: жилую, рабочую, предназначенную для отдыха и транспортную. Хотя обнародована была эта идея лишь десять лет спустя, причем лично Ле Корбюзье. Принципы функциональной сегрегации в городском планировании, изложенные в «Афинской хартии», стали частью архитектуры международного стиля как обязательной дозы модернистского лекарства от болезней мира.

Осенью 1935 года Ле Корбюзье провел почти два месяца в Соединенных Штатах, читая лекции на востоке и Среднем Западе^33. Турне организовал Нью-Йоркский музей современного искусства (Мо МА). Работы Ле Корбюзье были включены в экспозицию выставки 1932 года «Современная архитектура». Архитектору было уже сорок восемь лет, у него давно сложилось предубеждение против Америки, хотя он ни разу не ступал ногой на американскую землю. В ранних книгах он превозносил американский индустриализм, демонстрируя снимки складов и фабрик. Но при этом он никогда не восхвалял великие города Америки, считая их слишком хаотичными. Для него эти города были естественным отражением беспорядка и деструктивности, свойственных американскому капитализму. Нью-Йорк он называл «варварским городом»34 и писал о нем в 1923 году так: «Если говорить о красоте, так ее тут нет вовсе. Это сплошная сумятица, хаос и беспорядок»35. Приехав в США, он с удовлетворением отмечал: «Да, рак находится в хорошем состоянии»36 – такова была его любимая биологическая метафора, связанная с городами. Ле Корбюзье находил удовлетворение в провокационной риторике, называя Нью-Йорк и Чикаго «мощными штормами, торнадо, катаклизмами… абсолютно лишенными гармонии»37. Знаменитые небоскребы его разочаровали – они были слишком низкими и стояли чересчур близко друг к другу. За два дня до первого выступления архитектора в Мо МА 24 октября газета «Herald Tribune» напечатала интервью с ним под заголовком «Небоскребы недостаточно велики, говорит Ле Корбюзье, увидев их впервые. Французский архитектор, который приехал проповедовать свое представление о “Городе радостного света”, считает, что они должны быть огромными и стоять на большем расстоянии друг от друга»38. Ле Корбюзье использовал диаграммы, на которых показал развитие Нью-Йорка: сначала город постепенно строился и приобретал свою текущую, хаотичную форму, а «завтра» превращался в Лучезарный город с огромными башнями-пластинами, отстоящими на большом расстоянии друг от друга. Он проповедовал свое евангелие разделения и скорости, рисуя перед слушателями будущую Утопию, во имя которой следовало разрушить существующие города. Архитектор убеждал слушателей, что города, в которых они живут, – это лишь «временное» явление.

Отправляясь в Нью-Йорк, Ле Корбюзье ожидал получить заказы в США. Ведь во Франции у него были американские клиенты. Он старательно выискивал в Нью-Йорке и других городах состоятельных и влиятельных людей, которые могли бы способствовать реализации его замыслов^39. Он обращался к мэрам городов, руководству нью-йоркской жилищной комиссии, к миллионерам – в том числе к Нельсону Рокфеллеру. Необходимость решения проблем американских городов была несомненна. Американцев уже давно беспокоило состояние трущоб. Но большинство из них считали, что решить эту проблему можно строительством зданий, а не путем создания новых рабочих мест, повышения зарплат и улучшения состояния экономики. Взгляд Джейкоба Рииса был весьма типичным: «Бедные будут существовать всегда, но трущоб быть не должно»40. Конгрессмен от Огайо заявил: «Если мы построим лучшие дома для обитателей трущоб, то трущобы исчезнут»41.

Судя по отношению американцев, идеи Ле Корбюзье должны были бы быть им близки, но в Соединенных Штатах архитектор столкнулся со множеством препятствий на пути реализации своего урбанистического видения. Во-первых, он был иностранцем, а в эпоху Великой депрессии все считали, что имеющуюся работу должны выполнять граждане собственной страны. Во-вторых, его идеи всеми считались слишком современными и слишком европейскими. Муниципальное жилье по-прежнему строилось по традиционным образцам – например, застройка прибрежной зоны в Гарлеме. Городские власти строили в этом районе низкие кирпичные дома, и Ле Корбюзье приехал как раз когда они строились. В-третьих, значительные масштабы сноса и строительства были непрактичны в существующих экономических условиях, весьма далеких от благополучия. В-четвертых, в американском движении за реформы в строительстве доминировали децентралисты – Генри Райт, Льюис Мамфорд и Кэтрин Бауэр. Они считали, что обитателей трущоб следует переселить в особые кварталы, построенные на дешевой земле на окраинах города, а не в дорогом центре. И, наконец, идеи экспроприации земель и совместного владения ими подрывали основополагающие американские догмы частной собственности. Об идеях Ле Корбюзье Генри Райт говорил, что «они требуют революции в наших представлениях о градостроительстве и землевладении». Даже те, кто считал возможным существование муниципального жилья, с большим подозрением относились к мысли о том, что правительство может вторгнуться на священную территорию частного сектора. Впрочем, большинство американцев считало муниципальное жилье идеей социалистической или, хуже того, тоталитарной.

Другими словами, Америка, которая всегда служила источником вдохновения для архитектора, оказалась не готова к идеям Ле Корбюзье.

* * *

Хотя и медленно, но неприятие идеи муниципального жилья слабело. Впервые правительство построило такое жилье для рабочих военных заводов в конце Первой мировой войны. Во время Великой депрессии президент Франклин Рузвельт в 1937 году издал акт о муниципальном жилье, согласно которому города должны были финансировать расчистку трущоб и переселять их обитателей в более пристойные условия. Эта программа в большей степени была связана с занятостью населения, а не с жильем, и влияние она оказала довольно скромное. Осуществлялась она в крупных городах, вроде Нью-Йорка, власти которых действительно хотели снести трущобы и заменить их новыми домами – впрочем, по-прежнему малоэтажными, кирпичными и небольшими^42. Когда появилось федеральное финансирование, расчистка трущоб стала более привлекательной для крупного бизнеса. Предвестником новых веяний стал Майами, где лидеры белой и черной общин совместно разработали план сноса 138 гектаров Цветного города (позже получившего название Овертаун), расположенного к северо-западу от центра города. В этом районе жила большая часть 25-тысячного чернокожего населения Майами. Обитателей трущоб переселили на 8—10 километров в сторону, на окраину города, где был осуществлен проект Либерти-сквер из 243 домов. Это было первое муниципальное жилье, построенное для чернокожих. Для белых собственников жилья это была уступка: американские налогоплательщики согласились заплатить, чтобы удалить нежелательное население из центра города. Это способствовало повышению стоимости недвижимости и открывало возможность для более перспективной застройки центра. Для чернокожего населения Америки это событие ознаменовало начало десятилетий массового выселения из центров на окраины и в пригороды. Казалось, что покоренное индейское племя уходит из своих домов в резервации.

Во всех городах Америки уверенность в неизбежном доминировании центральных деловых кварталов начала вытеснять тревожность по поводу расширения пригородов. Люди стали меньше приезжать в центр. В пригородах появились коммерческие центры, где можно было сделать покупки, воспользоваться услугами банков и посмотреть кино. Стоимость недвижимости в центре города и уровень розничных продаж в центре стали снижаться, освобождающиеся площади росли. Владельцы коммерческой недвижимости оказывались в окружении жилых кварталов, заселенных бедными темнокожими людьми, а вовсе не своими потребителями. Подобное соседство потенциальных потребителей не могло не тревожить. Нужно было как-то привлечь белое население, в особенности белых женщин, из пригородов в центр. А для этого им нужно было предложить нечто похожее на пригороды, но со всеми преимуществами близости к центру. И башни Ле Корбюзье, расположенные в парках, оказались идеальным решением: суперкварталы, вырезанные из уличной решетки, стали безопасными зелеными оазисами, отделенными от городских улиц и их обитателей, да еще и до всего интересного в центре можно было дойти пешком.

И капиталисты постепенно (по крайней мере, в центре) стали интересоваться идеями Ле Корбюзье. Высокие бетонные дома-пластины уже широко использовались в промышленном и коммерческом строительстве, а теперь начали проникать в строительство жилищное, даже в частном секторе^43. Три Y-образных жилых башни с традиционной отделкой были построены в Олден-парк на окраине Джерментана в Пенсильвании в 1925–1928 годах. По заказу нью-йоркской жилищной комиссии уроженец Швейцарии Уильям Леказ и его помощник Альберт Фрей (еще один швейцарец, работавший в ателье Ле Корбюзье в Париже) подготовили проекты архитектора муниципального жилья в начале 30-х годов. Леказ построил дома Вильямсбурга в Бруклине (1934–1937) – двадцать кирпичных башен были построены в международном стиле. Через 4 года нью-йоркская комиссия завершила строительство домов на Ист-Ривер в Гарлеме: 6-, 10– и 11-этажные дома были объединены в суперкварталы. Это был первый проект башен в парке в Нью-Йорке, но далеко не последний.

Европейские архитекторы стали первыми «импортерами» модернизма. В 1928 году австриец Ричард Нойтра, перебравшийся в Лос-Анджелес, продемонстрировал свой проект – своеобразный Лучезарный город на стероидах. Ряды одинаковых домов-пластин уходили к горизонту. Это было сделано за 9 лет до того, как модернисты Баухауса Людвиг Мис ван дер Роэ, Вальтер Гропиус и Марсель Брейер прибыли в Америку с благой вестью. Провозглашенные Конгрессом современной архитектуры принципы функциональной сегрегации, поддержанные растущим и все более влиятельным сообществом европейских архитекторов, работавших во всем мире, постепенно приобретали популярность у градостроителей. Авторитет Гропиуса, Алвара Аалто и Жузепа Льюиса Серта был достаточно велик. К концу 30-х годов машинная эстетика захватила всеобщее воображение. Всемирную выставку 1939 года в Нью-Йорке посетили 44 миллиона человек. Выставка была посвящена «завтрашнему миру». Промышленный дизайнер Норман Бел Геддес продемонстрировал свою Футураму: 36 000 квадратных футов тщательно спланированной Утопии, профинансированной компанией General Motors. Автоматизированные скоростные трассы соединяли буколические сельские ландшафты с пригородами и чисто корбюзьевским «городом будущего» с небоскребами в парках, скоростными трассами на эстакадах и высокими пешеходными тротуарами. «Жилая, коммерческая и промышленная зоны были разделены для повышения эффективности и большего удобства», – говорилось в рекламном фильме проекта. Такой «мир чудес» должен был стать «американским образом жизни»44.

Проект захватывал воображение. Проблема состояла в его стоимости. В фильме предлагалось заменить «устаревшие коммерческие зоны и нежелательные кварталы трущоб» чем-то новым, но этот проект стоил очень дорого. Трущобы приносили неплохой доход, владельцы подобной недвижимости рассчитывали дорого продать свою собственность расширяющимся центральным деловым кварталам. Подобные запросы были не по плечу частным застройщикам, даже если бы им и удалось собрать достаточно расположенных по соседству участков, чтобы построить суперквартал. На периферии городов было достаточно дешевой земли, и никому не хотелось строить в центре. Решение было очевидным: правительству следовало выкупить землю по завышенной рыночной цене и продать ее частным застройщикам со скидкой, достаточной для того, чтобы строительство принесло прибыль. Экономика не поддерживала строительство жилья для бедных. Субсидии редко доходили до самых ужасных городских трущоб, которые чаще всего находились вдали от центра. Порой застройщики нацеливались на кварталы, которые вообще не были трущобами. Это привело бы к переселению тысяч и даже десятков тысяч рабочих и городской бедноты для строительства жилья для среднего и высшего класса на миллиарды федеральных субсидий. И все это должно было делаться для того, чтобы повысить стоимость недвижимости в деловых центрах городов.

Идея была замечательной, но продать ее было нелегко. Сторонники ее изобрели новую концепцию – они обратили внимание на районы, которые не считались (или пока не считались) трущобами, на кварталы со старыми, ветхими домами. Впрочем, это условие было необязательным. Застройщикам подходили кварталы, где стоимость недвижимости снижалась, оставалась на постоянном уровне или даже повышалась, но медленнее, чем в других районах. Один градостроитель из Филадельфии сформулировал требования к району так: «квартал, который не таков, каким должен быть»45. Но все большее количество американцев считали подобные кварталы опасными. Они потенциально могли превратиться в трущобы и, следовательно, стать угрозой для общественной морали, здоровья и даже для самого существования города. Эти кварталы стали называть «общественным раком», «инфекцией». Зараженную часть города следовало отсечь «хирургическим скальпелем», пока зараза не распространилась. Судья из Филадельфии заявлял: «Если города хотят жить, им следует избавиться от подобных районов, поскольку метастазы этого рака могут просто уничтожить их»46. Кроме того, подобные районы представляли угрозу для фискальной цельности: они потребляли услуг больше, чем платили налогов, причем, по мнению некоторых специалистов, в три-пять раз. Заменив потенциальные трущобы жильем для богатых граждан, город мог бы собрать налоги на недвижимость, которые без подобных действий оседали в пригородах.

Идея постепенно начала осуществляться, что способствовало объединению самых разных сил: сторонников жилищных реформ, владельцев недвижимости в центрах городов, профсоюзов, строительной индустрии, градостроителей и ученых, городских властей и даже некоторых защитников интересов городской бедноты, которые понимали необходимость решительных мер. Известная сторонница строительства муниципального жилья Кэтрин Бауэр писала: «Если мы собираемся строить дома и города, соответствующие потребностям ХХ века, то начать нам нужно с самых низов»47. Она и другие сторонники такой точки зрения утверждали, что цель любого сноса – это переселение, но владельцы недвижимости в центральных деловых кварталах и большинство американцев стремились снести трущобы не для того, чтобы переселить бедных (по мнению многих, это был чистый социализм), но чтобы перестроить и расширить центр для более состоятельных граждан. Был принят ряд законов. В 1942 году в Нью-Йорке был принят закон о компаниях по реконструкции жилых кварталов. Закон давал право государственным компаниям использовать значительные средства для выкупа больших территорий и переселения жителей с возможностью дальнейшей перепродажи земли частным застройщикам со скидкой, которая позволила бы им строить жилье с прибылью. Это был социализм для богатых.

Первым крупным подобным проектом стал Стайвесант-Таун, построенный крупной страховой компанией Metropolitan Life Insurance Company – крупнейшей американской корпорацией того времени. Компания занялась строительством жилья, потому что руководство считало, что люди, живущие в хороших условиях, будут жить дольше, а это улучшит положение компании. Один журналист назвал подобную модель застройки «государством делового благосостояния»48. Застроить планировалось восемнадцать кварталов в районе Газ-Хаус, промышленно-жилом квартале Нижнего Ист-Сайда. Когда-то здесь селились иммигранты, но к 20-м годам население сократилось вполовину^49. Влиятельный нью-йоркский политик Роберт Мозес во времена Великой депрессии занимался общественными работами, способствовал строительству автодорог на Лонг-Айленде, моста Триборо и Джонс-Бич. Он выкупил значительные площади, передал их застройщикам с большой скидкой и предоставил компаниям замораживание налогов на 25 лет. Утопия страховой компании была построена в стиле Ле Корбюзье: весь район был снесен (свидетели говорили, что он выглядел так, словно его бомбили), 10 000 жителей переселены (большинству пришлось уехать довольно далеко, поскольку доступного жилья поблизости почти не было), а затем весь район был превращен в единый суперквартал площадью 24 гектара, который тянулся от Четырнадцатой до Двадцатой улицы и от Первой авеню до Авеню Си. Когда строительство завершилось, 24 000 человек поселились в 35 домах-пластинах, построенных среди газонов, деревьев, асфальтированных дорожек и парковок – настоящий «пригород в городе». Согласно политике компании, жить здесь могли только белые. Расовая сегрегация всегда была главным достоинством престижных пригородов. Газетный заголовок гласил: «Гигантский проект строительства жилья привел к уничтожению трущоб и стал настоящим столичным шедевром».

Параллельно осуществлялось еще несколько сходных проектов. Питсбургское страховое общество построило на 9 гектарах в центре города Гейтвей-Центр^50. Однако застройщики и банки не спешили инвестировать средства в строительство. Необходима была федеральная программа, и она началась с подписания президентом Трумэном летом 1949 года Закона о жилье. Суть закона была изложена в первой же статье, которая не только устанавливала государственную субсидию в две трети от стоимости земли, но и позволяла застройщикам строить то, что они считали нужным, если это можно было назвать «наилучшим использованием» приобретенной земли^51. А это означало не только жилье, но и конференц-центры, офисные здания, стадионы и роскошное жилье. Многие стали строить парковки, потому что серьезной проблемой для города были не только бедные жители и представители рабочего класса, но и автомобили.

К началу 30-х годов большинство центральных деловых кварталов американских городов были забиты автомобилями. Пробки и поиски места для парковки превратились в настоящий кошмар. Жители пригородов попросту перестали ездить в центр, не желая пользоваться общественным транспортом^52. Застройщики центра полагали, что решить проблему можно путем строительства дорог: новые трассы с ограниченным доступном радиусами расходились из центра города в пригороды, обеспечивая жителям необходимую скорость передвижения. Критики морщились, указывая на сомнительные достоинства строительства на эстакадах скоростных трасс, по которым в час могли проезжать 6000 человек. Ведь по железным дорогам на эстакадах в час проезжали 40 000 человек^53. Многие предсказывали, что постройка дорог шириной 90 метров отпугнет тысячи жителей и сделает обстановку в и без того угасающих районах еще хуже. Стоимость строительства могла составить три миллиона долларов за километр. Даже в городах средних размеров цена осуществления подобной программы исчислялась бы сотнями миллионов долларов. Но сторонники развития центра не отступали: градостроители строили планы, а власти успешно добывали средства из налогов на бензин и федеральных грантов. Окленд получил трассу Нимица, Бостон – Центральную артерию, Нью-Йорк – Вест-Сайд-Хайвей и Гованус-Парквей, которую Роберт Мозес построил, снеся старую железнодорожную ветку, которая вела в рабочий квартал Бруклина Сансет-Парк, и заменив ее четырехполосной дорогой, проходящей по эстакаде над 10-полосной трассой, для чего потребовалось уничтожить 100 небольших предприятий и переселить 1300 семей. Этот квартал так никогда и не восстановился^54.

В общенациональных масштабах результатом стала трехсторонняя атака на города, проходившая под лозунгом «городской модернизации» (хотя термин этот появился лишь в 1954 году): перестройка городов путем финансируемого правительством сноса и частной застройки; строительство муниципального жилья по Закону о жилье и самостоятельное; кампания массированного строительства дорог, соединяющих города с многополосными трассами, а также строительство радиальных артерий из центра города в пригороды и кольцевых дорог. Осуществление проекта ускорилось после принятия в 1956 году федерального Закона о дорогах, подписанного президентом Эйзенхауэром. Этот закон поднимал долю федеральных расходов до девяти десятых – устоять было невозможно. И города не устояли. Городская модернизация, продолжавшаяся несколько десятилетий, кардинальным образом изменила облик, характер, демографию, экономику и политику американского городского ландшафта.

Ярким примером этого стал Нью-Йорк. Под руководством Роберта Мозеса, в равной степени восхваляемого и хулимого «главного строителя», возглавлявшего ряд государственных комиссий в период с 1934-го по 1968 год, в регионе прошла широкая перестройка, учитывающая интересы автомобилистов, жителей пригородов и центрального делового квартала. Хотя Мозес не занимал выборной должности, он контролировал городские доходы и на основании этого мог выпустить облигации, тем самым выведя свою программу из-под законодательного или общественного контроля. Начинал он с заказов на общественные парки. Мозес строил парки, плавательные бассейны и общественные пляжи, на которых отдыхали сотни тысяч людей (впрочем, как это было общепринято в те времена, все это было не для черных). Он давно восхищался творчеством Ле Корбюзье и со временем стал одним из его самых пылких и эффективных учеников. Он провозгласил, что «города создаются движением и существуют для него»55, и посвятил свою жизнь реализации идеи своего кумира – башни в парке, обслуживаемые региональной сетью скоростных дорог. Он построил мосты через Гудзон, Ист-Ривер и Гарлем-Ривер и ряд трасс, соединяющих Манхэттен с другими округами и пригородами Нью-Йорка. Мозес был убежден в том, что новая система скоростных трасс, соединяющих штаты, «должна проходить через города, а не огибать их»56. И на основании этого убеждения он решил построить еще больше дорог в самом сердце города. Мозес расчистил кварталы, которые мешали его замыслам. На 3600 гектаров он осуществил 17 проектов, согласно статье 1, а также целый ряд самостоятельных программ, заслужив почетный титул «короля первой статьи»57. В свое время он сказал: «На чистом листе можно нарисовать любую картину и удовлетворить любое свое желание, строя Нью-Дели, Канберру или Бразилию. Но когда приходится работать в полностью застроенном метрополисе, приходится прорубать себе дорогу топором мясника»58.

Большая часть проектов Мозеса была рассчитана на элиту. Даже при федеральной поддержке, сокращающей стоимость земли на две трети, дороговизна нью-йоркской недвижимости требовала, чтобы большая часть строящегося жилья относилась к люксовому классу^59. Эксклюзивные университеты строили на месте жилых домов новые кампусы: Нью-йоркский университет переехал из Бронкса в Гринвич-Виллидж, где расположился с южной стороны Вашингтон-сквер; университет Лонг-Айленда, институт Пратта, университет Фордэма и Джульярдская школа также получили от Мозеса подарки. На Вест-Сайде было расчищено место для Линкольн-центра. Дома тысяч малоимущих ньюйоркцев уступили место Театру оперы и балета и роскошным высотным домам. Всего Мозес переселил в муниципальное жилье 200 тысяч человек – как правило, довольно далеко от их прежнего местожительства. Одно исследование первых 500 переселенных семей показало, что 70 процентов из них были вынуждены покинуть свой квартал: средняя арендная плана для них выросла на 25 процентов, и лишь 11,4 процента переселились в муниципальное жилье^60. В одном лишь Манхэттене было расчищено 127 гектаров, построено 28 400 роскошных апартаментов, 30 680 муниципальных квартир по проектам статьи 1 и еще 21 дом по сходным проектам^61. Новые проекты представляли собой модернистские суперкварталы с закрытыми поперечными улицами. Соседние авеню пришлось расширить, чтобы они справлялись с изменившимися транспортными потоками. И это еще больше усилило оторванность проекта от города. Если раньше жилье занимало 80–90 процентов земли, то после осуществления программы городской модернизации этот показатель сократился до 30 процентов. Значительная часть «открытого» пространства была отдана под наземные парковки и иногда – под подземные гаражи^62.

Для тех сообществ, которые оказались затронутыми «перестройкой» или «обновлением», программа городской модернизации имела чудовищные последствия. Несмотря на все декларации Закона о жилье 1949 года, расчистка существенно сокращала жилой фонд, что приводило к повышению арендной платы в сохранившемся жилье. В среднем на каждые четыре разрушенные квартиры строилась всего одна. После победы на выборах 1952 года президента Эйзенхауэра строительство муниципального жилья еще более сократилось, поскольку генерала более интересовало строительство скоростных трасс. В 1954 году Закон о жилье был скорректирован, в результате чего выселяемым людям часто просто было некуда идти. Особенно тяжело пришлось афроамериканцам: городская модернизация оказалась в действительности «устранением негров», как едко замечал писатель Джеймс Болдуин^63. Исчезали целые общины – например, в 1964–1970 годах квартал Африквилль в Галифаксе, Новая Шотландия, был снесен полностью ради строительства новой дорожной развязки и моста. Даже если части кварталов сохранялись, строительство трасс часто приводило к тому, что жители их становились отрезанными от части города. Люди оказывались изолированными физически и экономически, так как низкооплачиваемая работа в промышленности исчезала или перемещалась вслед за жителями и предприятиями в пригороды. Это приводило к дальнейшему обесцениванию собственности, росту безработицы и преступности. Неблагополучный квартал Трем в Новом Орлеане был отрезан от остального города из-за строительства межштатной магистрали I-10 – типичный пример. В 1965 году в Лос-Анджелесе вспыхнули беспорядки в Уоттсе. Они охватили 46 квадратных миль города и продолжались шесть дней. 34 человека погибли. Причиной волнений стала изоляция афроамериканских кварталов трассами I-110 (построена в 1962 году), I-10 и I-710 (строительство обеих завершилось в 1965 году). Из-за построенной Робертом Мозесом скоростной магистрали через Бронкс (1948–1972) этот некогда оживленный район, в котором рядом соседствовали жилые кварталы, коммерческие и промышленные зоны, начал угасать. И вскоре этот район получил международную известность, став примером урбанистической неудачи.

Многие из тех, кому пришлось покинуть насиженные места, были переселены в гигантские комплексы муниципального жилья. Эти суперкварталы были отделены от остального города, часто окружены скоростными трассами и парковками. В Сент-Луисе Минору Ямасаки спроектировал квартал Пруитт-Иго, состоящий из 33 11-этажных домов-пластин (1950–1956). В Детройте был осуществлен проект Гратиот, в Кливленде – Хох, в Чикаго – Кабрини-Грин и дома Роберта Тейлора. Это лишь самые крупные и печально известные проекты. За редким исключением состояние построенных домов быстро ухудшалось. Во-первых, дома плохо обслуживались. Во-вторых, города сокращали обслуживание этих кварталов, так как их налоговые отчисления шли не в муниципалитет, а в пригороды. Все это вело к росту безработицы и связанному с этим краху семей. Выходить в коридоры и на лестницы становилось опасно. Опасными становились и пустынные открытые пространства между зданиями, слишком большие и безликие. Более состоятельные жители старались переехать, что еще больше усугубляло проблемы. К 70-м годам расовая сегрегация, поджоги, преступность и запустение стали символами многих кварталов американских городов, расположенных за пределами ухоженных и дорогих деловых кварталов. Такие районы, как Бронкс, где домовладельцы тысячами сжигали дома, чтобы получить страховое возмещение, а сотни кварталов попросту пустовали, напоминали разбомбленные во время войны города. Городская модернизация в духе принципов Ле Корбюзье оказалась дорогостоящей авантюрой. Самые печально известные кварталы были снесены: в 1972–1973 годах исчез район Пруитт-Иго в Сент-Луисе, а в 1998 году – квартал Роберта Тейлора в Чикаго.

Сама по себе городская модернизация не могла привести к угасанию крупных городов. Стремление выйти за пределы городского центра продолжалось более ста лет, а деиндустриализация охватила весь мир. Сложная система общественной политики стимулировала и ускорила его. Жизнь определенной части населения улучшилась, положение же миллионов человек, преимущественно цветных, значительно ухудшилось. И значительная часть вины за это лежит на архитектуре и городском планировании. Архитекторам не следовало слепо полагаться на догмы пророков будущей Утопии вроде Ле Корбюзье. Его принципы (разделение, исключение, сегрегация по родам деятельности и группам населения) привели к тому, к чему и должны были привести. Типичным примером может служить проект перестройки Банкер-Хилл в Лос-Анджелесе. На месте старого обветшавшего жилого квартала появился деловой суперквартал, окруженный бетонными ограждениями и развязками скоростных магистралей. Ле Корбюзье хотел положить конец городу, каким он его знал. Но его город будущего, по меткому замечанию Маршалла Бермана и многих других, стал настоящим убийством городов^64.

Усадьбы

Фрэнк Ллойд Райт и антигород

Утопией всегда называли нечто нереальное и невозможное. Мы противопоставляем Утопию миру. В действительности же наши Утопии позволяют нам терпеть этот мир. Города и особняки, о которых люди мечтают, становятся тем, где люди в конце концов и живут.

Льюис Мамфорд, «История Утопий»

В половине девятого утра в понедельник 15 апреля 1935 года президент Франклин Делано Рузвельт в Овальном кабинете Белого дома нажал на золотой телеграфный ключ и отправил каскад электрических импульсов на север, в Нью-Йорк^1. Через несколько секунд в зале Рокфеллер-центра на Пятой авеню 120 электрических лампочек громко треснули, 50 прожекторов зажглись, завыла сирена, заиграл электрический орган, а с потолка плавно спустился американский флаг. Так состоялось официальное открытие Выставки промышленного дизайна, организованной Национальным союзом искусств и промышленности. На выставке демонстрировались потребительские товары массового производства, отобранные за то, что их дизайн «подчеркивал красоту». Нация переживала Великую депрессию. Цель выставки заключалась в том, чтобы оживить надежду и возродить экономическую деятельность, продемонстрировав новейшие достижения американского производства и инноваций. Основной идеей была демонстрация поразительных, почти волшебных достижений в области использования электричества – в различных устройствах, орудиях труда, телефонах и радио. Массивные новые здания, украшенные в стиле ар-деко, в котором египетские и классические мотивы сочетались со стремительными линиями модерна, символизировали и воплощали в себе технологическое возрождение страны. В Нью-Йорке был построен не только Эмпайр-стейт-билдинг, но и Рокфеллер-центр с Радио-Сити-Мьюзик-холлом. Строительство концертного зала завершилось в 1932 году, а остальные части комплекса были достроены в 1935 году. На Западе возвели плотину Гувера, могучую бетонную арку, вознесшуюся на 200 метров над рекой Колорадо в неприступной пустыне Невада. Это была самая большая дамба в мире, и ее открытие состоялось 30 сентября того же года. Электричество от ее генераторов проделало 400 километров по пустыне и горам и осветило ночное небо над Лос-Анджелесом.

А еще раньше в тот же понедельник самый известный архитектор Америки, Фрэнк Ллойд Райт, произнес речь перед микрофоном в Рокфеллер-центре. Речь записывали, чтобы затем передать по радио^2. Известность пришла к Райту несколькими десятилетиями ранее. Отчасти это было связано с его сотрудничеством со своими бывшими работодателями и наставниками, строителями чикагских небоскребов Луи Салливеном и Дэниелом Бернэмом, а отчасти – с его собственными необычными домами в стиле прерий. Дома Райта были чисто американскими по духу, и в них он очень новаторски использовал бетон и стекло. Статус Райта некогда основывался на откровенном модернизме его архитектуры, но лучшие свои работы он создал довольно давно – в самом конце XIX – начале ХХ века, когда ему не было еще и сорока. В 1935 году ему было 67 лет, и широкой публике он был гораздо лучше известен благодаря скандалам, которые окружали его с 1909 года. Тогда он бросил жену и детей и сбежал в Европу с женой своего клиента. Затем в его жизни произошел целый ряд катастроф – безумный слуга убил его семью, в его доме постоянно случались пожары, он попал в тюрьму, развелся и обанкротился. Обо всем этом писали в газетах, и все это принесло ему большую известность, чем причудливые футуристические здания^3.

Внешность Райта вполне соответствовала сложившемуся имиджу: он носил накидки, шляпы, пышные галстуки и трость («все в нем было с избытком», – писал его биограф Мерил Секрест). Он любил роскошь, был очень вспыльчивым и провокационно высокомерным. Райт всегда был абсолютно убежден в своем творческом превосходстве и в значимости своего творчества для мира. И речь его не разочаровала слушателей. Назвав Рокфеллер-центр сосредоточением отвратительной власти корпораций – «внутренностями чудовищного механизма», по его словам, – он начал свою речь не с дизайна, но с критики экономической и политической структуры Америки^4. «Я люблю Америку, и мне нравится ее представление о демократии, – начал он. – Но страна уверенно скатывается в «экономический, эстетический и моральный хаос», народ скапливается в гигантских убогих городах, а чудовищный промышленный капитализм лишает их человеческого достоинства. Лидеры Америки не смогли достойно ответить на вызов машин, подвергнув риску саму основу американской демократии – свободу личности. А тем временем последняя оставшаяся нам надежда на демократию меняется от плохого к худшему, – восклицал он. – Мы стоим… перед трагической катастрофой. И сегодняшний идеал успеха будет плох для всех, кроме немногих счастливчиков»5.

Затем Райт объявил, что он, будучи архитектором, благодаря высоким достоинствам своего искусства видит другой путь: «Я попытался осознать и четко интерпретировать тот поток великих перемен, которые происходят в нас и вокруг нас, для того чтобы способствовать созданию человеческого состояния более естественного, чем то, в котором позволяет нам пребывать теперешняя алчность и глупость»6. Такое более естественное состояние Райт назвал Городом широких горизонтов (Broadacre City), «великим метрополисом будущего», который должен вытеснить не только уже существующих гигантских монстров вроде Нью-Йорка, но и мелкие города, заменив их децентрализованным, ничем не скованным ландшафтом, несущим в себе лучшие качества и тех, и других. В характерном для себя загадочном стиле он провозгласил такую цель: «Город будет нигде и везде»7.

На выставке был представлен макет Города широких горизонтов. Площадь макета составляла 3,6 метра на 3,7 метра, то есть представлена была территория в 1000 гектаров. Из картона и дерева этот макет долго строили 25 учеников его мастерской Талиесин в Висконсине и в Аризоне, а затем он был доставлен в Нью-Йорк на грузовике. Макет был детально проработан, на его поверхности были подчеркнуты все тени и контуры, словно на барельефе. Город широких горизонтов не походил на город. Он, скорее, представлял собой небольшой городской центр и маленькие городки, разбросанные вокруг центра на преимущественно плоской местности. Дома находились на большом расстоянии друг от друга. Они буквально терялись в виноградниках, фруктовых садах, лесах и фермерских полях. На аграрном ландшафте расположилась модифицированная решетка улиц, включающая в себя зоны семейных усадеб, компактные производственные здания и лаборатории и более крупные – школу, церковь, небольшой университет и больницу. Среди полей и озер находились небольшие изолированные жилые башни. Повсюду были разбросаны зоопарк, аквариум, ботанический сад, аэропорт, художественный музей, здание совета округа, выставочный комплекс и спортивные площадки, идеально вписанные в ландшафт. Вдоль одной стороны макета тянулся многоуровневый транспортный коридор, предназначенный для разных видов транспорта. Райт назвал его «великой артерией» и разделил по видам транспорта, как это делал Ле Корбюзье. Вверху располагалась двухъярусная трасса – вверху десять полос для автомобилей, а внизу две полосы для грузовиков. Над трассой проходил путь скоростного монорельса. Артерия проходила по путям существующей грузовой железной дороги, которая почти не использовалась, после того как уголь стали сжигать для получения электричества прямо в шахте, а не возле города, и передавать энергию по проводам, подобно тому как поступало электричество от плотины Гувера. Под трассой располагались многочисленные склады, а вдоль нее тянулась полоса рынков, промышленных предприятий и мотелей. К упорядоченной решетке улиц вели неширокие дороги, которые постепенно переходили в проселочные. Город широких горизонтов целиком зависел от личных автомобилей – машина должна была иметься у каждой семьи. В более поздних вариантах плана предусматривалось небольшое количество «аэроторов» – личных вертолетов футуристического вида.

Райт настойчиво разъяснял, что «Широкий горизонт» должен был стать не альтернативой городам, а их полной заменой. «Новый образ жизни для Америки» – так гласил слоган, закрепленный над макетом. «Город широких горизонтов был не простым возвращением к земле, но полным сломом искусственного разделения на городской и сельский образ жизни»8. В этом плане полностью устранялась идея городского центра, а его традиционные функции рассеивались по всему ландшафту. В центре макета располагалась решетка улиц с частными усадьбами. Под «усадьбой» Райт в буквальном смысле слова понимал полное и самодостаточное аграрное предприятие, состоящее из семейной резиденции, небольшой фермы из расчета 4000 квадратных метров на одного члена семьи и, возможно, небольшой фабрики или лаборатории. Каждый член семьи должен был быть фермером, механиком, ученым и интеллектуалом. Дома собирались из стандартных компонентов самими собственниками в соответствии с их потребностями. Райт полагал, что в его Утопии будет существовать определенное материальное неравенство, поэтому предусмотрел существование «минимальных, средних и больших» домов с разными по размерам гаражами – на 1, 2 или 5 машин. Если семьи не хотели заниматься сельским хозяйством, они могли поселиться в банях и работать на крупных промышленных предприятиях. Но подавляющее большинство граждан «Широких горизонтов» были домовладельцами – таков был замысел архитектора. «Истинный центр (единственно допустимая централизация) юсонианской демократии – это человек в своем истинном юсонианском доме», – писал Райт в 1945 году, имея в виду более поздний вариант Города широких горизонтов^9. (Он использовал придуманное слово Юсония – так архитектор называл изменившиеся к лучшему Соединенные Штаты. Возможно, он позаимствовал это слово у писателя-утописта Сэмюэля Батлера или придумал сам.) Райт еще в 1910 году отстаивал приоритет семейных домов: каждый американец имеет «особое и неотчуждаемое право жить собственной жизнью в собственном доме так, как ему хочется»10. Короче говоря, дом человека – его крепость, а дом одной семьи – это «единственно допустимый вид жилья в свободном обществе» – так писал историк Роберт Фишман.

Город широких просторов не ограничивался 6-километровой общиной, изображенной на макете, представляющем собой лишь обобщенное представление. Это был план для нации, ограниченный только топографией и присутствием воды. Архитектор планировал повсеместное распространение своих «деревень», каждая из которых вмещала 1400 семей и представляла собой автономный округ. Деревни-округа находились на расстоянии примерно 32 километров друг от друга вдоль «большой артерии», которая, по мнению Райта, должна была стать «великим произведением архитектуры»11. «Город широких горизонтов – это не просто исключительно демократический город, – писал Райт. – Это единственно возможный город, устремленный в будущее»12. Диорама Райта отражала его веру в радикальную децентрализацию как единственное средство решения проблем Америки. Эту веру, равно как и либертарианские убеждения архитектора, разделяли многие его соотечественники самых разных взглядов. «В городе широких горизонтов вы найдете не только возможность личной свободы индивидуума как личности. Вы найдете здесь структуры, основанные на децентрализации практически всего, что построил большой бизнес, и экономическую основу – структуру, рассчитанную на истинную индивидуальность и истинную простоту при более непосредственной ответственности правительства»13. Правительство следовало «сократить до мелких органов управления каждого округа»14. Такое правительство становилось архитектором округа и отвечало за распределение земли (принадлежащей государству), оказание услуг и гарантии высоких стандартов дизайна и строительства, которые Райт считал необходимой защитой против «экономического, эстетического и морального хаоса»15.

Рядом с макетом была размещена большая доска, на которой Райт перечислил основные условия реализации своего проекта. Это была своего рода Конституция в сочетании с различными указаниями, обещаниями и диктатами. Вся «Конституция» состояла из отрицаний – это было утверждение путем отрицания.

Никакого частного владения общественными потребностями.

Ни землевладельцев, ни арендаторов.

Никакого «жилья». Никакого натурального хозяйства.

Никаких проблем с дорожным движением.

Никаких железных дорог. Никаких трамваев.

Никаких железнодорожных переездов.

Никаких столбов. Никаких изгородей.

Никаких фонарей. Никаких проводов.

Никаких блестящих бетонных дорог или дорожек.

Никаких высоких зданий – только в изолированных парках.

Никаких трущоб. Никакого мусора.

Никаких главных или малых осей.

Что же все это могло дать человечеству? Город широких горизонтов был частью давней традиции утопического представления о сельском Эдеме: буколический, с малой плотностью населения, аграрный, джефферсоновский. Райт был твердо намерен ввести в ДНК таких городов «малость» – «маленькие фермы, небольшие дома для производства, маленькие фабрики, маленькие школы и небольшой университет для жителей»16. План отвергал концентрацию и монополизацию в крупных масштабах – урбанистическую или промышленную. Каждый округ должен был быть в значительной степени самодостаточным, большинство продуктов должно было производиться локально и локально же потребляться: «Бессмысленные перевозки туда и сюда, которые сегодня отнимают столько сил и времени, уйдут в прошлое»17. Райт интуитивно видел в подобном плане эффективное решение проблемы экономической депрессии – люди начинали работать для удовлетворения собственных потребностей.

При таком внимании к аркадской эстетике Город широких горизонтов можно считать прямым потомком романтических садовых пригородов Фредерика Лоу Олмстеда. Райт был хорошо знаком с этой концепций – Риверсайд в Иллинойсе практически соседствовал с его домом в Чикаго. Сочетание сельского хозяйства, промышленности, жилых резиденций и зеленых поясов в качестве санитарного кордона на пути укрупнения, достойного обслуживания с помощью современной транспортной матрицы – все это напоминало город-сад Эбенезера Говарда. Райт всегда испытывал влияние Говарда – это чувствуется по его усадьбе в Небраске, где он совместил идеи романтического пригорода, утопающего в садах, и идеализм жизни на границе, а затем вернул их к дымящим трубам промышленной Британии^18. Но у Города широких горизонтов не было центра в традиционном смысле слова. Транспорт, промышленность и институты были смещены к краям. Не было и Хрустального дворца – центра коммерческой и общественной жизни. Все покупки происходили на «придорожных рынках», где люди свободно продавали бы свои продукты и покупали их у других. Таким образом, устранялись посредники – точно так же, как архитектор округа устранял все остальное правительство. Райт предусмотрел «общественный центр», где находились рестораны, художественные галереи, театры, поле для гольфа, ипподром, зоопарк, аквариум и планетарий, – «привлекательная для автомобильной поездки цель», по словам самого Райта. Позже его идея нашла воплощение в современных торговых центрах, которые стали не просто магазинами, а центрами развлечений^19.

Концепция Райта стала развитием более ранних вариантов сельского Эдема – она включала в себя современные технологии, – Город широких горизонтов основывался на них: «Путем более разумного использования наших научных достижений мы создадим практический образ жизни, который соединит искусства, сельское хозяйство и промышленность в гармоничное целое»20. Райт перечислял три основных достижения техники: «Три главных изобретения… 1. Автомобиль… 2. Радио, телефон и телеграф… 3. Стандартизованное машинное производство товаров». Эти достижения должны были положить конец городской концентрации, «понравится ли это силам, создавшим перенаселенные старые города, или нет». Как и Ле Корбюзье, он был убежден в том, что эти силы лишают город современности. Но, в отличие от швейцарского модерниста, Райт признавал машинную децентрализацию, а не концентрацию. В течение всей своей карьеры он осуждал Ле Корбюзье и других европейских архитекторов-модернистов, видя в них агентов централизованной, недемократической власти. Сам же он всю жизнь искал способы сосуществования своей драгоценной идеальной джефферсоновской квазиаграрной демократии и промышленных методов производства. В 1901 году он прочел в Чикаго лекцию «Искусство и ремесло машины». Лекция проходила в Халл-Хаусе, доме Джейн Адамс, который служил центром притяжения для сторонников реформ, связанных с движением «Искусства и ремесла». Райт уже тогда призывал к «укрощению» промышленной технологии в целях, которые ставило перед собой движение. Главным он считал соединение работы и жизни в гармонии с землей – то есть пытался перенести машину в сад без какого-либо ущерба. Райт прекрасно сознавал ущерб, который новые технологии уже успели принести: «Цена этих трех достижений для Америки – эксплуатация, мы видим ее повсеместно на бессмысленных и уродливых подмостках, которые не так-то просто будет снести»21. Но Райт заверял своих слушателей в том, что его система «архитектора округа» – то есть его самого – гарантирует обществу «хорошую архитектуру», а через нее и хорошую политику.

[Концепция Райта стала развитием более ранних вариантов сельского Эдема: она включала в себя современные технологии. Город широких горизонтов был не простым возвращением к земле, а полным сломом искусственного разделения на городской и сельский образ жизни. Но эта модель несла в себе целый ряд противоречий.]

Из всех изобретений Райта более всего привлекал автомобиль^22. Скорость в почти 100 километров в час – в отличие от ходьбы или велосипедов Говарда – давала человечеству ВЛАСТЬ НАД ВРЕМЕНЕМ И ПРОСТРАНСТВОМ и позволяла городу вырваться из традиционных границ. «Дверца клетки открывается – таково последствие вторжения автомобилей и сходных изобретений, – писал Райт в книге 1945 года «Когда строится демократия». – Реальный горизонт индивидуума невообразимо расширяется. И очень важно, что автомобиль не только полностью меняет пространственные ценности и дает новый стандарт измерения ценности времени, но и позволяет по-новому ощутить пространство, опираясь на мобильность. Мобильность отныне воздействует на человека, несмотря на него самого. И воздействие на современное ощущение пространства является не только физическим, но и духовным»23. Для Фрэнка Ллойда Райта, который десятилетиями стремился вырваться из пут – будь то жены, кредиторы, традиционная мораль или ложная эстетика, – автомобиль означал освобождение. «Если у человека есть средство, чтобы ехать, он едет. И у него есть такое средство – его автомобиль»24.

Тщательно исполненная и склеенная модель Города широких горизонтов несла в себе целый ряд противоречий. Утопия Райта обещала укротить деструктивную силу современного индустриального метрополиса, вернув машины к аграрной сельской модели XIX века, и тем самым достигнуть более совершенной современности. Эта модель отрицала и отвергала город и уничтожала условия к тому, чтобы город смог сформироваться вновь. Она защищала общество и демократию, укрепляя нуклеарную семью и, самое главное, освобождая индивидуума. Но все это делалось через тотальный, пусть даже и просвещенный, деспотизм одного человека, которого никто не выбирал.

Сколь бы впечатляющей ни была модель Райта, отчетливее всего она продемонстрировала его архитектурную неудачу или, по крайней мере, маргинализацию. Город широких горизонтов стал единственным, что Райт предложил в первой половине 30-х годов. На заре своей карьеры он добился колоссальных успехов. Триумфом стали его дома в стиле прерий (1890-е – 1909); общественное здание Ларкин-билдинг (Буффало, Нью-Йорк, 1903), где впервые были использованы система кондиционирования воздуха, стеклянные двери и металлическая фурнитура; Юнити-Темпл (Оук-Парк, Иллинойс, 1908) стал первым экспериментом по использованию литого бетона; Мидвей-гарденз (Чикаго, 1913). Но впоследствии поток заказов начал иссякать. Отчасти это было связано с весьма бурной личной жизнью архитектора, а отчасти – с изменением архитектурной моды, сместившейся в другом, более традиционном направлении. После скандала 1909 года Райт отправился в странствия и сумел создать несколько настоящих шедевров – в том числе четыре уникальных здания в Лос-Анджелесе, построенных из бетонных «текстильных» блоков (1919–1923), и отель «Империал» в Токио (1923) – настоящее инженерное чудо, сумевшее пережить землетрясение, которое в том году разрушило большую часть города. В 1924 году Райт разработал новаторский небоскреб страховой компании в Чикаго из железобетона, листовой стали и стекла, но этот проект остался лишь в чертежах. В период с 1924-го по 1926 год Райт вообще ничего не строил. Гость, посетивший его в эти трудные годы, когда Райт близился к своему шестидесятилетию, нашел его «пассивным и одиноким», не обращающим никакого внимания на то, что молодые архитекторы лишают его заказов. Последней горстью земли на крышку гроба стало участие Райта наряду с европейскими модернистами в Международной выставке стиля в Нью-йоркском музее современного искусства. Пылкий молодой архитектор Филипп Джонсон, выступая на открытии выставки, назвал Райта «величайшим архитектором XIX века»25.

Как это часто бывает в притчах, падение великого человека началось в тот момент, когда он был абсолютно уверен в своих силах и славе. Он находился на пике карьеры, строил дома для состоятельной буржуазии в зеленом пригороде Чикаго, Оук-Парк. Его считали лучшим архитектором города. Он умело воплощал в своих творениях ценности комфортного, состоятельного образа жизни. Он строил для своих клиентов дома, в центре которых всегда размещался великолепный камин. Райт построил прекрасный дом для себя, где жил вместе со своей женой Кэтрин, дочерью богатого клиента, и шестью детьми. Он являл собой образец достойного отца семейства. И вдруг в 1907 году Райт влюбился в жену другого клиента, Эдвина Чени, Мэйму Бортвик Чени. Его избраннице было 28 лет, и у нее было двое детей^26. Любовники колесили по всему городу в автомобиле Райта. Кэтрин давно привыкла к подобному поведению мужа и отказывалась дать ему развод. В 1909 году Райт поручил все проекты своему помощнику и вместе с Мэймой сбежал в Европу. Из-за этого он упустил огромный заказ от Генри Форда, который мог стать работой всей его жизни. Реакция общества была мгновенной и резкой. Со временем Райт все же получил развод. Он перевез Мэйму Чени и ее детей в новый дом, построенный в уютной сельской долине близ городка Спринг-Грин в штате Висконсин, где прошло детство архитектора. Строительство этого дома он завершил в 1911 году и назвал свою резиденцию Талиесин в честь уэльского поэта, которого так любила его мать. Именно мать привила Райту любовь к искусству, архитектуре и средневековой культуре. Она же вселила в него чувство страстной любви к семье, которое Райт пронес через всю жизнь, всегда следуя уэльскому семейному девизу: «Истина превыше мира». В августе 1914 года, когда в Европе разразилась война, в Талиесине произошла чудовищная трагедия: когда Райт был в отъезде, безумный слуга убил Мэйму, двоих ее детей и еще пять человек, а потом поджег дом. Райт был в отчаянии. Шесть лет он странствовал по миру, строил в Калифорнии и Японии. Несмотря на то что пресса отнеслась к его калифорнийским проектам благосклонно, а отель в Токио пережил землетрясение 1923 года, заказов это ему не принесло. Клиентами его были обычные бизнесмены со Среднего Запада, которые хотели жить в обычных пригородных домах. Кроме того, ущерб репутации был слишком велик, чтобы его удалось преодолеть быстро.

В 1923 году Райт познакомился с Мириам Ноэль и женился на ней, но супруги прожили вместе всего год. В 1924 году частично восстановленный Талиесин вновь пострадал от пожара. Райту пришлось заложить дом, чтобы покрыть растущие долги. В ноябре того же года он познакомился с уроженкой Черногории Ольгой Ивановной Милан-Лазович. Перед Первой мировой войной Ольга много путешествовала по Европе, неудачно вышла замуж, родила дочь, а затем приехала в Нью-Йорк^27. В то время ее дочери Светлане было семь лет. Ольгиванна, как ее называли, была элегантной, красивой, образованной дамой, окруженной атмосферой некой таинственности. С 1915-го по 1922 год она путешествовала по всей разрываемой войной Европе с известным мистиком Георгием Гурджиевым и была главным членом его кружка. Когда она познакомилась с Райтом, оба они пытались получить развод. Архитектор был сражен. Ольге он сказал: «Пойдем со мной, Ольгиванна, и мы еще покажем этому миру!»28 Но вторая жена архитектора, Мириам, категорически отказывалась давать ему развод. Она стала подозрительной и мстительной и всячески преследовала влюбленную пару. В феврале 1925 года Райт перевез Ольгиванну и Светлану в Талиесин. У пары родилась дочь, Йованна. Разъяренная Мириам добилась выселения пары, и в сентябре 1926 года, когда Райт и Ольгиванна бежали в Миннесоту, выследила их и добилась тюремного заключения за нарушение закона Манна, вменив им в вину криминальный адюльтер и пересечение границ штата «в аморальных целях»29. Газетчики были в восторге. В «New York Times» Ольгиванну назвали «черногорской танцовщицей», а Талиесин – «любовным гнездышком»30. В конце концов Мириам смягчилась, парочку выпустили из тюрьмы, но великий архитектор остался без средств и вынужден был скрываться.

Постепенно ситуация начала меняться. В 1927 году Мириам согласилась на предварительный развод. После года ожидания Райт и Ольгиванна смогли пожениться. Талиесин оказался в собственности банка. Банк безуспешно пытался продать резиденцию с аукциона. Группа сохранивших верность Райту клиентов и друзей создала корпорацию «Фрэнк Ллойд Райт, Инк.», выкупила резиденцию и заключила с Райтом контракт, по которому он обязывался отработать долг в 43 000 долларов^31. Райт продал свою знаменитую коллекцию японских гравюр, приобретенную в Токио, затем часть сельскохозяйственного оборудования и домашней утвари из Талиесина. Впрочем, все это никак не повлияло на амбиции Райта. «Я намерен стать не просто величайшим архитектором из живущих, – говорил он, – но величайшим из всех, кто еще появится»32. «После меня пройдет 500 лет, прежде чем появится кто-то, равный мне по таланту»33. Ольгиванна оказалась идеальным партнером для такого человека. Она развернула целую кампанию по восстановлению репутации и карьеры Райта. И для начала она постаралась восстановить его репутацию в средствах массовой информации через его статьи, а потом создала школу в Талиесине. В 1928 году Райт опубликовал в журнале «Architectural Record» девять статей под общим названием «Во имя архитектуры». Ему нужны были деньги и известность, и он отправился в турне по стране с лекциями. В 1930 году он выступил в Принстонском университете в рамках престижных лекций Кана со своими размышлениями о городах, которые впоследствии стали основой Города широких горизонтов. В 1931 году эти лекции были опубликованы под названием «Современная архитектура» издательством Принстонского университета^34. В 1931 году он осуществил свое «Шоу» – цикл лекций на Среднем Западе, в Нью-Йорке и на западном побережье, где ему удалось получить весьма ценный заказ – постройка дома газетного магната в городе Сэлем, штат Орегон^35. В 1932 году он опубликовал две книги: «Автобиографию», начатую еще в 1927 году, но законченную только благодаря поддержке Ольгиванны, и «Исчезающий город». В обеих он рассуждал о Городе широких горизонтов и о будущей школе в Талиесине. Обе книги были направлены на давнюю цель Райта – воссоздание большой семьи, в которой архитектор мог бы взять на себя роль мудрого отца в сельском Эдеме, построенном по его замыслу. «Автобиография» начинается с описания жизни на семейной ферме Райтов, где будущий архитектор родился в 1867 году, а заканчивается рассказом о будущем Городе широких горизонтов. Планирование было в полном разгаре.

Школа открылась в Талиесине 1 октября 1932 года. 23 ученика приехали работать бесплатно, мечтая лишь приблизиться к великому мастеру. По большей части эти люди занимались сельским хозяйством, строительством и ремонтом комплекса, готовкой и уборкой. Несколько часов посвящалось черчению в специальном зале. Чаще всего ученики копировали более ранние, завершенные проекты Райта. Архитектор получил несколько заказов, но в целом нового было очень немного. Выступая в Принстоне, Райт призывал к созданию «центров промышленного стиля»36 по образцу мастерских движения «Искусства и ремесла», созданных в Англии Уильямом Моррисом и Чарлзом Робертом Эшби. Подобные мастерские в Ист-Авроре, Нью-Йорк, основал один из клиентов Райта, для которого в 1903 году он строил Ларкин-билдинг, – Элберт Грин Хаббард. Эти мастерские назывались «Ройкрофт Шопс энд Пресс». Похоже, что именно у Хаббарда Райт позаимствовал такие колоритные детали своей внешности, как длинные волосы, шляпа, накидка и трость – «поверхностные, но весьма эффективные средства саморекламы»37. Дневные занятия учеников преимущественно организовывала Ольгиванна. Они включали в себя занятия музыкой и танцами, а также ритуальное выполнение повседневных обязанностей – приготовление пищи, трапезы и уборка. Всему этому она научилась еще в бытность свою в гурджиевском Институте гармоничного развития человека – там она достигла уровня помощника инструктора. Хотя школа Талиесин чем-то напоминала кружок Гурджиева, ее нельзя было назвать коммуной или коллективом. Гости, бывавшие в комплексе Талиесин, находившемся близ Спринг-Грин, замечали строгую иерархию^38. Айн Рэнд говорила, что эта школа «более напоминала феодальный круг», английский гость замечал «сходство с английскими усадьбами», а немецкий архитектор-модернист Людвиг Мис ван дер Роэ, приехавший в Талиесин на несколько часов, но оставшийся на целый уик-энд, в восторге восклицал: «Freiheit! Es ist ein Reich!» («Свобода! Это королевство!»)39.

Идея Города широких горизонтов, подобно школе, зрела в разуме и творчестве Райта несколько десятилетий. Первые планы общин или небольших городов он разработал для частных клиентов в Монтане. В 1909 году он предложил план Биттер-Рут-вэлли для местной ирригационной компании, а затем разработал проект летней колонии Комо-орчард. Оба плана можно было назвать полусельскими. Они основывались на использовании автомобилей и не имели традиционного центра^40. Ранний вариант своей идеи он описал в статье для журнала в 1916 году^41. Райт много путешествовал по Соединенным Штатам на автомобиле^42. А в 20-е годы он жил в Лос-Анджелесе, где автомобиль уже породил новую форму урбанизма с отсутствующим центром, семейными резиденциями, дорогами и бизнесом по обслуживанию автомобилей. Люди постепенно стали понимать, насколько автомобиль может изменить их жизнь. В 1932 году Райт занялся проблемами мелкомасштабного сельского хозяйства, подготовив два проекта: «Блок небольших ферм» и «Участок небольших ферм» для Уолтера Дэвидсона. С Дэвидсоном Райт был знаком по строительству Ларкин-билдинг. Через 25 лет тот пригласил Райта для проектирования стандартизованных фермерских домов^43. Для Дэвидсона Райт разработал также концепцию Вэйсайд-маркетс – загородных торговых центров, расположенных возле оживленных магистралей. В манифесте 1923 года, посвященном будущему городов в свете токийского землетрясения, Райт предложил ограничить высоту домов пятью этажами и уделил особое внимание автомобильной децентрализации: «Современный транспорт может разгрузить город, открыть в нем пространства для дыхания, озеленить его и сделать прекрасным, подготовить город к высшему порядку жизни человечества»44. К концу 1934 года Райт уже настолько глубоко проработал концепцию Города широких горизонтов, что сумел убедить Тома Мэлоуни из Нью-Йорка пожертвовать тысячу долларов на изготовление макета для выставки в Рокфеллер-центре^45. Владелец универмагов из Питсбурга, Эдгар Кауфман-старший, для которого Райт построил потрясающую резиденцию Фоллингуотер, пожертвовал еще тысячу долларов, чтобы строительство макета было завершено^46. На первых эскизах была показана зеленая сельская местность, пересеченная неширокими дорогами и застроенная пригородными жилыми домами. Впоследствии город приобрел крестообразную форму с двумя большими пересекающимися дорожными коридорами и решеткой улиц. В верхней части эскиза появилась надпись: «Минимум один акр на семью». Окончательно план сформировался в конце 1934 года, а в следующем году он был опубликован в журнале Architectural Record. В финальном варианте транспортная артерия сместилась в сторону, а жилые усадьбы – в центр^47. Работа над макетом Города широких горизонтов началась в Висконсине зимой и завершилась в новой мастерской в пустыне Аризоны в начале весны 1935 года^48. Ученики потратили сотни часов на аккуратное вырезание деталей из картона и бальзового дерева, чтобы придать идее Райта физическое воплощение^49. Одна из ученицы, Корнелия Брирли, писала в то время: «Мы живем в этом городе будущего. Мы проносимся по тенистым полосам его супертрассы. Мы знаем расположение его плавучих домов на озере. И когда наши спины начинают болеть, а глаза слезятся от напряженной работы над тщательно проработанным макетом, мы восстанавливаем упавшие было силы, устраивая веселую возню на траве во внутреннем дворе»50.

Во многих отношениях идея Райта была не радикальной, а вполне традиционной – она прекрасно вписывалась в реформаторские тенденции американской культуры. Она совершенно определенно являлась частью давней традиции сельского утопизма, который своими корнями уходил еще к пуританам и их идеалу Города на холме – застроенной среде, которая воплощала моральную преданность не только Богу, но и природе: Америка была новым эдемским садом, идеальной природой, которую можно было преобразовать аграрным трудом. Райту удалось совместить эту идею с еще одной американской традицией – иеремиадой. Историк Нарцисо Менокаль писал так: «Подобно древнему пророку, требовавшему, чтобы дети Израиля хранили свою веру среди вавилонян, американские Иеремии проповедовали жизнь, соответствующую вечному и непоколебимому идеалу, установленному природой. Такой идеал должен был победить искусственность традиций человечества, на которых покоилась тирания истории»51. Родители Фрэнка Ллойда Райта, Ричард Джонс и Мэри Ллойд, сами являли прекрасный пример такого идеала: пионеры и глубоко религиозные люди, они приехали в долину Висконсина, стали пахать землю и пожинать плоды. Они вели образцовую жизнь, как истинные пилигримы. Их можно было сравнить с библейскими Авраамом и Саррой. Для Райта это была «долина предков», хотя его родители-иммигранты купили землю всего за год до его рождения. Джефферсон всегда связывал индивидуальное владение землей с моральным превосходством и политической независимостью, проистекающей из этой религиозной традиции. Подобные взгляды идеально соответствовали представлению Райта о самом себе – он всю жизнь считал себя джефферсоновым фермером. Отсюда и фиксация на парадоксальной идее пасторальных городов, мирно сосуществующих с природой в неиспорченном, продуктивном ландшафте. Трансценденталисты подробно писали об этом – достаточно вспомнить «Уолдена, или Жизнь в лесу» Генри Дэвида Торо и «Природу» Ральфа Уолдо Эмерсона. В основе своей философия Райта покоилась на идеализированном представлении о самостоятельном индивидууме: «В природе не существует ничего более творческого, чем личность. Человечество, особенно на демократической основе, живет только благодаря добродетели индивидуальности. Вся суть и все усилия нашего образования и управления заключаются в раскрытии, высокой оценке, использовании и защите индивидуума»52.

Утопические романы были одной из самых популярных в США литературных форм XIX века. Все началось с книги Джеймса Рейнольдса «Равенство» 1802 года. В ней были все компоненты утопии: всеобщее образование, освобождение женщин, неконкурентная экономика, услуги, оказываемые центральным правительством, демократическое правление мудрейших и внедрение новых технологий, освобождающих человека от монотонного труда. XIX век был веком дестабилизирующей индустриализации и урбанизации, поэтому неудивительно, что утопические романы преимущественно описывали полезные для человека машины и города, которые являлись частью природы и обеспечивали безопасную и стабильную физическую и моральную среду. К концу века утопический роман стал главным жанром американской литературы. Эта литература хотела добиться реформы социальных отношений через реструктуризацию физического мира, то есть революции через городское планирование.

Райт впитал эти убеждения в еще более усиленной форме благодаря прогрессистской интеллектуальной культуре своей семьи: за обеденным столом, в домашней школе Хиллсайд, которой руководили его тетушки Джейн и Нелл, в доме дяди, известного унитарианского священника Дженкина Ллойда Джонса, где он впервые встретился с Джейн Аддамс. Чикаго, где Райт провел ранние годы своей карьеры, был колыбелью прогрессивных реформ. Во главе этого движения стояли Джейн Аддамс, экономист Торстейн Веблен, философ Джон Дьюи и писатели – Теодор Рузвельт, Линкольн Стеффенс и Эптон Синклер^53. Райт был близко знаком с идеями прогрессивного образовательного движения, в центре которого стояли Дьюи и историк Чарлз Берд. Дьюи и Берд вместе основали в Нью-Йорке Новую школу социальных исследований, где выступал Райт. Дьюи посещал Райта в его доме в Аризоне, построенном учениками школы, – Талиесин-Вест. Берд в 1934 году так сформулировал современные архитектурные (хотя и не политические) взгляды Райта: «В будущем Америка станет коллективистской демократией – республикой рабочих – одним колоссальным парком, состоящим из полей, лесов, гор, озер, рек, дорог, децентрализованных общин, ферм, ранчо и орошенных пустынь… прекрасная страна – прекрасные дома; прекрасные общины и фермы; прекрасные магазины и мастерские… Чистый утопизм, скажут мои мастера… Но мы должны четко понимать, что элементы утопизма присутствуют в каждом из нас»54.

Чикагские прогрессисты активно участвовали в растущем движении за децентрализацию, являвшемся частью основной тенденции урбанистского мышления 20–30-х годов. Они считали урбанистическую плотность ключевым фактором проблем своего времени. Аддамс возглавила Ассоциацию муниципального жилья в Иллинойсе. Веблен, Дьюи и Берд участвовали в национальных дебатах по данной проблеме. Известный писатель Льюис Мамфорд предсказывал «четвертое переселение» в истории города – в децентрализованные города сельского типа, вполне соответствующие идеям Райта^55. Мамфорд вместе с Кларенсом Стейном, Генри Райтом и Бентоном Маккеем в 1923 году организовал Ассоциацию регионального планирования Америки, которая в 1929 году занималась планированием и строительством образцового города Рэдберн, Нью-Джерси. Это был город-сад, где жители передвигались на машинах. Они же помогали президенту Рузвельту разрабатывать жилищные программы в рамках Нового курса. Райт знал обо всем этом и периодически общался с активистами, но не сотрудничал с ними в практическом отношении.

Более практическим образцом для Фрэнка Ллойда Райта был Генри Форд, святой патриарх массового производства автомобилей. В Америке его считали настоящим героем, сумевшим применить свои новаторские идеи в производстве, но в то же время и популистом, сторонником децентрализованной социальной программы. До Форда автомобиль был игрушкой богатых. Простая и доступная машинка «Форд-Т» освободила американского фермера от тяжелой и нудной необходимости использования лошадей, мулов и повозок. Это был один из немногих позитивных сдвигов в сельском хозяйстве, сильно пострадавшем от снижения цен на продукцию и конкуренции. И это способствовало замедлению оттока разорившихся фермеров в города. Первую свою машину Форд сконструировал в 1893 году – в том самом году, когда Райт ушел от Салливена и открыл собственную контору. Политические и социальные взгляды Форда и Райта были сходными. Они сохранили их в течение всей жизни. И коренились эти взгляды в популистско-аграрной идеологии, столь распространенной в этом десятилетии^56. В 1918 году промышленник Форд заявил: «Я – фермер… Я хочу видеть каждый сантиметр поверхности земли покрытым небольшими фермами, на которых живут счастливые, довольные жизнью люди»57. Средства, с помощью которых Форд хотел достичь этой цели, вторят словам Райта: «Совершенно ясно… абсолютным решением этой проблемы станет упразднение города и признание его ошибочности… Мы решим проблемы города, покинув города»58. Форд активно работал над собственными планами децентрализованного антигорода. Он строил сельские фабрики и запустил проект по строительству стандартизованного жилья для рабочих близ своего тракторного завода в городе Деарборн, штат Мичиган. В 1919–1920 годах здесь были построены 250 образцовых «домов Форда»59. 3 декабря 1921 года Форд вместе с Томасом Эдисоном и женами прибыли в город Флоренс, штат Алабама. Этот небольшой городок располагался близ отмели Масл-Шоулз на реке Теннесси, где федеральное правительство планировало построить гидроэлектростанцию, которая снабжала бы энергией завод по производству азотных удобрений. Это позволило бы США освободиться от зависимости от иностранных государств в этой сфере производства. Два изобретателя уже изменили облик сельской Америки с помощью машин, дорог, электрификации и эдисоновских фильмов. Они сумели принести в маленькие города и деревни многие преимущества городской жизни. Во Флоренсе они обсуждали план «75-мильного города» Форда. Небольшие фабрики, мастерские, жилые дома и фермы должны были протянуться на 120 километров по обеим берегам реки^60. Идея Форда опиралась на сочетание промышленности с сельским хозяйством: расположенные поблизости шахты можно было бы связать с металлургическими заводами и фабриками с помощью барж и скоростных трасс; электричество от гидроэлектростанции осветило бы заводы и дома; а летом рабочие могли бы получить отпуск, чтобы вырастить сельскохозяйственный урожай. Таким образом, «75-мильный город» мог бы стать совершенно цельным и самодостаточным. Форд озвучил свое предложение в 1922 году, и пресса его немедленно подхватила. Спекулянты на земельном рынке мгновенно взвинтили цены на местную недвижимость, и правительство потеряло интерес к проекту.

Но Форд не сдавался. Свои идеи он излагал в многочисленных выступлениях и в книге «Сегодня и завтра», которая увидела свет в 1926 году. Райт перефразировал это название в собственной более поздней статье, посвященной Городу широких горизонтов и опубликованной в журнале «American Architect». Свою статью он озаглавил «Сегодня… Завтра»61. Выступая в Принстоне в 1930 году, он назвал Форда своим предшественником:

«Даже такая концентрация в утилитарных целях, как мы должны признать, может стать первым шагом, результатом неизбежной децентрализации промышленности. Необходимость сосредоточения чего бы то ни было в любых целях вскоре отпадет. Индивидуальная единица, более разумное группирование на земле, будет развиваться и крепнуть, пользуясь завоеванной свободой, приобретенной поначалу благодаря тому элементу города, который не продался Машине. Генри Форд сформулировал эту идею в своем плане развития Масл-Шоулз…

Даже маленький город слишком велик. Он постепенно сольется с общей неурбанистской застройкой»62.

Идеи Форда, по-видимому, привлекли внимание администрации Рузвельта. Президенту нужно было справляться с огромным количеством безработных, скопившихся в городах. Появились планы переселить их в сельскую местность, откуда они когда-то бежали. Благодаря продуманным схемам строительства жилья с учетом сельскохозяйственного производства и фермерства проблему можно было бы решить. В 1933 году во время первых «ста дней» Рузвельта в министерстве внутренних дел был организован отдел бытового обеспечения. Отдел создал 34 небольших сообщества частично занятых фермеров по всей стране, а впоследствии, в 1935 году, вошел в состав администрации по переселению. Предложенная Райтом система бытового обеспечения в Городе широких горизонтов явно послужила толчком к подобным преобразованиям. Администрация по переселению пригласила членов Ассоциации регионального планирования Америки и использовала идеи этой организации при планировании трех городов «зеленого пояса»: Гринбелт, штат Мэриленд (близ Вашингтона), Гринхиллз, штат Огайо (близ Цинциннати), и Гриндейл, штат Висконсин (возле Милуоки). В 1933 году президент подписал закон долины Теннесси, согласно которому было создано крупное агентство ТВА (от англ. TVA – Tennessi Vallеy Authority, т. е. Правление долины Теннесси. – Примеч. ред.), занимавшееся строительством плотин на реках долины Теннесси. Эти плотины должны были снабжать электричеством жилье и промышленные предприятия обедневшего региона, серьезно пострадавшего от Великой депрессии. Один из трех директоров, Артур Морган, явно слышал выступления Форда или Райта. Опираясь на их идеи, он предлагал создать «долину, населенную счастливыми людьми, с мелкими предприятиями ручного труда, без богатых центров и без богатых людей»63. В рамках частичной реализации плана Форда первая плотина ТВА, Норрис-Дам, была построена в Масл-Шоулз, а некоторые ее работники получили жилье в специально построенном городке Норрис-Виллидж. Дома в историческом стиле стояли на непрямо выстроенных улицах – это был скромный вариант романтических пригородов Олмстеда, ничем не напоминавший «75-мильный город», что глубоко разочаровало Райта^64. Поначалу правительство его не пригласило. Когда ему удалось встретиться с главой пригородного отдела администрации по переселению, Джоном Лансиллом, Райт предложил остановить проект «городов зеленого пояса» и передать стомиллионный бюджет на строительство «самого прекрасного города в мире» – Города широких горизонтов – «без какого-либо вмешательства со стороны государства»65. Лансилл объяснил, что правительственные программы создаются командами, но Фрэнк Ллойд Райт никогда не был командным игроком – разве что мог возглавить группу собственных учеников. «Если бы Райт захотел работать в тех либеральных рамках, в которых трудились другие команды планировщиков, – вспоминал Лансилл, – то администрация по переселению рассмотрела бы проект Города широких горизонтов». Но архитектор отверг «все проекты строительства муниципального и частного жилья в Америке и более никогда не сотрудничал с нашим отделом»66.

Каким же было наследие Города широких горизонтов? За время Нью-йоркской выставки, которая продолжалась месяц, этот макет увидели 40 000 человек, а затем его показали в Историческом обществе Висконсина в Мэдисоне, универмаге Кауфманна в Питсбурге и в галерее Коркоран в Вашингтоне. Выставка в Вашингтоне удостоилась двух больших статей в Washington Post и привлекла внимание правительственных чиновников, глав отделов, конгрессменов, чиновников и инженеров, занимавшихся вопросами транспорта^67. Ландшафтный архитектор и градостроитель из Джорджии Чарлз Агуар писал: «Ни одно градостроительное предложение не вызывало такого внимания и не оказало такого влияния, как Город широких горизонтов Райта. В значительной степени это объяснялось тщательностью проработки макета, а также количеством и качеством публикаций, появившихся за время его демонстрации»68. Десятки или даже сотни тысяч человек узнали об этом проекте из журналов и книг. Однако серьезные усилия правительства по строительству небольших городов весьма далеко ушли от райтовского видения децентрализации. Правительственная программа оказалась гораздо более централизованной и архитектурно-традиционной. Райт первым признал, что Город широких горизонтов в его варианте непрактичен: его нельзя строить где-то в одном месте; полная реализация идеи требует абсолютного отказа от городов в том виде, в каком они существуют. «Я не смог предложить план, пригодный для немедленной реализации», – признавал он^69. Один из критиков назвал план Райта «наивной микстурой из подросткового идеализма»70. Другой, Норрис Келли, считал, что строительство Городов широких горизонтов «потребует отмены Конституции Соединенных Штатов, устранения тысяч государственных организаций из-за перестройки страны, конфискации всех земель во имя всеобщего блага, но без компенсации, разрушения всех городов и, следовательно, забвения всех свидетельств истории страны, переселения всего населения, переподготовки миллионов человек с тем, чтобы превратить их в самодостаточных фермеров… Словом, осуществление этого проекта связано с колоссальными трудностями, о которых невозможно даже говорить. Подобная программа неосуществима и даже не заслуживает обсуждения»71.

В архитектурном отношении модель Города широких горизонтов породила очень важные типы зданий, которые появились в более поздних проектах Райта: небольшие жилые башни, которые он называл «башнями Святого Марка», реализовались в Прайс-Компани-тауэр в Бартлсвилле, штат Оклахома; Пью-хаус («типичный дом для покатого ландшафта» в Городе больших горизонтов) был прототипом здания суда в округе Марин в Калифорнии. Экспериментальные проекты Райта указали архитектору путь к более поздним крупным работам: Фоллингуотер, Джонсон-Вакс-билдинг, Талиесин-Вест и музей Гуггенхайма в Нью-Йорке. Это были дорогие, тщательно продуманные, эксклюзивные проекты, которым впоследствии многие подражали. Но наибольшее влияние на архитектуру оказали невысокие усадьбы Города широких горизонтов, которые владельцы могли собирать из стандартных компонентов. У Райта был опыт строительства небольших бюджетных домов. Он использовал новаторские строительные приемы еще с 80-х годов XIX века. В 1915 году он создал завод по производству строительных блоков – American System Redi-Cut Structures. Из таких блоков в 1916 году в Милуоки было построено несколько домов^72. Стандартные строительные блоки были давней мечтой архитекторов-модернистов, особенно европейских. К 20-м годам ХХ века американские дизайнеры и строители мечтали о том, чтобы использовать стандартизацию, внедренную Фордом на своих заводах по производству автомобилей, в строительстве жилья. Молодой редактор журналов Time и Fortune, идеалист Генри Робинсон Люс, активно пропагандировал эту идею. В 1932 году он даже купил журнал «Architectural Record», чтобы распространять свои взгляды в профессиональной среде. Райт шел в ногу со временем: в 1932 году он построил «маленькие фермы» для Уолтера Дэвидсона, затем в ноябре 1934 года продемонстрировал проект стандартной усадьбы. Этот проект стал первым в длинной череде реализованных «юсонианских домов». Такие дома появились в Канзасе, Южной Дакоте, Висконсине. В 1940 году Райт построил подобный дом для семьи Розенбаум во Флоренсе, штат Алабама, неподалеку от Масл-Шоулз. Низкие, вытянутые по горизонтали дома с плоскими консольными крышами и навесами, которые Райт окрестил «крытыми автостоянками», имели свободную планировку. К столовым примыкала небольшая кухня, в доме имелась встроенная мебель и множество выходов на улицу и во двор. Чаще всего такие дома имели форму буквы L. Райт использовал сочетание клееной фанеры и кирпича. Он разработал настоящую юсонианскую «грамматику» и стандартные чертежи, чтобы снизить расходы, хотя, как правило, при окончательных подсчетах расходы значительно превышали бюджет. Розенбаумы рассчитывали получить дом за 4000 долларов, но в конце концов им пришлось выложить 10 000 долларов.

Во время войны правительство восприняло идею индустриального строительства с энтузиазмом. Идеи Райта сыграли в этом не последнюю роль. Первым подобным поселением в Соединенных Штатах стал городок строителей дамбы Фонтана, построенный в 1940 году. Дома возводились из фанерных блоков, которые производилась на заводе в Масл-Шоулз, а затем доставлялись на грузовиках на место и собирались. В этих домах жили строители плотины и работники оборонного завода. Каждый дом стоил 2000 долларов^73. К концу войны четверть жилых домов в Америке строилась из готовых блоков. Всего таким способом было построено 200 000 домов. Впоследствии Райт попытался создать еще одно подобное предприятие, на этот раз совместно с архитектором и строителем Маршаллом Эрдманом в Мэдисоне. Но было построено всего два дома – по мнению Эрдмана, виной было пристрастие Райта к деталям, которые лишали проект экономичности: «Он просто не знал, как заниматься индустриальным строительством»74. После ряда неудач Фрэнк Ллойд Райт в 50-е годы признал, что его дома рассчитаны только на «высший средний класс демократического слоя нашей страны».

Тем не менее юсонианские проекты Райта широко обсуждались и копировались. Они стали высоким архитектурным шаблоном для того, что стало самым распространенным типом отдельно стоящего дома в годы послевоенного бума пригородного строительства – дома-ранчо. Еще одно наследие Райта, которое страшно не понравилось бы самому архитектору, это «мобильный дом» и обилие подобных домов в американском пейзаже. Возможно, не Райт был изобретателем подобного жилища, но он, несомненно, оказал серьезнейшее влияние и на дизайн, и на те ценности, которые сделали «мобильные дома» привлекательными для миллионов людей: низкая стоимость, возможность расширения, расположенность на дешевых, полусельских землях. Кроме того, подобные дома обеспечивают ту самую независимость, которую Райт сам считал главной ценностью своей архитектуры. Это было воплощение в жизнь его теории о том, что автомобиль способен полностью изменить город, «открыв дверцу клетки» и дав людям «возможность ехать». И они поехали исследовать пригороды и дальше, на самые окраины городских зон, где можно было ощутить полную свободу в условиях низкой плотности населения. Другое изобретение райтовского Города широких горизонтов – это придорожный рынок. Его можно считать предшественником вездесущих торговых центров на автомобильных трассах. Такие здания воплощали в себе новый вид радикально децентрализованного антигорода^75.

Если дом-ранчо был практическим архитектурным воплощением новаторских идей Райта из Города больших горизонтов, то его теории организации антигорода довели до совершенства многочисленные архитекторы и строители, строившие жилье в годы послевоенного строительного бума. Нигде этот процесс не шел более быстро и творчески, чем в Южной Калифорнии до, во время и после Второй мировой войны. Колоссальный рост населения и высокая степень автомобилизации населения сочетались здесь со значительными оборонными расходами в регионе, где уже существовала децентрализованная система расселения. В этот период Калифорния получала больше денег из оборонного бюджета, чем любой другой штат. На оборонных заводах трудилось множество рабочих. В период с 1939-го по 1943 годы занятость выросла на 75 процентов. К 1941 году в Южной Калифорнии почти половина производственных рабочих мест приходилась на авиационную промышленность. Каждый месяц в Лос-Анджелес прибывало 13 000 новых рабочих^76. К 1943 году в округе Лос-Анджелес насчитывалось 400 000 рабочих оборонных предприятий – четверть всей рабочей силы. Эффект умножения был колоссальным: рабочая сила в округе Лос-Анджелес выросла с 900 000 в 1940 году до 1 450 000 в 1943 году – то есть на 60 процентов, при этом количество производственных рабочих утроилось^77. Люди здесь зарабатывали больше, чем где бы то ни было в стране: 141,2 процента среднего дохода по стране на душу населения. Существующее жилье уже не удовлетворяло возникшую потребность. Не помогали решить проблему и существующие методы строительства.

До войны о строительстве жилья для рабочих не задумывались. Власти просто перераспределяли свободное жилье или выделяли небольшие дешевые участки сельскохозяйственной земли, где владельцы могли либо самостоятельно построить жилье, либо нанять подрядчиков. Чаще всего на таких участках строились дома с частичным использованием строительных блоков – такие проекты предлагала компания Рacific Ready Cut Homes. Их бунгало в 1924 году стоили всего 2750 долларов^78. Территории застраивались хаотично, без конкретного плана. Целые кварталы домов «синих воротничков»[2] возникали возле промышленных центров, нефтяных разработок или аэродромов. Естественно, что никаких общественных услуг здесь не было и не предусматривалось^79. Но по мере роста численности работников оборонных предприятий – к 1943 году на заводах компаний Lockheed и Vega в районе Бербанка (включая и работников вспомогательных предприятий и поставщиков) работало 72 000 человек, и еще 15 500 человек на других предприятиях Долины – старая система строительства жилья перестала справляться с поставленными задачами^80. Производители военного оборудования совместно с федеральными властями и частными застройщиками решили применить для строительства те же методы массового производства, которые использовали в своей индустрии. Было решено строить новые города с нуля. На успех этого проекта повлиял приток федерального финансирования: по закону Ланэма 1941 года 1,3 миллиарда долларов выделялось на строительство жилья для работников оборонных предприятий там, где этого жилья не хватало, а статья VI закона о жилье гарантировала федеральные займы в размере до 90 процентов стоимости проекта частного строительства жилья в проблемных районах^81. В 1940 году компания Douglas Aircraft выкупила землю для строительства 1100 домов в округе Лос-Анджелес близ Лонг-Бич, примерно в трех километрах от своего завода, где в то время производились бомбардировщики «В-17»82. В Санта-Монике, близ еще одного завода Douglas, был построен район Вестсайд-Виллидж. Его застроили домами площадью 885 квадратных футов с оптимальной планировкой. В домах были предусмотрены кухни с современным оборудованием и встроенные кладовые, чтобы разгрузить чулан, выходящий на задний двор, – по вполне современной пригородной моде. Строители использовали конвейеры непрерывного цикла – они собирали части, поставляемые местными поставщиками, что позволяло строить большие объемы жилья с большой скоростью, высоким качеством и по низкой цене: дом обходился в 3290 долларов, при этом 190 долларов выплачивалось при заселении, а затем – 29.90 долларов в месяц^83. С 1942-го по 1944 год неподалеку от заводов North American и Douglas у Майнз-Филд (впоследствии Международный аэропорт Лос-Анджелеса) было построено 3230 домов для 10 000 человек. Такие приемы совершили настоящую промышленную революцию в области строительства жилья – за десять лет до Левиттауна.

Послевоенный Лос-Анджелес представлял собой децентрализованный, региональный город, центрами которого являлись крупные авиационные заводы. Город окружали специально построенные пригороды: Северный Голливуд / Бербанк / Глендейл (Lockheed, Vega), Санта-Моника / Мар-Виста / Калвер-Сити (Douglas, Hughes Aircraft), Инглвуд / Вестчестер /Эль-Сегундо (North American Aviation, Douglas El Segundo, Northrop), Дауни (Vultee) и Лонг-Бич / Хантингтон-Бич (Douglas Long Beach)84. Эти разрастающиеся кластеры образовали кольцо примерно в 24 километрах от центра Лос-Анджелеса и были связаны с ним развивающейся системой магистралей, строящихся опять же на федеральные средства. Вдоль трасс появились региональные торговые центры, окруженные огромными парковками, построенными застройщиками. Так сформировался современный Лос-Анджелес, который в последующие десятилетия стал примером для бесчисленного множества других городов и метрополисов по всей планете.

Следующей проблемой, которую следовало решить после планирования и дизайна, было, как и в Городе больших горизонтов, управление. И снова решающий прорыв произошел в Южной Калифорнии, в авиационном пригороде Лейквуд. В 1950 году рядом с кварталом, построенным для рабочих завода Douglas Long Beach, появился еще один квартал – крупнейший в Америке на тот момент. Площадь Лейквуда составила 1400 гектаров сельскохозяйственных земель. На этих землях построили 17 500 домов площадью 1100 квадратных футов. Дома строились по нескольким поэтажным планам так, чтобы одинаковые дома не соседствовали друг с другом. Правительство выделило на этот проект 100 миллионов долларов, и застройщики создали полномасштабный индустриальный строительный конвейер: в день с полной загрузкой строилось 100 домов, 500 домов в неделю, и весь проект был завершен в три года. Когда открылись продажи, в очереди уже ожидали 25 000 человек.

Лейквуд и подобные районы в 50-е годы привлекали людей своей отделенностью: не только от центра города, откуда люди вслед за рабочими местами перебирались на периферию, но и от других людей – в особенности от других людей определенного вида. Лос-Анджелес с начала ХХ века позиционировал себя как «белое пятно» на карте Америки. Город всегда стремился привлекать белых мигрантов и первым начал использовать частное домовладение – обычно подобной собственностью распоряжались местные органы власти. Так подчеркивалась отделенность – через ограничения по купле-продаже, строгое зонирование и регулирование дизайна. Первой такой компанией стала Los Feliz Improvement Association, основанная в 1916 году в квартале Лос-Фелис. Ее примеру последовали другие. Майк Дэвис писал: «Их главной целью было обеспечение социальной и расовой однородности»85. К 1941 году большая часть города, а также соседние городки Вестсайда, долины Сан-Габриэль и Пасадены были закрыты для цветного населения. Но приток чернокожих с Юга во времена Великой депрессии и в годы войны постепенно нарушил существовавшую однородность^86. Чернокожих привлекала возможность работы на оборонных предприятиях: на пике производства в город прибывало до 10 000 чернокожих в месяц. Они селились в определенных районах, преимущественно в центре города и отдаленных промышленных кварталах – на долю таких районов приходилось около 5 процентов жилой площади города. В конце войны количество цветного населения увеличилось вдвое. На прежних местах им стало тесно, и они стали селиться в других районах. Когда японцев переселили в лагеря для интернированных, чернокожие стали селиться в Маленьком Токио. Жители соседних районов отвечали еще большим ужесточением расовых ограничений или просто уезжали. В 1948 году Верховный суд принял решение о запрете дискриминации в области жилья. Так постепенно начался процесс устранения расовых барьеров – а вместе с ним ускорился процесс переселения белого населения из центра города в новые, периферийные пригороды, которые даже после 1948 года рекламировались как предназначенные исключительно для белого населения. В рекламных буклетах Лейквуда с гордостью говорилось о «расовых ограничениях», которые делали район «стопроцентно американским семейным районом», «белым пятном» Лонг-Бич^87.

В 1953 году Лонг-Бич объявил о намерении присоединить к себе Лейквуд. Некоторые жители Лейквуда потребовали предоставить их району права муниципалитета. Развернулась настоящая общественная война, но в конце концов Лейквуд был присоединен к Лонг-Бич в 1954 году. Решение об этом диктовалось новаторским соглашением, по которому правительство округа Лос-Анджелес обязывалось оказывать населению те же услуги, что и в неприсоединенных районах, – то есть заниматься строительством и обслуживанием дорог, решать вопросы здравоохранения, содержать строительную инспекцию, библиотеки, школы, пожарную команду, службу шерифа и собирать налоги^88. Это соглашение, получившее название «Лейквудского плана», позволило небольшим сообществам, которые не могли позволить себе услуг городского уровня, эффективно контролировать свои границы, одновременно поддерживая низкий уровень налогов. В 1956 году штат Калифорния гарантировал городам получение 1 процента местного налога с продаж^89. Такие районы, как Лейквуд, которые строились вокруг торгового центра, неожиданно получили надежную налоговую базу, которая позволила диверсифицировать центральный деловой квартал, выстроенный по принципам традиционного урбанизма. Лейквудский план распространялся как лесной пожар: через два года еще четыре сообщества округа Лос-Анджелес стали аналогичными городами; в 1957 году их примеру последовало еще пять, а двадцать три начали процесс^90. За два года сформировалось тридцать городов – а ведь за предыдущие 106 лет городами в округе стали всего 45 поселений. Вокруг Лейквуда выросло множество миниатюрных муниципалитетов: Пико-Ривера, Парамаунт, Монтебелло, Серритос, Беллфлауэр, Белл, Белл-Гарденз, Гавайэн-Гарденз, Мэйвуд, Кадахи, Коммерс и т. п. Этому примеру последовала и долина Сан-Габриэль. Южная часть округа Лос-Анджелес заполнилась решетками улиц, а дома покрыли сотни квадратных километров.

С 1954 года все города, включенные в округ Лос-Анджелес, приняли Лейквудский план. Их примеру последовали 80 процентов присоединенных городов Калифорнии. В целом по такому плану стали жить 30 процентов всех калифорнийских городов. Постепенно этот опыт распространился на все Соединенные Штаты. План имел реальные преимущества: люди могли получать разнообразные услуги, имели пониженную ставку налога и в то же время могли контролировать облик и содержание собственного города на уровне отдельно взятых домов. Не все подобные города задумывались или были «чистыми» в расовом отношении, но многие были и остаются. Когда после 1948 года расовые барьеры рухнули, многие из представителей первого поколения ограничительных ассоциаций домовладельцев не смогли реализовать своих замыслов. Но новое поколение городов, подобных Лейквуду, сумело добиться успеха, сформировав своеобразную пригородную «белую стену» вокруг обезлюдевших центральных городов, таких как Детройт, Сент-Луис и Нью-Орлеан. Расовое разделение здесь обеспечивалось через резидентную и экономическую сегрегацию. К 90-м годам в одной лишь Калифорнии действовало 16 000 ограничительных ассоциаций домовладельцев – и их число постоянно растет. Все больше появляется огороженных районов, которые наглядно демонстрируют свою закрытость с помощью самых настоящих оград и частной охраны^91.

С самолета бóльшая часть территории в урбанизированных регионах США и рядом с ними видится как пригородная зона, застроенная частными домами-усадьбами, или как псевдосельская и полусельская зона, занятая трейлерами и большими особняками. Обязаны ли мы этим Фрэнку Ллойду Райту? Конечно, изоляционистские намерения и действия ограничительных ассоциаций являют собой гротескное преувеличение его основополагающего принципа независимости патриархальной семьи и индивидуума. В его трудах нет никакой пропаганды расизма. И все же это именно тот принцип: разделение через строгий пространственный контроль. И то, что мы видим сейчас, – именно это так тщательно планировал Райт. Сравните его идеи с определением роста городов за счет сельской местности, которое дал градостроитель и архитектор Джон Даттон: «рассеяние, децентрализация, отсутствие четких границ и доминирование автомобилей»92. Вид из окна самолета показывает, что американцы, сами того не сознавая, фактически реализовали идеи Райта о безграничном пространстве, на котором господствуют автомобили, и псевдосельские поселения покрыли весь континент от побережья до побережья, а единственными ограничениями для них являются горы, водоемы и пустыни. В этом есть некая ирония судьбы: если Райт считал свои дома-усадьбы средством частичной экономической независимости, жители реальных пригородов целиком и полностью зависят от огромных внешних корпораций и банков, а все необходимые услуги им оказывает центральное правительство. Пригороды нуждаются в огромных субсидиях, поскольку децентрализованное расширение городов – это огромная сеть инфраструктуры в сравнении с традиционными городами (дороги, вода, канализация, передача электроэнергии). Пригороды потребляют массу ресурсов (бензин для автомобилей, энергия для обогрева, охлаждение и энергоснабжение больших домов и поддержание ландшафтной архитектуры). Кроме того, они вырабатывают значительное количество парниковых газов. На территории США, покрытой подобными пригородами, проживает всего 4,5 процента населения Земли, но при этом страна потребляет 25 процентов глобальных ресурсов. И этот факт заставил архитектора-утописта Паоло Солери, который в 1947–1948 годах 18 месяцев был учеником в Талиесине (потом Райт его выгнал), так сказать о своем учителе в 1992 году: «Это большая, огромная неудача Фрэнка Ллойда Райта… Это даже не неудача, а трагедия… потому что она стимулировала и гламуризировала жизнь в собственном доме… в семейном доме. И распространение этой идеи способствовало распространению потребительства. Ничто не потребляет больше, чем пригороды. Это… колоссальная машина потребления. Поэтому я считаю, что, если бы мистер Райт был жив сейчас, он изменил бы свое представление о Городе широких горизонтов»93.

Кораллы

Джейн Джейкобс, Андрес Дуани и самоорганизующийся город

Есть свойство еще более отвратительное, чем откровенная уродливость или беспорядок, и это отвратительное свойство – бесчестная маска притворного порядка, достигаемая путем игнорирования или подавления истинного порядка, который пытается существовать и служить людям.

Джейн Джейкобс «Смерть и жизнь великих американских городов»

Если мы хотим сохранить связи с нашей колониальной традицией, то должны восстановить не просто архитектурные формы: мы должны восстановить интересы, стандарты и институты, которые придавали городам и строениям прошлого их истинную форму. Если мы удовольствуемся чем-то меньшим, то просто вернем назад нечто фальшивое, что может быть в той же степени египетским, в какой и «колониальным» по той искренности, которую оно демонстрирует.

Льюис Мамфорд «Палки и камни»

Давно замечено, что чем более комфортным, самодостаточным и грандиозным является частный дом, тем меньше времени его обитатели проводят на публичном форуме. Как только в Соединенных Штатах сформировалась подобная тенденция, тенденция к личному богатству и общественной бедности, люди стали предаваться излишествам в собственных домах, чтобы не обращать внимания на недостатки общества, в котором они живут.

Ричард Секстон «Параллельные Утопии»

В 50-е годы «главный строитель» Нью-Йорка Роберт Мозес находился на пике своей карьеры. Он приближался к завершению грандиозного проекта перестройки региона по образу Лучезарного города Ле Корбюзье: башни в парках стояли на месте бывших трущоб, три штата – Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут – связала между собой интегрированная система скоростных магистралей, мостов и туннелей. Мозес выселил сотни тысяч людей из их домов, расчистил гектары площадей и уничтожил процветающие кварталы во имя прогресса и модернизации. Вот как писал о нем историк Хилари Бэллон: «Мозес обладал большей властью над физическим развитием Нью-Йорка, чем любой другой человек до него или после него»1. Мозес понимал свою власть и напрямую сравнивал себя со своим предшественником, бароном Османом. Он писал: «Диктаторские таланты Османа позволили ему проделать грандиозную работу в невероятно короткий срок, но они же сделали многих его врагами, поскольку он имел привычку жестко и быстро подавлять любое противодействие»2. Мозес любил обезоруживать противников, очерняя их в глазах широкой публики. В 20-е годы ему нужно было построить южную магистраль, которая проходила по богатому жилому кварталу Лонг-Айленда. Он назвал домовладельцев «кучкой богатых гольфистов», которым нет дела до потребностей общества^3. Мозес с гордостью носил популистский титул «народного администратора», но при этом правил исключительно автократически. И остановить его было невозможно.

План Мозеса по строительству скоростных трасс, объединяющих весь регион в единое целое, включал в себя строительство Лауэр-Манхэттен-экспрессвей, которая соединила туннель Холланд в нижнем Вест-Сайде Манхэттена с Манхэттенским и Вильямсбургским мостами через Ист-Ривер. Таким образом, появился удобный для легковых и грузовых автомобилей коридор между Нью-Джерси и Лонг-Айлендом, проходивший через плотно застроенный, отчасти индустриальный район Манхэттена. Эстакады должны были протянуться через весь остров вдоль Брум-стрит. Ширина трассы составляла 100 метров, и для ее строительства требовалось снести немало построек в районах Сохо, Маленькая Италия, Бауэри и Чайна-таун. Пришлось выселить 2000 семей и перенести 800 предприятий, снести восемь церквей, полицейский участок и парк. LOMEX (от англ. The Lower Manhattan Expressway, т. е. Нижняя Манхэттенская скоростная автомагистраль. – Примеч. ред.), как назвали новую магистраль, шла от Мидтауна на север через Пятую авеню. Она стала южным продолжением четырехполосной трассы, проходившей через Вашингтон-Сквер-парк. Эта трасса соединялась со скоростной магистралью у Брум-стрит. Прямоугольный парк площадью 4 гектара в центре Гринвич-Виллидж был центром квартала еще с XIX века. В 1892 году здесь была установлена триумфальная арка, созданная Стэнфордом Уайтом. Большой фонтан, тенистые аллеи и многочисленные скамейки делали этот уголок любимым местом отдыха жителей квартала, детей, туристов, студентов и преподавателей Нью-Йоркского университета, расположенного неподалеку. Через парк с севера на юг, прямо под триумфальной аркой, проходила узкая дорога, но обычно она была закрыта для движения. В 1935 году Мозес решил, что этот парк и прилегающие к нему узкие улочки – это бутылочное горлышко, замедляющее автомобильное движение в городе. Он решил расширить периферийную улицу, но этот план был отклонен из-за жалоб университета. Но к 50-м годам, имея за плечами долголетнюю успешную карьеру, Мозес пошел на решительные действия. Его планы не просто включали трассу через центр парка – Южную Пятую авеню, он собирался снести промышленные и жилые здания на 5 гектарах, южнее Четвертой улицы, назвав их «трущобами». Он предложил осуществить на этом месте проект по статье 1 закона о жилье – возвести Юго-Восточную Вашингтон-сквер^4.

Когда весной 1952 года распространились слухи об этих планах, местные жители начали протестовать. Один из них написал: «Демократия позволяет гражданам высказывать свое мнение о будущей судьбе своих кварталов. Мы призываем назначить публичные слушания, в которых могли бы принять участие местные жители. Только после этого можно принимать какие-то решения. Мы имеем право участвовать в планировании собственных кварталов»5. Но Мозес подобных взглядов на демократию не разделял. Он категорически парировал: «Совершенно очевидно, что такие вопросы не могут решаться на массовых митингах». Почувствовав полное пренебрежение их интересами, группа жителей, состоявшая по большей части из матерей, дети которых играли и гуляли в парке, организовали совещание в городской бюджетной комиссии, которая и должна была утверждать планы Мозеса. Им удалось добиться временной приостановки проекта. Газета «New York Times» вышла с заголовком, очень точно отражавшим чувства Мозеса: «Проект строительства новых дорог через парк Вашингтон-сквер остановлен по требованию женщин»6.

Одной из этих женщин была Ширли Хейс, некогда подававшая надежды актриса, а ныне – мать четырех детей. Она активно выступила в защиту парка, организовала специальный комитет, собирала подписи и требовала предоставления парку особого статуса. Парк действительно был прекрасным местом, где спокойно могли играть дети, где взрослые встречались, чтобы отдохнуть и пообщаться друг с другом. Гринвич-Виллидж никак нельзя было назвать «трущобным» районом. Это был эффективно функционирующий район, где проживало множество людей. Для Манхэттена он всегда был уникальным: узкие улицы, короткие кварталы, небольшие местные парки, невысокие дома, где располагались промышленные предприятия, магазины, офисы и жилые квартиры. Состав населения был очень смешанным – здесь проживало много итальянцев и ирландцев. Вест-Виллидж возникла в XVIII веке, до принятия плана 1811 года. Району удалось сохранить свою необычную планировку: центральные городские магистрали, расположенные западнее Шестой авеню, сворачивали на север, а улицы, пересекающие кварталы, сворачивали на юг, что весьма осложняло навигацию в районе – например, нелегко было определить, где Западная Четвертая улица пересекается с Западной Тринадцатой улицей.

Если другие группы активистов говорили о компромиссе – например, об уменьшении масштабов проекта, то Хейс и ее комитет выступали категорически против любого дорожного строительства в парке. Они видели результаты работы Мозеса в других районах и точно знали, что любые уступки проектам «городской модернизации» сразу же приведут к крупномасштабному строительству. Активисты Хейс твердо стояли на своем. Они обладали политической дальновидностью и понимали, что бюджетная комиссия состоит из выборных чиновников – мэра Роберта Вагнера, пяти президентов округов и двух представителей, избранных от всего города. Следовательно, эти политики должны прислушиваться к голосам организованных избирателей. Активисты стали собираться на митинги, протесты в парках, широко использовали средства массовой информации, особенно «новое» средство – альтернативный еженедельник Village Voice, который начал выходить в 1955 году. Еженедельник оказался идеальным местом обсуждения будущего Нью-Йорка. Редактор его, Дэн Вулф, писал: «Мы считаем, что любое серьезное строительство в парке Вашингтон-сквер станет началом конца Гринвич-Виллидж как сообщества… Гринвич-Виллидж станет еще одним безликим местом»7.

Подобные протесты никак не могли убедить Мозеса и его союзников из мира большого бизнеса. Они считали дороги важнейшим средством модернизации. Помощник Мозеса, Стюарт Констебль, попросту отмахивался от жителей самым любопытным образом: «Мне нет дела до того, что чувствуют эти люди [из Гринвич-Виллидж]… Они – досадная помеха. Там собралась отвратительная кучка художников»8. Но активисты не испугались, и борьба против Роберта Мозеса стала резонансным делом. Она сплотила местных жителей и привлекла внимание известных личностей, таких как антрополог Маргарет Мид и социолог Льюис Мамфорд, которые назвали план перестройки города «гражданским вандализмом». Уильям Холлингсворт Уайт из журнала Fortune (его книга 1956 года «Человек организации», посвященная тем самым руководителям крупных корпораций, которые стояли за Мозесом, вышла тиражом 2 миллиона экземпляров) говорил, что «городская модернизация» – это «концепция людей, которые не любят города», и все подобные проекты приводят к «колоссальным сокращениям… исчезновению городского уюта и всего, что делает город человечным». В июне 1958 года профессор Колумбийского университета Чарлз Абрамс, занимавшийся городским планированием, с восхищением назвал противодействие Мозесу эпохальным «восстанием горожан против уничтожения их ценностей, пешеходов против автомобилей, общества против проекта, дома против бездушной застройки, района против строителей, человеческого разнообразия против неудовлетворительной стандартизации». Профессор сурово осуждал господство дорожных инженеров в городском планировании. Он осуждал «бездумное разрушение, характерное для эпохи правления линейки и циркуля 1935–1958 годов», и восхвалял «новое открытие того хорошего, что есть в наших городах» – разнообразие, чувство общности и небольшие размеры.9

Призывы уменьшить масштабы новых дорог не возымели на Мозеса никакого действия. Напротив, он еще больше расширил проектируемые трассы – до 150 метров. Среди матерей Гринвич-Виллидж, боровшихся за защиту своего района, собиравших подписи, участвовавших в демонстрациях и выступавших с пламенными речами, была Джейн Джейкобс. Вместе с мужем и тремя детьми она жила в Вест-Виллидж^10. Она запомнила единственную личную встречу с Робертом Мозесом на весьма бурном совещании бюджетной комиссии: «Он стоял, вцепившись в поручни. Чувствовалось, что противодействие приводит его в настоящую ярость». Джейкобс запомнила, как Мозес кричал: «Никто не выступает против моего проекта – НИКТО, НИКТО, НИКТО – только кучка, жалкая кучка МАТЕРЕЙ!» И, заявив это, он пулей вылетел из зала»11.

В 1958 году была сформирована крупная группа активистов – Комитет по совместной борьбе за закрытие парка Вашингтон-сквер для движения автомобилей. Председателем ее стала Джейн Джейкобс. Активисты собрали 30 000 подписей за «экспериментальный» план по временному закрытию парка для любого дорожного движения – Мозес согласился на это, чтобы доказать, что подобное решение приведет к невыносимым пробкам во всем районе. Комитет пользовался политической поддержкой – активисты публично обратились к лидеру демократической партии Кармине де Сапио. Де Сапио сам жил на Вашингтон-сквер и имел очень сложные отношения с Эдом Кохом (будущим мэром). Де Сапио поддержал противников строительства трассы. 18 сентября бюджетная комиссия проголосовала за закрытие проекта. 1 ноября 1958 года через дорогу была натянута церемониальная ленточка – она стала символической защитой парка. Один конец ленты держал де Сапио, другой – дочь Джейн Джейкобс, Мэри, «представляющая всех детей Гринвич-Виллидж». Профессор Абрамс притворно серьезно замечал: «Неудивительно, что в конце концов в Америке вспыхнул бунт. Американский город превратился в поле битвы за сохранение разнообразия. И Гринвич-Виллидж должен стать Банкер-Хиллом этого сражения. В битве за Вашингтон-сквер сдался даже сам Мозес, а когда сдается Мозес, то поблизости должен быть и Бог»12. (Игра слов: Moses (англ.) – Моисей. – Примеч. пер.)

Победа была одержана, и водители продолжали искать пути объезда парка, как это всегда и было. И это событие стало поворотной точкой в истории американских городов. Другие сообщества, в которых шел процесс городской модернизации, увидели, что хорошо организованное сопротивление может привести к успеху. Против проекта LOMEX Мозеса выступили и другие кварталы. Им помогала Джейкобс и новая общественная организация – Совместный комитет по остановке строительства скоростной трассы Нижнего Манхэттена. К 1960 году стоимость проекта достигла 100 миллионов долларов, но 90 процентов этой суммы должно было поступить от федерального правительства. Роберт Мозес не соглашался отказываться от своего плана до 1969 года. В 60-е годы процесс городской модернизации в национальных масштабах только ускорился. Трассы прокладывали себе дорогу через города «топором мясника», по незабываемому выражению Роберта Мозеса. После борьбы за парк Ширли Хейс сошла с общественной сцены. О ней даже не говорится в огромной биографии Мозеса «Вершитель судеб», написанной Робертом Каро в 1974 году и удостоенной Пулицеровской премии. В этой 1250-страничной книге Роберт Мозес предстает настоящим диктатором-разрушителем. Но Джейн Джейкобс, которую Роберт Фишман называл, «скорее, рядовым солдатом, чем лидером реальной битвы», было суждено изменить ход истории. Эта миниатюрная, чем-то похожая на сову женщина не собиралась сдаваться.

Джейн Джейкобс (урожденная Джейн Бутцнер) родилась в 1916 году в городе Скрэнтон, штат Пенсильвания. Окончив школу, она бесплатно работала помощником редактора женской странички в местной газете, а во времена Великой депрессии вместе с сестрой перебралась в Нью-Йорк. Там она нашла работу стенографистки и журналиста-фрилансера. Джейн поселилась в Гринвич-Виллидж, занималась на гуманитарном факультете при Колумбийском университете – изучала самые разные науки, в том числе зоологию, геологию, политологию, юриспруденцию и экономику. Во время войны она работала в деловом журнале, а затем писала по заказу американского бюро военной информации. В 1944 году она вышла замуж за архитектора Роберта Хайда Джейкобса-младшего, и в 1947 году супруги купили скромный 3-этажный домик в Вест-Виллидж, 555 по Хадсон-стрит, между Западной Одиннадцатой улицей и улицей Перри. Дом обошелся им в 7000 долларов^13. В 1952 году Джейкобс начала работать в журнале Генри Люса Architectural Forum. Среди прочих тем она освещала и вопросы городской модернизации. Она очень критически писала о филадельфийском Мозесе – Эдмунде Бэконе. Опубликованная в 1958 году статья «Центр города для людей» привлекла внимание Уильяма Уайта, который пригласил Джейн в журнал Fortune. Это решение привело в ярость хозяина журнала, генерала Чарлза «Си Ди» Джексона, который обрушился на Уайта: «Кто эта безумная дама?» Джейкобс многие считали обычной домохозяйкой, не имеющей никакого опыта, однако ее упорная и аргументированная критика современного градостроения обращала на себя внимание. В 1959 году ее пригласили выступить на конференции в Гарвардском университете, а затем ей присудили премию Фонда Рокфеллера, чтобы она смогла изложить свои идеи в книжной форме. В 1961 году вышла в свет книга «Смерть и жизнь великих американских городов», которая сразу же произвела сенсацию.

В первых же строках Джейн высказала свое бескомпромиссное и недвусмысленное намерение: «Эта книга – атака на современное планирование и перестройку городов»14. А дальше следовал убедительный, остроумный, трезвый, но безжалостный разнос планировщиков и их идей. Джейкобс откровенно назвала эту профессию «псевдонаукой», в которой «годы обучения и масса тонких и усложненных догм базируются на сущей чепухе», начиная с экономического обоснования этого процесса. «Экономическое обоснование современной перестройки городов – это чистой воды ложь», – писала она. Такие процессы требуют миллиардов долларов налогоплательщиков плюс «огромных недобровольных субсидий, вытягиваемых из беспомощных жертв», которым приходится переселяться или испытывать на себе иное влияние схем городской модернизации. И все это делается во имя достижения иллюзорного «повышения налоговых отчислений» – «миража, достойного жалости жеста в сравнении со все более увеличивающимися общественными расходами, идущими на борьбу с дезинтеграцией и нестабильностью, охватывающей жестоко разрушаемые города». Печальные результаты подобной ложной бухгалтерии говорили сами за себя. Джейкобс писала:

«Существует печальный миф о том, что, если бы у нас было достаточно денег – сумма обычно исчисляется сотнями миллиардов долларов, – мы смогли бы за десять лет снести все наши трущобы, обратить вспять разложение огромных унылых серых поясов вчерашних и позавчерашних пригородов, закрепить на месте блуждающий средний класс и его блуждающие налоги и, возможно, даже решить проблему дорожного движения.

Но посмотрите на то, что мы построили, получив первые несколько миллиардов. Возведенные для малоимущего населения кварталы стали худшими в истории центрами бандитизма, вандализма и общей социальной безнадежностью. Они гораздо хуже тех трущоб, которые должны были заменить. Дома для людей со средними доходами являют собой истинные чудеса уныния и регламентации, в которых нет никакой жизненной силы и энергии городской жизни. Роскошные жилые проекты изуродованы своей абсолютной пустотой и претенциозной вульгарностью. Культурные центры неспособны поддержать хороший книжный магазин. В общественные центры не ходит никто, кроме бездельников, которым все равно, где слоняться. Коммерческие центры, ставшие бледной имитацией стандартных пригородных сетевых магазинов. Променады, которые идут из никуда в никуда и по которым никто не гуляет. Скоростные трассы, уродующие великие города. Это не перестройка городов. Это разграбление городов».

Второй основной псевдонаукой стала борьба с трущобами. Используя язык медицины, Джейкобс писала: «Медицинские аналогии, будучи примененными к социальным организмам, оказываются притянутыми за уши. Нет никакого смысла сравнивать происходящее в городе с химическими процессами в организмах млекопитающих». Тем не менее Джейкобс использовала медицинскую аналогию в собственных интересах, сравнив ортодоксальное модернистское градостроительство с «намеренно навязываемыми суевериями» медицины XIX века, «когда врачи верили в кровопускание, необходимое для выпуска вредоносных жидкостей, якобы являвшихся причинами болезней». Если уж и использовать научную медицинскую аналогию, то Джейкобс предлагала другую: «Больным людям нужны силы, а не обессиливающие их процедуры». Догма «трущоб» основывалась на ряде убеждений, воспринимаемых как должное: коммерция и промышленность в сочетании с жильем ведет к загрязнению, перенаселению и моральным патологиям; высокая плотность жилья ведет к опасному перенаселению; отсутствие достаточных зеленых площадей заставляет детей «играть на улицах» или в «мусоре», что по определению вредно для здоровья и небезопасно; что узкие улицы и небольшие кварталы неэффективны для дорожного движения, на языке планировщиков… «плохо и бессмысленно проложены»; что старые дома превращаются в трущобы и ветшают без должного ухода. Исходя из подобных предположений, кварталы, подобные Гринвич-Виллидж или Норт-Энд в Бостоне, должны быть признаны «трущобами»: по мнению ортодоксальных градостроителей, они переживали «последние стадии разложения».

Хотя двадцатью годами ранее бостонский район Норт-Энд, расположенный между промышленной набережной и старым центром города и характеризовавшийся низкой арендной платой, был заселен преимущественно иммигрантами и выглядел довольно неприглядно, в 1959 году Джейкобс увидела совершенно другую картину. Многие жители приобрели дома в собственность и привели их в порядок – на собственные средства, поскольку жителям районов, которые официально считались трущобами, было практически невозможно получить банковские кредиты. В Норт-Энде процветали малые предприятия – «великолепные продуктовые магазины» соседствовали с малыми предприятиями и ремесленными мастерскими. «На живых улицах играют дети, люди идут за покупками, прогуливаются, общаются друг с другом». В районе «царит живая, дружелюбная, здоровая атмосфера». Джейкобс писала: «Мне подобный район не кажется трущобным». И социальная статистика подтверждала ее впечатление – в районе отмечался низкий уровень заболеваемости, детской смертности и преступности. Но несмотря ни на что, знакомый банкир уверял Джейкобс, что Норт-Энд – это «худшие трущобы Бостона», поскольку на одном гектаре располагается безумное количество домов – целых 275! «Вам следовало бы иметь побольше таких трущоб», – ответила собеседнику Джейн.

Норт-Энд и сходный с ним Вест-Энд Бостона были предназначены для городской модернизации, которая просто уничтожила бы их. Джейкобс допускала, что «намерения» планировщиков и архитекторов, разрабатывавших эти планы» были «в высшей степени достойными» – они стремились улучшить положение в городах в эпоху субурбанизации. Проблема заключалась в том, что они слишком уж много внимания уделяли тому, «что святые и шаманы современного ортодоксального планирования говорили о том, как должен работать город и что должно быть полезно для обитающих в нем людей и бизнесов».

Джейкобс подвергала критическому анализу всех гигантов городского планирования ХХ века, начиная с Эбенезера Говарда и его города-сада. Он был настолько убежден во врожденной порочности города, которым в его представлении являлся промышленный город XIX века, знакомый нам по романам Диккенса, что «его рецептом спасения людей было уничтожение города» и замена его полной противоположностью, то есть доиндустриальными английскими особняками и деревнями, отделенными во времени и экономическом пространстве от реального города. «Его цель заключалась в создании самодостаточных малых городов – очень симпатичных, если вы послушны, не имеете собственных планов и не возражаете против того, чтобы провести всю свою жизнь среди людей, не имеющих собственных планов». Говарда Джейкобс обвиняла в том, что он выдвинул две основополагающие идеи современного планирования: «сортировка» городских функций с тем, чтобы «определенным образом отделить их друг от друга»; и видение основной проблемы в «обеспечении здорового жилья», которое, по его мнению, должно было обладать «физическими качествами пригорода и социальными свойствами маленького города», а не крупного современного города. Практически все современные идеи городского планирования родились и развивались на основе этих дурацких предположений.

Затем Джейкобс перешла к верным ученикам Говарда, американским децентралистам – Льюису Мамфорду, Кэтрин Бауэр, Кларенсу Стейну, Генри Райту и членам Ассоциации регионального планирования Америки, которые всегда выступали против улиц и против плотности – а следовательно, против других людей: «Присутствие множества других людей является в лучшем случае неизбежным злом, и цель правильного городского планирования заключается в создании хотя бы иллюзии изоляции и пригородной приватности». Децентралисты, как и Говард, были истинными антиурбанистами: «Великий город был Мегалополисом, Тиранополисом, Некрополисом, чудовищем, тиранией, живым мертвецом. И он должен исчезнуть». Неудивительно, что эти люди не могли разглядеть реальный город, давно прошедший наихудшие времена XIX века: «Как нечто настолько ужасное может заслуживать хотя бы попытки понимания?». Реальные города, писала Джейкобс, «это лаборатории, где постоянно совершаются пробы и ошибки, случаются неудачи и успехи». Но планировщики «отвергли изучение неудач и успехов в реальной жизни», «утратили любопытство… и руководствуются исключительно принципами, проистекающими из поведения и внешнего вида городков, пригородов, туберкулезных санаториев, ярмарок и воображаемых городов мечты – то есть из чего угодно, кроме самих городов».

Одним из таких городов мечты были башни в парке Ле Корбюзье, так безумно врезанные в плоть Нью-Йорка. Его видение проистекало непосредственно из псевдосельского города-сада – отсюда и одержимость «суперкварталами… неизменными планами и травой, травой, травой». Приятная видимость природы прекрасно объясняет «ползучее принятие» людьми гиперконцентрации Лучезарного города. «Если главная цель городского планирования заключается в том, чтобы Кристофер Робин мог поскакать по траве, то что плохого в Ле Корбюзье?» Ответ на этот вопрос заключается в соблазнительном и умаляющем ложном истолковании сложности реальных городов. Город мечты Ле Корбюзье был «подобен прекрасной механической игрушке». Он обладал «поразительной ясностью, простотой и гармонией. Он был настолько упорядочен, настолько визуален, настолько прост для понимания… И планировщики, архитекторы, домовладельцы, застройщики, арендаторы и мэры просто не могли перед этим устоять». «Но такие проекты, равно как и город-сад, не говорили о реальном функционировании городов ничего, кроме лжи». И, наконец, Джекобс обрушилась на Прекрасный город Дэниела Бернэма, назвав его «ретроградным подражанием стилю Ренессанса». Она сравнивала грандиозные неоклассические здания Чикагской выставки с домами-пластинами Ле Корбюзье: «Один тяжеловесный грандиозный монумент за другим… рядами… как замороженные пирожные на подносе, приземистые, пышно украшенные предшественники повторяющихся рядов башен в парке Ле Корбюзье». Все эти планировочные решения объединяло общее стремление «очистить свои отношения с рабочим городом» через подавление его разнообразия и разделения основных функций. Слой за слоем эти функции «сливались в нечто вроде Лучезарного Прекрасного города-сада». И прекрасным примером этого, по мнению Джейкобс, являлся проект модернизации Линкольн-сквера в Нью-Йорке, который она считала бесплодной катастрофой, осуществленной на руинах некогда живого и процветающего квартала, ошибочно признанного «трущобами».

«С начала и до конца… основная идея [планирования] полностью оторвана от жизни городов, – писала Джейкобс. – Города, которые никто не собирался ни изучать, ни уважать, превратились в жертвенных агнцев». Идеям современных планировщиков Джейн Джейкобс предлагала свой проект, который категорически отвергал искушения «драгоценного комфорта желаний, знакомых предрассудков, чрезмерных упрощений и символов» планировочной догмы. Джейкобс призывала отправиться «в путешествие по реальному миру», чтобы «собственными глазами увидеть… самые обычные сцены и события, попытаться понять, что они означают и какие принципы можно на их основании сформулировать». И для начала нужно четко представить себе сам объект: «Великие города – это не маленькие города, только побольше. Не следует считать их обычными, более плотно заселенными пригородами». У городов есть собственные правила. Это не просто собрание объектов-зданий, имеющих определенные функции, выполнение которых гарантирует социальный порядок и хорошие результаты – такое убеждение Рейнгольд Нибур называл «доктриной спасения с помощью одних лишь кирпичей». Город – это не просто школы, жилые дома, парки и офисные здания. Город – это взаимодействие между постройками и их обитателями и пользователями. Города, утверждала Джейкобс, это «проблемы в организованной сложности».

Первичной единицей изучения стали улицы и тротуары, «самые жизненно важные органы» города. Правильно спланированные улицы выполняют 3 необходимые функции: обеспечивают безопасность, контакт и «ассимиляцию» детей. Все это происходит через их использование, в первую очередь, людьми, которые живут или работают в квартале. Они взаимодействуют друг с другом и, самое главное, следят за всем происходящим – особенно за детьми, своими или чужими. Такое наблюдение Джейкобс называла «присмотром за улицей» – именно это, по ее мнению, делает хорошие улицы безопасными и для местных жителей, и для посторонних. А это очень важно, потому что города, по определению, полны посторонних, и их безопасность обеспечивается сообществом – торговцами, хозяевами магазинов, родителями, гуляющими и даже барменами, – а не полицией. Необходимой основой является доверие, которое медленно возникает из «сети мелких повседневных событий в жизни каждого»:

«Доверие городской улицы формируется с течением времени из огромного множества мелких общественных контактов на тротуарах. Оно возникает, когда люди останавливаются у бара, чтобы выпить пива, получают советы от бакалейщика и делятся советами с продавцом газет, сравнивают свое мнение с мнением других посетителей кондитерской, здороваются с мальчишками, пьющими газировку в парке и глазеющими на девчонок в ожидании, когда их позовут обедать. Доверие возникает, когда люди журят расшалившихся детей, узнают о рабочих местах от сантехника, занимают доллар у аптекаря, восхищаются младенцами друг друга и с симпатией оценивают новое пальто… В результате… у людей возникает ощущение общественной идентичности, сеть публичного уважения и доверия, осознание личных и общественных потребностей. Отсутствие такого доверия – катастрофа для городской улицы. Но возникновение его невозможно формализовать».

Первой целью градостроителей должно стать «создание живых и интересных улиц», и Джейкобс перечисляет основные факторы этого процесса. Во-первых, люди перемещаются по улицам не в машинах, а пешком. Улицу следует воспринимать как пешеходное пространство. Отсюда и ее сравнение прогулки по улице с танцем: «ежедневный балет на Хадсон-стрит». Во-вторых, улицей должно пользоваться достаточное количество людей, причем пользоваться ею они должны постоянно, чего легче всего добиться, совмещая на улице жилые дома, офисы, магазины и объекты ночной жизни – в том числе, как ей пришлось признать, и бары, подобные знаменитому бару «Белая лошадь» в ее квартале на Хадсон-стрит, который не закрывался до самого утра. «Чтобы понять город, – писала она, – мы должны создавать сочетания самых разных функций, а не разделять их. Это очень важно». Она указывала на безжизненность, возникающую в результате сегрегации городской жизни в «процессе разнообразных сортировок». Неудивительно, что центр города «после рабочего времени» пустеет на глазах: «Это состояние, в большей или меньшей степени, планировщиками формализовано. Они более не говорят о “центре города”, заменив это понятие «центральными деловыми кварталами». Такие кварталы есть в Манхэттене, и после пяти часов они полностью пустеют. Без сильного инклюзивного сердца город становится собранием интересов, изолированных друг от друга. Такой город не может породить нечто большее в социальном, культурном и экономическом отношении, чем сумма его отдельных частей». В-третьих, должна быть проведена «четкая граница между публичным и личным». Когда эти сферы смешиваются, возникают опасные «прерии» и «слепые резервации», не защищенные даже оградами, виртуальными или реальными. «Поддержание закона и порядка на общественных тротуарах целиком и полностью возложено на полицию и специальные подразделения. Такие места подобны джунглям. Никакая полиция не сможет защитить цивилизацию, если нормальные, повседневные ее правила нарушаются».

И, наконец, Джейкобс весьма убедительно подводит итог своим наблюдениям: «Чтобы обеспечить яркое разнообразие городских улиц и кварталов, необходимы четыре условия». Во-первых, район должен исполнять более одной основной функции: необходимо «близкое разнообразие функций, которые будут постоянно поддерживать друг друга и экономически, и социально». Во-вторых, кварталы по большей части должны быть короткими, чтобы люди имели возможность разнообразить свои маршруты и получать больше возможностей для взаимодействия. Короткие кварталы увеличивают полезную площадь улиц, что расширяет «пул экономического использования». Длинные кварталы, особенно там, где жилье отделено от бизнеса, приводят к появлению «угнетающе длинных, монотонных и темных участков – Великому царству скуки, с кричаще-яркими разрезами через большие интервалы. Это самый типичный пример неудачной планировки городских кварталов». В-третьих, в городских районах должны соседствовать дома разного возраста и состояния, что обеспечивает экономическое разнообразие. Джейкобс полагала, что более старые дома с низкой арендной платой будут доступны для людей с небольшими доходами, что даст новые возможности молодежи и начинающим предпринимателям. И, в-четвертых, в районе должна быть достаточно плотная концентрация людей. Это условие, по мнению Джейкобс, вытекало из первого требования – сочетания функций. В такой ситуации люди будут наполнять квартал в разное время суток. Выполнение этого условия зависит также от достаточной плотности жилья. Джейкобс указывала, что высокая плотность и перенаселение – это не одно и то же. «Перенаселение и высокая плотность жилья никогда не идут рука об руку». Планировщики городов должны добиться второй цели, не скатываясь к первой. Выполнение четырех условий ведет к обеспечению разнообразия и достижению успеха: успешные улицы порождают успешные кварталы, затем успешные районы, а из успешных районов создаются успешные города. Одно вытекает из другого. «Городское разнообразие допускает и стимулирует дальнейшее развитие разнообразия». Джейкобс не давала гарантий, но утверждала, что при выполнении этих четырех условий «городская жизнь получит наилучшие шансы».

Джейкобс стремилась открыть правила самоорганизации городов. Хотя это может показаться смешным, но подобное стремление можно сравнить с желанием понять образование коралловых рифов – огромных, сложных структур с поразительным разнообразием жизни. Риф вырастает постепенно, его создают тысячи крохотных простейших организмов, каждый из которых действует самостоятельно в соответствии с определенными стандартами развития и сочетания. Так постепенно создается большая живая структура. Чем больше количество видов и колоний кораллов, тем больше разнообразие жизни на рифе – тем больше разных креветок, рыб, голожаберных, ракообразных, моллюсков и прочих существ на нем обитает. Значительное разнообразие повышает функциональность и устойчивость рифа. Качество устойчивости вполне сопоставимо с данным Джейкобс определением «успешного» городского квартала – то есть «места, которое эффективно решает свои проблемы, не погибая под их грузом». «Неуспешный квартал – это место, которое не способно справиться со своими недостатками и проблемами, и чем больше таких проблем возникает, тем более беспомощным оказывается квартал». Как колонии кораллов формируют риф, так и кварталы не следует «рассматривать как нечто оторванное и самодостаточное», как небольшие городки, отделенные друг от друга зелеными поясами, как в городе-саде Говарда, городах с зелеными поясами децентралистов или Лучезарном городе Ле Корбюзье с его парками и дорогами. «Успешные кварталы – это не самостоятельные городские единицы. Они образуют физическую, социальную и экономическую ткань города – да, в небольшом масштабе, но ведь и волокна, образующие прочный канат, тоже невелики».

Книга «Смерть и жизнь великих американских городов» стала для многих звоночком пробуждения. Ее читали те, кто хотел понять, почему даже после затраченных миллиардов долларов городская модернизация только ухудшила «кризис городов», ничего не изменив к лучшему. Градостроители относились к Джейкобс пренебрежительно, считая ее в лучшем случае любительницей, а в худшем – взбесившейся домохозяйкой. Так, в 1962 году Льюис Мамфорд опубликовал в журнале New Yorker статью под названием «Домашние средства для лечения городского рака». В ней он называл Джейкобс «экспертом нового типа», «способной женщиной», которая «использовала свои глаза и, что заслуживает еще большего восхищения, свое сердце, чтобы оценить человеческие результаты крупномасштабного жилищного строительства». Но в то же время он писал, что Джейкобс не обладает ни квалификацией, ни необходимыми знаниями, чтобы критиковать научную экспертизу, проведенную профессионалами^15. Со временем книга Джейкобс была переведена на шесть языков и напечатана тиражом 250 тысяч экземпляров^16. Джейкобс начала глубокий диалог о причинах угасания центральных городов, что беспокоило не только американцев, но и жителей других стран мира. Эта тревога еще более усиливалась в связи с неконтролируемым повсеместным ростом пригородов. Особенно обострилась ситуация в «Солнечном поясе», который превратился в собрание метастатических городов-пригородов. Такое положение сложилось в Южной Калифорнии, Финиксе, Хьюстоне и Южной Флориде. Городская модернизация уже вызывала глубокие сомнения, и в сочетании с ними это явление породило целое движение против традиционного градостроительства. Для этого движения книга Джейкобс стала настольным руководством.

В Нью-Йорке имелись собственные проблемы. Бейсбольные команды Giants и Dodgers в 1957 году проиграли Калифорнии. Белое население покидало центр города, росла преступность, происходили забастовки. В 1965 году в городе полностью отключилось электричество. Финансовое положение Нью-Йорка было настолько плачевным, что в 1975 году город чуть было не стал банкротом. В такой обстановке аналитики и наблюдатели активно использовали представления Джейкобс о том, как живут и работают города и почему усилия градостроителей провалились. Примером таких действий может служить книга архитектора и градостроителя Оскара Ньюмена «Руководство по проектированию защищаемого пространства», вышедшая в 1972 году. В ней он развивал предложенную Джейкобс идею общественного наблюдения за происходящим на улицах и четкого разделения общественной и личной территории, создающего ощущение собственности и ответственности, необходимое для безопасности пространства. Более позитивные действия включали в себя празднование успехов города через разнообразие в музыке, кино и телевизионных шоу, подобных безумно популярной «Улице Сезам», которая вышла в 1969 году и представляла собой тот самый «уличный балет», о котором писала Джейкобс. В «Улице Сезам» живые люди в обстановке центра города взаимодействовали с забавными куклами, изображавшими пекаря, полисмена, повара и даже бездомных возле мусорных баков. Джейкобс дала толчок к квазиантропологическим исследованиям того, как работают города, через наблюдение их обитателей в реальных условиях.

Одним из наиболее значительных шагов в области дизайна и строительства ХХ века стало создание кондоминиумов^17. Неудивительно, что их появление практически совпало с выходом книги Джейкобс. Бум пригородного строительства семейных домов пришелся на послевоенный период. Условия аренды делали плотную многоквартирную застройку труднодоступной в финансовом отношении. Аренда жилья потеряла свою привлекательность. Застройщикам нужен был иной вид владения собственностью, чтобы сделать крупные проекты привлекательными для жильцов-владельцев. Первый закон о владении отдельными квартирами при совместном владении общими пространствами, Закон о горизонтальной собственности, был принят в Пуэрто-Рико в 1958 году. Через два года адвокат из Солт-Лейк-Сити Кит Ромни (двоюродный брат кандидата в президенты от республиканской партии Митта Ромни) занимался делом клиента, который пытался построить многоквартирный дом. И тогда он решил добиться принятия аналогичного закона в Юте. Это он дал название новой форме домовладения – на эту идею его натолкнула увиденная на древнеримских развалинах надпись «Сondominio»[3]. Кит Ромни стал настоящим апостолом законов о кондоминиумах в других штатах. Застройщики и арендаторы с радостью приняли новое законодательство, которое позволяло бороться с «трущобами» без пользующейся федеральной поддержкой программы городской модернизации путем строительства более высоких и плотно заселенных домов. В 1961 году Федеральная администрация по вопросам жилья (FHA) начала страховать ипотеку на кондоминиумы. Новшество сразу же приобрело огромную популярность во Флориде и других местах, куда в холодную погоду с удовольствием перебирались жители северных городов. Вдоль побережья Мексиканского залива и на побережье Атлантики стали расти огромные жилые дома. К 1969 году кондоминиумы были легализованы во всех штатах. К 1970 году в Соединенных Штатах их насчитывалось 700 тысяч. Сегодня в них живет около 30 миллионов человек – то есть каждый пятый американец.

В 1965 году началось строительство невысоких кондоминиумов, уходящих своими корнями в построенный Чарлзом Муром в Северной Калифорнии Си-Ранч. Комплексы кондоминиумов превратились в извращенный вариант города-сада: миниатюрные псевдодеревни, повернутые спиной к улице и лицом к буколическому внутреннему пейзажу с тропинками, деревьями, газонами и всяческими парковыми прелестями типа фонтанов и скамеек. Главное достоинство подобных комплексов – их приватность, ограниченность доступа, замкнутость. Комплексы кондоминиумов успешно размножаются, и в этом отношении их можно уподобить колониям кораллов. Но, в отличие от кораллов, каждый кондоминиум не связан ни с другими, ни с окружающим его сообществом.

В архитектурной среде в этот момент происходила переоценка модернизма. Чарлза Мура считали «постмодернистом». Он осуждал веру модернистов в прогресс и отрицание архитектурного прошлого. Сам он стремился вернуть в архитектуру исторические формы и отсылки. Роберт Вентури, Дениз Скотт Браун и Стивен Изенур организовали собственный курс для студентов по изучению коммерческой застройки Лас-Вегаса. Они осуждали лозунг функционального модернизма «чем меньше, тем больше» (Мис ван дер Роэ), заменив его собственным «чем меньше, тем скучнее». Они призывали к возврату к обычной коммерческой архитектуре, утверждая, что «Мэйн-стрит – это почти хорошо». В начале 60-х годов в Беркли перебрался британский архитектор Кристофер Александер. Он разработал «генеративную грамматику», основанную на особенностях традиционных и местных построек. Эти элементы для строительства могли использовать даже неархитекторы. Его книга «Язык шаблонов» (1977) стала одной из самых хорошо продающихся книг по дизайну в истории. В 1979 году Александер выпустил вторую книгу, «Архитектура вне времени». Обе они стали основой нового, неотрадиционалистского движения, которое оказало влияние не только на строительство зданий, но и на жизнь сообществ и городов.

В Европе тоже возник активно поддерживаемый специалистами интерес к изучению (а то и к возрождению) традиционной архитектуры и урбанизма. Первыми в этом деле стали новые рационалисты, работавшие в 70-е годы во Франции и Италии. Возглавляли это движение Альдо Росси и Роб Крир. Младший брат Крира, Леон Крир, родившийся в Люксембурге в 1946 году, в 1968 году бросил курс модернистской архитектуры в университете Штутгарта (он проучился там всего один год), переехал в Лондон и до 1974 года работал с Джеймсом Стирлингом. В британском архитекторе его привлекло неприятие модернистской доктрины и использование в своих проектах исторических элементов. Леон Крир двадцать лет работал и преподавал в Лондоне. Он был членом Ассоциации архитекторов и работал в Королевском колледже искусств. Его не раз приглашали читать лекции в американских университетах, в том числе в Принстоне, Йеле и университете Вирджинии. Он жестко критиковал функциональное зонирование и неприятие традиционных пределов масштабов и размеров городов. Он считал, что городские дома должны быть двух-пятиэтажными, но при этом не иметь ограничений по высоте – Крир указывал, что Эйфелева башня имеет всего три этажа. Такой подход обеспечивал бесконечное разнообразие, но при этом не слишком увеличивал плотность. В 1977 году Леон Крир опубликовал книгу «Город внутри города», в которой излагал идею логически последовательной традиции «европейского города», уходящей корнями в тысячелетнюю культуру и подтвержденной временем, но абсолютно отвергаемой модернистами. Идеи Крира близки идеям Джейн Джейкобс:

«Большой или малый город можно реорганизовать только в ряд городских кварталов. Город – это федерация автономных кварталов. Каждый квартал должен иметь собственный центр, периферию и границу. Каждый квартал должен стать ГОРОДОМ ВНУТРИ ГОРОДА. Квартал должен выполнять все повседневные функции городской жизни (жилье, работа, отдых) на территории, определяемой на основе комфорта пешехода. Площадь квартала не должна превышать 35 гектаров, а численность жителей должна составлять около 15 000 человек. Усталость устанавливает естественный предел расстояния, которое человек готов пройти в течение дня, и по этому пределу человечество издавна определяло размеры сельских и городских поселений. Город и его общественные пространства можно строить только в форме улиц, площадей и кварталов привычных размеров и характера, основанных на местных традициях».

Как и Джейкобс, Крир обвинял архитектуру во всех смертных грехах: «После тех преступлений, которые во имя прогресса совершались против городов и ландшафтов Европы в последние десятилетия, профессии архитекторов и инженеров не заслуживают ничего, кроме всеобщего презрения. Функция архитектуры не заключается и никогда не заключалась в том, чтобы вызывать изумление. Архитектура существует ради создания застроенной среды – удобной для жизни, красивой, элегантной и основательной»18.

На протяжении многих лет Крир неустанно пропагандировал свои идеи. В Соединенных Штатах он нашел по меньшей мере двух надежных сторонников. Этими сторонниками были архитекторы Андрес Дуани и его жена, Элизабет Платер-Зиберг. Окончив Йельский университет, супруги основали в Майами компанию Arquitectonica. Фирма быстро приобрела известность благодаря ярким и изысканным модернистским зданиям, жилым и офисным небоскребам. Но у обоих оставались сомнения относительно модернистской программы. Идеи Леона Крира окончательно подтвердили их сомнения. Дуани писал:

«Однажды я попал на лекцию Леона Крира, который очень убедительно говорил о традиционном урбанизме. Две недели я страшно мучился, но после этого кризиса мне стало ясно, что я не могу и дальше проектировать эти модные высокие здания, которые хороши визуально, но не оказывают благотворного урбанистического эффекта. Они не оказывают позитивного влияния на общество. Перспектива создания традиционных сообществ, где наши планы действительно смогут сделать повседневную жизнь людей лучше, увлекла меня. Крир научил меня сначала смотреть на людей, а затем искать возможности с помощью дизайна менять социальную жизнь общества. И в течение года мы с моей женой покинули фирму и начали заниматься чем-то совершенно иным»19.

Среди первых клиентов новой фирмы Дуани и Платер-Зиберг, DPZ, был застройщик Роберт Дэвис. Он поручил архитекторам спроектировать жилой квартал площадью 32 гектара на уединенном флоридском побережье Пэнхэндл. Этот участок дед Дэвиса купил еще в 1946 году. Дэвиса вдохновляли традиционные пляжные городки с обычными деревянными домами, портиками и металлическими крышами – это было совсем не похоже на постмодернистскую архитектуру фирмы Arquitectonica. Дуани и Платер-Зиберг решили разработать общий план застройки Сисайда, а проектирование зданий предоставить другим, чтобы обеспечить архитектурное разнообразие, но в тщательно продуманных рамках. Они побывали во многих традиционных городах Флориды и других южных регионов, замеряя и изучая взаимодействие зданий, улиц и людей. Они хотели создать нечто большее, чем обычный маленький городок. В основу своей работы они положили два основных принципа: в городе не должно быть функционального разделения жилья, работы и торговли, и все должно находиться в пяти минутах ходьбы от дома. Они запланировали небольшие парковки и съезды с улиц и проложили целую сеть пешеходных дорожек (многие были просто песчаными), которые вели к ключевым зданиям, расположенным в конце основных дорог.

Параллельно работая над другим проектом, Чарльстон-Плейс в Бока-Ратон, Флорида, архитекторы компании DPZ обнаружили, что, согласно местному градостроительному кодексу, многие элементы, которые они хотели использовать – парковки и гаражи, скрытые за зданиями, близость к тротуарам и узкие улицы-аллеи, – стали бы незаконными. Например, спроектированные ими улицы оказались недостаточно широкими, а здания располагались слишком близко к ним. Дуани и Платер-Зиберг использовали в качестве источника вдохновения некоторые сохранившиеся примеры маломасштабного урбанизма, но с сожалением замечали (об этом говорилось в их книге «Нация пригородов» (2000), написанной в содружестве с Джеффом Спеком): «Оказывается, традиционные города в Америке считаются преступлением»20. Послевоенные градостроительные правила составлялись с учетом большого количества автомобилей – широкие улицы, позволяющие двигаться с большой скоростью, максимальное место для парковки. В результате небольшие городские кварталы, обладающие уникальным обликом, такие как Чарльстон, Бикон-Хилл в Бостоне, Нантакет, Санта-Фе, Кармел или Санта-Барбара, «своим существованием прямо нарушают текущий градостроительный кодекс» и никак не могут быть повторены в других местах. «Даже классическая американская Мэйн-стрит… в большинстве муниципалитетов находится вне закона», – писали архитекторы.

В Чарльстон-Плейс архитекторы нашли хитроумный выход: свои улицы они назвали парковками, потому что к парковкам предъявлялось меньше требований, а парковки назвали улицами. Решение, мягко говоря, неидеальное. Поэтому в Сисайде они договорились написать новый градостроительный кодекс, который соответствовал бы компактному урбанистическому видению, ориентированному на пешие прогулки. В таком проекте машинам отводилась подчиненная роль. Они писали: «Решение заключается не в том, чтобы убрать машины из города», но чтобы «укротить» их через правильный городской дизайн^21. Рецепт планирования квартала Дуани и Платер-Зиберг нашли в изученных ими крупных и маленьких городках. Идеальным примером такого города послужила Александрия, штат Вирджиния. Этот город строился примерно в то же время, что и Гринвич-Виллидж, поэтому там были использованы те же принципы – «6 фундаментальных правил, которые отличают его от пригородов»22. Неудивительно, что этот рецепт звучал практически так же, как и у Джейкобс. Первое: в комплексе имелся «четкий центр», где сосредотачивалась вся «цивилизованная деятельность – коммерция, культура и управление». Второе: все «основные потребности повседневной жизни» можно было бы удовлетворить в пяти минутах ходьбы от жилья, необходимость в машине практически отпадала. Третье: уличная сеть должна состоять из небольших кварталов – подобная «сплошная паутина» упрощала пешее перемещение и делала его приятным. Четвертое: улицы должны быть «узкими и многофункциональными», с широкими тротуарами, параллельными парковками и броскими витринами магазинов, что обеспечивало бы медленную скорость машин и насыщенную жизнь пешеходов. Пятое: архитектура должна быть разнообразной, хотя и «вовсе не лишенной дизайнерской идеи», чтобы различные типы зданий, имеющие разное назначение, сочетались друг с другом, причем сочетание это определялось типом построек, а не их назначением. Шестое: в комплексе отводилось «особое место для особых зданий», таких как церкви и общественные центры, которые «символизировали коллективную идентичность и устремления сообщества». И, наконец, как и Джейкобс, архитекторы считали необходимым, чтобы их правила стали «ключом к активной уличной жизни… и город жил 24 часа в сутки» – а это позволило бы городам соперничать с пригородами^23.

Для Сисайда DPZ составила градостроительный кодекс, основанный на 6 александрийских правилах, учитывающих индивидуальные особенности конкретного места. Проблема заключалась в том, чтобы написать набор правил, которые допускали бы разнообразие, но в то же время устраняли сочетание несовместимого: невообразимые жилые здания, построенные над уличными парковками, к примеру, или здания, расположенные слишком далеко от улицы, словно в пригороде. Кодекс был призван обеспечить разнообразие и спонтанность в четко определенных границах. Создавать правила для самоорганизующегося города – настоящий парадокс. Джейкобс всегда призывала к изучению правил «организованной сложности». Главный вопрос заключался в том, как определить эти границы. Для этого дизайнеры использовали концепцию «типа» зданий, которую они позаимствовали в идеях британского архитектора Алана Колхауна, а также у Леона Крира. Они анализировали физические характеристики – высоту, массивность, этажность, расположение относительно улицы, тротуаров и фасадов. Все эти факторы сильно влияют на наилучшее использование здания, но не определяют его. Гарантируя «согласованность уличного ландшафта», кодекс «совмещал здания разного назначения»24. Каждый район Сисайда относился к одному или нескольким из восьми типов, и каждый тип был начерчен максимально просто и визуально доступнее, чем те цифры и слова, которыми пользовались в муниципальных кодексах. Тип никоим образом не определял «стиля» – стиль в большей степени был связан с материалами, украшением, пропорциями и углами. Но, поскольку застройщик Дэвис хотел совершенно определенную местную архитектуру, компания DPZ составила дополнительный архитектурный кодекс, в котором оговаривались строительные материалы (деревянный сайдинг, двери и окна; металлические крыши) и некоторые пропорции (двускатные крыши и квадратные или вертикальные, а не горизонтальные окна). Это позволяло обеспечить согласованность, но не однообразие застройки. Другой пример: дома, расположенные близ песчаных дорожек, должны были иметь белые деревянные ограды, но не такие же, как у других домов в этом же квартале. Специально оговаривалась возможность строительства дворовых построек для самого разного использования – то есть обеспечения экономического разнообразия (как в принципе «старых зданий», предложенном Джейкобс).

Процесс анализа дизайна был разработан, но любое предложение, которое удовлетворяло критериям кодекса, могло продвигаться без дополнительных разрешений. Компания рассчитывала добиться «согласованного урбанизма», и в Сисайде Дуани и Платер-Зиберг это прекрасно удалось. Их город представляет собой смешение стилей (викторианский, стиль рыбацких хижин Флориды, неоклассический, смягченный постмодернистский) и форм. Разнообразные смотровые башни стали неожиданным, но очень популярным элементом. Все задуманные качества «сообщества» проявились в повседневном использовании. В Сисайде больше ходят, чем ездят, и все общественные пространства используются в полной мере. Поскольку прокладывать собственные дорожки через дюны жителям домов, расположенных в первой линии, запрещено (их обитатели должны пользоваться общими дорожками), пляж остается общественным. Благодаря этому стоимость земли вдали от пляжа остается более высокой, чем на набережной, – необычная ситуация для побережья, где несбалансированная стоимость земли заставляет застройщиков возводить небоскребы и дома-пластины прямо на набережной, полностью блокируя панораму и доступ.

Успех Сисайда подвиг компанию DPZ к новым проектам, среди которых можно отметить Кентлендс в Гайтерсберге (1988), Мэриленд. Площадь этого проекта, осуществленного в пригороде Вашингтона, составила 142 гектара. Он весь застроен домами в колониальном стиле и таунхаусами. Еще один интересный проект – изолированный курортный район Виндзор (1989), Флорида, площадью 168 гектаров. В том же стиле работали и другие архитекторы и градостроители. В 1986 году в Сан-Франциско градостроитель Питер Кэлторп вместе с Симом ван дер Рином опубликовал книгу «Устойчиво развивающиеся города». В ней архитекторы предложили концепцию «пешеходных карманов» – пешеходных кварталов смешанного использования, связанных с другими регионами общественным транспортом. Греческий архитектор Стефанос Полизоидес, который прибыл в Калифорнию в 1973 году, чтобы преподавать в университете Южной Калифорнии, был просто очарован жилыми комплексами с внутренними двориками Лос-Анджелеса, возведенными в 20–30-е годы. Эти дома копировали традиционную испанскую застройку, но были адаптированы к условиям Калифорнии начала ХХ века: обычно это были одноэтажные съемные коттеджи, построенные вокруг линейного внутреннего двора или дороги. Они обеспечивали ощущение приватности и зелени даже в плотной городской застройке. Полизоидес тщательно изучил сохранившиеся дома и в 1982 году выпустил книгу «Дома-атриумы». В ней он впервые анализирует необычную форму жилья как особый тип. В Калифорнии Полизоидес познакомился с архитектором Элизабет Мьюл. В 1990 году они поженились и начали вместе работать в Пасадене, создавая архитектурные проекты в стиле лос-анджелесских домов-атриумов и в средиземноморском стиле.

Застройщики всей страны почувствовали потребность рынка в альтернативах традиционному пригородному жилью. Они стали сотрудничать с этими и другими архитекторами в строительстве зданий высокой плотности, в том числе и таунхаусов. Плотность заселения составляла 18–24 единицы на 0,5 гектара, то есть в пять-десять раз выше, чем при стандартной застройке семейными домами. При строительстве дуплексов и триплексов плотность застройки составляла 8 единиц на 0,5 гектара, то есть вдвое выше застройки семейными домами, но при этом дома выглядели очень похожими на семейные^25. Поскольку пригородная застройка уже вызывала серьезные беспокойства в связи с ее влиянием на окружающую среду и здоровье общества в целом, поскольку расходы на создание инфраструктуры были очень высоки, подобный подход стал частью того, что Джеймс Говард Кунстлер, автор настоящего антипригородного манифеста, книги «География Никуда» (1993), назвал «кампанией по спасению природы, города и общественной жизни нации от провалившегося эксперимента по созданию автомобильной утопии». Континентальная Европа и Великобритания двинулись в том же направлении. Самый противоречивый импульс этому движению придал принц Уэльский Чарлз. Он публично высказал свое негативное отношение к модернистскому градостроительству, выступая в Королевском институте британских архитекторов в день 150-летия этой организации в 1984 году. Принц обрушился на планируемую пристройку к Национальной галерее (новой башни) и назвал план Питера Арендса «чудовищным нарывом на лице любимейшего и элегантного друга». В 1989 году принц Чарлз изложил свои взгляды в книге «Взгляд на Британию», по которой ВВС сделала телевизионный фильм. Вмешательство принца способствовало созданию группы «Поселки городского типа», которая оказывала серьезное влияние на жилищную политику британского правительства. В 1988 году принц пригласил Леона Крира для строительства традиционного городка Паундбери. Для этой цели Чарлз выделил собственные земли близ Дорчестера, в графстве Дорсет на юго-западе Англии. Осуществление проекта началось в 1993 году. Архитектор предложил традиционный уличный план и градостроительный кодекс, основанный на тех же принципах, что и в Сисайде. Несколько первых зданий проектировал сам Крир в традиционном премодернистском английском стиле. Естественно, Паундбери стал объектом ожесточенной критики: этот проект был не только архитектурно, но и политически реакционным – настоящая медиевалистская фантазия, оторванная от современности. Критика раздавалась и с другой стороны: исторические пуристы считали, что дизайн построек недостаточно аутентичен и не совсем совпадает с местным дорчестерским стилем, что архитектор использовал недостаточно британские материалы, что городок получился слишком «романтичным», похожим на эклектику викторианской и эдвардианской эпох. Были и те, кто критиковал проект за элитарность: подобное возможно только на полностью контролируемых землях герцогства Корнуолл, принадлежащего лично принцу Уэльскому, где юридически и существует Паундбери. Не смягчило критиков и то, что принц особо оговорил доступность жилья. Главный аргумент против подобных поселений заключался в том, что это подделка, имитация. В этом обвиняли и Сисайд, и Кентлендс, хотя Паундбери и Кентлендс были живыми, настоящими городами, а не курортами, состоящими преимущественно из вторичного жилья, как Сисайд. Однако, судя по удовлетворенности жителей и по тому, что стоимость собственности в Паундбери оказалась в два раза выше, чем в других районах графства Дорсет, подобные придирки не составили никакой проблемы. Другие же цифры (в Паундбери жители в два раза чаще пользуются машинами, чем в соседних районах) показывают, что ситуация намного лучше, чем хотелось бы критикам.

В том же году, когда Паундбери начал принимать зримые очертания, Дуани, Платер-Зиберг, Полизоидес, Мьюл и Дэниел Соломон создали новую организацию, которую они назвали Конгрессом за новый урбанизм (CNU). Образцом для подражания стал Международный конгресс современной архитектуры CIAM 1928 года. Архитекторы приняли хартию основных принципов, подобную Афинской хартии CIAM. Архитекторы CNU понимали, что прецедент был двусмысленным, поскольку именно CIAM, по выражению Дуани, «можно восхвалять или упрекать» за то направление, в каком пошло градостроительство после воцарения в нем Ле Корбюзье. Именно с этим направлением CNU и собирался бороться^26. Конгресс ставил своей главной задачей борьбу с расширением пригородов и пропаганду традиционного развития районов на основании принципов, сформулированных Джейн Джейкобс и расширенных другими архитекторами, включая Крира и членов CNU. К идеям пешей доступности, смешанного экономического использования, активной уличной жизни и качественного дизайна они добавили концепцию «поперечного разреза»: гипотетической линии, проведенной через любое поселение, где самая высокая плотность наблюдается в центре города, а самая низкая – на периферии, затем начинаются фермы, а затем истинная природа. В сумме эти элементы могли бы «обеспечить высокое качество жизни, которую стоит прожить, и создать мечты, которые обогащали, поднимали и вдохновляли бы человеческий дух»27. Последний принцип звучит патетически, как надежда, сходная с более ранней решимостью Джейкобс дать «городской жизни… лучший шанс». При сравнении «Смерти и жизни» и Хартии нового урбанизма становится ясно, что и Джейкобс, и архитекторы CNU ставили в центр своей концепции разнообразную активную улицу, являющуюся основой качественного городского дизайна. Члены новой группы стали настоящими апостолами своих идей. Они выступали с лекциями, писали книги и статьи, разрабатывали проекты и вели charettes – так они называли инклюзивные семинары по дизайну, часто направленные на то, чтобы добиться согласия на осуществление проектов от жителей и чиновников. Конгресс быстро развивался. Внимание прессы привлекали не только идеи организации, но и готовые экспериментальные проекты вроде Сисайда. Андрес Дуани, красивый, элегантный, красноречивый и убедительный, постоянно выступал в лекционных залах и в прессе. Конгресс стал международной организацией, насчитывающей 3000 членов. Конгресс проводил ежегодные конференции и оказывал серьезное влияние на реальную политику – от национальных программ до городских градостроительных кодексов: принципы нового урбанизма повлияли на ряд документов американского министерства жилья и городского развития, а также на руководство для застройщиков, выпускаемое Институтом городских земель.

В 1994 году, всего через год после строительства Паундбери, в мире появилось еще одно поселение в духе нового урбанизма. На землях, принадлежащих Walt Disney Company, близ Орландо во Флориде был построен город Селебрейшн. Он примыкал к парку «Дисней уорлд» и курорту Эпкот. Проанализировав положение на рынке, компания выбрала для постройки города на 20 000 жителей принципы нового урбанизма. Для разработки проекта был приглашен архитектор Роберт Стерн. В начале своей карьеры он был постмодернистом, а затем стал нео-неоклассицистом. Стерн разработал городской план, основанный на смешанном использовании, центрах кварталов, пешей доступности и «общественных» ценностях. Он предложил шесть стилей жилья: классический (вариант греческого Возрождения, который присутствовал в довоенных южных городах вроде Натчеза, штат Миссисипи), викторианский, американский колониальный, прибрежный (модернизированный стиль рыбацких хижин, как в Сисайде), средиземноморский и французский (скорее, новоорлеанский, а не истинно французский). Первый этап сопровождался всеобщим восторгом, значительным интересом на рынке и со стороны прессы. Отчасти это объяснялось тем, что крупная корпорация впервые решила осуществить строительный проект со столь яркой утопической миссией. Хотя Селебрейшн представлял собой весьма слабую форму Утопии, проект рекламировался как истинный рай, где все проблемы человека можно решить с помощью дизайна. (Стоит упомянуть, что изначально Disney Company собиралась назвать проект «Дрим-Сити» – «Город мечты»)28. Селебрейшн хорошо продавался, квартиры в центре города быстро сдавались в аренду. Но возникли некоторые проблемы. Земли компании находились довольно далеко от основных мест работы и торговли региона, поэтому жителям приходилось много пользоваться автомобилями. Еще одна проблема заключалась в высокой стоимости жилья (в 1997 году средняя стоимость дома в Селебрейшн была в два раза выше, чем по всему региону города Орландо^29). Чтобы платить ипотеку, работать приходилось обоим супругам, – это еще больше увеличило интенсивность дорожного движения. Маленький элитный Эдем резко контрастировал с соседними зонами «синих воротничков» вдоль трассы 192 – торговыми центрами, дешевыми барами и центрами развлечений. Социальная пропасть расширилась еще больше, когда главный архитектор Селебрейшн публично назвал трассу 192 «самой скользкой дорожкой всех времен»30.

Как другие аналогичные поселения, Селебрейшн обвиняли в ностальгии по исчезнувшей или просто вымышленной Америке маленьких городков. Хуже того, на создателей проекта обрушились обвинения в использовании исторического наследия в качестве маркетингового приема. Еще более ухудшил ситуацию тот факт, что город был построен компанией Disney, корпорацией, которая во всем мире ассоциировалась с тотальным контролем над человеческими чувствами в искусственной среде. Был ли Селебрейшн реальным городом – или это был всего лишь дорогой парк развлечений, где взрослые могли поиграть с домиками? Этот вопрос вызывал настолько острый интерес, что в 1988 году вышел фильм «Шоу Трумэна» с Джимом Кэрри в главной роли. Кэрри играл человека, который с детства, сам того не подозревая, жил в искусственном городе, где его окружали актеры, задачей которых было заставить его поверить в реальность своей жизни. Каждый момент жизни героя, даже его сон, фиксировался скрытыми камерами и 24 часа в сутки транслировался по телевидению. Это шоу стало самым популярным в мире. Оказалось, что фильм снимался в Сисайде, неподалеку от Орландо. Но именно Селебрейшн стали называть искусственной декорацией, а новый урбанизм превратился в подозрительное неаутентичное явление, а вовсе не возвращение к истинному, лучшему прошлому.

[Движение нового урбанизма продолжает оказывать серьезное влияние на политику и строительную среду. Но это влечет за собой опасность превращения в нечто окаменевшее, подавляющее творчество и разнообразие. Законы кораллов ставят перед нами вечную проблему баланса между порядком и свободой.]

В архитектурной среде многие отрицали новый урбанизм, видя в нем попытку ретроградного исторического возрождения. Сторонники и практики утверждали, что стиль не главное, главное – форма. Дуани писал: «Мы готовы пожертвовать архитектурой, возложив ее на алтарь урбанизма… потому что архитектура бессмысленна в отсутствие хорошего городского дизайна»31. Как бы то ни было, и он, и остальные отвергали представление о том, что типичный архитектурный стиль нового урбанизма – исторический. Они предпочитали термин «неотрадиционный», то есть «неидеологический» и определяемый не рабским следованием примерам предшественников, но свободным выбором элементов старого и нового, как «Мазда-Мията», машина, которая выглядит, звучит и управляется как британский родстер, но обладает ремонтопригодностью «Хонда-Сивик»32. Дуани и другие новые урбанисты утверждали, что традиционный стиль – это рыночная необходимость: «Довольно трудно убедить жителей пригородов принять смешанное использование, соседство людей с разными доходами и общественный транспорт, не отказавшись от плоских крыш и проржавевшего металлического сайдинга»33. Говоря словами Джона Даттона, неотрадиционный стиль использовался «в качестве маскировки провокационной плотности, различий и смешанного использования»34. В одном интервью Леон Крир признал, что «ситуация стала настолько критической, что мы с Андресом Дуани недавно обсуждали строительство модернистского города просто для того, чтобы показать им, как это делается. Градостроительный кодекс города очень легко ограничить идеями Ле Корбюзье 20-х или 50-х годов, но при этом создать осмысленный городской ландшафт. То же самое можно сделать с идеями Фрэнка Ллойда Райта – или даже Захи Хадид или Оскара Нимейера»35.

А тем временем новый урбанизм утверждался на коммерческой сцене. Застройщики один за другим обращались к нему или к каким-либо его вариантам в самых разных проектах. Все больше неудачных пригородных торговых центров превращались в поселения смешанного использования. Это течение и его ответвления стало основой самой активной и настойчивой борьбы за заселение центров городов. Роберт Фишман назвал этот процесс – доминирующее явление в городской жизни начала XXI века – «пятой миграцией»36. Но вместе с успехом пришла и опасность размывания. Сегодня повсюду можно видеть примеры дешевых компиляций, которые называют себя новым урбанизмом, но в действительности являются не чем иным, как обычными пригородами, торговыми центрами или жилыми домами, прикрытыми архитектурно традиционным или минимально отличающимся от него стилем. Даже для реальных проектов очень остро стоит проблема джентрификации – особенно при осуществлении проектов заполнения или конверсии в городах. Джейн Джейкобс многие обвиняли в пропаганде джентрификации – она призывала заселять старые кварталы вроде Гринвич-Виллидж образованным населением, относящимся к среднему классу. Неудивительно, что ее бывший дом 555 по Хадсон-стрит, дом площадью 653 квадратных метра, расположенный в центре одного из самых стильных кварталов Соединенных Штатов, в 2009 году был продан за 3,3 миллиона долларов^37. Движение продолжает оказывать серьезное влияние на политику и строительную среду с ее градостроительными кодексами, которые обеспечивают, говоря словами архитектора Прекрасного города 20-х годов Джона Нолена, «защиту от несоответствия»38. Но это влечет за собой опасность превращения в нечто окаменевшее, подавляющее творчество и разнообразие, опасность служения не тем добродетельным богам, которым поклонялись первые новые урбанисты. По иронии судьбы предлагаемое новым урбанизмом реальное возвышение фигуры всемогущего просвещенного архитектора и градостроителя, спасающего нас от плохого городского дизайна с помощью «хорошей» архитектуры, явно перекликается с идеей главенства окружного архитектора, предложенной Фрэнком Ллойдом Райтом, и со всемогущим просвещенным деспотом Ле Корбюзье. Ведь градостроительные кодексы подобны любой другой форме власти: их можно использовать во благо, а можно и во зло. Стоит помнить, что первые кодексы, которые полностью изменили облик Лос-Анджелеса и Нью-Йорка в первые два десятилетия ХХ века, ставили во главу угла общественное здоровье и эффективность, но в то же время безжалостно исключали некоторые группы населения из пользования этими благами и искажали рынки в интересах власть имущих классов. Законы кораллов, даже если не считать этот термин абсолютным парадоксом, ставят перед нами вечную проблему баланса между порядком и свободой. Соблюсти такой баланс очень нелегко, и неудивительно, что подобная идея вызывает определенный скептицизм. Пожалуй, лучшее резюме – и предостережение – дает нам Кристоф, создатель и продюсер «Шоу Трумэна», роль которого исполняет Эд Харрис. Защищая столь успешно созданный и управляемый им мир, он говорит: «Это не подделка. Просто все под контролем».

Моллы

Виктор Грюн, Джон Джерде и торговый город

Торговля не просто вплавляется во все вокруг, но и все вокруг вплавляется в торговлю. Через последовательные волны экспансии, каждая из которых более мощная и всепроникающая, чем предыдущая, – торговля методично захватывает все бóльшие территории. И сегодня вполне можно сказать, что покупки становятся главным занятием общественной жизни.

Сэ Цзун Леон «Руководство по шопингу от Гарвардской школы дизайна»

Я не могу вспомнить первый раз, когда я оказался в большом торговом центре, – кажется, что они существовали всегда и были главным семейным развлечением: семья приезжает, оставляет автомобиль на парковке, а потом начинает бродить, заглядывая в магазины, прочесывая универмаг и устраиваясь где-нибудь на обед. Торговые центры стали незаменимым местом и для того, чтобы совершить какие-то покупки, и для того, чтобы как-то провести время и побродить без конкретных планов и намерений. Но я отлично помню момент, когда я впервые осознал тот факт, что торговые центры являются важным, хотя и довольно противоречивым, компонентом культурного ландшафта, в котором я жил. Я впервые услышал по радио песню Фрэнка Заппы 1982 года Valley Girl («Девушка из долины»). В ней говорилось о девочках-подростках из престижного района Сан-Фернандо-Вэлли в Лос-Анджелесе, которые отправились в новый торговый центр «Шерман-Оукс-галерея» на бульваре Вентура. Этот центр с большой помпой открылся в 1980 году.

Заппа пригласил в качестве певицы свою 14-летнюю дочь, Мун, чтобы придать песне особый характер – точно передать типичный стиль разговора «девушек из долины» с характерными выражениями и восклицаниями «О мой бог!» в конце каждого предложения. Песня была сатирической, даже едкой, в ней высмеивалась бессодержательная, потребительская культура молодежи из престижных южнокалифорнийских пригородов. Но в отместку ядовитому Заппе песня неожиданно стала настоящим хитом на радио и заняла 32-е место в поп-чартах – и это был единственный раз, когда Заппа сумел войти в число 40 лучших песен США. В том же году вышел комедийный фильм «Беспечные времена в «Риджмонт-Хай» с участием Шона Пенна. В 1983 году в торговом центре «Шерман-Оукс-галерея» сняли фильм «Девушка из долины», после чего торговые центры стали еще более притягательными для молодежи. Они превратились в место социального общения, где можно найти все самое новое и стильное – и общение, и одежду. Песня и фильмы были сатирическими, но они успешно внедрили субкультуру торговых центров в массовое сознание. Благодаря им публика постепенно приняла эту культуру, осознала новое соединение коммерции, молодежной культуры и архитектуры и придала этому явлению статус общемирового стандарта. Шопинг может казаться занятием смешным, но безумно притягательным – потому что он обещает не только новые туфли или одежду, но еще и дает надежду на новую идентичность.

С годами развитие торговых центров в районе Лос-Анджелеса получило известность и в регионе, и во всей стране. Постепенно центры превращались в настоящие городские кварталы и притягивали к себе что-то новое. Рядом с Галереей в 1980 году появился Санта-Моника-плейс, построенный Фрэнком Гери, а в 1982 году – Беверли-центр с самым большим в мире 14-зальным мультиплексом, и оригинальное Хард-Рок-кафе (в этом торговом центре в 1991 году снимали фильм «Сцены в магазине» с участием Вуди Аллена). Все это хорошо вписывалось в стандартную модель пригорода, перенесенную в города-пригороды – Санта-Монику и Беверли-Хиллз. Но постепенно в этих районах начали проступать городские тенденции. В 1985 году Джон Джерде перестроил Вестсайд-павильон, а в 1988 – Фэшн-айленд в Ньюпорт-Бич. Он сумел открыть закрытый торговый центр небесам и улицам, его окружающим. В 1993 году с огромным успехом открылась Сити-Уок Джерде в парке Universal Studios. Это была пешеходная «улица», которая вела от закрытой парковки ко входу в парк развлечений. Улица была оформлена в безумном, карнавальном стиле лос-анджелесского урбанизма. Витрины магазинов соседствовали с кафе и журчащими фонтанами. Посетителей окружали яркие цвета и колоссальных размеров указатели. Кроме огромной навесной шпалеры в центральной части, улица не имела крыши – закрытый торговый центр выплеснулся наружу, но при этом остался за воротами частного, закрытого района. Постепенно траектория становилась все более крутой: вскоре многие торговые центры стали приобретать «городской» вид. В них возводились павильоны в псевдоисторическом стиле, по центральной «улице» ездили трамваи, повсюду посетителям предлагали разнообразные развлечения – выступления музыкантов и артистов. И в таких районах появились постоянные жители. Рик Карузо построил торговые центры «Гроув» в Голливуде (2002) и «Американа» в Глендейле (2008). Они включали в себя роскошные жилые резиденции, расположенные над торговыми улицами. Резиденции имели собственные лифты, бассейны на крышах и персональные парковки. Это были настоящие потребительские планетоиды, созданные по образцу Диснейленда и Лас-Вегаса. Но теперь это были не просто места, куда вам хотелось прийти, но места, где хотелось жить. И, как оказалось, это было всего лишь начало. В последние пятнадцать лет во всем мире появились целые кварталы, организованные по принципу торговых центров с полным обслуживанием. Такие районы есть в Дубае, Сингапуре, Шанхае, Сеуле и многих других городах. Сегодня целые города проектируются и строятся с нуля по образцу торговых центров – их можно найти в России и Индонезии, в Китае и Южной Калифорнии.

Если мир превращается в торговый центр, то не становится ли шопинг стимулом развития городской формы? В наиболее образованных кругах подобное предположение вызывает нервную дрожь. Шопинг – это несерьезно, об этом говорил еще Цицерон: «Все торговые сделки можно назвать бесчестными и подлыми». Архитектура же всегда отстаивала свой статус высокого искусства. Естественно, что она не хотела иметь ничего общего с коммерцией. Ну разве что только для оплаты счетов. Луис Салливен построил универмаг, Фрэнк Ллойд Райт – бутик, Рудольф Шиндлер – пару магазинов. Первым проектом Йо Мин Пея стал торговый центр. Но все эти творения редко включают в список канонических «шедевров» этих мастеров. И все же нужно признать, что шопинг в виде торговли открыл второе дыхание для городов. Шопинг был и остается животворящей кровью, пульсирующей в их сердцах. Дизайн шопинг-центров неотделим от дизайна городов с незапамятных времен, и он остается главным ориентиром для будущего городов.

[Если мир превращается в торговый центр, то не становится ли шопинг стимулом развития городской формы? Обмен товарами заставляет людей собираться вместе, собрание людей порождает общество. Шопинг порождает движение и плотность. Если все это так, то высокая концентрация шопинга максимально усиливает урбанизм.]

Крупнейшее известное нам неолитическое поселение, Чатал-Хююк в Турции, было основано в 7000 году до н. э. Скорее всего, это был торговый центр. Рынок в центре Фив датируется 1500 годом до н. э. Греческая агора («место собраний») считается прародительницей западной цивилизации и демократического общества. Агора одновременно была и рынком, где проходила торговля, и общественным центром дискуссий, общения и политики. Греческие слова «я покупаю» и «я говорю публично» происходят от одного и того же корня. В современном греческом языке слово agora до сих пор означает рынок. В Риме агора стала форумом, в средневековых городах – ярмаркой и рыночным городком, на Востоке – базаром. Не является ли шопинг сердцем города? Давайте поговорим об этом. Обмен товарами заставляет людей собираться вместе, собрание людей порождает общество: встречи, обмен коммерческой информацией, сплетни, умение торговаться, свобода перемещения для женщин, наблюдение за людьми – первым театром был театр покупателей, принимающих участие в традиционных ритуалах и драме с непредсказуемым сюжетом. Правильно организованный шопинг определяет пространство совершенно урбанистическим образом: торговое пространство – это отделенное внутреннее пространство, где нет места другим занятиям. Это пешеходная зона, но она соединена с внешними зонами. Шопинг порождает движение и плотность, шопинг смешивает и соединяет людей и отделяет другие части города. Если все это так, то высокая концентрация шопинга максимально усиливает урбанизм.

Исторические документы показывают, что физические формы шопинга постоянно совершенствовались, а это, в свою очередь, меняло социальную динамику культуры. В VII веке до н. э. в греческой Лидии появились постоянные торговые лавки. В Риме отведение особого места для торговли считалось основой гражданского порядка: в 45 году до н. э. Юлий Цезарь издал один из последних своих указов – он запретил движение повозок с рассвета до заката. Вездесущие тротуары стали символом римских городов. В V веке империя пала и тротуары пришли в негодное состояние – а вместе с ними и торговля. Расцвет коммерции и розничной торговли вернулся в начале второго тысячелетия, дав толчок стремительному развитию городов Ренессанса. В Риме впервые появился крытый рынок – крыша защищала торговцев и покупателей от непогоды, а стены отделяли от других частей города. Рынок Траяна относится примерно к 110 году. Каменные арки образуют две симметричные аркады под сводчатой крышей. В 1461 году та же идея возникла в восточном Средиземноморье – Большой базар в Стамбуле, а потом в Европе – лучшими примерами могут служить Королевская биржа в Лондоне (1566–1568), Новая биржа в Лондоне (1606), Амстердамская биржа (1608) и Вторая Королевская биржа в Лондоне (1667–1671).

Это были места для торговли, но, строго говоря, их нельзя было считать местом общения широкой публики. Серьезный прорыв произошел в Париже в XVII веке, когда в 1634 году вокруг большого сада был построен неоклассический дворец Пале-Рояль. Здание фасадом выходило к Лувру и было отделено от него улицами Сент-Оноре и Риволи. Пале-Рояль построили рядом с садами Тюильри, в самом центре королевского, модного Парижа. Изначально дворец предназначался для кардинала Ришелье, затем Людовик XIV подарил его своему брату, герцогу Орлеанскому. Здесь проходили светские балы, менялись хозяева и гости. Во дворце происходило немало исторических событий. В 1784 году Луи Филипп II, который тогда был еще герцогом, в поисках источника доходов открыл для публики отремонтированный дворец и прилегающие к нему территории, превратив их в центр торговли и развлечений. Здесь расположились магазины, салоны, кафе, галереи, театры, книжные лавки, таверны и бордели. Прогуляться можно было по внутренним дворикам, широким улицам и садам с фонтанами. Пале-Рояль стал первым в мире интегрированным торговым центром. По обе стороны дворца располагались театры – в XVII веке здесь ставил свои пьесы великий Мольер, с XVIII века здесь окончательно поселился театр «Комеди Франсез». Тут же можно было удовлетворить и другие запросы: под аркадами прогуливались проститутки, а на втором этаже играли в азартные игры. Герцог допускал сюда всех, вне зависимости от положения. И здесь каждый мог найти что-то для себя. Пале-Рояль одновременно был и рынком, и променадом, и политическим пространством. Но главной аудиторией его была новая, зарождающаяся буржуазия, третье сословие, класс, созданный и развивающийся благодаря потребительскому капитализму, который стремительно менял окружающий мир. Во время революции охваченный всеобщим возбуждением герцог сменил имя с Луи Филиппа II, герцога Орлеанского, на Филиппа Эгалите, а его дворец сохранил прежнюю популярность. Здесь сложился совершенно особый круг со своей политикой (маркиз де Сад в «Философии в будуаре» писал, что здесь всегда можно найти хорошие фельетоны и политические памфлеты) и интригами (здесь, помимо прочих политических течений, зародилось франкмасонство). В Пале-Рояле можно было найти развлечения на любой вкус – от ночных бабочек до пушки в парке, ежедневно стрелявшей в полдень: порох в ней поджигался с помощью солнечных часов, снабженных специальной линзой. Атмосферу сада прекрасно передают стихи Жака Делиля:

Dans ce jardin on ne rencontre,

Ni champs, ni prés, ni bois, ni fleurs.

Et si l’on y dérègle ses mœurs,

Au moins on y règle sa montre.[4]

В 1786 году герцог вложил деньги в строительство каменной колоннады, окружавшей сад с трех сторон. Колоннада получила название Галерея-де-Буа в честь несуществовавших лесов^1. Среди колонн расположились новые магазины и кафе, количество посетителей Пале-Рояля существенно увеличилось. Луи-Филипп создал первую аркаду – это новшество позволяло одновременно достигать нескольких целей. Аркада стала доступным и приятным общественным пространством на частной территории, где люди могли гулять, общаться, рассматривать витрины, не отвлекаясь и не опасаясь дорожного движения, шума, грязи и запахов парижских улиц, напрочь лишенных тротуаров. Появилась новая возможность – покупать предметы роскоши и получать необходимые сопутствующие услуги. Аркады Пале-Рояля стали образцом для спекуляций собственностью, которая освобождалась в центре города, откуда правительство активно выселяло бедноту. По форме Пале-Рояль напоминал крытые мосты с торговыми лавками, имевшиеся во многих городах, – достаточно вспомнить мост Риальто в Венеции, Понте-Веккьо во Флоренции, Лондонский мост и парижские мосты через Сену – Нотр-Дам, мост Менял, Мари и Сен-Мишель^2. Но стилистически Пале-Рояль был гораздо ближе к модным садам, где люди могли прогуливаться, общаться и наслаждаться красотой редких, прекрасных вещей. В таких местах женщины обретали социальную свободу, которой не могли получить ни в изоляции собственного дома, ни в хаосе и грязи городских улиц.

На следующем этапе аркады приобрели ключевой технический компонент, отличающий их от садов: оболочку из стекла и металла, позаимствованную у оранжерей из аристократических поместий и европейских публичных садов. Такие крыши обеспечивали освещение и защиту от непогоды, а владельцы собственности могли быстро и без больших расходов перекрывать улицы, не занимаясь строительством дорогих фундаментов. В 1791 году был построен пассаж Фейдо, ставший образцом для подражания. Это был пешеходный проход, соединяющий две улицы посреди квартала. По обе стороны его симметрично располагались застекленные витрины магазинов, а крыша была стеклянной. Так появился новый вид улиц, где пешеходы могли спокойно гулять, не опасаясь транспорта. Владельцы земли открыли для себя новые возможности для инвестиций, а торговцы – новые возможности для торговли^3. Концепция быстро распространилась. За пассажем Фейдо в 1799 году последовал пассаж Каир (под Каиром Наполеон сражался с британцами, чтобы разрушить британскую монополию на торговлю в Средиземноморье), украшенный в египетском стиле, а в 1800 году в Париже был построен пассаж Панорама. Далее аркады стали появляться одна за другой: в период с 1820-го по 1840 год было построено 15 торговых аркад. Париж стал торговой столицей мира. В центре можно было переходить из одного магазина в другой, словно находясь в богатом царстве среднего класса. В иллюстрированном путеводителе 1852 года так описывалась эта новация: «Пассажи, недавнее изобретение промышленной роскоши, представляют собой крытые стеклом вымощенные мрамором проходы через целые массивы домов, владельцы которых объединились для подобного предприятия. По обеим сторонам этих проходов, освещаемых сверху, располагаются самые элегантные магазины, так что подобный пассаж оказывается городом, миром в миниатюре»4.

В 1815–1819 годах аркады появились и на другом берегу Ла-Манша. На Пиккадилли была построена аркада Берлингтон, потом подобные торговые комплексы стали появляться и в других городах, разбогатевших на торговле: в Бордо, Брюсселе, Глазго, Ньюкасле и даже в Санкт-Петербурге, где Пассаж открылся в 1848 году. Размеры, высота и сложность новых аркад повышалась с каждым годом и достигла пика в 1865–1867 годах, когда в Милане была построена галерея Виктора-Эммануила II: двойная аркада имела четыре уровня, а место пересечения венчал величественный стеклянный купол. В 1890 году самая большая аркада мира была построена в американском Кливленде – под 90-метровым стеклянным куполом расположились пять этажей магазинов и контор^5. В то же время кампания по строительству тротуаров превратила в своеобразные аркады обычные городские улицы. В период с 1838-го по 1870 год в Париже было построено тротуаров больше, чем за все время со времен Римской империи: 181 000 метров в 1849 году из 420 000 метров улиц.

Великий литературный критик и социальный историк начала ХХ века Вальтер Беньямин воспринимал парижские аркады как горнило общества XIX века, особенно во времена консервативной Второй империи 1852–1870 годов, когда промышленное производство, коммерция, потребительский капитализм и репрессивное буржуазное социальное устройство создали современный мир. Для Беньямина демонстрация одежды была центральным элементом представления, поскольку воплощала в себе, с одной стороны, текстильную торговлю, а с другой – промышленную революцию с ее железом и стеклом. Оба элемента обеспечивали материалы и богатство всей системы. Беньямин цитировал слова писателя Оноре де Бальзака, который называл эпоху аркад временем торговли одеждой: «Поэзия витрин поет свои красочные строфы от церкви Мадлен до ворот Сен-Дени»6.

Далее Беньямин замечал, что, продлевая часы торговли до глубокой ночи, аркады стали «местом, где впервые появилось газовое освещение»7. Новые пространства и связанная с ними деятельность породили новый тип человека: фланера, которого обессмертил поэт Шарль Бодлер. Фланер прогуливался по улицам, рассматривая витрины не в поисках товаров, но в стремлении увидеть новые вещи, новых людей. Фланер отправлялся «на асфальтовые мостовые пополнять свой гербарий», а города-аркады получали «своего летописца и философа». Беньямин считал романы Бальзака и стихи Бодлера первыми произведениями современной литературы. Он почувствовал их борьбу с новым городским пространством постоянного движения – постоянного торгового движения.

В аркадах Беньямин видел апофеоз новой формы модных предметов потребления, которые способствуют распространению капитализма. Маркс назвал это явление «товарным фетишизмом»: отношения между людьми можно перенести на объекты, тем самым поручая им квазимагическую роль. «Результат такого переноса – состояние, в котором социальные отношения переходят в царство фантастики. Фантастика возникает, когда фетишизируемый объект приобретает ценность, не связанную с его материальным существованием. Таким образом, объект начинает вести собственную жизнь»8. Фрейд также замечал фетишизацию в новом мире модных товаров: сексуальные желания человека могут быть перенесены на объекты. Подобные взгляды, по мнению Беньямина, прекрасно объясняли, как приобретение товара-фетиша, происходившее преимущественно в аркадах, превратилось в наркотик, порождающий «новый дурманящий сон, охвативший всю Европу». Так в Европе возродилось мистическое мышление, которое модернизм стремился преодолеть. Беньямин отчетливо понимал, что подобная трансформация не была бы возможна без декораций аркад: «сказочной страны» из стекла и металла, где капитализм соединяется с миром мечтаний.

Следом за аркадами появился новый вид торговой архитектуры под той же стеклянной крышей – галереи. Они выросли из традиции бирж или базаров. Если аркады соединяли улицы, сами становясь улицами, то галереи соединяли здания, создавая переходное пространство, подобное площади, но полностью закрытое, имеющее крышу и освещаемое с помощью световой шахты или атриума. В этом пространстве располагались магазины – часто на нескольких уровнях. Галереи или базары обычно строились рядами как связанные между собой внутренние дворы или залы – этот прием также был позаимствован из устройства формальных садов. В период с 1816-го по 1840 год таких галерей, особенно в Лондоне, появилось довольно много. В Лондоне их было 15, в Париже – четыре, в Манчестере – одна^9. Затем галереи почувствовали себя свободнее. В 1851 году главной достопримечательностью лондонской Всемирной выставки в Гайд-парке стал Хрустальный дворец, построенный Джозефом Пакстоном. Длина огромного стеклянного здания составляла 560 метров, ширина – 125 метров, высота – 33 метра. На строительство ушло 27 500 квадратных метров стекла^10. Хрустальный дворец состоял из двух рядов галерей шириной от 7,5 до 15 метров и центрального нефа шириной 22 метра. В Хрустальный дворец без труда поместились парковые вязы, сразу превратив его в ландшафтный сад. Извилистые дорожки шли между партерными газонами, статуями и фонтанами. На центральном перекрестке был установлен Хрустальный фонтан высотой 8 метров, который еще более усиливал ощущение сада. Площадь дворца составляла 7,7 гектара – в четыре раза больше площади собора Святого Петра в Риме и в шесть раз больше площади собора Святого Павла в Лондоне. В Хрустальном дворце были выставлены 100 000 тщательно подобранных экспонатов – продукты, товары и машины, экспонируемые почти 14 000 участников.

Первый мегамолл пришел к нам прямо из сада. Пакстон родился в 1803 году. Он был седьмым сыном в семье фермера из Бедфордшира. В 15 лет он стал помощником садовника, а затем стал работать в садах Садоводческого общества в Чизвике, где произвел большое впечатление на герцога Девонширского, и тот предложил 20-летнему юноше стать главным садовником своего поместья Четсуорт. Здесь Пакстон смело экспериментировал – строил фонтаны, теплицы и зимние сады. Кульминацией его усилий стала огромная Большая оранжерея, построенная в 1837 году. Оранжерея была 70 метров в длину и 37 метров в ширину. Ее венчала ребристо-бороздчатая система расходящихся тонких балок, поддерживающих стеклянные пластины. Обогрев оранжереи осуществлялся с помощью бойлера, разгонявшего пар по железным трубам. В 1849 году Пакстон сумел добиться цветения экзотической водяной лилии «Королева Виктория», присланной с Амазонки. Это не удавалось даже королевским садовникам из Кью-гарденз. Наблюдая за тем, как лилия поднимается над слишком маленьким для нее 3-метровым бассейном, Пакстон обратил внимание на структуру листа – так ему пришла в голову идея, которая легла в основу потрясающего стеклянного дворца. Первые эскизы он набросал в июне 1850 года, а в мае следующего года Хрустальный дворец уже был построен. За полгода, что шла выставка, дворец посетили шесть миллионов человек со всего мира.

Даже критики Хрустального дворца не могли сдержать завистливого восхищения: «Мы откровенно признаем, что замерли в восхищении перед беспрецедентными внутренними эффектами этого строения… общая легкость и волшебное сверкание, о котором раньше нельзя было и мечтать, и, самое главное… очевидная достоверность и реальность конструкции, которая превосходит самые смелые ожидания. И все же в нас крепло убеждение в том, что это не архитектура; это чудо инженерной мысли, обладающее высочайшими достоинствами, но не архитектура»11.

Головокружительные масштабы здания потрясали, но истинное восхищение и изумление вызывала его легкость и полное растворение границ между внутренними помещениями и окружающим внешним пространством. Один из посетителей писал, что Пакстон сумел придать воздуху твердую форму. Писатель из Германии восклицал: «Впечатление просто волшебное, я бы даже сказал, опьяняющее. Непрерывная и бесконечная череда форм и цветов, прозрачность со всех сторон, гул голосов во всех направлениях, плеск воды в фонтанах и тяжелые мерные звуки работающих машин – все это создает спектакль, который наш мир вряд ли сможет увидеть еще когда-нибудь»12.

Такие потрясающие новые постройки Викторианской эпохи, сказочные и магические, будили творческое начало. Некоторые визионеры предлагали проекты Утопий, подобных фаланстерам Фурье. Они хотели строить огромные общественные жилые комплексы, в которых явственно чувствовалось влияние Пале-Рояля.

Под влиянием достижений Пакстона появились проекты крупномасштабных аркад в рамках городских транспортных систем. К их числу можно отнести Хрустальную дорогу Уильяма Мосли 1855 года – систему подземных поездов длиной 3,8 километра, над которой была построена пешеходная аркада с пятью с лишним километрами магазинов. Хрустальная дорога соединила Вест-Энд Лондона с Сити^13. Чтобы не уступить первенства, Пакстон в том же году предложил построить Великую Викторианскую дорогу: 16 километров непрерывных аркад между всеми железнодорожными вокзалами Лондона без какого бы то ни было дорожного движения. Хотя подобные утопические схемы остались лишь на бумаге, вскоре были осуществлены гораздо более практичные проекты: выставочные залы – еще один Хрустальный дворец в Дублине (1982–1853), Промышленная выставка в Париже (1855); крытые рынки (например, Центральный рынок в Париже (1863), библиотеки и тюрьмы. Но самым грандиозным использованием новых форм, несомненно, стали впечатляющие викторианские вокзалы, представлявшие собой огромные аркады, соединявшие не просто улицы, но разные города. На вокзалах было место не только для поездов и движения, но и для покупок. Прекрасным примером являются Центральный вокзал Ньюкасла (1846–1850), лондонский Паддингтон (1852–1654) и вокзал Кингс-Кросс (1850–1852). Это огромные, покрытые стеклянной крышей аркады, вмещающие в себя практически все чудеса, как Пале-Рояль двумя поколениями раньше. (Со временем такими же, как вокзалы, стали и аэропорты.)

Розничные торговцы хорошо усвоили уроки аркад и галерей. Универмаги, которые во Франции возникли в конце XVIII века, после создания Хрустального дворца и нового рода торгового представления, очаровывавшего посетителей, стали появляться один за другим. На Бромптон-роуд в Найтсбридже, чуть южнее Гайд-парка, в 1849 году – в преддверии Всемирной выставки – был построен универмаг «Хэрродс». Здесь были использованы все новейшие достижения: особые витрины для товаров, продуманное освещение, внутренний простор и аттракционы. В 1854 году в Париже открылся универмаг «Бон Марше», в 1858 году в Нью-Йорке появился универмаг «Мэйсиз», а в 1872 – «Блумингдейл». В каждом крупном городе был свой большой универмаг. Стекло позволило создавать как будто парящие атриумы, сравнимые с великими соборами. В 1883 году Эмиль Золя написал роман «Дамское счастье». В нем он называл универмаг «храмом современной торговли, легким и основательным, созданным для целых толп покупательниц»14. Архитектурные инновации, огромный выбор товаров, низкие цены, качественное обслуживание покупателей, возможность возврата товаров, кафе и развлечения (представления, концерты и художественные выставки) – все это стало нормой современной торговли. Универмаги представляли собой не просто места для совершения покупок – они приобрели популярность сами по себе. Они нравились даже социалистам: Эбенезер Говард планировал свой город-сад вокруг огромного универмага под названием «Хрустальный дворец» – так торговый центр стал буквальным и фигуральным центром Утопии.

Неудивительно, что в Соединенных Штатах это явление получило сильнейший толчок к развитию на рубеже веков. Это произошло в Чикаго, где Дэниел Бернэм строил огромные, впечатляющие магазины для своих клиентов, используя те же стальные рамы, лифты и стекло, что и при строительстве небоскребов. Бернэм уже строил светлые, огромные пространства под оранжерейными потолками из стекла и металла со сложными металлическими лестницами, соединяющими пространства первого этажа с балконами. Такими были здания Железнодорожной биржи и Рукери-билдинг, построенные в 1885–1888 годах в Чикаго, и Элликотт-Сквер-билдинг в Буффало (1894–1896). В универмагах Бернэма эти пространства стали главной достопримечательностью. В 1902–1907 годах он построил в Чикаго универмаг «Маршалл Филдс» с голубым стеклянным мозаичным потолком южного атриума, созданным Луисом Комфортом Тиффани. Этот стеклянный потолок на тот момент был самым высоким в мире. Северный атриум насчитывал 13 этажей. Универмаг какое-то время был самым крупным в мире, но в 1909 году Бернэм построил для Джона Уонамейкера в Филадельфии магазин, который превзошел даже «Маршалл Филдс». Площадь его составляла 1,8 миллиона квадратных футов, он занимал целый городской квартал площадью 146 на 76 метров. Бернэм сам считал эту свою работу «самой монументальной коммерческой постройкой, какая когда-либо создавалась в мире. Общая ее стоимость превысила десять миллионов долларов»15. На открытии выступал сам президент США Уильям Говард Тафт. Он появился под звуки духового оркестра, и сопровождали его генералы и адмиралы в парадной форме. Фирма Бернэма впоследствии построила еще один магазин «Уонамейкерс» в Нью-Йорке, «Филенс» в Бостоне, «Гимбелс» в Нью-Йорке и Милуоки, «Мэй Компани» в Кливленде и «Селфриджс» на Оксфорд-стрит в Лондоне. Лондонский магазин был построен по заказу Гордона Селфриджа, который работал в «Маршалл Филдс» в Чикаго. При строительстве этого магазина в Британии впервые были в таких масштабах использованы стальные балки и рамы. Хотя Бернэм вошел в историю своими небоскребами и градостроительными планами, он построил 14,7 миллиона квадратных футов торговых площадей – и это составляет примерно треть всего, им построенного.

Инновации распространялись повсеместно и быстро. Япония стремительно шла по западному пути развития. На рубеже веков в стране стали активно строиться железные дороги, а затем, что было совершенно естественно, и универмаги, которые назывались депато. Первым таким магазином стал магазин кимоно «Мицуи», построенный в 1900 году. Как и в парижском «Бон Марше» или нью-йоркском «Уонамейкерс», в депато были залы для развлечений и художественные галереи – по крайней мере, в тех, что были построены после 1910 года. Большинство универмагов строили железнодорожные компании и размещали их на своих терминалах и вокзалах. Они соединяли свои поезда с системой метро и непосредственно включали шопинг в городскую инфраструктуру и транспортную систему. Такой подход сохраняется и сегодня. Крупные торговые комплексы строятся рядом со станциями общественного транспорта, образуя ядро основных районов. В Токио основные городские кварталы Сибуя, Синдзюку и Гиндза представляют собой районы торговых центров, сосредоточенные возле станций метро и электричек.

Постоянные перемены стали нормой: электричество позволило эффективно осветить интерьеры, устранив необходимость окон; к лифтам добавились эскалаторы, соединяющие этажи огромных атриумов, и это позволило расширить магазины по горизонтали; системы охлаждения, а затем кондиционеры сделали связь между внутренними и внешними пространствами практически ненужной. Магазины успешно конкурировали с другими формами развлечения, особенно с кинотеатрами, которые тоже использовали многие приемы розничной торговли. Но для успеха нужно было постоянно придумывать что-то новое. Самая важная перемена произошла, когда универмаги достигли максимального размера, сложности и доминирования на рынке: децентрализация, начавшаяся с трамваев и пригородных электричек, еще более ускорилась с появлением автомобилей. Растущий средний класс, привлеченный дешевизной земли, расширившейся сетью региональных дорог и доступностью автомобилей, стал перебираться на периферию городов. Хотя покупатели среднего класса все еще отправлялись в центр города за покупками, их все сильнее раздражали пробки на дорогах и проблемы с парковкой – проблемы, характерные для всех центральных районов городов. Предприниматели начали строить сервисные и торговые центры на окраинах. Долгий процесс борьбы с доминированием центра начался в 1910-е годы с появления автозаправочных станций. Владельцы заправок постепенно стали создавать при станциях небольшие магазины и сервисные центры. Заправки укрупнялись. От них был всего шаг до создания придорожных рынков, на которых продавали различные товары и где было место для парковки. Первые такие точки торговли появились в Лос-Анджелесе и быстро распространились по всей Калифорнии. В 1928–1929 годах стандартом для торгового центра престижного района стал Чепмен-маркет. Это была своеобразная деревня, построенная в стиле индейцев майя, с магазинами, ресторанами и парковкой под открытым небом. Архитектор-модернист Ричард Нойтра развил эту концепцию, предложив в 1929 году построить возле трассы супермаркет «Дикси» с огромной парковкой. После этого колоссальные возможности подобной формы торговли стали очевидны всем. К началу 30-х годов придорожные супермаркеты стали стандартом в окрестностях Лос-Анджелеса, а в 40-е годы появились во всех штатах. Внешний вид таких супермаркетов никого не интересовал – гораздо важнее было удобство подъезда и наличие места для парковки. Поэтому супермаркеты захватывали все больше и больше места. Сами здания были одноэтажными. Интерьеры стали менее иерархичными – появилось множество идентичных проходов, где покупатели могли выбирать товары самостоятельно в собственном темпе, практически не контактируя с продавцами и расплачиваясь на кассах у выхода.

Новые формы торговли появлялись и развивались. Старые же, которые когда-то считались ультрасовременными, на глазах устаревали. В 20-е годы парижские аркады пришли в упадок – их вытеснили универмаги. Аркады фотографировали как любопытную старину. На снимках Жермены Круль и Эжена Атже мы видим поблекшие витрины, манекены без голов. Сюрреалисты были в восторге от того, как точно эти образы передают атмосферу пороговых психологических состояний.

Будущее розничной торговли стало очевидным в 1922 году в сельской местности с обилием свиноферм, в четырех милях к югу от Канзас-Сити, штат Миссури. Как это ни удивительно, но в этом регионе господствовал архитектурный стиль испанского барокко. Застройщик Джей Си Николс решил построить здесь престижный жилой район в историческом стиле – Кантри-Клаб-Дистрикт. В районе были предусмотрены все необходимые удобства. По центру проходил широкий ландшафтный бульвар Уорд-Парквей, украшенный статуями и фонтанами. По нему можно было доехать до центра или выехать за город. Жители могли пользоваться услугами великолепного гольф-клуба. В районе был торговый центр – Кантри-Клаб-плаза, он представлял собой небольшую деревню с магазинами, пунктами предоставления всевозможных услуг, ресторанами и просторной парковкой. Все было построено в стиле испанского колониального возрождения. Один писатель назвал Плазу «средиземноморским Канзасом», поскольку Кантри-Клаб-Дистрикт располагался недалеко от Канзас-Сити, штат Канзас. Николс хотел сделать торговый центр настоящим центром города, заменив частное предприятие традиционным городком со смешанным владением и общественными пространствами. Подобно хозяевам универмагов в крупных городах, он организовал множество развлечений: художественные выставки, концерты, танцы, праздничные фейерверки и даже выставки домашних любимцев. Плаза стала настоящим хитом и первым настоящим пригородным моллом.

Великая депрессия и Вторая мировая война затормозили развитие пригородов, но конец войны стал сигналом к началу великого переселения белых американцев в пригороды. Этому способствовало владение автомобилями, строительство дорог, государственная система ипотеки и налоговая политика, бэби-бум, развитие экономики и новаторские продукты производства и хороший маркетинг в индустрии недвижимости. Предложенная Николсом модель расположения полномасштабного торгового центра в самом сердце нового пригородного квартала помогала продавать дома покупателям, которых беспокоила удаленность от центра города. Торговый центр в пригороде стал привычным стандартом. Коммерческие застройщики пошли еще дальше. Они поняли, что региональные торговые центры, сознательно расположенные на пересечении региональных трасс, как магнитом притягивают значительное число покупателей. В такие магазины было легко добраться на машине, а большие парковки избавляли покупателей от головной боли. В 1945 году было построено нескольких сотен торговых центров разного размера. Как правило, они походили на Кантри-Клаб-плаза. Но постепенно застройщики отказались от небольших деревень в романтическом историческом стиле, отдав предпочтение модернистской архитектуре и более крупным зданиям. В 1950 году архитектор Джон Грэм совершил колоссальный скачок вперед. На окраине Сиэтла он построил Нортгейт-центр, который представлял собой две параллельные полосы магазинов, объединенных большим универмагом, – крупный центральный магазин согласился открыть филиал на окраине, чтобы привлечь покупателей, сбежавших из центра. В следующем году близ Фреймингема, штат Массачусетс, открылся торговый центр Шопперз Уорлд – аналогичный большой пешеходный молл, окруженный просторными парковками. Новшество стоило очень дорого и было рискованным – трудно было найти участки земли в нужных местах, чтобы они стоили недорого, но при этом располагались не слишком далеко. А еще нужно было привлечь жителей и найти источники финансирования. Через несколько лет Шопперз Уорлд закрылся. Но концепция была слишком привлекательной, чтобы ее игнорировать.

В 1954 году в пригороде Детройта открылся Нортленд-центр, построенный по проекту архитектора Виктора Грюна. Архитектор предложил уникальный модернистский план. На 32 гектарах расположились зеленые насаждения, парковка на 10 000 машин и торговый центр с полным климат-контролем – центральным отоплением и кондиционированием воздуха^16. Виктор Грюн приехал в США из Австрии. Он был евреем по фамилии Грюнбаум, жил в Вене, проектировал роскошные бутики, писал социалистические пьесы и играл в них. В 1938 году, после аншлюса Австрии, Грюн бежал в США^17. Друзья помогли ему найти работу – он участвовал даже во Всемирной выставке в Нью-Йорке, в проекте «Футурама». Вскоре Виктор снова начал проектировать магазины. Он много писал о своей концепции архитектуры, основанной на торговых предприятиях, и выступал с лекциями. Со второй женой и партнером Элси Круммек он перебрался в Калифорнию и поселился в Беверли-Хиллз. Здесь ему удалось добиться настоящей славы. В 1943 году журнал Architectural Forum в обсуждении «полной перестройки города после войны» опубликовал планы перестройки города Сиракузы, штат Нью-Йорк, заказанные известным архитекторам. Этот город должен был стать образцом послевоенного американского городского центра^18. Редакторы предложили «мастер-план», разделив город на три района с разными функциями: жилой, коммерческий и промышленный. Планировалось построить суперкварталы жилых домов вокруг суперскоростных трасс и парков в каноническом стиле Ле Корбюзье. Мису ван дер Роэ предложили спроектировать художественный музей, венский модернист Оскар Стоноров и его протеже Луи Кан работали над отелем, калифорнийский модернист Чарлз Имз – над ратушей, а Уильям Леказ – над многофункциональной автозаправкой с рестораном, стеклянные стены которого выходили на дорогу. Грюну и Круммек редакторы поручили спроектировать торговый центр, который должен был обслуживать «квартал». Но партнеры предложили единый крупномасштабный проект для курирования целого города с населением в 70 000 жителей. Центр должен был располагаться на пересечении двух трасс, магазины и другие заведения – концентрическими кругами. Внутреннее здание предполагалось построить из стекла. «Покупатель может переходить из магазина в магазин, не покидая основного здания» – это был гигантский концептуальный шаг к полностью закрытому торговому центру. В центре предполагалось разместить 28 магазинов, включая большой универмаг, кинотеатр, рынки, кафе, магазинчики и автозаправку. Центр Грюна должен был выполнять ряд функций, не связанных напрямую с «магазинами». Это измерение Грюн назвал «коммунальным». В своем проекте он отвел место для почты, библиотеки, детского сада, площадки для пони, концертного зала, общественного клуба, выставочного зала и информационного бюро^19.

После успеха «Нортленда» Грюн в 1956 году открыл Саутдейл-центр в пригороде Эдины, штат Миннесота. Там он испытал новые решения двух крупнейших проблем, с которыми сталкивались строители торговых центров. Поскольку лето в Миннесоте очень жаркое, а зима – очень холодная, Грюн построил полностью закрытый центр и установил системы климат-контроля, которые круглогодично поддерживали внутри температуру 22 градуса по Цельсию^20. Чтобы ограничить расползание центра, который уже был настолько велик, что пройти его из конца в конец становилось затруднительно, он разделил его на два этажа, соединенных открытыми эскалаторами на центральном дворе. Двор был богато украшен тропическими деревьями и фонтанами и носил название Садовый дворик вечной весны. Грюну удалось добиться полного погружения, стерев любые напоминания о внешнем мире – точно так же, как это было в их с Круммек проекте для Сиракуз тринадцатью годами ранее.

Грюн активно пропагандировал свои новации. Он был убежден в том, что будущее – за закрытыми торговыми центрами: «Круглогодично обеспечивая климат “вечной весны” с помощью искусных архитекторов и инженеров, торговый центр сознательно заботится о покупателе, а тот в благодарность проделывает большой путь, посещает центр чаще, задерживается на дольше и, следовательно, обеспечивает высокий уровень продаж»21. Чтобы окончательно убедить застройщиков оплачивать дополнительные расходы, Грюн составил таблицы времени и расстояния, которое человек «готов пройти в разных климатических условиях». Он «эмпирически» доказал, что инвестиции в кондиционирование воздуха приносят свои плоды. По его расчетам, закрытый торговый центр с климат-контролем был в десять раз эффективнее городских улиц, лишенных подобных удобств.

Идея Грюна не была уникальной – закрытые торговые центры стали национальной тенденцией. Пригородные центры строились повсеместно. В 1956 году планировщик и застройщик Джеймс Роуз построил близ Балтимора Мондаумин-центр. Современный ландшафт разрабатывал Дэн Кайли. В 1957 году Грюн открыл второй пригородный молл в Детройте – Истленд. В 1958 году в Соединенных Штатах насчитывалось 2900 торговых центров. За ними последовали тысячи новых, причем многие строил Виктор Грюн. Он был уверен, что открыл идеальную формулу, свой «рецепт идеального торгового центра»:

«Возьмите 40 гектаров плоской территории идеальной формы. Окружите ее 500 000 покупателей, не имеющих доступа к другим торговым площадям. Подготовьте территорию и накройте центральную ее часть зданиями общей площадью 1 000 000 квадратных футов. Пригласите опытных торговцев, которые будут продавать прекрасные товары по привлекательно низким ценам. На окраине участка отведите место под парковку на 10 000 машин и позаботьтесь о том, чтобы ваша территория была доступна с первоклассных и не слишком загруженных трасс со всех направлений. И, наконец, украсьте свой торговый центр растениями в горшках, цветочными клумбами, небольшими скульптурами и обеспечьте покупателям комфортный климат»22.

Конечно, были и варианты: планировка могла напоминать «гантелю» с одним, двумя или даже тремя крупными универмагами, расположенными в концах пешеходной полосы, или аркады, состоящей из мелких магазинов. Иногда строился целый кластер отдельных зданий, а порой они располагались веером. Но всегда важную роль играл элемент развлечений: Грюн изо всех сил старался создать атмосферу городской площади, устраивал в своих центрах фонтаны, ландшафтные уголки со скамейками и уличными фонарями, а также предлагал посетителям разнообразные программы, как сделал это Николс в Кантри-Клаб-плаза. Он стремился привлекать в свои центры людей, чтобы они приезжали, смотрели, проводили время и делали покупки. Он заботился о том, чтобы его центры привлекали всех – и пожилых людей, и детей, и их родителей. Когда люди приезжали, чтобы просто провести время, они тем самым повышали объем продаж с квадратного метра площади. Повлиял ли Грюн на Уолта Диснея, когда тот в 1955 году открыл свой Диснейленд? Вполне возможно, поскольку торговые центры Грюна получили всеобщее признание и широкую рекламу, а Дисней всегда живо интересовался достижениями урбанистического дизайна. Столь же вероятно, что Дисней повлиял на Грюна, поскольку оба они были представителями одного и того же движения: создания урбанизма в пригороде, отчасти ностальгического, отчасти футуристического, с использованием всех уловок парижских аркад и современных достижений (искусно организованного освещения и отражающих поверхностей). Все это должно было привлечь фланеров века ХХ. Аналитики торговых центров изобрели для формулы Грюна психоаналитический термин: «перенос Грюна», то есть превращение места, где покупатель ищет конкретный товар, в импульс, который заставляет покупателя неосознанно стремиться в торговый центр ради его динамики и зрелищ^23.

Еще более важным была забота об автомобилистах, и Грюн постоянно на это указывал: «Необходимо обеспечить полную доступность со всех направлений по первоклассным и не слишком загруженным трассам»24. Другие федеральные решения лишь забивали гвозди в крышку гроба традиционного урбанизма, уделяя основное внимание застройке пригородов и розничной торговле. Будущие налоги на собственность передавались местным правительствам для покрытия расходов на общественные инвестиции в инфраструктуру, необходимую для частного строительства. Это была одна из разновидностей субсидий налогоплательщикам. Другая форма – регрессивный налог с продаж. Федеральные финансовые правила ограничивали количество коммерческих площадей в одном здании (всего 15–20 процентов), и это заставляло банки отказываться от аренды помещений в невысоких зданиях смешанного назначения – то есть именно в таких, которые располагались на традиционных центральных улицах городов^25.

Когда формуле Грюна или другого архитектора следовали верно, то региональный молл становился, по словам застройщика Эдварда Де Бартоло, которому в какой-то момент принадлежала десятая часть всех моллов Америки^26, «лучшей инвестицией, известной человечеству»27. В период с 1950-го по 1970 год неудача постигла менее одного процента таких торговых центров.

Моллы Виктора Грюна были очень востребованы: в одном лишь 1961 году он открыл три таких центра, в том числе Черри-Хилл в пригородном Кэмдене, штат Нью-Джерси (его клиентом был Джеймс Роуз)28. В 1962 году открылось еще три молла. К 1963 году в Америке насчитывалось 7100 торговых центров, и это в еще большей степени способствовало переезду белого населения в пригороды. И все же Грюн все более активно выступал против такой политики. В своих выступлениях и книгах, в том числе в книге «Сердце наших городов: Урбанистический кризис, диагноз и лечение» 1964 года, он сурово осуждал пригородный образ жизни, называя пригороды «скучными, аморфными конгломерациями», «антигородами», «хаосом перенаселенности», «раковой опухолью, распространяющейся по всей стране»29. Он анализировал тенденции расовой сегрегации и изоляции людей от прямого контакта с окружающими и придумывал едкие эпитеты – «засилье транспорта», «засилье пригородов», «засилье псевдогородов».

Любопытно, что Грюн продолжал считать лекарством от пригородной болезни региональные торговые центры, построенные для исполнения ряда «общественных» функций, предложенных им еще в плане Сиракуз: «Торговые центры обладают характеристиками урбанистических организмов и удовлетворяют множество человеческих потребностей и видов деятельности»30. Он сравнивал моллы с «общественной жизнью, происходившей на древнегреческой агоре, средневековом рынке и наших собственных городских площадях в прошлом»31. Он видел в них многофункциональные города в миниатюре, воссоздающие в пригородах некую форму урбанизма с тем, чтобы ослабить отказ пригородов от городской жизни. Молл должен стать «точкой социальной, культурной и рекреационной кристаллизации для аморфного, расползающегося во все стороны пригородного региона… его новым центром. Среду, которая изначально служила только торговым целям, следует обогатить медицинскими офисами, административными зданиями, отелями, кинотеатрами, концертными залами, конференц-залами, детскими игровыми зонами, ресторанами, выставочными галереями»32.

Идеальный молл Грюна был прямой критикой американского общества: перенеся «общественную жизнь» в «магазины», он хотел вернуть пригороды в общественную жизнь, которую они бросили, оставив города: «В разумном городе должен существовать баланс между удовольствиями и комфортной личной жизнью и ценностями, которые может предложить лишь жизнь общественная. Мы в Соединенных Штатах нарушили этот баланс, сместив его в сторону личной жизни»33. Грюн высоко ценил «Смерть и жизнь» Джейн Джейкобс. Ее четыре условия он систематизировал по-своему. Его «три качества или характеристики, составляющие город», были следующими: «1. Компактность. 2. Интенсивность публичной жизни. 3. Мелкий шаблон, при котором все виды человеческой деятельности проистекают в непосредственной близости»34. В его книгах ощущается ностальгия по традиционным формам европейских городов, идущая вразрез с модернистской программой его собственного вклада в жизнь городов американских. В книге «Сердце наших городов» он даже привел романтическую цитату из романа Бальзака 1833 года «Феррагус, предводитель деворантов»: «О, Париж! Тот, кто не восхищался твоими мрачными пейзажами, проблесками света, безмолвными глухими тупиками, тот, кто не внимал твоему рокоту между полуночью и двумя часами ночи – тот и понятия не имеет ни о твоей подлинной поэзии, ни о твоих страшных, разительных противоречиях»35.

В 1956 году компания по электроснабжению предложила Грюну преобразовать центр города Форт-Уорт, штат Техас. И он предложил план подобной перестройки: весь центр, состоящий из высоких башен, нужно изолировать, окружить трассами, эстакадами и парковочными гаражами. Внутри должны преобладать пешеходные зоны. Ряд улиц следует полностью закрыть для машин, над другими устроить пешеходные мостики и плазы. Это было похоже на стандартную схему городской модернизации, за исключением масштабов, сосредоточенности на интеграции функций и воинственного изгнания автомобилей из ориентированного на пешеходов центра. И этого было достаточно, чтобы получить одобрение Джейн Джейкобс. Ее статью Грюн широко цитирует в «Сердце наших городов»: «План компании Victor Gruen Associates для Форт-Уорта… получил одобрение благодаря колоссальным парковочным гаражам в центре по периметру и превращению его в пешеходный островок, но главная цель этого проекта – оживление улиц через разнообразие и детали… Основная цель – сделать улицы более удивительными, более компактными, более разнообразными и более оживленными, чем раньше – и не менее того»36.

План Форт-Уорта не был осуществлен: он оказался намного дороже, чем любой другой план городской модернизации. И все же доступность федеральных средств на программы городской модернизации подталкивала города, особенно небольшие, искать финансирование проектов «оживления» своих умирающих центральных районов, неспособных соревноваться с пригородами (и торговыми центрами, подобными моллам Грюна). Грюн, прекрасно понимавший все возможности, стал пионером в этом деле. В 1957 году город Каламазу, штат Мичиган, предложил ему перестроить центральную часть. Грюн предложил сделать ряд улиц чисто пешеходными торговыми центрами и перенаправить машины из этой зоны, чтобы минимизировать трафик в эстетичной среде, сделать в пешеходных зонах цветные тротуары, устроить фонтаны, насадить деревья, установить скамейки, фонари, киоски и т. п. Центр Каламазу предстал во всей красе в 1959 году и получил высокую оценку. Затем Грюн получил заказы на проведение исследований от многих городов. Он построил пешеходные зоны в Гонолулу на Гавайских островах (Форт-Стрит-молл) и в центре города Фресно в Калифорнии. Он прекрасно осознавал недостатки такого «малозатратного» подхода – простого закрытия улиц и установки «уличной мебели» (скамеек и фонарей). Но малые затраты устраняли препятствия к действиям. К концу 70-х годов подобные пешеходные зоны появились более чем в 200 американских и канадских городах. Но, за редким исключением, они не могли соперничать с огромными пригородными моллами, которые манили людей колоссальным выбором, привлекательными ценами, ощущением безопасности и, как это ни парадоксально, более высокой плотностью покупателей. В 1954 году пригородные моллы впервые превзошли центры городов по уровню розничных продаж. В 1970 году в Соединенных Штатах насчитывалось 13 000 торговых центров. К 1976 году пригородные филиалы крупных универмагов давали 78 процентов всех их продаж^37.

В 1968 году Виктор Грюн ушел на покой и уехал в родную Вену.38 Ему не давало покоя то, что он не сумел реализовать свои высшие идеалы. Его компания Gruen and Associates построила 45 торговых центров в США, 16 проектов осуществить не удалось, а 14 универмагов было построено вне торговых центров. Всего компания построила 44,5 миллиона квадратных футов торговых площадей. В средствах массовой информации Грюна называли «отцом торгового центра» – этот титул он с негодованием отвергал^39. Выступая с речью в Лондоне в 1978 году (позже эта речь была опубликована в виде статьи «Печальная история торговых центров»), Грюн обвинил американских застройщиков в извращении его «экологических и человеческих идей». Он заявил, что они «отобрали лишь те предложения, которые оказались прибыльными», что привело к увеличению числа реализованных проектов с одновременным “трагическим падением качества”»40. «Я отказываюсь платить алименты этим ублюдочным проектам», – буквально выплюнул Грюн. И все же наследие Виктора Грюна невозможно отрицать.

Равно как нельзя отрицать и его стремление вернуть торговые центры обратно в города – даже в условиях постоянного роста пригородов и ослабления центров. Его идеями вдохновлялись многие, в том числе и Джеймс Роуз, который построил целый город Колумбия в штате Мэриленд. (Роуз был клиентом Грюна при строительстве молла «Черри-Хилл» в Нью-Джерси.) План Форт-Уорта сразу же захватил Роуза. Он называл его «самым волшебным планом, крупнейшим, самым смелым и самым полным предложением для американского города, какое мне только доводилось видеть… Это прекрасный образец того, чем может стать город»41. Свой шанс Роуз получил, когда архитектор Бен Томпсон, бывший председатель Гарвардской высшей школы дизайна и бывший партнер Вальтера Гропиуса, предложил ему поработать в старом центре Бостона, штат Массачусетс^42. Площадка в 2,5 гектара прилегала к знаменитому колониальному рынку Фанел-Холл. Она располагалась близ финансового квартала, чуть восточнее новой городской ратуши (брутального бетонного здания в стиле Ле Корбюзье, построенного архитекторами Калманом, Маккиннеллом и Ноулзом в 1968 году). На площадке находились три ветхих склада: 163-метровое здание Квинси-маркет – красивый, но весьма обветшавший рынок XIX века с подтопленным фундаментом, прогнившими балками и изъеденным коррозией медным куполом – и два пятиэтажных здания в аналогичном состоянии. На первый взгляд, в проекте не было ничего интересного, но Роуз разглядел потенциал: тысячи людей работали поблизости и тысячи проходили по этой территории по Тропе Свободы, осматривая исторические достопримечательности Бостона. Под влиянием Грюна и вдохновившись успехом уличного торгового центра Гирарделли-сквер, открытого на заброшенной шоколадной фабрике на набережной Сан-Франциско в 1964 году, Роуз задумал построить рынок в историческом стиле, где местные продавцы могли бы продавать изделия народных промыслов и продукты. Он считал своей целевой аудиторией туристов, которых и без того здесь было полно. Главной его идеей было развлекать и продавать.

Проблема заключалась в том, что банки не спешили финансировать строительство проекта. За двадцать лет в Бостоне не появилось ни одного нового магазина. Все считали, что единственный путь развития торговли – это пригородные торговые центры. Магнат Эдвард Де Бартоло, который в свое время владел 10 процентами торговых площадей США, в 1973 году сказал: «Я ни пенни не вложу в центр города. Это плохо. И почему, спрашивается, люди должны туда ехать? Им не нужна суета, им не нужна опасность… Ни предприниматель, ни корпорация не смогут решить этих проблем. Что же тогда делать? То же, что и я – держаться подальше от центра. Пригород – вот наш новый центр»43. Но Роуз верил в то, что маятник уже достиг наивысшей точки и что возрождение центров городов неизбежно: «Американская мечта миллионов и миллионов молодых американцев – это не кусочек земли за белым заборчиком. Они мечтают о восстановленном доме в центре города, о покупке такой квартиры – обычно двумя работающими людьми… Такое жилье не может располагаться в пригороде – только в центре города со всеми его удобствами и жизненной силой»44.

Интенсивно привлекая на свою сторону гражданских лидеров, обладающих силой убеждения, Роуз сумел найти финансирование – только на первую половину своего плана и только благодаря поддержке со стороны 11 банков. Первая очередь Фанел-холла открылась в 1976 году. Это был открыто-закрытый комплекс, состоявший из магазинов и прилавков. Его оживляли повозки, киоски, уличные артисты и яркие цвета. Роуз усвоил урок своего кумира, Уолта Диснея, создавшего собственную Мэйн-стрит и идеально соединившего торговлю, развлечение и туризм. «Торговля все больше превращается в развлечение и активно конкурирует с другими развлечениями, – писал он. – Она создает наслаждение и удовлетворяет потребность, ради удовлетворения которой человеку пришлось бы ехать в Нью-Йорк или проводить выходные на пляже»45. Как и диснеевская Мэйн-стрит, Фанел-холл являл собой идеальный баланс между исторической реконструкцией и современными коммерческими приемами. Это было нечто среднее между «живым историческим музеем» колониального Уильямсбурга, штат Вирджиния (который и сам являлся гибридом оригинальной исторической застройки и агрессивной розничной торговли), и Диснейлендом (с ностальгическими нотками, удачно сочетающимися с откровенной коммерцией). Критики обвиняли проект в том, что это историческая подделка, и весь его урбанизм сводится исключительно к долларам. Роуз парировал тем, что «реальный» город и коммерция никак не исключают друг друга. Он считал, что бизнес может спасти город: «Прибыль – это то, что придает мечтам резкость»46.

Фанел-холл стал настоящим успехом. Так родился новый вид торгового центра: праздничная рыночная площадь. Затем, в 1980 году, фирма Роуза получила заказ на перестройку Харборплейс в Балтиморе. Этот проект также увенчался успехом. 24 августа 1981 года на обложке журнала Time появился заголовок: «Города – это классно! Главный градостроитель Джеймс Роуз». В 1983–1985 годах Роуз перестроил портовый квартал Саут-стрит в Нью-Йорке, а в 1988 году – вокзал Юнион-Стейшн в Вашингтоне – могучее неоклассическое творение Бернэма. В 1983 году он работал в квартале Уотерсайд в Норфолке, штат Вирджиния. Каждый проект способствовал оживлению центра города. Но архитектору постоянно приходилось бороться с серьезнейшей трудностью – возвращением среднего класса в города для жизни, а не только на экскурсии. Компания Роуза построила праздничные рыночные площади в Толедо, штат Огайо, Флинте и Баттл-Крике, штат Мичиган, и Ричмонде, штат Вирджиния. И все это со временем закрылось. Большего успеха компания добилась за рубежом – в 1988 году в австралийском Сиднее фирма осуществила проект Харборсайд, а в 1992 году в японской Осаке – проект Темподзан. В Америке время центров еще не настало.

В 1990 году в Америке насчитывалось 36 515 торговых центров. Пик успеха совпал с пиком насыщения и началом периода кризиса моллов. Новыми конкурентами стали моллы-аутлеты, которые часто строились вдали от городов, на дешевой земле близ новых трасс. В таких центрах товары продавались с большой скидкой. Еще одним конкурентом стали гипермаркеты типа Walmart и Home Depot. Такой магазин с огромной парковкой мог стоять в одиночку или компоноваться с другими подобными магазинами – гаргантюанское возвращение одноэтажных торговых центров с большими парковками 30-х годов. В то же время стала широко развиваться торговля через кабельное телевидение и Интернет. Поездка в торговый центр стала всего лишь одним из многих вариантов, доступных потребителю, и зачастую требующим больше всего времени. Время требовалось на все – обед в ресторане с друзьями, поход в кино, поездку в отпуск, поход в спортивный зал или фитнес-клуб. Даже на то, чтобы просто посидеть дома и посмотреть кабельное телевидение или фильм на каком-нибудь новом устройстве – видеомагнитофоне, DVD– или BluRay-плеере – требовалось время. За период с 1980-го по 1990 год количество времени, проводимого покупателями в торговых центрах, сократилось вполовину^47. К 1995 году американские женщины стали на 40 процентов больше времени проводить в отпусках и на 21 процент больше – в ресторанах, чем несколькими годами ранее. Торговые центры стали пустовать. В 1995 году количество свободных торговых площадей в моллах в регионе Чикаго достигло 12 миллионов квадратных футов. Моллы в Соединенных Штатах стали закрываться сотнями. Галерея «Шерман-Оукс» распалась на несколько мелких магазинов, а в 1999 году закрылась, заставив владельцев искать новую формулу успеха. Эта неудача означала, что закрытый пригородный молл стал финальной точкой многовекового развития торговой архитектуры. К счастью, всего в нескольких часах езды к югу от Лос-Анджелеса, на межштатной автомагистрали I-5, было найдено решение – и новая парадигма.

В 1977 году ветеран строительства пригородных моллов Эрнест Хан столкнулся с неожиданной проблемой в центре города. Он присмотрел сочные кусочки земли в быстро расширяющемся регионе Сан-Диего. Особое внимание его привлек район Мишн-Вэлли, где сотни миллионов долларов вкладывались в строительство новой трассы, и перспективный северный пригород Эскондидо. Но мэр Сан-Диего, Пит Уилсон (республиканец, позднее ставший губернатором Калифорнии с 1991-го по 1999 год), поставил условие: чтобы получить нужную недвижимость, Хан должен был сначала решить проблему центра города, которая заключалась в торговом центре. В городе имелось шесть заброшенных кварталов ветхой застройки – классический «трущобный» район смешанного использования, расположенный к западу от старой набережной. Башни из стекла и бетона в стиле городской модернизации заняли восточный финансовый квартал, а к югу расположились доки американской военно-морской базы. На северном холме красовались мозаичные купола города мечты Бертрама Гудхью в Бальбоа-парке, засаженном эвкалиптами. Из-за присутствия военно-морской базы в районе было немало стрип-баров и сомнительных видеосалонов. Когда опытнейший торговец Хан привез в этот район председателя совета директоров сети универмагов Монтгомери Уорда, бездомный помочился прямо им на ботинки. Было совершенно очевидно, что стандартный пригородный молл построить здесь не удастся.

Хан позвонил архитектору из фирмы Charles Kober and Associates Джону Джерде. Они уже сотрудничали в ряде проектов. Джерде проработал у Кобера тринадцать лет и все это время занимался традиционными калифорнийскими моллами. Первый проект он закончил в 1968 году, в 1971 году добился большого успеха с торговыми центрами Нортридж и Лос-Серритос, в 1976 году построил галерею Глендейл, а в 1977 году – Хоторн-плазу. Все эти центры были разновидностями типичного закрытого «гантельного» плана. Джон Джерде изучал изящные искусства и инженерное дело в университете Южной Калифорнии, а затем увлекся архитектурой. У Кобера он сначала был директором по дизайну, затем – исполнительным вице-президентом. Но такая карьера его не удовлетворяла. «Розничная торговля – это самое худшее из того, чем может заниматься амбициозный архитектор, – заявил он журналисту. – И я был очень подавлен»48. В 1977 году он ушел из фирмы Кобера и обдумывал свои следующие шаги. Когда Хан сказал ему, что в Сан-Диего нужно сделать что-то новое и что он готов заплатить за эту работу, Джерде тут же ухватился за эту возможность. Он пригласил своего коллегу из компании Кобера, Эдди Ванга, и вместе они создали компанию Jerde Partnership. Ванг родился в Китае, вырос на Тайване и изучал архитектуру в Университете штата Иллинойс. Вместе они придумали новую концепцию торгового центра «по осознанно городскому сценарию, чтобы он стал сознательным творением урбанизма». Другими словами, они решили вернуть моллы в центр города, изменив их характер в соответствии с урбанистическими планами^49.

План Джерде включал в себя много компонентов, но корнями явно уходил в его детство. Джон родился в 1940 году в Олтоне, штат Иллинойс. Свою семью он называл «мусором нефтяных полей». Отец был нефтяником, и семья кочевала с места на место. Когда Джону было 12, он вместе с матерью уехал в Лонг-Бич, приличный рабочий город на побережье южнее Лос-Анджелеса. Город был построен на нефтяных полях, там был крупный порт, база морской авиации и авиационный завод McDonnel Douglas, который появился еще в годы Второй мировой войны^50. Джон был одиночкой. Его с раннего детства интересовала архитектура и городской дизайн. Он бродил по узким переулкам, собирая все подряд, а потом в гараже арендованного дома строил «фантастические города». Большую часть свободного времени он проводил в Пайке, старомодном парке развлечений на набережной с американскими горками, игровыми аркадами, тирами, барами, кабаре и тату-салонами. Его влекли цвета, шум, дешевые развлечения и толпы людей. Там он, по его собственным словам, находил «манящее тепло и ощущение принадлежности к толпам этих незнакомых людей»51. В течение всей своей архитектурной карьеры Джон Джерде безумно боялся потерять чувство этой «общности», несовместимое с безликой пустотой современного торгового центра. Именно это чувство он надеялся возродить в будущей Хортон-плазе в Сан-Диего.

В 1963 году он победил на университетском конкурсе и в награду получил год путешествий по Европе. Там он изучал традиционный урбанизм. Его очаровали итальянские горные городки с узкими извилистыми улочками, полными людей, занимающихся самой разной деятельностью. Кто-то работал, кто-то торговал, кто-то просто бродил, но все общались, смотрели вокруг и наслаждались жизнью^52. Улицы горных городков напомнили Джону Пайк, но, в отличие от улиц послевоенных американских пригородов, здесь не просто торговали, но и общались. Место было гораздо важнее зданий. Дома могли быть самыми разными, но все они имели общий контекст, историю и традицию. Как архитектор Джерде был одержим «возрождением общественного опыта», утраченного в модернистском городе, где господствовали машины. И он считал, что достичь этой цели можно через «практическое обустройство архитектурной среды»53.

В Южной Калифорнии он видел сходные примеры пешеходных «деревенских» улиц, поскольку изначально регион строился и развивался вокруг множества небольших, разбросанных центров, а не вокруг одного центрального города^54. И он знал такие места, где средиземноморские архитектурные традиции успешно совмещались с торговлей. Примером этого мог служить центр Санта-Барбары – частично исторический, частично построенный в стиле ретро квартал магазинов и ресторанов, пронизанный пасео, пешеходными улицами и аркадами, проходящими между улицами, словно «ожерелье», по выражению самого Джерде. Такой подход указал Джерде путь к методу «составления сценария города… создания урбанистического театра, являющегося прекрасным фоном для того, что происходит, когда вы движетесь по городу, переходя из одного проекта в другой, связанный с ним. Такая дорожка из крошек ведет вас по всему городу»55. Несмотря на неудовлетворенность архитектурой торговых центров, Джерде был убежден в том, что именно шопинг является наилучшей возможностью создания общественного интереса: «Торговый центр – довольно жалкая площадка для широкомасштабного общения и удовлетворения общественных интересов, но это все, что у нас есть, и это основной двигатель Америки», – писал он. Это было своего рода извинение, но в то же время и уверенное утверждение: «Потребительская зависимость – вот что ведет людей из дома и объединяет»56.

Предложенное им и его командой решение Хортон-плазы заключалось в «арматуре». Такой «арматурой» должна была стать пешеходная улица в три этажа высотой, без крыши, соединяющаяся с улицами города и прорезающая по диагонали центры шести кварталов. Вдоль улицы планировалось построить ряды зданий, в которых разместились бы все компоненты привычного молла: отель, кинотеатр, магазины, рестораны, офисы, театр и крупные универмаги – не два и не три, а целых четыре. Пространство организовывалось так, чтобы стимулировать движение: галерея, терраса, открытый внутренний двор. Все это создавало удлиненный, многоуровневый вариант праздничной рыночной площади. «Арматура» на плане включала в себя две длинные, покатые дуги, которые меняли направление в середине и направляли людей в разные стороны – так река меняет направление течения от берега к берегу, когда появляются подводные течения. Сохраняя постмодернистскую чувствительность, характерную для архитектуры того времени с ее любовью к историческим декорациям и украшениям, популистски заимствованным из массового коммерческого дизайна, команда Джерде сумела творчески использовать и примеры местной архитектуры. «На 16 гектарах Хортон-плазы мы постарались использовать все элементы, составляющие Сан-Диего, – писал Джерде. – От церквей в стиле испанского возрождения до современных зданий в стиле ар-деко и самых неприглядных современных торговых центров. Ну и все прочее, разумеется»57. Подобный прием Джерде считал не подражанием, а способом выявления «характера или личности» места, «коллективной фантазии» его обитателей – «основным методом восприятия, с помощью которого у людей формируется связь со своим домом». Если все будет сделано правильно, «то эти качества усилятся, как усиливается звук в амфитеатре, и тогда они станут сильнее, чем в реальной жизни. Вы будете воспринимать это место на высокой громкости, увидите идеальную фантазию, свое представление об этом месте»58.

К элементам Сан-Диего Джерде добавил все то, что зарисовал в своих блокнотах во время путешествия по Италии во время работы над проектом: здание треугольной формы, нависающее над пешеходной улицей в том месте, где дуги меняют направление, арка над свободным пространством, прямоугольная площадь, ряд треугольных окон на высокой стене, ряд арок над головой. Эти детали придали проекту характерно средиземноморский, даже классический тон – без них он превратился бы в архитектурную эклектику. Элементы собирались вместе послойно, под определенными углами. Этой цели служили террасы и балконы, эскалаторы, лестницы, пешеходные мостики, укромные уголки и символ постмодернизма – «риторическая» колоннада, таинственно вторгающаяся в пространство и ничего не поддерживающая. Поверх нее раскинулся многоцветный гобелен торгового театра, придуманный Грюном и Роузом: фонтаны, картины и скульптуры, вывески, флаги и баннеры. Цвет был повсюду: он был расплескан по оштукатуренным поверхностям – треугольное здание стало клетчатым, бело-черно-красным, словно покрытым мрамором, как флорентийский собор. Фонари отбрасывали цветные тени на стены, повсюду были развешаны элементы из цветной ткани. Фирма недавно занималась оформлением Олимпийских игр 1984 года в Лос-Анджелесе, и у архитекторов уже был опыт в выборе объединяющей темы. Jerde Partnership в сотрудничестве с фирмой графического дизайна разработала «набор элементов», которые использовались на 75 олимпийских площадках, разбросанных по всему городу. Такими элементами были баннеры, колонны, ограды, скамейки, навесы, башни и ворота, сделанные из ткани, картонных и металлических труб и досок. Все элементы могли собираться различным образом, все были выкрашены в яркие, сочные цвета. А главное – они были недорогими и отлично вписывались в сжатый бюджет игр. Джерде писал: «Такой подход соответствовал распространенному в Южной Калифорнии мнению о том, что дешевую архитектуру следует создавать из прозаических материалов – проволочной сетки, сетки-рабицы и временных элементов»59. На ум сразу же приходят работы Фрэнка Гери того же периода.

Хортон-плаза открылась в 1985 году и была восторженно встречена журналистами и публикой – за первый год существования ее посетило 25 миллионов человек^60. Этот успех послужил толчком к перестройке всего района, получившего название Квартала газового света. Крупные инвестиции были сделаны в строительство легкой железной дороги в соседнюю Тихуану, Мексика, конференц-центра и бейсбольного стадиона. Для Jerde Partnership это стало приятным доказательством того, что рецепт возрождения центра города с помощью первоклассного урбанистического торгового предприятия работает. Так родился еще один жанр шопинга – «молл ощущений».

В процессе работы над Хортон-плазой фирма быстро росла. Новые проекты были связаны с обновлением традиционных закрытых моллов. Когда компания в 1985 году перестроила павильон Вестсайд в Лос-Анджелесе, архитекторы открыли здание и соединили его с улицей с помощью переходов, фасадов магазинов и ярких вывесок. В 1898 году они же превратили устаревший молл Фэшн-Айленд в Ньюпорт-Бич в некое подобие горного городка с узкими улочками и аркадами в стиле Санта-Барбары. И все это было окружено морем парковочных мест. Здесь произошло обратное формуле Хортон-Плазы – «попытка омолодить комплекс с помощью использования урбанистических ценностей в самом сердце пригорода», говоря словами Джерде^61. Архитекторы получили возможность показать, что алхимию можно законсервировать и поместить в рамки традиционного пригородного молла, чтобы превратить ее во вполне самодостаточное место развлечений. Для строительства Молл оф Америка в Блумингтоне, штат Миннесота, Джерде выделили участок площадью 39 гектаров на пересечении двух крупных трасс в пригороде городов-близнецов, Миннеаполиса и Сент-Пола. На этом участке фирма построила крупнейший в мире «гантельный» торговый центр: четверть миллиона квадратных футов торговых площадей расположились на четырех уровнях. В центре было более 500 магазинов и кинотеатров, отель, подземный аквариум и большой закрытый парк развлечений в центре. Главный владелец центра, Мелвин Саймон, во время строительства говорил так: «Приехать сюда – все равно что в Диснейленд»62. Позже о своем творении Джерде сказал: «Они хотели получить четыре молла, соединенных между собой, и это была бы полная ерунда. Но когда я пришел в день открытия и вошел внутрь, то понял, что это вовсе не так плохо. Не дизайн, конечно, – это сплошное подражательство. Но это уже не было торговым центром. У нас получилось нечто другое. Какое-то странное новое животное, которое, если научиться делать это правильно, может получиться весьма нетривиальным. То есть я хочу сказать, чертовски удачным»63. Торговый центр открылся в 1992 году, каждый год его посещают 40 миллионов человек – и все они согласны с его создателем. Молл оф Америка постоянно привлекает народу больше, чем Дисней-уорлд, Грейсленд и национальный парк Гранд-каньон вместе взятые^64. Джерде подчинился и продемонстрировал действие закона покупательской гравитации Рейли, который утверждает, что «при прочих равных условиях покупатель выберет самый большой торговый центр, до которого ему легко добраться». А в процессе работы Джерде доказал, что его формула связана не с местоположением, но с созданием ощущения определенной урбанистической и общественной среды. И тем самым он сумел реализовать мечту Виктора Грюна о создании урбанистического пригорода, центром которого является молл^65. «Общественный опыт вполне можно создать, причем в любом месте», – писал Джерде^66.

Для обширного района Юниверсал-Сити в Северном Голливуде компания Джерде разработала мастер-план, завершенный в 1989 году. По плану предполагалось соединить три уже существующих крупных общественных элемента: второй по посещаемости парк развлечений Лос-Анджелеса, концертный амфитеатр и 18-зальный кинотеатр. Весь комплекс предполагалось превратить в круглый горный городок под куполом, состоящий из девяти отдельных районов. Каждый район был связан с основным занятием: Канал-стрит напоминал о ночной жизни «для взрослых» Нового Орлеана; Мэйн-стрит была неким вариантом Хортон-плазы; Урбан-Виллидж состояла из офисов и магазинов в стиле нового урбанизма с «испанской лестницей» и т. п.

Хозяева Юниверсал положили мастер-план на полку, но попросили Джерде вкратце изложить свои соображения по объединению трех основных элементов с парковочными гаражами и магазинами. Решением стала Юниверсал-Сити-Уок, открытая в 1993 году. Эта «улица» длиной 450 метров состояла из двух частей, которые соединялись на центральной площади, накрытой стальным навесом, который «активировался», по выражению дизайнеров, «танцующей» дорожкой через фонтан, придуманный специально, чтобы развлечь детей. Родители с удовольствием наблюдали за детьми, и возникала продолжительная во времени концентрация посетителей. Сити-Уок перевела архитектурный кавардак Хортон-плазы на новый уровень. Череда разнообразных фасадов (магазинам специально предлагали самим определять и менять собственные витрины) расходилась во все стороны вдоль улицы и вне ее. Фасады казались картинами, развешанными в длинной галерее от центрального прохода: буйство поверхностей, деталей и цветов, неоновых вывесок и того, что Уолт Дисней называл «сосисками» – объектами, призванными привлекать взгляд: гигантский Кинг-Конг, подвешенный над головой, огромный дракон из фибергласа, машина, врезавшаяся в стену, электрическая гитара в два этажа высотой. Музыка, освещение, уличные артисты и постоянные толпы людей создавали атмосферу возбуждения и движения, а улица превращалась в сцену из сюрреалистического кино – например, из «Бегущего по лезвию», классического представления утопически-антиутопического будущего Лос-Анджелеса. Конечно, здесь возникала визуальная перегрузка, но ощущениям это не мешало – и в этом заключалась основная идея. Джерде говорил: «Мы создавали не визуальный опыт. Опыт должен был быть чувственным и глубинным»67.

Большинство критиков сразу же возненавидели Сити-Уок. Через восемь лет после Хортон-плазы настроение архитектурных бонз изменилось. Раньше они спокойно относились к постмодернистским популистским развлечениям. Теперь же дешевизна и отсутствие единого стиля вызывали у них презрение. Один из ворчливых авторов «Руководства по шопингу от Гарвардской школы дизайна», Дэниел Херман, жаловался на Джерде: «Он вываливает на покупателя огромные количества архитектуры: бесчисленные повороты и контрповороты, невероятные пандусы, ведущие к софитам, порог за порогом, которые лишают посетителей определенности, приводя «возбужденного» (Джерде любил этот термин, описывающий посетителя, пребывающего в восторге от архитектурного опыта) посетителя в зачарованное состояние потребления»68. Но сколько бы Херман ни ругал Джерде, он не мог не признать колоссального влияния этого архитектора, которое получило даже собственное название «переноса Джерде»: «Если перенос Грюна привел к новому расцвету торговли путем использования абстрактного минимального контекста, то парадигма его преемника, перенос Джерде, довел шопинг до внутренней кульминации, взяв весь прежний репертуар архитектуры и превратив его в фарс». Судя по последнему замечанию, ясно, что самое жестокое обвинение критика заключается в том, что Джерде отверг абстрактный минимализм, требуемый модернистами, вернувшимися к архитектурной корректности, ради несерьезного историзма. Плохие отзывы подтвердили мнение истеблишмента о том, что «торговая архитектура – это настоящее мусорное ведро», как давным-давно понял Джерде^69.

За рассуждениями о вторичном качестве архитектуры стоит серьезное обвинение в том, что «искусственный космос» Джерде – не что иное, как фальшивый урбанизм. Но Сити-Уок проектировалась не как образцовый город, но как предложение развлечений, вкусной еды и шопинга. И проект этот был – и оставался в 2016 году – чрезвычайно успешным. Здесь всегда полно людей – и местных жителей, и туристов. А парк развлечений, театры и кинотеатры стали главным местным аттракционом. Центр Джерде находился в самом авангарде архитектуры развлечений. Он создал свое творение в наиболее подходящее время: положение фирмы было идеальным, чтобы привлечь внимание владельцев казино Лас-Вегаса, которые намеревались превратить Город греха в семейный развлекательный курорт. И опыт Джерде оказался для них незаменимым. В начале 90-х годов хозяева казино столкнулись с той же проблемой, что и владельцы пригородных торговых центров. Эта проблема еще более усугублялась экономической рецессией и меняющейся демографией. Целевая аудитория молодых игроков уже остепенилась и обзавелась детьми. Владелец казино Стив Винн задумал создать нечто новое – Остров сокровищ. Главная его задача заключалась в том, чтобы привлечь семьи с детьми. Эдди Ванг вспоминал эти дни. Узнав, что Джон Джерде всегда был фанатом пиратов, Винн спросил: «Почему бы вам не поработать над моим проектом?» Джерде предложил идею знаменитого морского сражения между пиратским кораблем и британском фрегатом в Пиратском заливе, искусственной лагуне, перед рядом сугубо подражательных пиратских магазинчиков в диснеевском стиле, расположенных перед стандартным высоким зданием отеля в форме буквы L. (Выстрелы пушек с кораблей напоминали стрельбу из пушки в парке Пале-Рояль двумя веками ранее.) Затем Винн и другие владельцы старых казино, расположенных в старомодном центре Лас-Вегаса, получившем название «Сверкающего ущелья» из-за обилия неоновых вывесок, попросили Джерде подумать о том, как Лас-Вегасу конкурировать с многочисленными мегакурортами, расположенными неподалеку. Джерде предложил проект «Фремонт-стрит» и осуществил его в 1995 году. Улица была закрыта для автомобилей. Ее накрывал навес длиной около 400 метров, шириной и высотой в 30 метров. Навес был выполнен из стекла и металла в классическом стиле парижской аркады. Управляемая компьютером система освещения и звука превращала ночное небо в сверкающую картину или виртуальный фейерверк. Работа Джерде вернула жизнь центру Лас-Вегаса. Фирма продолжала работать над многочисленными развлекательными проектами. В 1988 году компания Джерде создала танцующие фонтаны отеля Винн-резорт под названием «Мираж». Этой же фирме принадлежит роскошный проект «Белладжо» с воссозданным перед озером площадью 40 000 квадратных метров итальянским городком с роскошными торговыми улицами, кафе, художественным музеем, оранжереей в стиле Пакстона и торговым променадом под 15-метровым стеклянным куполом. За первые 16 часов работы посмотреть на это чудо пришли 80 тысяч человек^70.

Превращение Лас-Вегаса из Мекки азартных игр в центр шопинга и развлечений стало самым заметным сигналом проникновения новой торговой модели в урбанистический ландшафт городов всего мира. Магазины строились вокруг развлекательных центров, которые и сами по себе порой представляли универмаги в миниатюре. Достаточно вспомнить Hard Rock Café, Niketown, ESPN Zone, Chuck E. Cheese и American Girl Place. Так появилось третье поколение моллов, строительством которых занималась компания Jerde Partnership и ее подражатели. Даже Disney вышел за пределы своих парков, когда новая бизнес-модель была адаптирована, отточена и доведена до максимальной прибыльности Джерде и его последователями. В 1987 году первый магазин Disney Store открылся в старой галерее Глендейл, построенной Джерде. Через десять лет магазин открылся на Таймс-сквер в Нью-Йорке, которая стала торгово-развлекательной зоной. Со временем компания Disney открыла 535 магазинов в 11 странах мира – типичный пример глобализации брендового пространства в новой потребительской мировой экономике. Чтобы доказать, что граница между культурой и коммерцией стремительно размывается, критики указывали на виртуальное покорение магазинами художественных музеев: к концу века значительная часть доходов музеев приходилась на долю магазинов при музеях – до 25 процентов. При этом средняя рентабельность составила 48 процентов, что на 10 процентов больше рентабельности обычных универмагов. Парадигма Джерде, даже не став «переносом», доказала свою неизбежность.

Сам же Джерде хранил полное спокойствие и не собирался раскаиваться в сделанном. Он считал призванием качественного дизайна развлечений и шопинга не торговлю, но терапию. «Мы рассчитываем на то, что это место и его индивидуальность обладает способностью вызывать эстетические эмоции, – объяснял он. – Наш истинный клиент – это сам народ. Мы даем людям популярную, коллективную среду, в которой они могут спокойно и счастливо жить»71. К мессианской урбанистической реформе Виктора Грюна он добавил ощущение благополучия у значительной части населения. «Мы, как психоаналитики, раскрываем мечты наших клиентов и стараемся реализовать их»72.

* * *

Во время экономического спада в США в конце 80-х – начале 90-х годов Эдди Ванг вывел Jerde Partnership в Азию. Он нашел клиентов в Японии, Китае, Сингапуре, Индонезии и на Тайване. Эти компании были готовы принять его проекты, причем масштабы работ зачастую были значительно более грандиозными, чем те, над которыми Джерде работал в Америке. Настоящим прорывом стал проект Канал-Сити-Хаката. Это был огромный молл в стиле Хортон-плазы, открывшийся в 1996 году в японском городе Фукуока. Пешеходная улица шла параллельно каналу, а над ней нависали крутые скалы с изящными балконами. На эту идею Джерде натолкнули как будто невесомые скалы из песчаника в каньоне Челли в Нью-Мексико. Японский проект увенчался триумфальным успехом. Как и Хортон-плаза, он способствовал оживлению депрессивной части города. Хотя на тот момент Канал-Сити был крупнейшим частным строительным проектом Японии, новые азиатские проекты компании превзошли его. Многие не ограничивались одними лишь торговыми центрами, но включали в себя чисто городской дизайн – офисы, жилые дома, отели, транспорт, парки и центры развлечений. И все это было объединено открытой пешеходной торговой средой, пионером которой являлась компания Джерде. Образцом подобной среды стал в 1985 году Сателлит-Нью-Таун – концепция, предложенная для парка EuroDisney близ Парижа. Архитекторы задумали создать на 2000 гектаров утопический пригород в виде массивного купола. Они построили горный городок, где были магазины, центры развлечений, отели, спа и конференц-центр. Вся зона была пешеходной и обслуживалась лишь специальным общественным транспортом. Значительное влияние на этот план оказал Паоло Солери, архитектор, увлеченный экоутопическими идеями, из Аризоны. Хотя проект не был осуществлен, но благодаря ему Джерде разработал сложные мастер-планы для ряда крупных районов смешанного использования – Ринку-Таун, Макухари-Таун-центр, Рокко-Айленд, Роппонги 6–6, головной офис корпорации Dentsu в Сиодоме и проект «Намба» в Японии. Компания работала и во многих других странах мира. Именно ей принадлежит идея Фестиваль-сити в Дубае на берегу Персидского залива. Компания Джерде работала также в Восточной Европе.

Все эти проекты были уже не просто торговыми центрами, а чем-то иным – «странным новым животным»73, по словам самого Джерде. Архитектору удалось интегрировать шопинг в реальную жизнь, объединить «магазины» с «общественным интересом, дать возможность людям жить, работать, делать покупки и отдыхать внутри единой, тщательно продуманной среды. Можно ли считать этот подход примером градостроительства? Чтобы узнать это, нужно проверить, удовлетворяются ли в такой среде четыре условия Джейн Джейкобс, которые обеспечивают «яркое разнообразие на городских улицах и в кварталах». В большинстве случаев эти условия удовлетворяются, – по крайней мере, в часы работы.

Джерде и его коллеги доказали, что торговая архитектура может оживить уже существующие города с той же легкостью, с какой лишила их жизни, направив население в пригороды. Теоретики градостроения признали, что «эффективность шопинга в генерации постоянной деятельности делает его незаменимым средством, с помощью которого обеспечивается движение и жизнь города. Шопинг не только становится основным строительным блоком города, но еще и одним из лучших средств обеспечения городской сопряженности, доступности и единства»74. Молл вовсе не обязан быть просто торговым центром.

В 2000 году Джон Джерде объявил, что его реализованные проекты в течение года посещает более миллиарда человек^75. Влияние этих проектов продолжает усиливаться – словно волны от брошенного камня расходятся по воде. В 2002 году Джерде и его жена продали свою долю в компании другим партнерам. Фирма продолжает работать. Общее количество построенных под ее брендом проектов превышает 100 во всем мире. Через три года партнеры Джерде разделились. Так появилась голливудская фирма 5 + Design, на счету которой немало потрясающих мегапроектов: интегрированные частные мини-города, торговые центры и даже новое поколение круизных кораблей. Вместе со множеством других архитекторов и предпринимателей, в особенности в Китае и других странах развивающегося мира, они занимаются разработкой и осуществлением проектов, которые будут обслуживать миллионы, а возможно, даже десятки миллионов людей.

Но достаточно ли этого? Мы можем лишь надеяться на то, что эволюция торгового дизайна сохранит направление к инклюзии и интеграции. Как бы то ни было, пока подобные проекты приносят прибыль, они продолжат оказывать серьезнейшее влияние на нашу среду обитания – как это было на протяжении веков. Время покажет. В очерке, посвященном фирме Джерде, лос-анджелесский архитектор и критик Крейг Ходжеттс задается вопросом, не сможет ли «искусственный космос Джерде со временем приобрести достоинство поистине космополитического стиля… со всеми шрамами и паутиной возраста»76. Но возраст и знакомые черты – это не то, что делает место поистине урбанистическим. Важна взаимосвязь проекта с живой тканью окружающего его города. И тогда перед нами встает вопрос, станут ли проекты Джерде, как это произошло с некоторыми формами торговой архитектуры ранее, местами не только частными, но и общественными – местами, неразрывно связанными с урбанистической жизненной энергией?

Хабитаты

Кэндзо Тангэ, Норман Фостер и техноэкологический город

Что такое движение? Форма заговора? Стая рыб, меняющая направление по единому сигналу? Трюк на трапеции? Нестабильная человеческая пирамида? Или просто кризис, который возникает у гениев, осознающих, что продолжать действовать по-старому просто немыслимо?

Рем Колхас и Ханс-Ульрих Обрист «Проект Япония: Беседы о метаболизме»

В 1960 году Бакминстер Фуллер и Седзи Садао предложили проект «Купола над Манхэттеном». Трехкилометровый прозрачный геодезический купол должен был накрыть Мидтаун от Ист-Ривер до Гудзона и от 21-й улицы до 64-й улицы. Такой купол устранил бы любую непогоду, а благодаря поддержанию постоянной температуры избавил бы город от расходов на отопление и охлаждение отдельных зданий. Кроме того, он должен был снизить загрязненность воздуха, хотя непонятно, каким образом. Инженер-самоучка, изобретатель «Баки» Фуллер уже приобрел определенную известность благодаря своим футуристического вида геодезическим куполам, созданным из металлических полос, образующих треугольники, соединенные вершинами в форме икосаэдров. Купола, покрытые легкой пленкой, охватывали максимальный объем поверхности любой структуры, были легкими, прочными. Их легко было собирать и разбирать. Хотя геодезический купол был изобретен в Германии в 20-е годы, Фуллер провел свои расчеты в конце 40-х и запатентовал изобретение в Соединенных Штатах в 1954 году. В том же году он начал сотрудничать с молодым японским архитектором Садао, учившимся в Корнеллском университете. Впоследствии тысячи подобных куполов были построены во всем мире. Многие использовались в американской морской пехоте – военным нужны были полевые укрытия для солдат, которые можно было бы перевозить на вертолетах.

Партнеры точно не знали, какие материалы использовать для колоссального купола, способного накрыть весь Нью-Йорк. И все же они были твердо уверены, что затраты на осуществление проекта с лихвой компенсируются последующей экономией. Фуллер писал: «Затраты на уборку снега в Нью-Йорке таковы, что наш купол окупится за десять лет».

Это была поразительная идея – но не только потому, что авторы предполагали, что их непроверенная технология сможет спасти Нью-Йорк. 1960 год стал апогеем технологического оптимизма. Материальное благосостояние росло, а вместе с ним росла и уверенность в способности человека управлять окружающей средой. В 1957 году был запущен первый спутник. В 1961 году президент Джон Кеннеди объявил о планах американской миссии на Луну. Вскоре должен был появиться сверхзвуковой пассажирский самолет. Британские и французские самолетостроители работали над проектом «Конкорд». От всего этого большой купол отличало то, что он не требовал места в существующем городе: не нужно было расчищать трущобы и заменять их более эффективными башнями и магистралями, не нужно было ни перед кем защищать этот проект – противники и сторонники строительства трассы LOMEX продолжали ломать копья на улицах и в залах заседаний. Такой купол должен был изменить саму физическую среду города – избавить его от плохой погоды зимой и летом, которая давно стала притчей во языцех. При этом решить проблему предлагалось технически продвинутым инженерным решением, достойным космической эпохи. Предложение было оформлено в виде картины, изображающей Манхэттен, над которым красовалась сверкающая прозрачная полусфера. Образ вселял оптимизм и веру в технологический утопизм новой эпохи. Он направлял взгляд от тротуаров в небо. И таким же было другое предложение, сделанное Фуллером и Садао в том же году: «Проект летучих облачных структур (“Облако-9”)». На этот раз они предложили запускать легкие геодезические сферы с тысячами пассажиров парить среди облаков^1. В качестве энергии предлагалось использовать солнечное тепло. Но «Купол над Манхэттеном» выдавал и определенный страх – перед угрозами сверху. И тому было свое объяснение: нация испытывала серьезные опасения из-за космической гонки с Советским Союзом. Холодная война вызывала страх перед ядерным холокостом, а Нью-Йорк в эти напряженные годы считался на территории Америки целью номер один. Если городская модернизация была делом архитекторов и инженеров, размышляющих над новыми физическими формами городов, то предложение Фуллера и Садао было совершенно другим. Оно отражала слепую веру в способность технологии решить сложные социальные проблемы. Огромный купол обладал и конкретностью сложной геометрии, и структурных вычислений, и невесомой неопределенностью. Был ли он реальной структурой или метафорой? Скорее всего, и тем и другим.

Сотрудничество Фуллера с Садао стало второй в его жизни работой с японским мастером. В 1929 году он жил в Гринвич-Виллидж и познакомился там со скульптором Исаму Ногучи. Ногучи родился в Америке, но был наполовину японцем. Ногучи учился в Париже у скульптора Константина Бранкузи. Вернувшись в Америку, он познакомился с Фуллером в кафе «Романи Мари» на Уэверли-плейс. В этом знаменитом богемном кафе Фуллер читал свои лекции. И он же покрасил стены кафе серебристой алюминиевой краской. Ногучи сделал бюст Фуллера. Вместе они работали над несколькими проектами, в том числе над макетом изобретенной Фуллером машины «Димаксион». Их дружеские отношения сохранились на всю жизнь.

В 1959 году в Нью-Йорке формировалось еще одно американо-японское содружество. Все происходило неподалеку от Массачусетского технологического института в Кембридже, на другом берегу Чарлз-ривер, близ Бостона. Сюда читать лекции в течение семестра приехал японский архитектор Кэндзо Тангэ. За это время он побывал в нескольких американских городах, в том числе в Нью-Йорке, Чикаго и Сан-Франциско. Огромные проекты по созданию городской инфраструктуры поразили его. Особое впечатление на него произвели транспортные эстакады, построенные в центрах плотно заселенных городов. «Освободившись от повседневных забот» своей японской практики, как он вспоминал позднее, Тангэ получил время подумать о «развитии и переменах» и об «интеграции коммуникативных пространств и архитектуры» – он имел в виду транспортные коридоры, такие как железные дороги и хайвеи, а также, как оказалось, морские порты^2. Тангэ решил поручить своим студентам-пятикурсникам задачу расселения 25 000 человек в районе Бостонской гавани. В результате получилась пара длинных, линейных зданий в форме буквы А, идущих от берега над водой к ряду искусственных островов, с жилыми террасами, расположенными на каждой стороне А-образных модулей, и хайвей, проходящий через пустую центральную часть.

Бостонский план казался созвучным программам городской модернизации, которые осуществлялись повсеместно – старые районы гавани (например, Вест-Энд) расчищали, а на их месте строили скоростные трассы и кварталы домов-пластин. Во всех проектах с 30-х годов ощущалось явственное влияние Ле Корбюзье. То же самое относилось и к довоенной Японии. Бостонский проект казался водной версией Лучезарного города швейцарского визионера. Но за поверхностным сходством скрывалось нечто иное. План Тангэ предназначался не для Бостона. Он имел в виду родной Токио. И при ближайшем рассмотрении становится очевиден скачок от идей Ле Корбюзье к новому, пока невероятному образу мышления, который постепенно изменял глобальную архитектурную практику. Основная идея его заключалась в технологических возможностях использовать (а то и контролировать) естественную окружающую среду.

Кэндзо Тангэ провел детство в китайском Шанхае. Его семья жила на территории бывшего британского поселения. Вернувшись в Японию, он впервые познакомился с творчеством Ле Корбюзье в высшей школе Хиросимы в 1930 году. Увидев в журнале проект Дворца Советов швейцарского архитектора, он решил оставить занятия литературой и физикой и переключиться на архитектуру. Позже он вспоминал: «Я почувствовал, что в архитектуре я смогу реализовать все свои мечты, фантазии и страстный энтузиазм»3. (Надо сказать, что к 1931 году, когда Ле Корбюзье представил на утверждение свой проект с театральной неоконструктивистской аркой и плавными формами, Сталин уже утвердил в качестве официального советского архитектурного стиля некую смесь барокко и неоклассицизма.) Тангэ продолжал изучать архитектуру в Токийском Императорском университете вплоть до 1938 года. После окончания университета он работал в офисе Кунио Маэкавы, одного из ведущих архитекторов Японии. Большая часть проектов осуществлялась за рубежом: с середины 30-х годов Япония стремилась расширить свою так называемую Великую восточноазиатскую сферу совместного процветания, вторгаясь в Китай, Монголию, Маньчжурию, Таиланд, Вьетнам, Лаос, Бирму, Индонезию и на Филиппины. Японские архитекторы и инженеры планировали большие города в своих новых доминионах, причем масштабы этих проектов были гораздо более грандиозными, чем можно было бы осуществить на практике. Начиная с 1938 года Тангэ работал над проектами в Китае и других странах мира. Его проект Центра японско-тайской культуры в Бангкоке был удостоен премии^4. Надо отметить, что в проектах Тангэ всегда сочетались японские и западные элементы, традиционные и более современные в равной мере, хотя подобное смешение не одобрялось императорской властью. К 1942 году в Азии развернулась полномасштабная война, и о строительстве никто уже не думал. Тангэ вернулся в Японию и продолжил обучение по курсу градостроительства. Особый интерес у него вызывали классические западные традиции – агоры и рынки. Хотя страна подвергалась бомбежкам, правительство предложило Тангэ подумать о перепланировке японских городов в мирное время.

Когда Япония капитулировала, Тангэ был 31 год. Вместе с другими архитекторами и градостроителями своего поколения, которые начинали свою карьеру на практически неограниченных урбанистических пространствах Азии, он увидел города собственной страны превращенными в пепел. Бомбардировки уничтожили половину Токио, от 60 до 88 процентов других городов, попавших под обстрел, и 99 процентов Тоямы. 6 августа 1945 года Хиросима превратилась в дымящиеся развалины. Тремя днями позже та же судьба постигла Нагасаки. Тангэ начал работать в государственном агентстве реконструкции и вошел в группу, занимавшуюся проблемами Хиросимы. Он разработал план восстановления разрушенного города в соответствии с идеей разделения функций Ле Корбюзье, но пришлось думать об удовлетворении насущных потребностей выжившего населения, прежде чем заниматься переосмыслением архитектурного наследия города. В 1949 году план реконструкции, предложенный Тангэ, был утвержден. Начались работы над Парком мира и Плазой, а также над Мемориальным залом памяти жертв атомной бомбардировки. Мемориал представлял длинный бетонный дом-пластину, установленный на ребро и поднятый на пилоны^5. Работавший совместно с Тангэ Исаму Ногучи разработал скульптурные поручни и другие элементы для моста в Парке мира.

Работа в Хиросиме получила широкую известность. В 1951 году Тангэ предложили сопровождать своего бывшего наставника Маэкаву на 8-ю конференцию Международного конгресса архитекторов (CIAM) в английском городе Ходдесдон^6. Здесь он познакомился со своим кумиром Ле Корбюзье, а также с Вальтером Гропиусом и другими известными модернистами. После конференции он два месяца путешествовал по Европе, побывал в Риме, чтобы увидеть собор Святого Петра, построенный Микеланджело, и другие классические здания. Он съездил в Марсель, где в то время строилась «Жилая единица» Ле Корбюзье. В Японии карьера Тангэ складывалась очень успешно. Он закончил Мемориальный зал памяти жертв атомной бомбардировки в Хиросиме (1956), построил здание префектуры в Кагаве (1955–1958), а также несколько промышленных зданий и городских ратуш, в том числе и здание городского совета в Токио (1952–1957). Во всех его работах чувствовалось влияние Ле Корбюзье. Присутствие швейцарца стало почти материальным, когда по его проекту в 1957–1959 годах в Уэно, Токио, строился Национальный музей западного искусства. Более самостоятельным проектом стал многоцелевой зал в городе Мацуяма, расположенном на южном острове Сикоку. Здание представляло собой плоский наклоненный бетонный купол диаметром 55 метров, накрывающий единый большой зал. Здание было построено с учетом сейсмоопасности региона. В те времена, когда американские власти практически не позволяли японцам путешествовать по миру, Тангэ в 1956 году посетил Китай, Египет и Индию, где увидел построенное Ле Корбюзье здание музея в Ахмедабаде – брутальную бетонную постройку, вознесенную на пилоны. В 1957 году он побывал в Бразилии, где Люсио Коста и Оскар Нимейер строили впечатляющую новую столицу страны, город Бразилиа. Бразилиа должна была стать крупнейшей в мире реализованной схемой городского планирования, основанной на принципах Ле Корбюзье. Повсюду он видел реальные признаки возникновения нового послевоенного мира. Развивающиеся страны, расположенные вне Европы и Северной Америки, обретали собственную идентичность и утверждали ее – во многом благодаря строящимся городам. Для Тангэ происходящее вокруг было одновременно и притягательным, и отрезвляющим.

Для послевоенной Японии главная проблема заключалась в расселении миллионов людей, оставшихся без крова. Миллионы человек впервые потянулись в города. Япония начала интеграцию в мировые рынки, сельское хозяйство претерпевало серьезные изменения, сельские традиции ослабевали. Первые 15 лет страна полностью зависела от американской оккупации, практически не располагая собственными средствами. Лишь в 1950 году, когда началась Корейская война, которая отвлекла на себя американскую армию, в Японии активизировалось частное строительство. Новая война, разгар которой пришелся на 1953 год, превратила Японию из потерпевшего поражение агрессора в союзника Америки. И это дало мощнейший толчок к развитию экономики. Одновременно с этим развернулись дебаты о роли Японии в послевоенном мире и о том, какую роль в современности должна играть традиционная японская культура. Реконструкция городов была неотделима от реконструкции национальной идентичности. Определенная утопичность была неизбежна, поскольку страна воссоздавала себя практически с нуля. Япония строила новый мир, обретала технологическую уверенность и смело использовала новые приемы. Однако некоторые скептики предостерегали соотечественников от ощущения безграничных возможностей. И предостережения эти были если не антиутопическими, то катастрофическими. В условиях холодной войны сохранялась угроза нового ядерного конфликта, и Япония могла оказаться на передовой. Кроме того, островному государству постоянно угрожали природные катаклизмы – землетрясения, цунами и тайфуны. Все это делало градостроительство рискованным и даже сомнительным предприятием. Добавьте к этому недостаток земель, пригодных для строительства, и необходимость сохранять сельскохозяйственные земли от стремительного и зачастую хаотичного развития городов. Все это поднимало стоимость земли до заоблачных высот. К концу 50-х годов японские города и в особенности Токио переживали сложнейший кризис, связанный с колоссальным ростом населения, исчезновением земель и дорожными пробками. Процесс урбанизации в стране шел стремительно: если в 1945 году в Токио проживало 3,5 миллиона человек, то в 1960 году количество жителей достигло 9,5 миллиона. Количество населения в столичном регионе с 13,28 миллиона в 1955 году выросло до 18,86 миллиона в 1964, что сделало район Токио самым большим районом городской застройки. За время жизни одного поколения урбанистическая Япония достигла предела и начала угрожать тем пространствам, которые обеспечивали ее существование: фермам, садам и рыболовецким хозяйствам.

У реконструкции Токио все же имелся определенный план. Город планировалось восстанавливать по западному образцу – концентрическими кругами. В 1956 году был принят план восстановления, в основу которого лег план Аберкромби и Форшоу для Большого Лондона. Планировалось создать некий центр, окруженный радиально-концентрической застройкой. Проблема заключалась в том, что в Токио уже существовало невероятно плотно застроенное кольцо вокруг пустоты в центральной части – вокруг Токийского залива, который занимал площадь 922 квадратных километра (сравните с площадью Токио, которая составляла всего 622 квадратных километра). Расти городу было некуда: с одной стороны его ограничивали горы, с другой – море. Но Тангэ и его сторонники мыслили по-новому, и об этом он рассказал миру на 10-й конференции Международного конгресса архитекторов, который проходил в 1959 году в голландском городе Оттерло. К этому времени Тангэ уже стал признанным лидером японских архитекторов-модернистов. Он представил проекты собственных зданий, а также показал два более радикальных проекта своего молодого коллеги Киёнори Кикутакэ. Первый проект представлял собственный дом архитектора, «Небесный дом», основанный на принципе работы биологической клетки. Дом состоял из одной комнаты, квадратной по форме, вознесенной над землей на сваях. В доме имелась интегрированная система расширений: передвижные модули можно было добавлять и закреплять под полом. Такими модулями были ванные комнаты, кладовки и детские. Сопряжение модулей осуществлялось через имеющиеся внешние отсеки или протоки. Проект одновременно был и футуристическим, и традиционным. Открытый план можно было легко видоизменять, а крыша напоминала крыши традиционных японских домов. Второй проект представлял собой план реорганизации города Токио. Составленный в 1958 году план состоял из целого леса 300-метровых цилиндрических бетонных башен с центральным основанием, которое автор назвал «вертикальной землей». Жилые помещения закреплялись на этой основе – на подобную идею архитектора опять же подтолкнула живая клетка. В первом варианте башни, расположенные на берегу, были окружены промышленными островами со стороны моря. Во втором варианте весь проект переместился в Токийский залив: так называемый Морской город 1958 года представлял собой кольцо погруженных башен, обеспечивающих устойчивость. Кольцо это могло перемещаться, было автономным и обеспечивающим постоянную температуру. В 1959 году Кикутакэ сделал ряд рисунков морских существ – они стали для него источником вдохновения для архитектуры с элементами морской стилистики. Он изучал медуз, водяные лилии и морские растения. На его рисунках появлялись буи, сферы, плавучие цилиндры, пилоны и шестиугольные колонны. Они могли обеспечить устойчивость, смягчая удары волн и создавая пространства для производства пищи. Кикутакэ писал: «Подобно морским растениям, удлиняемая цепь чередующихся шаров и цилиндров, сделанных из бетона, одним своим плаванием будет добывать пищу из моря»7.

Причудливый морской мир Кикутакэ должен был соединить архитектуру и урбанистическую структуру с динамическими процессами природы. Его идеи были полностью противоположны функциональному зонированию Ле Корбюзье, поскольку архитектору больше не нужно было исправлять недостатки старого города XIX века. Основная задача Кикутакэ заключалась в борьбе с непостоянной и довольно опасной средой ХХ века. Архитектор стремился приспособиться к изменчивости природы, даже пытался подражать природе в бетоне, превращая город в один большой организм. Представляя план Токийского залива на Международном конгрессе архитекторов, Тангэ говорил: «Токио расширяется, но у нас больше нет земли, поэтому нам приходится устремляться в море… Структурный элемент подобен дереву – постоянный элемент, жилые единицы которого можно считать листьями: это временные элементы, которые опадают и распускаются вновь в соответствии с потребностями времени. В рамках такой структуры здания могут расти и умирать, и расти вновь – но сама структура сохраняется»8. Такой образ мышления вполне согласовывался с беспокойством, высказанным на предыдущей 9-й конференции Конгресса, которая в 1956 году проходила в югославском Дубровнике (Тангэ на ней не присутствовал). Молодые архитекторы выступили против неопределенности Афинской хартии. Эта группа назвала себя «Командой Х». В нее входили англичане Элисон и Питер Смитсоны и голландцы Альдо ван Эйк и Якоб Бакема. Они говорили о «мобильности», «кластерах», «развитииизменении» и «урбанизме и окружающей среде», – но добиться согласия в дискуссиях по этим вопросам им так и не удалось^9. В 1959 году японские выступления в Оттерло оказались значительно более передовыми, чем те решения, которые могли предложить другие современные архитекторы.

В сентябре Тангэ покинул конференцию и отправился в США, куда его пригласили читать лекции в Массачусетском технологическом институте (по-видимому, этому способствовал Гропиус, который возглавлял архитектурный факультет). Это было не самое подходящее время находиться вдали от дома, поскольку в Японии активно велась подготовка к первому крупному международному событию – Всемирной конференции по дизайну 1960 года. Будучи старейшим и наиболее опытным в своей профессии, имея за плечами пользующийся высочайшей репутацией Токийский университет, где он возглавлял элитную студию дизайна, Тангэ являлся членом организационного комитета. В комитет входили и другие видные фигуры в различных областях. Среди членов комитета были архитектурный критик Риючи Хамагучи, художник Таро Окамото и архитекторы Киёси Сэйке, Юндзо Сакакура и Такаси Асада. Поскольку Тангэ находился в США, он оставил инструкции генеральному секретарю комитета Асаде, чтобы тот собрал группу молодых коллег и студентов для представления на форуме новых идей, в которых модернизм сочетался с чисто японскими элементами. Он полагал, что такая группа сможет вывести Японию на архитектурную карту мира. Еще один участник форума, Хироси Хара, который в то время учился у Тангэ, вспоминал, что Тангэ «выступил вперед и сказал, что собирается создать новый японский модернизм, основанный на традициях». Под уверенным руководством Кендзо Тангэ будущее японских городов должно было опираться на собственное прошлое.

Асада и архитектурный критик Нобору Кавадзоэ пригласили в свою группу Кикутакэ, Кисё Курокаву и Арату Исодзаки – бывших студентов Тангэ, ныне работавших в его компании. Помимо этого, в группу вошли промышленный дизайнер Кендзи Экуан, графический дизайнер Киёси Авадзу, архитекторы Масато Отака и Фумихико Маки, а также ряд других специалистов. Маки, окончив Токийский университет, получил ученые степени в Соединенных Штатах, где он учился в академии Крэнбрук и в Гарварде, а также преподавал в Университете Вашингтона в Сент-Луисе. В Японию он вернулся в 1960 году. Группа, которая, по выражению Рема Колхаса, представляла собой «настоящий калейдоскоп японского психе», была очень разнообразна по талантам, подготовке и темпераменту^10. Все участники были молоды – Курокаве было всего 26 лет – и уверены в себе. Молодые люди в узких костюмах с галстуками, с сигаретами в зубах, собирались в токийском общежитии у Асады или в кофейне и обсуждали марксистские теории, научные параллели и собственные идеи. Как и Кикутакэ, Курокава уже в 1959 году работал над радикальными урбанистическими альтернативами. Он нарисовал Город стен – изогнутую по синусоиде стену, змеящуюся среди окружающего ландшафта. С одной стороны стены располагались жилые пространства, с другой – рабочие, что сокращало время на дорогу до работы и обратно домой. После разрушительного тайфуна, причинившего серьезный ущерб району залива Исэ, Курокава разработал проект Сельскохозяйственного города: городские улицы располагались над сельскохозяйственными полями на пилонах, из которых вырастали изящные «дома-грибы». Так земля освобождалась для ведения сельского хозяйства, а деревня и город объединялись в единое целое без каких-либо жертв с обеих сторон.

На этих встречах начал формироваться ряд принципов: город может вторгаться на новые территории, в том числе в море, в небо и на искусственную землю; должно идти постоянное обновление, позволяющее строениям адаптироваться к модернизации и изменениям (или катастрофам) природы; необходима «групповая форма», то есть включение спонтанного строительства и сноса, инициируемого обществом вне контроля дизайнеров. Не один Курокава был склонен к определенному мистицизму: «Архитектура, которая неотделима от земли, отделяет себя от нее, расширяясь и устремляясь к вселенной»11. Многие проекты вдохновлялись внешним видом бактерий с их бесконечно повторяющимися и расширяющимися клеточными структурами. Архитекторы использовали язык биологии для описания городских функций и структур, которые должны изменяться со временем – то есть проходить «метаморфоз». Так появился японский термин shinchintaisha, обозначающий замену старого новым. Он вполне согласовывался с синтоистской доктриной смерти и обновления через виталистическую жизненную силу и с традицией непостоянства, характерной для старинных японских построек. Самым знаменитым примером такого непостоянства мог служить храм Исэ, который с 690 года н. э. перестраивался каждые 20 лет. Тангэ и Кавадзоэ были свидетелями реконструкции 1953 года и в 1961 году опубликовали книгу «Исэ: Прототип японской архитектуры». В ней они воспевали простоту храма, модулярность и использование готовых конструкций. Точно так же периодически заменялись капсулы Города башен Кикутакэ и функционировали приливы в его Морском городе. Курокава очень точно уловил тенденции нового японского мышления, выходящего за рамки жестких категорий архитектурного конгресса. Японские архитекторы стремились «понять сдвиг от века механического к эпохе биодинамической»12. Это был ключевой момент – от восприятия промышленного города и его проблем, характерных для XIX века, к сложному, изменчивому городу ХХ века, всегда непостоянному и всегда приспосабливающемуся. Японский термин shinchintaisha переводится как «метаболизм».

Всемирная конференция по дизайну проходила в Токио с 11 по 16 мая 1960 года. На ней присутствовали 227 архитекторов, художников-дизайнеров и дизайнеров. 84 участника приехали из разных стран мира. На конференции присутствовали архитекторы из Англии (супруги Смитсоны), Нидерландов (Якоб Бакема), Франции (Жан Пруве), Индии (Балкришне Доши), Америки (Ральф Эрскин, Луис Кан, Пол Рудольф, Рафаэль Сориано и Минору Ямасаки)13. Группа Тангэ подготовила к форуму книгу – своеобразный иллюстрированный манифест «Метаболизм 1960: Предложения по новому урбанизму». Каждый член группы написал свою статью, кроме этого, в книге было четыре очерка. Самой большой статьей, которая занимала 35 из 87 страниц, была статья Кикутакэ «Океанский город». Она объединяла в себе проекты Города башен и Морского города – вместе они образовывали Океанский город. Курокава написал о Городе пространств, который объединял Город стен и Сельскохозяйственный город с домами-грибами. Отака и Маки совместно написали статью «К групповым формам», в которой отвергали модернистское стремление к «тотальной архитектуре» и предлагали заменить его кластерными структурами, в рамках которых люди могли создавать собственные жилища без иерархии и руководства. По мнению архитекторов, такой подход способствовал бы «интуитивному визуальному выражению энергии и пота миллионов людей, живущих в наших городах, дыхания и поэзии жизни». Критик и бывший редактор Нобору Кавадзоэ написал статью «Материал и человек» – мистическую хвалебную песнь о том, как восстановление после атомной катастрофы приведет к новой эре, основывающейся на «единстве человека и природы, эволюции человеческого общества и переходу его в мирное состояние единства, подобно единому живому организму… Наша конструктивная эпоха… станет эпохой высокого метаболизма. Порядок рождается из хаоса, и хаос – из порядка. Вымирание аналогично творению… Мы надеемся создать нечто такое, что даже в разрушительной своей силе приведет к новому творению. И это нечто следует искать в форме городов, которые мы собираемся построить, – городов, постоянно переживающих процесс метаболизма».

В Японии конференцию воспринимали как истинный триумф. Архитектура расправила крылья, как юная бабочка. 60-е годы обещали новый рассвет – на форуме высказывались грандиозные, невероятные идеи, и предлагали их уверенные в себе архитекторы. Для пропаганды этого явления возникла целая система архитектурных журналов. Тангэ выступил на национальном телевидении 1 января 1961 года с рассказом о своем плане перестройки Токио. Основой этого плана стал его бостонский проект 1960 года, но осуществление было отложено из-за конференции. Он показал тщательно проработанный большой макет, изображающий новый город, вторгшийся в залив, опирающийся на сваи, с обширной сетью двойных трехполосных хайвеев. Он предусмотрел даже метро, проложенное под водой и соединяющее префектуру Токио с соседними Сибой и Канагавой. 5 миллионов человек могли бы жить на море, а еще 2,5 миллиона работали бы на территории центральной оси, где расположились административные здания, отели, места отдыха, офисы и транспортные станции. Макет напоминал дерево – стволом служила прямая скоростная трасса, ветвями – более нерегулярные ответвления, а листьями – кластеры зданий, живописно разбросанные между ними.

После выступления Тангэ другие члены группы начали соревноваться за внимание прессы, предлагая впечатляющие проекты застройки района Токийского залива. Такие проекты предложили Кикутакэ и Курокава. Курокава объединился со знаменитым писателем-националистом Юкио Мисимой. Оба сурово обличали западный декаданс с британскими костюмами и сигаретами и призывали к возрождению японской мужественности с кимоно и самурайскими мечами. Ни одна из их грандиозных фантазий так и не была осуществлена, но ряд заказов они получили – некоторые им обеспечил коллега, работавший в правительстве. Проекты были довольно скромными, вписанными в существующие урбанистические районы. Тангэ построил загородный клуб Тоцука (1960–1961), культурный центр Ничинан (1960–1962) и комплекс токийского олимпийского стадиона (1961–1964). Радикальный визионер Кикутакэ построил поразительно практичное административное здание святилища Идзумо и здание казначейства (1963), а также отель «Токоэн» на летнем курорте Тоттори (1964).

В первые, основополагающие и наиболее продуктивные, годы метаболисты, как стали называть членов группы Тангэ, разработали ряд типологий: плавучие и частично подводные города; искусственные основы или острова, на которых располагались новые поселения и инфраструктура; вертикальная ориентация, в том числе экстремальные примеры «мегалесов» из колонн и балок, поддерживавших воздушные города (лучшим примером является «Город воздуха», предложенный в 1960 году Аратой Исодзаки: многоуровневая, трехмерная циркуляционная система, сочетающая в себе циркулярные шахты Кикутакэ, соединенные мощными квадратными балками и заполненные капсулами); системы естественного развития, дающие возможность постоянных перемен и восстановления, – например, капсулы, присоединенные к пространственным рамам или колоннам; и групповая форма, допускающая спонтанность и индивидуальность. В основе всех этих типологий лежала мощная централизованная инфраструктура и транспортная сеть. Все архитекторы стремились приспособиться к окружающей среде с помощью механизмов перемен, восстановления и саморегулирования. Наибольшую гибкость архитекторам давали готовые капсулы или модули, которые можно было подключать к основам, как постоянно меняющиеся «листья» на деревьях. Архитектурный ансамбль обеспечивал культурную устойчивость перед лицом постоянно появляющихся угроз, одновременно поддерживая национальную идентичность.

Подобные фантастические мегаструктуры порождали ряд парадоксов. Казалось бы, реинтеграции с природой легче добиться путем разбиения массивных искусственных блоков на более мелкие, лучше гармонирующие с природными системами. Именно такой подход использовали большинство реформаторов, предлагая концепцию зеленых поясов и городов-садов. Метаболисты же сознательно подчеркивали искусственность и масштабы своих творений, отрывая их от земли, вместо того чтобы приближаться к ней. В поисках большей органичности метаболисты обращались к более массивным структурам. Хотя сейчас подобный шаг кажется нелогичным, в конце 50-х – начале 60-х для Японии это казалось неизбежным и даже естественным. Если архитекторы хотели следовать за своей культурой, то, казалось, единственный выход – это укрупнение и масштабность.

Второй парадокс заключался в том, что спонтанное естественное приращение должно было осуществляться на гигантской определенной структуре, формирующей живую устойчивую ткань. Ближе всего к такой концепции был образ итальянского горного городка, который постепенно разрастался и без усилий поддерживал идеальный баланс между мелкими различиями и общей цельностью. «Команда Х» попыталась достичь такого баланса путем различия между формой (картиной в целом) и дизайном (уникальными деталями). В масштабе идей метаболистов это было, по крайней мере, мечтой, если не оксюмороном. Интересно, что термин «мегаструктура» впервые появился в статье Фумихико Маки 1964 года «Исследования коллективной формы», где предлагалось совместить малость с крупным городским дизайном, – а ведь это полные противоположности. Но именно к этому и стремились метаболисты. Они хотели примирить масштабность с малостью, город с природой, твердые материалы типа бетона с динамическими изменениями.

Японский метаболизм привлек внимание журналистов не только в Японии, но и на Западе. Здесь тоже имелись прецеденты, начиная с «органических» или «брутальных» построек Ле Корбюзье 50-х годов: капелла Роншан (1950–1954), здание Ассамблеи в индийском Чандигархе (1955) и монастырь Ла Туретт (1957–1960). Новый брутализм вел архитекторов путем японских аватаров. Такими были творения Смитсонов в Англии – например, университет города Лидс (1953). В том же стиле Луис Кан построил лабораторию медицинских исследований Ричардса в Пенсильванском университете (1957–1960), которую архитектор представил на токийской конференции. Бертран Голдберг построил в Чикаго Марина-сити (1959–1964). Во Франции Йона Фридман в 1958 году предложил концепцию города в пространстве – вознесенную над городами гигантскую решетку с платформами, заполняемыми готовыми моделями. Вызов, брошенный метаболистами ортодоксальному модернизму, нашел отклик в архитектурной среде. Британская концептуальная архитектурная группа «Аркигрэм» опубликовала свой первый буклет с яркими причудливыми иллюстрациями в 1961 году. Они изображали города как места веселья и перемен, построенные из легких структурных элементов. В их идеях явственно чувствовалось японское влияние. В 1963 году лондонский Институт современного искусства организовал выставку группы «Аркигрэм» «Живые города», а в 1964 году группа выпустила буклет «Плагин-город» – яркий и причудливый «набор элементов». Здесь были взаимозаменяемые мегаструктурные башни, диагональные рамы, жилые капсулы и краны. Все было нарисовано в стиле комиксов. Затем последовал «набор для мегаструктурного моделирования» – реальный набор бумажных элементов для строительства, состоящий из коммуникационных труб, икосаэдров, жилых капсул и платформ. Из такого набора можно было построить адаптируемый под требования заказчика игрушечный город^14. «Аркигрэмовский» вариант метаболизма становился все более причудливым. В европейских и североамериканских архитектурных журналах появлялось все больше «забавных» структур. Седрик Прайс в 1960–1965 годах предложил проект Дворца веселья. Футуристические мегаструктуры все более завоевывали народное воображение. Именно они стали образцом для Города греха Сого в фильме Роже Вадима «Барбарелла» (1968)15. Но влияние метаболизма воспринималось очень серьезно, особенно в Британии, где этот стиль объединился с новым брутализмом и стал почти обязательным для зданий, предназначенных для обучения, столь любимых университетами. Городские советы, придерживавшиеся левых взглядов, избирали такой стиль для социального жилья.

В 1967 году Бакминстер Фуллер и Сёдзи Садао опубликовали свой проект «Тритон-Сити». По словам Фуллера, проект был разработан «для японского заказчика». Это был еще один Плавучий город в Токийском заливе, который архитекторы разрабатывали с 1963-м по 1966 год. Фуллер писал: «Три четверти нашей планеты покрыты водой, и на этой воде могут плавать органические города. Плавучие города не платят землевладельцам. Они расположены на воде, которую можно опреснять и использовать самыми полезными и не загрязняющими окружающую среду способами»16. Такая концепция обратила на себя внимание. Ее изучали американское министерство жилья и городского развития, американский военно-морской флот и город Балтимор. Всех привлекала низкая стоимость жилья. Однако когда президент-демократ Линдон Джонсон покинул Белый дом, интерес правительства угас. Тем не менее своими изобретениями, в том числе сферами «Облако-9», Фуллер приближал новое экологичное городское будущее: «Хотя строительство таких парящих облаков – это дело будущего, можно рассчитывать на то, что парящие пирамидальные города, воздушные небоскребы, подводные острова, подземные жилища, города под куполами, летающие жилые машины и сдающиеся в аренду автономные жилые черные ящики позволят человеку жить на Земле и пользоваться ее благами, не подвергая планету опасности истощения»17.

1967 год стал важнейшим в истории более скромных, но успешно осуществленных примеров этого архитектурного стиля. Кэндзо Тангэ завершил строительство Центра прессы и вещания в городе Сидзуока. Строительство Центра прессы и коммуникаций префектуры Яманаси в городе Кофу было в полном разгаре. В Шотландии завершилось строительство первой очереди нового городского центра Камбернод по проекту Джеффри Копкатта – работы велись с 1962 года. Эта многофункциональная мегаструктура включала в себя магазины, отель, парковку и разнообразное жилье – от пентхаусов до «демонтируемых блоков» с возможностью расширения. Центр представлял собой нечто среднее между футуристическим аэропортом и тюрьмой. Но самым ярким событием стала Всемирная выставка 1967 года в Монреале, расположившаяся в необычном месте на реке Святого Лаврентия. Территория выставки включала в себя природный остров, искусственный остров и большую песчаную отмель – нечто вроде искусственной земли, о которой мечтали метаболисты. Все территории были связаны железной дорогой и подземными туннелями метро. В центре Монреаля тоже была построена обширная система подземных переходов – восемь километров торговых центров, пешеходных туннелей, парковочных гаражей и станций метро – целый подземный город, защищенный от непогоды башнями, взметнувшимися в воздух над ним. Огромные бетонные зерновые элеваторы возвышались над территорией «Экспо-67» на дальнем берегу реки. Многие обратили внимание на этот факт и говорили о нем как об еще одном доводе в пользу того, что Монреаль гораздо ближе к реализации метаболистской концепции мегагорода, чем любой другой город мира. Территория выставки представляла собой «набор для мегаструктурного моделирования» в натуральную величину, построенный архитекторами всего мира, которые решили использовать самые яркие и привлекающие внимание структурные элементы из запасов метаболистов, знакомые инженерам, но ранее никогда не использовавшиеся в строительстве общественных зданий. Павильон «Человек-производитель» состоял из тетраэдров. Павильон «Человек-исследователь» стал сложной стальной конструкцией, состоящей из тетраэдров, модильонов, пространственных рам и геометрических решеток. Металлические детали сознательно не стали красить, чтобы они ржавели. И павильон напоминал настоящие постиндустриальные руины. Рейнер Бэнем говорил: «Назвать его “рухнувшей и проржавевшей Эйфелевой башней”, – значит сделать ему комплимент». Другие павильоны имели форму пирамид (одна была перевернутой), необычных тетраэдров и навесов. Для их строительства использовали бетон, сталь, алюминиевые трубы и материалы со специальным покрытием. Ни один павильон даже отдаленно не напоминал традиционные произведения архитектуры. Американский павильон представлял собой набор элементов. Геодезический купол, 62 метра высотой и 76 метров в диаметре, созданный Фуллером и Садао, скрывал под своей покрытой акрилом стальной структурой семиярусную конструкцию, обслуживаемую эскалатором длиной 46 метров – самым длинным из когда-либо построенных – и миниатюрной монорельсовой дорогой^18. Каталог футуристических видов транспорта поражал воображение посетителей: эскалаторы, монорельсы, трамваи, транспорт на воздушной подушке и вертолеты, не говоря уже о метро^19. Территория была оформлена в ярких цветах. Повсюду гостей ждали новые изобретения электроники, аттракционы, художественные галереи и музыкальные представления. В шоу Эда Салливена приняли участие Петула Кларк и группа Supremes. Мини-юбки девушек, работавших в британском павильоне, вызывали всеобщее изумление. Эти костюмы разработала модельер Мэри Куант, ставшая сенсацией Кингс-Роуд. Перечень современных молодежных развлечений и футуристических достижений технологий и дизайна казался сошедшим со страниц буклета «Аркигрэм». Он идеально передавал дух оптимизма, царивший в культурной среде 1967 года. «Экспо-67» стала самой успешной всемирной выставкой века. Ее посетило 50 миллионов человек. Для сравнения скажем, что все население Канады в то время составляло 20 миллионов.

На «Экспо-67» было немало потрясающих зданий, но настоящей звездой шоу стал павильон «Хабитат-67», комплекс жилых модулей, построенных на песчаной косе молодым архитектором Моше Сафди из Израиля. Работать над этим проектом архитектор начал еще во время обучения в монреальском Университете Макгилла. Проект стал предметом его курсовой работы «Трехмерная модульная жилая система» на шестом курсе. Когда в 1959 году Сафди заканчивал бакалавриат по архитектуре, он вместе с другими студентами отправился в 8-недельную поездку по Северной Америке. Огромное впечатление на него произвели две противоположности. Его поразила «сила субурбанизации – желание распространить города за их пределами и вездесущая мечта о личном владении собственным домом и садом». А кроме того, его очаровали старые кварталы Сан-Франциско, Джорджтаун в Вашингтоне, округ Колумбия, и район Риттенхаус-сквер в Филадельфии. Он обратил внимание на те же качества маломасштабного, компактного урбанизма, жизненную силу и разнообразие которых Джейн Джейкобс описывала двумя годами позже в книге «Смерть и жизнь великих американских городов». «Мне казалось, что на нас надвигается самый темный час урбанизма: когда состоятельные жители бежали в пригороды, в большинстве центров городов стали править бедность и обветшание»20. Сафди понял, что «парадокс современного урбанизма» заключается в конфликте и очевидной несочетаемости двух желаний – желания иметь личное, естественнное пространство и желания участвовать в городской общественной жизни. И тогда он поставил перед собой «архитектурную задачу: изобрести такой тип жилья, который обеспечивал бы образ жизни в доме с садом, но все это должно было быть достаточно компактным, чтобы могло разместиться в центре города. И тогда можно было бы и смотреть на тортик, и съесть его»21. Для своего проекта Сафди избрал девиз: «Каждому по саду». Воплощать проект в реальность он стал с помощью конструктора «Лего». В 1963 году Сафди работал вместе с Луисом Каном в Филадельфии. Там он разработал предложение о создании жилых капсул, построенных из бетонных блоков и собранных в некое подобие соединенных между собой А-образных форм, напоминающих зиккураты с переброшенными между ними мостами. Макет и чертежи курсовой работы привлекли внимание организаторов «Экспо-67», и утопическая схема молодого архитектора получила шанс на реализацию – хотя построено было лишь 11 блоков вместо задуманных 22, и общие объемы были существенно сокращены. Тем не менее, когда последний блок был установлен на место, из 354 готовых модулей получилось 158 квартир разных размеров и планировки, и каждая имела хотя бы одну террасу на крыше для личного сада. «Хабитат-67» напоминал научно-фантастический вариант пирамиды майя, установленной на острове на реке Святого Лаврентия. Другие видели в нем футуристическое воссоздание мифического итальянского горного городка. Рейнер Бенэм сухо отметил «живописный беспорядок» и индивидуальность садов – он явно сравнивал проект Сафди с другой утопической попыткой примирить город с садом, то есть с романтическими пригородами^22. Во многих отношениях «Хабитат-67» был утопическим юсонианским домом Фрэнка Ллойда Райта, умноженным и поставленным друг на друга – некая гибридная форма, призванная примирить дом одной семьи с домом многоквартирным, город – с природой, большое – с малым. Модулярный дом, собранный из готовых блоков, «Хабитат-67», как и юсонианские дома Райта, был очень тщательно проработан и адаптирован под запросы конкретных потребителей. Это делало его слишком дорогим, чтобы стать раем рабочего человека. Изначально Сафди предполагал, что блоки будут идентичными, но ему пришлось разработать разные поэтажные планы, что привело к асимметричной нагрузке. Соблюдение пожарных правил довело вес каждого модуля до 70–90 тонн. Стоимость проекта достигла 20 миллионов долларов – целое состояние на то время.

«Хабитат-67» пользовался безумной популярностью у посетителей выставки. По ее окончании квартиры были проданы частным владельцам. Они и по сей день остаются весьма престижным жильем. Но многие задумывались, является ли успех этого проекта результатом интереса к поиску новой, более экологичной формы отношений между городом и окружающей средой с помощью технологии и дизайна, или все дело в футуристическом полувертикальном городе-саде. Сафди вспоминал о той поездке, которая подтолкнула его к новой концепции: «Сейчас я вспоминаю, что отправился в эту поездку полным предубеждений. Я считал, что пригороды плохи, – в конце концов, я всегда стремился воссоздать атмосферу средиземноморских городов. Но в результате я пришел к новым заключениям. Я почувствовал, что нам нужно найти иные формы жилья, которые дадут возможность расслабиться в среде высокой плотности, обеспечат отношения и удобства дома и города»23. Бенэм считал, что Сафди «просто использовал собственную автобиографию и построил образ своих протосредиземноморских предубеждений. В этом и заключена истинная причина его успеха»24. Даже если это и так, и «Хабитат-67» был не скачком вперед, но простым отражением земных желаний, те же самые желания лежали в основе метаболизма. И метаболисты тоже старались удовлетворить их с помощью технологии. Можно сказать, что в обоих случаях наличествовала главная проблема современного города: как жить «в гармонии с природой» и традиционными желаниями и в то же время идти в ногу с технологическим прогрессом и колоссальным ростом населения. Как может дизайн дать «каждому по саду», если мегаполисы каждые несколько лет прирастают на несколько миллионов человек? Тридцать лет спустя Сафди писал: «Проблема масштаба реальна: это результат фундаментальных изменений в статистическом состоянии человечества»25.

После монреальской выставки «Экспо-67» метаболизм и сходные мегаструктурные идеи стали общим местом – по крайней мере, в амбициозных проектах на бумаге. Слегка поверхностными были высотный проект Фрая Отто с садами, украшающими балконы, Интрараумштадт Вальтера Йонаса, аркология и Аркосанти Паоло Солери, новые проекты для Нью-Йорка Манфреди Николетти, Тотальный город Дж. С. Бернарда, Инстант-сити Стэнли Тайгермана, Турбо-сити Клода Пэрента, Эко-сити Ги Роттье, Тетраэдрон-сити Фуллера и Садао. То, что действительно было построено, представляло собой упрощенные и доведенные до более разумных размеров мегаструктуры: хабитаты, которые, как и автомобили, можно было использовать везде – идеальное решение для оптимистичного универсального будущего. Центр вещания в Кофу, построенный Тангэ, и библиотека в Оите (архитектор Арата Исодзаки) были построены в 1968 году. В 1969 году Курокава построил на курорте Хаконэ ресторан «Одакю» в американском стиле. Он располагался на склоне холма, и добраться туда можно было только на машине. Ресторан должен был стать прототипом для гигантской пространственной рамы с жилыми капсулами, но этот проект так никогда и не был реализован. Ресторан «Одакю» стал идеальным провозвестником грядущей гегемонии автомобильных пригородов в американском стиле на всей планете. И значительные расходы, и ущерб для окружающей среды от такого стиля жизни никого не остановили.

Следующая Всемирная выставка проходила в Осаке в 1970 году. К этому времени страна изменилась. С 1964 года, когда в Токио проходили Олимпийские игры, Япония стала более уверенной в себе. Ей удалось восстановить свой авторитет в глазах всего мира – ведь в 60-е годы японская экономика заняла по масштабам второе место, чему способствовали колоссальные промышленные и организационные достижения. «Прогресс и гармония во имя человечества» – такова была тема «Экспо-70». Главным архитектором выставки стал Кэндзо Тангэ. Вместе с Исодзаки и группой инженеров он разработал «Большую крышу» – 30-метровый навес над фестивальной площадкой. Крупные заказы получили и другие метаболисты. Кикутакэ проектировал Экспо-тауэр, Экуан – уличную мебель и транспорт, Отака – транспортный центр, Кавадзоэ – воздушную экспозицию. Курокава проектировал два корпоративных павильона: павильон Тошиба – экологичный скульптурный объект, состоящий из модульных тетраэдронов и напоминавший гигантскую амебу, и «Такара Ботильон» – пространственную конструкцию, заполненную кубами, капсулами и с выставочными пространствами. Павильон Такара строили и собирали шесть дней^26. Выставка стала настоящим триумфом японского технического совершенства и стиля, миниатюрной Утопией, заполненной электроникой для потребителей и разнообразными развлечениями. Здесь можно было увидеть роботов, первый в мире видеофон, первый кинотеатр IMAX и симулятор полета. Сколь бы потрясающими ни были тематические павильоны, наибольшей популярностью пользовались павильоны корпоративные: один был надувным, другой явно парил в воздухе, а третий напоминал летающую тарелку. И это неудивительно: Утопия должна была быть делом частным, а не коллективным. На строительство и организацию выставки было потрачено 2,9 миллиарда долларов. За шесть месяцев ее посетило 64 миллиона гостей^27.

Успех выставки в Осаке подтвердил увлеченность публики метаболистской эстетикой – по крайней мере, в тех ограниченных, доступных пониманию объемах, в каких она была представлена на выставке. Нельзя сказать, что полная программа метаболистов вызывала полное приятие. И все же метаболисты купались в лучах славы. В 1972 году на склоне холма с видом на море в Каруидзаве, префектура Нагано, Курокава построил собственный капсульный курорт «Хаус К». Проект сразу же попал на первые страницы журналов. Тот же архитектор построил первое и единственное метаболистское жилое здание, капсульную башню «Накагин» в центре Токио. Известность архитектора продолжала расти. В феврале 1974 года интервью с Курокавой появилось в японском издании «Плейбоя». За пределами Японии метаболистская программа достигла пика архитектурной известности в 1971 году, когда Ричард Роджерс, Ренцо Пиано и Джанфранко Франкини победили в конкурсе проектов строительства колоссального Центра Помпиду в самом сердце Парижа. Яркое противоречивое строение как будто сошло прямо с рисунков «Аркигрэм» – вывернутое наизнанку здание с диагональными стальными рамами, внешними эскалаторами, яркими трубами, выставленными напоказ и закодированными с помощью цвета механическими системами, невесомыми интерьерами и полной прозрачностью. Несмотря на явный скептицизм многих критиков, само здание и оживленная уличная жизнь площади Бобур сразу же понравились парижанам. Центр Помпиду стал ярким символом того, что Бенэм называл «институциализацией мегаструктуры», которая достигла пика в 70-е годы, когда массово стали появляться более унылые бетонные здания, строившиеся преимущественно для университетов в Соединенных Штатах, Канаде, Великобритании, Германии и других странах мира^28.

Где-то в промежутке между успехами «Экспо-70» в Осаке и Центра Помпиду маятник начал двигаться в обратном направлении. Гипотетические проекты архитектурного авангарда уже достигли пределов абсурда. Финальной точкой стал проект 1969 года британских архитекторов Майка Митчелла и Дейва Баутвелла, опубликованный в журнале «Domus». Комплексный город представлял собой единое здание, вытянувшееся по прямой от Сан-Франциско до Нью-Йорка. В нем должно было располагаться абсолютно все, а остальная часть Северной Америки могла остаться нетронутой человеком^29. И когда истеблишмент уже свыкся с концепцией мегаструктур, радикалы начали искать выходы. Сезар Пелли, уже предложивший немало монументальных проектов, в том числе и здание, окутывающее вершину гор в Лос-Анджелесе, презрительно фыркал: «Единственная причина существования мегаструктур – это амбиции архитекторов»30. Растущий скептицизм в отношении послевоенной веры в технологию сочетался с сомнениями относительно модели партнерства правительств и бизнеса, которая существовала уже несколько десятилетий. Людям перестало нравиться то, что место индивидуума в обществе может быть заменено гигатскими проектами, навязываемыми из центра. Собственной капсулы стало недостаточно. Масштабы ушли в прошлое. Технооптимизм сменился техноскептицизмом. Арата Исодзаки, который работал вместе с метаболистами, но никогда не присоединялся к ним официально, считал, что его коллеги были «слишком оптимистичны. Они действительно верили в технологию и массовое производство; они верили в системную урбанистическую инфраструктуру и развитие. Метаболисты не испытывали скептицизма в отношении своей утопии»31. Масштабы еще более усиливали проблемы окружающей среды. В этот период стали массово появляться статьи и книги под тревожными названиями – «Безмолвная весна» (1962), «Популяционная бомба» (1968), «Пределы роста» (1972) и «Малое прекрасно» (1973). Движения за гражданские права и независимость, студенческие волнения и призывы к глубоким социальным и экономическим переменам постоянно критиковали современную архитектуру. Список тех, кто ненавидел мегаструктуры, предложенные Бенэмом, показывает широкие масштабы культурного сдвига:

«Для детей цветов, тех, кто жил в пустынных коммунах, городских партизан, общественных активистов, политизированных сквоттеров, “Черных пантер”[5], ценящих комфорт и удобства представителей среднего класса и сторонников сохранения исторического наследства, маркузианцев, радикалов из художественных школ и участников майских уличных демонстраций мегаструктура – это почти идеальный символ либерально-капиталистического угнетения. Такая структура обречена еще до того, как у нее появится шанс реализоваться».

Экономический кризис 70-х годов и нефтяной шок 1973–1974 годов положили конец оптимистическим настроениям. Для Японии нефтяное эмбарго стало суровым пробуждением: японское экономическое чудо целиком и полностью зависело от «черной крови» – ближневосточной нефти. Пробуждение оказалось таким же пугающим, как цунами, землетрясение или бомбардировка. В результате этого в Японии и других странах мира программы техноэкологического градостроительства были свернуты. Но в полном отрицании альтернативной культуры создателей мегаструктур были два примечательных исключения. Первым таким исключением стал родившийся в Италии архитектор Паоло Солери, который какое-то время был учеником Фрэнка Ллойда Райта в мастерской Талиесин-Вест, а затем разработал собственный монументальный проект «Аркология» в пустыне Аризоны. Вертикальные бетонные супергорода Солери символизировали функционализм Ле Корбюзье, доведенный до уровня научной фантастики. Эти города более походили на космические колонии, чем на земные поселения. И все же именно Солери стал истинным гуру движения за возврат к земле. Отчасти это диктовалось его стремлением сократить урбанистическое присутствие человека на земле с помощью зданий, устремленных вверх, а отчасти было результатом неудачной попытки постройки настоящей Утопии в пустыне Аризоны – города Аркосанти. Этот проект был настолько неудачным, что самому архитектору и его ученикам пришлось даже продать специально сделанные для города керамические колокола. Вторым исключением был Бакминстер Фуллер, предложивший воспринимать Землю как космический корабль с ограниченными ресурсами. Это его предложение стало философской основой альтернативной культуры, а геодезические купола стали домами для десятков тысяч людей во всем мире.

В конце концов градостроительные идеи метаболистов почти не оказали видимого влияния на Японию, которая продолжала развиваться фрагментарным, случайным образом, что объяснялось старой системой землевладения и постоянно возрастающей стоимостью земли. Страна развивалась традиционным для послевоенного времени образом. Несколько реальных построек, которые можно было бы назвать метаболистскими, явно показали слабости данной концепции, и главной из них стал тот факт, что со временем бетон разрушается. Самое культовое здание Курокавы, капсульное здание Накагин, все еще стоит в центре Токио, как магнитом притягивая к себе архитектурных туристов. Колхас и Обрист назвали его «одиноким путешественником во времени, пришедшим из предотвращенного будущего»3233. Спустя более сорока лет после реализации этого проекта «путешествие во времени» совершили два португальских архитектора. Они решили пожить внутри метаболистской мечты. «Нам казалось, – вспоминали они, – что мы живем в чем-то среднем между отелем и научным экспериментом»34.

Однако слухи о смерти мегаструктурной эпохи были весьма преувеличены. Суровая эстетика и искусство строительства из стали и бетона были развиты и доведены до истинного совершенства в архитектуре Араты Исодзаки, Фумихико Маки, Киёнори Кикутакэ и других членов группы 1960 года, а также в творчестве более молодых мастеров, среди которых можно выделить Тадао Андо и бывших помощников Кикутакэ, Тойо Ито и Ицуко Хасегаву. Трое из этих шести архитекторов (Маки, Андо и Ито) получили престижную Притцкеровскую премию в области архитектуры. По иронии судьбы, после 1973 года многие известные метаболисты повернулись в сторону развивающихся стран. Они стали участвовать в модернизации нефтяных государств, которые показали Японии ее уязвимость, активно работали в получивших независимость странах Африки и исламской Азии. Там они проектировали, а порой и строили стадионы, аэропорты, университеты, здания парламентов, дворцы, посольства, отели, курорты и разрабатывали градостроительные планы. По своей амбициозности, масштабу, технической сложности и качеству систем экологического контроля многие эти проекты серьезно превосходили все то, что архитекторам удалось сделать в Японии.

Реально существующие мегаструктуры стали активно появляться в 70-е годы. Самым ярким их примером стали морские нефтяные платформы, в которых реализовались самые смелые мечты метаболистов. Это были огромные города из стали и бетона, построенные на искусственной земле или плавающие в океанах, самодостаточные, обеспечивающие себя электроэнергией и опресняющие воду. Такие платформы собирались из готовых блоков, могли приспосабливаться к условиям окружающей среды и были гибкими. Они в точности соответствовали описанию Морского города, которое Кикутакэ дал в 1958 году: «переносные, автономные, обладающие системой климат-контроля». В 1973 году была изготовлена первая в мире морская платформа, которую установили на разработках Экофиск в Северном море близ берегов Норвегии. Платформу изготовила компания Phillips Petroleum, а разрабатывала ее компания Ove Arup Group, та же самая, что проектировала Центр Помпиду. В начале 70-х годов Кикутакэ возглавил группу исследователей в Гавайском университете, работавших над проектом Акваполиса. Этот плавучий город выглядел в точности как нефтяная платформа. Акваполис был построен в Хиросиме в 1975 году, его отбуксировали на 1000 километров в Окинаву, где он стал японским павильоном на выставке «Экспо-75», организованной в ознаменование возвращения Соединенными Штатами Окинавы Японии. Павильон установили в море и пирсом соединили с островом. Размеры Акваполиса составляли 100 х 100 метров. В павильоне имелся банкетный зал, офисы, выставочные залы, отделение почты и жилье для 40 человек. Хотя Япония не имела собственной нефти, страна активно разрабатывала и строила морские нефтяные платформы и способствовала широкому их распространению.

Новые места обитания человека появлялись и под водой. В 1962 году Жак-Ив Кусто построил Conshelf I (станцию на континентальном шельфе). Финансировала этот проект французская нефтяная промышленность. Станция была установлена на глубине 10 метров близ Марселя. За ними последовали проекты Conshelf, SEALAB и Hydrolab. В 1968 году подводная лаборатория появилась на немецком архипелаге Гельголанд, а в 1969 году – лаборатория «Тектите», созданная совместно компанией General Electric и НАСА в рамках программы Skylab. Подводная научная лаборатория La Chalupa сначала находилась у побережья Коста-Рики, а затем ее установили на дне моря близ Ки-Ларго во Флориде и превратили в отель. За тридцать лет существования в ней побывали 10 000 гостей. Активно строились также купола и пространственные конструкции самых разных масштабов – от частных геодезических домов из фанеры до огромных промышленных конструкций и аэропортов, которые можно считать квинтэссенцией самодостаточных, постоянно изменяющихся структур. Пригодился этот опыт и для строительства в пустыне Аризоны экспериментальной космической колонии Biosphere II. Этот проект осуществлялся с 1987-го по 1991 год, а затем 8 бионавтов на два года поселились в нем, полностью отрезанные от внешнего мира.

В 70-е, 80-е и 90-е годы хабитаты, предложенные авторами «Метаболизма 1960», распространились по морям, под водой, на ледяных просторах Антарктиды и на земной орбите. Даже если связь между этими экспериментами и мечтами Кэндзо Тангэ и его коллег кажется довольно слабой, ранние идеи градостроительства с использованием новейших достижений техники и с вниманием к окружающей среде оказали огромное влияние на архитектуру современного мира в XXI веке. Одним из примеров может служить карьера британского архитектора Нормана Фостера. Он родился в рабочей семье, в конце 50-х годов изучал архитектуру в университете Манчестера, получил возможность пройти магистратуру в Йельском университете в течение академического года 1961–1962 – отчасти это ему удалось благодаря потрясающему таланту в создании чертежей и эскизов в перспективе. В Йеле Фостер учился у верного сторонника CIAM Пола Рудольфа, историка Винсента Скалли, соратника Эриха Мендельсона по работе в Лондоне, эмигранта из Восточной Европы Сержа Чермаеффа. Среди его учителей были калифорнийские модернисты Крейг Элвуд и Чарлз Имз, прославившиеся своими проектами квазиблочных домов. За год учебы Фостер посетил ряд зданий Фрэнка Ллойда Райта и Луиса Кана и побывал на Западном побережье в поисках свежих архитектурных идей. Какое-то время он вместе с рядом известных архитекторов (в том числе с Уильямом Вурстером) этого региона работал над проектом нового кампуса университета Калифорнии в Санта-Крусе. В Йеле он познакомился с британцем Ричардом Роджерсом и его женой Сью. Они тоже были в восторге от открытой и оптимистической американской архитектуры. Вернувшись в Великобританию, они начали вместе работать в Лондоне, но в 1967 году их пути разошлись. 1971 год стал значительным в судьбах каждого. Роджерс вместе с партнерами победил на конкурсе на строительство Центра Помпиду, а Фостер познакомился с Бакминстером Фуллером. У Фостера и Фуллера было много общего, в том числе, как вспоминал Фостер, чувство «нетерпения и раздражения от обычных способов действия»35. Так началось долгое сотрудничество Фостера с компанией Fuller and Sadao, Inc. Вместе они работали над новаторским проектом подземного театра в Кембриджском университете, затем проектировали увенчанное куполом офисное здание для Оксфордского университета (здание получило название Climatroffice), где рабочие пространства располагались среди настоящих интерьерных садов, – это была переработка проекта американского павильона на выставке «Экспо-67». Эти проекты не были осуществлены, но концепция Climatroffice вновь возникла в проекте офисного здания со свободной планировкой для рекламной фирмы Willis Faber and Dumas в английском Ипсвиче. Из-за технических сложностей Фостер не смог реализовать свою концепцию в срок, но в построенном в 1975 году здании были использованы многие его идеи – в том числе изогнутые стеклянные перегородки и интерьерные сады. Перед архитектурой открылась новая дорога.

[Во второй половине XX века хабитаты распространились по морям, под водой, на ледяных просторах Антарктиды и на земной орбите. Идеи градостроительства с использованием новейших достижений техники и с вниманием к окружающей среде оказали огромное влияние на современную архитектуру. Бесспорно, это именно тот путь, каким сегодня хочет идти мир.]

Фостер активно работал над переходом от карандашей и настольных калькуляторов к компьютерному дизайну. В начале XXI века он писал: «Многие “зеленые” идеи, которые мы предлагали в наших ранних проектах, стали возможны только сейчас, когда в нашем распоряжении появились новые технологии»36. Процветающая фирма Фостера более полувека продолжала проектировать самые разные здания: фабрики, офисы, музеи, концертные залы, спортивные стадионы, вокзалы, аэропорты, частные дома и многое другое. Архитекторы смело использовали весь диапазон мегаструктурных материалов и приемов. Бетон, стекло и сталь принимали плавно изогнутые формы благодаря параметрическому компьютерному моделированию. Так появились диагональные фермы, стальные модильоны, пространственные конструкции, обнаженная инфраструктура, мачты с оттяжками, натяжные системы, блоки и модули. Основное внимание уделялось эффективности пассивной и активной энергии, естественному освещению и вентиляции, сбору дождевой воды, высокой плотности застройки и транспортным связям – то есть всем компонентам вездесущей рубрики «устойчивого городского развития». Фостер часто говорит об «интеграции»: «Для меня оптимальное дизайнерское решение включает в себя социальные, технологические, эстетические, экономические и экологические соображения»37. Он вторит метаболистам, которые верили в адаптируемость зданий: «Не предвосхитили ли идеи, стоящие за их проектами, потребности, которые в то время еще не сформировались? Только время покажет, поэтому мы строим здания, обладающие гибкостью и способные приспосабливаться к переменам»38. И, действительно, анализ огромного количества проектов, осуществленных его фирмой, показывает, что Фостер активно использует перечень типологий, предложенный ранним поколением визионеров в начале 60-х годов. В его проектах часто появляются купола – куполом увенчано здание Рейхстага, нового здания германского парламента в Берлине, и Внутренний двор Британского музея. Ему не чужды большие по площади крыши – такую форму фирма выбирает для промышленных зданий и аэропортов. Портфолио компании заполнено транспортными проектами – лондонский аэропорт Стэнстед, вокзалы Кингс-Кросс и Сент-Панкрас, станция метро Кэнери-Уорф (со стеклянным куполом) и мост Миллениум, огромные аэропорты Пекина и Гонконга. Аэропорт Гонконга порадовал бы Кэндзо Тангэ – он построен на «новой земле» – острове 100-метровой высоты, который поднимали и расширяли в четыре раза. Ветряные турбины, интегрированные энергетические системы и коммуникационные башни расширили инфраструктуру проектов. Метаболистские идеи «органических» городов в небесах нашли отклик в ряде фостеровских небоскребов с атриумами и садами. Самым известным из них является главное здание немецкого банка Commerzbank во Франкфурте с 4-этажными атриумами и подвесными тематическими садами. Сады в той или иной форме присутствуют в большинстве зданий Фостера. Особое впечатление производит колоссальный купол Национального ботанического сада Уэльса и воздушные атриумы небоскреба Commerzbank. Фостер указал путь современному дизайну, который буквально одержим висячими садами, питаемыми и защищаемыми с помощью современных технологических средств. Такие сады буквально маскируют здания и возрождают город, покрывая его зеленой кожей, позаимствованной у природы.

Пожалуй, самым известным проектом фирмы Foster and Partners, укрепившим репутацию компании в сфере новейших технологий и устойчивого городского развития, является здание головного офиса страховой компании Swiss Re, Сэнт-Мэри Экс 30, в Лондоне. «Огурец», как прозвали этот проект сразу после его обнародования в 1997 году, был построен на месте Балтийской биржи, поврежденной в результате взрыва бомбы ирландских террористов. Проект Фостера должен был стать «первым экологичным высотным зданием Лондона», как утверждали его создатели. Двойная стеклянная облицовка и компьютерно управляемые окна должны были обеспечить естественную вентиляцию^39. Заказчик, гигант страхового бизнеса Swiss Re, занимался страхованием от природных катастроф, и его финансовое благополучие напрямую зависело от изменения климата. Компания хотела получить культовое здание, которое символизировало бы передовые взгляды на использование энергии. «Для нас экологичность имеет чисто деловой смысл», – сказал один из руководителей компании^40. Проект в какой-то степени стал осуществлением основной идеи метаболизма – укрощение технологии для создания новой среды обитания человека, среды адаптируемой, экологичной и вдохновляющей. Фирма говорила о прямом наследовании Фуллеру: ранние эскизы во многом напоминали Climatroffice, а законченное здание, имевшее форму икосаэдра и обеспечивавшее полную прозрачность, выглядело как геодезический купол, который с помощью компьютерного моделирования приобрел форму ракеты.

И все же проект ставил вопросов не меньше, чем давал ответов. Может ли здание с технологически «экологичным» дизайном действительно снизить риски изменения климата? Может ли архитектура помочь человечеству приспособиться к переменам и сделать это постепенно, не вынуждая резко менять существующую экономическую систему? Или она просто поддерживает и узаконивает обычную деловую модель неэкологичного экономического развития, основанную на безответственном риске? Проблемы с компьютерно управляемыми окнами «Огурца» заставили отключить систему климат-контроля или использовать ее периодически, что заметно снизило эффективность всего проекта. Стеклянная структура в реальности оказалась еще менее эффективной, чем традиционные здания. Тем не менее страховая компания в 2007 году продала здание за 1,2 миллиарда долларов, получив прибыль в размере 400 миллионов^41.

Несомненно, «Огурец» и другие проекты Фостера стали символами технологической современности, стремящейся находиться «в гармонии с природой», что делает Фостера наследником Кэндзо Тангэ. Фостер по достоинству вошел в ряды архитектурной аристократии: в 1990 году он получил рыцарство, в 1999 году стал пожизненным пэром – барон Фостер Темз-Банк – и получил Притцкеровскую премию. Его карьера настолько впечатляюща и продолжительна, что у него практически нет соперников. Лондон XXI века с его сверкающими стеклянными монументами, элитарным искусством и скоплением международных финансов сам по себе можно считать виртуальным памятником техническим достижениям, творческому видению, эстетике, философии и деловому успеху компании Foster and Partners. Величайшим достижением Фостера и бесспорным символом мегаструктуры станет стеклянное кольцо диаметром в три с небольшим километра, построенное для кампуса компьютерной компании Apple в Купертино, Калифорния. Строительство этого проекта уже ведется. Хорошо это или плохо, но здание Apple, спроектированное для крупнейшей компании мира в области потребительской электроники, замыкает цикл, начатый на выставке «Экспо-70» в Осаке, где частные корпорации захватили лидерство в области урбанистического дизайна, уходящего корнями в коллективистскую Утопию. Мегаструктура, как оказалось, была идеальным символом либерального капитализма. Шедевр Фостера, шедшего по стопам Фуллера, Садао и метаболистов, довел язык структур, систем и устремлений до совершенства. Бесспорно, это именно тот путь, каким сегодня хочет идти мир.

Благодарность

Эта книга никогда не была бы написана без помощи множества людей, каждый из которых внес в ее создание нечто свое. Я хочу поблагодарить моего редактора Дженнифер Барт из издательства HarperCollins, ее прекрасную помощницу Эрин Викс, а также Лию Карлсон-Станисич, Лесли Коэн и Грегга Кулика; Дэвида Куна и Николь Тортело из Kuhn Projects, Чарлза Донелана, Энн Эрингер, Отиса Грэма, Роуэна Пеллинга и Эдди Ванга. Хочу от всего сердца выразить благодарность прекрасному институту книги, в котором постепенно рождался этот труд: Публичную библиотеку Лос-Анджелеса – мир, состоящий не только из кирпичей и цемента, но и из бумажных и электронных страниц. Огромное спасибо людям, которые соединяют эти два мира вместе. А еще я хочу отметить здание Центральной библиотеки в центре Лос-Анджелеса – одно из величайших творений Бертрама Гросвенора Гудхью, истинный шедевр урбанистического видения, от взгляда на который захватывает дух!

Примечания

Вступление

1. Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities (New York: Vintage Books, 1992), 113.

2. Lewis Mumford, The Story of Utopias (New York: Viking Press, 1962), 26.

Глава 1: Замки

1. Charles Harris Whitaker, Bertram Grosvenor Goodhue: Architect and Master of Many Arts (New York: Press of the American Institute of Architects, 1925), 12–13.

2. Ibid, 16; Richard Oliver, Bertram Grosvenor Goodhue (New York: Architectural History Foundation; Cambridge, MA: MIT Press, 1983), 5–6.

3. Whitaker, Bertram Grosvenor Goodhue, 13.

4. Romy Wyllie, Bertram Goodhue: His Life and Residential Architecture (New York: W. W. Norton, 2007), 27.

5. Oliver, Bertram Grosvenor Goodhue, 32.

6. Ibid., 38.

7. Ibid., 26.

8. Whitaker, Bertram Grosvenor Goodhue, 30.

9. Ibid, 31.

10. John Ruskin, The Stones of Venice (New York: J. Wiley, 1877).

11. Stanley Schultz, Constructing Urban Culture: American Cities and City Planning, 1800–1920 (Philadelphia: Temple University Press, 1989), 9.

12. Ibid.

13. Ibid.

14. John Reps, The Making of Urban America: A History of City Planning in the United States (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1965), 487–495.

15. Schultz, Constructing Urban Culture; cf. Reps, Making of Urban America, 13.

16. Chris Petit, «Bombing», in Restless Cities, ed. Mathew Beaumont and Gregory Dary (London: Verso, 2010), 29.

17. Kasia Boddy, «Potting», in Ibid., 214.

18. Ibid., 218.

19. The Project Gutenberg EBook of Great Expectations, by Charles Dickens,

www.gutenberg.org. (Чарлз Диккенс «Большие надежды»)

20. Ibid.

21. Ibid.

22. Цитируется в Rachel Bowlby, «Commuting», in Beaumont and Dary, Restless Cities, 53.

23. Seth Lerer, Children’s Literature: A Reader’s History, from Aesop to Harry Potter (Chicago: University of Chicago Press, 2008), 257.

24. Oliver, Bertram Grosvenor Goodhue, 22.

25. Bertram Grosvenor Goodhue, Mexican Memories: The Record of a Slight Sojourn Below the Yellow Rio Grande (New York, 1892). 9.

26. Ibid., 16.

27. Ibid., 133.

28. Ibid., 135.

29. Oliver, Bertram Grosvenor Goodhue, 25.

30. Цитируется в Whitaker, Bertram Grosvenor Goodhue, 19.

31. Oliver, Bertram Grosvenor Goodhue, 21.

32. Ibid.

33. Ibid., 12.

34. Ibid., 31.

35. Whitaker, Bertram Grosvenor Goodhue, 42.

36. Kevin Starr, Inventing the Dream: California Through the Progressive Era (New York: Oxford University Press, 1985) 285.

37. Whitaker. Bertram Grosvenor Goodhue, 45.

38. Kevin Starr, Material Dreams: Southern California Through the 1920s (New York: Oxford University Press, 1990), 195.

39. Ibid., 282.

40. Quoted in Starr, Inventing the Dream, 338.

41. Starr, Material Dreams, 210.

42. Peter Hall, Cities of Tomorrow: An Intellectual History of Urban Planning and Design in the Twentieth Century, 3rd ed. (Oxford: Blackwell Publishing, 1988), 283.

Глава 2: Монументы

1. Thomas S. Hines, Burnham of Chicago: Architect and Planner (New York: Oxford University Press, 1974), xxiii.

2. Ibid., 234–236.

3. Ibid., 3.

4. Ibid. 9.

5. Ibid., 9—12.

6. Ibid., 13–14.

7. Ibid., 17.

8. Ibid., 18.

9. Ibid., xxiii.

10. Ibid., xxiv – xxv.

11. Ibid., 22.

12. Oliver Larkin, Art and Life in America (New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1960 [1949]), 285.

13. Hines, Burnham of Chicago, 44–45.

14. Ibid., 47.

15. Ibid., 24–25.

16. Ibid., 69.

17. Ibid., 73, 76, 78.

18. Ibid., 78.

19. Larkin, Art and Life in America, 293.

20. Hines, Burnham of Chicago, 90.

21. Ibid., 71, 89, 92, 112.

22. Ibid., 117.

23. Ibid., 73.

24. Robert Fogelson, Downtown: Its Rise and Fall, 1880–1950 (New Haven, CT: Yale University Press, 2001), 324.

25. Hines, Burnham of Chicago, xxvi, 120, 123.

26. Ibid., 125.

27. Ibid.

28. Ibid., 137.

29. Ibid.

30. Jackson Lears, No Place of Grace: Anti-modernism and the Transformation of American Culture, 1880–1920 (New York: Pantheon, 1981), 189.

31. Hines, Burnham of Chicago, 271.

32. Ibid., 143.

33. Ibid., 145.

34. Ibid., 153–154.

35, Jeremiah B. C. Axelrod, Inventing Autopia: Dreams and Visions of the Modern Metropolis in Jazz Age Los Angeles (Berkeley: University of California Press, 2009), 22.

36. Starr, Material Dreams, 263.

37. Charles Mulford Robinson, «Improvement in City Life: Aesthetic Progress», Atlantic Monthly 83 (June 1899). Online at: http://urbanplanning.library.cornell.edu/DOCS/robin_01.htm.

38. Lewis Mumford, Sticks and Stones: A Study of American Architecture and Civilization (New York: Dover Publications, 1955), 130.

39. Hines, Burnham of Chicago, 174.

40. Charles Mulford Robinson, «Improvement in City Life: Aesthetic Progress».

41. Gray Brechin, Imperial San Francisco: Urban Power, Earthly Ruin (Berkeley: University of California Press, 1999), 178.

42. Ibid., 145.

43. http://www.artandarchitecture-sf.com/california-volunteers.html.

44. Hines, Burnham of Chicago, 210.

45. Thomas R. Metcalf, An Imperial Vision: Indian Architecture and Britain’s Raj (Berkeley: University of California Press, 1989), 176.

46. Le Corbusier, The City of Tomorrow and Its Planning. Originally published as Urbanisme, 1929 (New York: Dover, 1987), 240–241.

Глава 3: Дома-пластины

1. J. K. Birksted, Le Corbusier and the Occult (Cambridge, MA: MIT Press, 2009), jacket copy.

2. Ibid., 120, 231.

3. Ibid., 121.

4. Charles Jencks, Le Corbusier and the Tragic View of Architecture (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1973), 32.

5. Birksted, Le Corbusier and the Occult, 10.

6. Ibid.

7. Jencks, Le Corbusier and the Tragic View of Architecture, 24, 54.

8. Norma Evenson, Le Corbusier: The Machine and the Grand Design (New York: G. Braziller, 1970), 7.

9. Ibid., 9.

10. Stanislaus von Moos, «From the «City for 3 Million Inhabitants» to the «Plan Voisin», in Le Corbusier in Perspective, ed. Peter Serenyi (Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall,1975), 135.

11. Ibid., 125–238.

12. Jean-Louis Cohen, The Future of Architecture, Since 1889 (New York: Phaidon Press, 2012), 89.

13. Mardges Bacon, Le Corbusier in America: Travels in the Land of the Timid (Cambridge, MA: MIT Press, 2001), 155.

14. Cohen, Future of Architecture, 178–179.

15. Evenson, Le Corbusier, 10.

16. Robert Fishman, Urban Utopias in the 20th Century: Ebenezer Howard, Frank Lloyd Wright, Le Corbusier (Cambridge, MA: MIT Press, 1977), 14.

17. Evenson, Le Corbusier, 32.

18. Ibid., 13.

19. Reyner Banham, A Concrete Atlantis: U.S. Industrial Building and European Modern Architecture, 1900–1925 (Cambridge, MA: MIT Press, 1986), 227.

20. Le Corbusier, The City of Tomorrow and Its Planning, 167.

21. Ibid. 179.

22. Birksted, Le Corbusier and the Occult, 304.

23. Jencks, Le Corbusier and the Tragic View of Architecture, 64.

24. http://www.fondationlecorbusier.fr/corbuweb/morpheus.aspx?sysId=13&IrisObjectId=6159&sysLanguage=en-en&itemPos=2&itemCount=2&sysParentName=Home&sysParentId=65.

25. Ibid.

26. Ibid.

27. Le Corbusier, City of Tomorrow and Its Planning, 96.

28. Le Corbusier, The Radiant City (New York: the Orion Press, 1967), 148–152.

29. Ibid.

30. Birksted, Le Corbusier and the Occult, 19, 21, 24–25; Cohen, Future of Architecture, 48, 57, 127.

31. Inaki Abalos and Juan Herreros, Tower and Office: From Modernist Theory to Contemporary Practice (Cambridge, MA: MIT Press, 2003), 16–19.

32. Jencks, Le Corbusier and the Tragic View, 120.

33. Bacon, Le Corbusier in America, 3.

34. Le Corbusier, The City of Tomorrow and Its Planning, 76.

35. Le Corbusier, City of Tomorrow, 45, 76.

36. Evenson, Le Corbusier, 29.

37. Ibid.

38. Bacon, Le Corbusier in America, 26.

39. Ibid., 159.

40. Fogelson, Downtown: Its Rise and Fall, 1880–1950, 325.

41. Ibid., 345.

42. Ibid., 340.

43. Samuel Zipp, Manhattan Projects: The Rise and Fall of Urban Renewal in Cold War New York (New York: Oxford University Press, 2010), 15.

44. To New Horizons (General Motors film, 1940), 19:30.

45. Fogelson, Downtown, 348.

46. Ibid., 350.

47. John R. Short, Alabaster Cities: Urban U.S. Since 1950 (Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2006), 79–80.

48. Zipp, Manhattan Projects, 112.

49. Ibid, 78.

50. Ibid., 101.

51. Short, Alabaster Cities, 20.

52. Fogelson, Downtown, 271.

53. Ibid., 278.

54. Ibid., 278.

55. Hilary Ballon and Kenneth T. Jackson, eds. Robert Moses and the Modern City: The Transformation of New York (New York: W. W. Norton, 2007), 124–125.

56. Ibid., 124.

57. Ibid., 97.

58. Robert Caro, The Power Broker: Robert Moses and the Fall of New York (New York: Knopf, 1974), 849.

59. Ballon and Jackson, eds. Robert Moses and the Modern City, 97.

60. Ibid., 102.

61. Ibid., 47–49.

62. Ibid., 108.

63. Short, Alabaster Cities, 21–22.

64. Marshall Berman, «Falling», in Beaumont and Dary, Restless Cities, 128.

Глава 4: Усадьбы

1. Patrick J. Meehan, ed., Truth Against the World: Frank Lloyd Wright Speaks for an Organic Architecture (Washington, DC: Preservation Press, 1992), 343.

2. Ibid.

3. Aged 67 in 1935, he was best known: Fishman, Urban Utopias in the 20th Century, 94.

4. Meehan, Truth Against the World, 345.

5. Ibid.

6. Ibid.

7. Myron A. Marty, Communities of Frank Lloyd Wright: Taliesin and Beyond (DeKalb: Northern Illinois University Press, 2009), 159.

8. Meehan, Truth Against the World, 345.

9. Fishman, Urban Utopias, 129.

10. Ibid., 110.

11. Frank Lloyd Wright, «Broadacre City: A New Community Plan» (1935), in Frank Lloyd Wright: Essential Texts, ed. Robert Twombly (New York: W. W. Norton, 2009), 261.

12. Alvin Rosenbaum, Usonia: Frank Lloyd Wright’s Design for America (Washington, DC: Preservation Press, National Trust for Historic Preservation, 1993), 87.

13. Meehan, Truth Against the World, 345.

14. Wright, Broadacre City, 260.

15. Meehan, Truth Against the World, 345.

16. Wright, Broadacre City, 262.

17. Ibid., 260–261.

18. Hall, Cities of Tomorrow, 89.

19. Fishman, Urban Utopias, 135.

20. Ibid., 123.

21. Twombly, Frank Lloyd Wright: Essential Texts (New York: W. W. Norton, 2009), 259.

22. Frank Lloyd Wright, Autobiography, When Democracy Builds (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1943).

23. Ibid., 40–41.

24. Ibid.

25. «The greatest architect of the 19th century»: Rosenbaum, Usonia, 75.

26. with whom she had two children: Ibid., 39.

27. Donald Leslie Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America: the 1930s (Cam bridge, MA: MIT Press, 1990), 6.

28. Bruce Brooks Pfeiffer and Gerald Nordland, eds., Frank Lloyd Wright in the Realm of Ideas (Carbondale: Southern Illinois University Press, 1988), 166.

29. Fishman, Urban Utopias, 118—19.

30. Ibid., 119.

31. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 9.

32. Ibid.

33. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 55.

34. Pfeiffer and Nordland, Frank Lloyd Wright in the Realm of Ideas, 109.

35. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 158–159.

36. Pfeiffer and Nordland, Frank Lloyd Wright in the Realm of Ideas, 51.

37. Meryle Secrest, Frank Lloyd Wright: A Biography (Chicago: University of Chicago Press, 1998), 156.

38. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 61, 63, 64.

39. Ibid., 177.

40. Ibid., 141, 147.

41. «Plan by Frank Lloyd Wright», in City Residential Development: Studies in Planning (University of Chicago Press, May 1916). Marty, Communities of Frank Lloyd Wright, 167.

42. Marty, Communities of Frank Lloyd Wright., 166.

43. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 129.

44. Rosenbaum, Usonia, 65.

45. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 110.

46. Marty, Communities of Frank Lloyd Wright, 161–162.

47. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 112.

48. Ibid., 115.

49. Marty, Communities of Frank Lloyd Wright, 159.

50. Ibid, 163.

51. Pfeiffer and Nordland, Frank Lloyd Wright in the Realm of Ideas, 150.

52. Ibid., 89.

53. Rosenbaum, Usonia, 26–27.

54. Ibid., 99.

55. Ibid, 71, 73.

56. Ibid., 48.

57. Hall, Cities of Tomorrow, 275.

58. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 134.

59. Joseph Oldenburg, «Ford Homes Historic District History», http://www.fordhomes.org/fhhd_history.pdf.

60. Rosenbaum, Usonia, 55–57.

61. Johnson, Frank Lloyd Wright Versus America, 137.

62. Ibid.

63. Rosenbaum, Usonia, 92.

64. Ibid., 124.

65. Marty, Communities of Frank Lloyd Wright, 165.

66. Rosenbaum, Usonia, 143.

67. Rosenbaum, Usonia, 143.

68. Marty, Communities of Frank Lloyd Wright, 165.

69. Fishman, Urban Utopias, 95.

70. (Stephen Alexander) Rosenbaum, Usonia, 120.

71. Pfeiffer and Nordland, Frank Lloyd Wright in the Realm of Ideas, 159–160.

72. Rosenbaum, Usonia, 133.

73. Ibid., 180.

74. Ibid., 183.

75. Richard Longstreth, The Drive-in, the Supermarket, and the Transformation of Commercial Space in Los Angeles, 1914–1941 (Cambridge, MA: MIT Press, 1999), 134.

76. Greg Hise, Magnetic Los Angeles: Planning the Twentieth Century Metropolis (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1997), 129.

77. «The Economic Development of Southern California, 1920–1976», in The Aerospace Industry as the Primary Factor in the Industrial Development of Southern California: The Instability of the Aerospace Industry, and the Effects of the Region’s Dependence on It, vol. 1 (Los Angeles: City of Los Angeles, Office of the Mayor: June 1976), 5–6.

78. Becky Nicolaides, «Where the Working Man is Welcomed»: Working-Class

Suburbs in Los Angeles, 1900–1940», in Looking for Los Angeles: Architecture, Film, Photography, and the Urban Landscape, ed. Charles Salas and Michael Roth (Los Angeles: Getty Research Institute, 2001), 76, 77.

79. Ibid., 78.

80. Hise, Magnetic Los Angeles, 129.

81. Ibid., 119, 134.

82. D. J. Waldie, Holy Land: A Suburban Memoir (New York: St. Martin’s Press, 1996), 25, 45.

83. Hise, Magnetic Los Angeles, 121, 137–140, 142–147.

84. Ibid., 132, 190.

85. Mike Davis, City of Quartz: Excavating the Future in Los Angeles (New York: Vintage Books, 1992), 161.

86. James R. Wilburn, «Social and Economic Aspects of the Aircraft Industry in Metropolitan Los Angeles During World War II» (докторская диссертация, университет Калифорнии, Лос-Анджелес, 1971), 184–187.

87. Waldie, Holy Land, 160.

88. Исторические источники на сайте Лейквуда: http://www.lakewoodcity.org/about_lakewood/community/default.asp.

89. Davis, City of Quartz, 166.

90. Charles F Waite, «Incorporation Fever: Hysteria or Salvation: An Excerpt from a Report on Incorporation and Annexation in Los Angeles County, Prepared for the Falk Foundation» (Los Angeles: Los Angeles Bureau, Copley Newspapers, July 1952).

91. Davis, City of Quartz, 160–165.

92. John Dutton, New American Urbanism: Re-Forming the Suburban Metropolis (Mila: Skira Editore, 2000), 17.

93. Marty, Communities of Frank Lloyd Wright, 167.

Глава 5: Кораллы

1. Hilary Ballon, «Robert Moses and Urban Renewal: The Title I Program», in Robert Moses and the Modern City: The Transformation of New York, ed. Hilary Ballon and Kenneth Jackson (New York: W. W. Norton, 2007), 97.

2. Robert Fishman, «Revolt of the Urbs: Robert Moses and His Critics», in Ballon and Jackson, Robert Moses and the Modern City, 122.

3. Ibid.

4. Ibid., 243.

5. Ibid., 94.

6. Ibid., 124.

7. Ibid., 126.

8. Ibid.

9. Ibid.

10. https://en.wikipedia.org/wiki/Jane_Jacobs.

11. Ballon and Jackson, Robert Moses and the Modern City, 125.

12. Ibid., 124.

13. http://untappedcities.com/2010/09/28/jane-jacobs-house-at-555-hudson-street/.

14. Все цитаты, приведенные далее, взяты из книги Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities (New York: Vintage Books, 1992).

15. http://www.placematters.net/node/1867.

16. http://en.wikipedia.org/wiki/The_Death_and_Life_of_Great_American_Cities.

17. https://en.wikipedia.org/wiki/Condominium; http://www.condopedia.com/wiki/Timeline_of_Condo_History; http://www.deseretnews.com/article/765615708/Father-of-Modern-Condominiums-will-never-live-in-one.html.

18. A + U, Tokyo, Special Issue, November 1977, 69—152. Перепечатано в журнале Architectural Design 54 (июльавгуст 1984): 70—105. Также в Demetri Porphyrios, ed., Lйon Krier: Houses, Palaces, Cities (London: Academy Publications, 1984); http://zeta.math.utsa.edu/~yxk833/KRIER/city.html.

19. http://zeta.math.utsa.edu/~yxk833/KRIER/index.html.

20. Andres Duany, Elizabeth Plater-Zyberk, and Jeff Speck, Suburban Nation: The Rise of Sprawl and the Decline of the American Dream (New York: North Point Press, 2000), xi.

21. Ibid., 160.

22. Ibid., 15.

23. Ibid., 156.

24. Ibid., 177.

25. Dutton, New American Urbanism, 51–52.

26. Duany, Plater-Zyberk, and Speck, Suburban Nation, 253.

27. Принцип 10 нового урбанизма: http://www.newurbanism.org/newurbanism/principles.html.

28. Robert H. Kargon and Arthur P. Molella, Invented Edens: Techno-Cities of the Twentieth Century (Cambridge, MA: MIT Press, 2008), 135.

29. Andrew Ross, Celebration Chronicles: Life, Liberty, and the Pursuit of Property Value in Disney’s New Town (New York: Ballantine Books, 2011), 32.

30. Ibid., 277.

31. Duany, Plater-Zyberk, and Speck, Suburban Nation, 210–211.

32. Ibid., 254.

33. Ibid., 210.

34. Dutton, New American Urbanism, 67.

35. http://www.planetizen.com/node/32.

36. Duany, Plater-Zyberk, and Speck, Suburban Nation, 230.

37. http://untappedcities.com/2010/09/28/jane-jacobs-house-at-555-hudson-street/.

38. Dutton, New American Urbanism, 79.

Глава 6: Моллы

1. http://www.histoire-image.org/site/oeuvre/analyse.php?i=684.

2. Johann Friedrich Geist, Arcades, the History of a Building Type (Cambridge, MA: MIT Press, 1983), 60.

3. Ibid., 4.

4. Walter Benjamin, «The Paris of the Second Empire in Baudelaire», quoted in David S. Ferris, The Cambridge Introduction to Walter Benjamin (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 36–37.

5. James J. Farrell, One Nation Under Goods: Malls and the Seductions of American Shopping (Washington, DC: Smithsonian Books, 2003), 5.

6. Ferris, Cambridge Introduction to Walter Benjamin, 117.

7. Ibid., 36–37.

8. Ibid., 116.

9. Geist, Arcades, 49.

10. Chuihua Judy Chung and Sze Tsung Leong, eds., Harvard Design School Guide to Shopping (Kӧln: Taschen, 2001), 236.

11. Ibid.

12. Ibid., 238.

13. 204 In the wake of Paxton’s achievement: Ibid., 33.

14. Mark Moss, Shopping as an Entertainment Experience (New York: Lexington Books, 2007), xx.

15. Hines, Burnham of Chicago, 303.

16. Farrell, One Nation Under Goods, 8.

17. Victor Gruen, The Heart of Our Cities: The Urban Crisis; Diagnosis and Cure (New York, Simon and Schuster, 1964), 10.

18. M. Jeffrey Hardwick, Mall Maker: Victor Gruen, Architect of an American Dream (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004), 35.

19. Ibid., 72–86.

20. Frances Anderton et al., You Are Here: The Jerde Partnership International (London: Phaidon, 1999), 46.

21. Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 116.

22. Ibid., photo caption.

23. Farrell, One Nation Under Goods, 27.

24. Ibid., 219–220, 224.

25. Robert Steuteville, «Restoring the Lifeblood to Main Street», http://bettercities.net/article/restoring-lifeblood-main-street-21194.

26. http://en.wikipedia.org/wiki/Edward_J._DeBartolo,_Sr.

27. Margaret Crawford, «The Architect and the Mall», in Anderton et al., You Are Here, 45.

28. http://mall-hall-of-fame.blogspot.com/2008_05_01_archive.html.

29. Gruen, Heart of Our Cities, 65.

30. Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 384.

31. Farrell, One Nation Under Goods, 9—10.

32. Gruen, Heart of Our Cities, 191.

33. Ibid., 28.

34. Ibid.

35. Ibid., 19.

36. Ibid., 220

37. Farrell, One Nation Under Goods, 11.

38. Hardwick, Mall Maker, 216–217.

39. Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 742.

40. Victor Gruen, «The Sad Story of Shopping Centers», Town and Country Planning 46 (1978): 350–352.

41. Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 746.

42. Joshua Olsen, Better Places, Better Lives: A Biography of James Rouse (Washington, DC: Urban Land Institute, 2003), 242.

43. Ibid., 248–249.

44. Ibid., 268.

45. Moss, Shopping as an Entertainment Experience, 111.

46. Farrell, One Nation Under Goods, 263.

47. Moss, Shopping as an Entertainment Experience, 59.

48. Anderton et al., You Are Here, 46.

49. Jon Jerde, The Jon Jerde Partnership International: Visceral Reality (Milan: l’Arca Edizioni Spa, 1998), 8.

50. Cathie Gandel, Jon Jerde in Japan: Designing the Spaces Between (Glendale, CA: Balcony Press, 2000), 21.

51. Anderton et al., You Are Here, 17.

52. Ibid., 18.

53. Jerde, Jon Jerde Partnership International, 9.

54. Marcy Goodwin, «One Hand Clapping», in John Jerde: Redesigning the City, каталог выставки, организованной Художественным центром Сан-Диего, 2 мая – 7 сентября 1986, стр. 4–5.

55. Ibid., 9.

56. Anderton et al., You Are Here, 18.

57. Goodwin, One Hand Clapping, 8.

58. Jerde, Jon Jerde Partnership International, 10.

59. Ibid., 13.

60. Anderton et al., You Are Here, 9.

61. Jerde, Jon Jerde Partnership International, 43.

62. Moss, Shopping as an Entertainment Experience, 19.

63. Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 534.

64. Moss, Shopping as an Entertainment Experience, 49.

65. Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 532.

66. Jerde, Jon Jerde Partnership International, 9.

67. Anderton et al., You Are Here, 129.

68. Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 403.

69. Gandel, Jon Jerde in Japan, 18.

70. http://jerde.com/featured/place29.html.

71. Jerde, Jon Jerde Partnership International, 11.

72. Anderton et al., You Are Here, 176.

73. Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 534.

74. Sze Tsung Leong, «Mobility» in Chung and Leong, Harvard Design School Guide to Shopping, 477.

75. Jerde, Jon Jerde Partnership International, 10.

76. Craig Hodgetts, «And Tomorrow… The World?» in Anderton et al., You Are Here, 190.

Глава 7: Хабитаты

1. «Project for Floating Cloud Structures (Cloud Nine)», ca. (1960). Черно-белая фотография на картоне, 15 7/8 x 19 3/4 in. (40,3 x 50,2 cm.) https://cup2013.wordpress.com/tag/shoji-sadao/.

2. TK

3. David B. Stewart, The Making of a Modern Japanese Architecture: 1868 to the Present (Tokyo: New York: Kodansha International, 1987), 170.

4. Ibid., 164.

5. Kenzo Tange and Udo Kulturmann, Kenzo Tange: Architecture and Urban Design (New York: Praeger, 1970), 17–27.

6. Stewart, Making of a Modern Japanese Architecture, 175.

7. Ibid, 137.

8. Reyner Banham, Megastructure: Urban Futures of the Recent Past (London: Thames and Hudson, 1976), 47.

9. Stewart, Making of a Modern Japanese Architecture, 179.

10. Rem Koolhaas and Hans Obrist, Project Japan: Metabolism Talks (Koln: Taschen, 2011), B.

11. Ibid., 341.

12. Ibid., 19

13. Stewart, Making of a Modern Japanese Architecture, 179.

14. Banham, Megastructure, 98.

15. Ibid., 100–101.

16. R. Buckminster Fuller, Critical Path (New York: St. Martin’s Press, 1981), 333.

17. Ibid., 337.

18. http://expo67.ncf.ca.

19. Banham, Megastructure, 116.

20. Moshe Safdie, The City After the Automobile: An Architect’s Vision (New York: Basic Books, 1997), x.

21. Ibid.

22. Banham, Megastructure, 108.

23. Ibid., 111.

24. Ibid.

25. Safdie, City After the Automobile, 90.

26. Koolhaas, Project Japan, 507.

27. Ibid.

28. Banham, Megastructure, 130.

29. Ibid., 196.

30. Ibid., 208–209.

31. Koolhaas and Obrist, Project Japan, 25.

32. Ibid., 209.

33. Ibid., 389.

34. http://www.domusweb.it/en/architecture/2013/05/29/the_metabolist_routine.html.

35. Foster Catalogue 2001 (Munich; New York: Prestel, 2001), 29.

36. Ibid., 6.

37. Ibid.

38. Ibid., 6.

39. http://www.archdaily.com/447205/the-gherkin-how-london-s-famous-tower-leveraged-risk-and-became-an-icon-part-2/.

40. Ibid.

41. 276 the insurance company sold the building in 2007: Fiona Walsh, «Gherkin Sold for 600m», Guardian, February 5, 2007.

1

Крылатое выражение, которое используется для оправдания американского экспансионизма. (Примеч. ред.)

2

«Синие воротнички» – квалифицированные рабочие; работники физического труда. (Примеч. ред.)

3

Букв.: совместное владение. (Примеч. ред.)

4

В этом саду не найдешь ни полей, ни лугов, ни лесов, ни цветов. И если этот сад оскорбляет чью-то мораль, то хотя бы взор чей-то он может порадовать (фр.).

5

«Черные пантеры» – афроамериканская организация, ставившая своей целью продвижение гражданских прав чернокожего населения. (Примеч. ред.)

Content

Уэйд Грэхем
Dream Cities: 7 урбанистических идей, которые сформировали мир

Вступление

Замки

Бертрам Гудхью и романтический город

Монументы

Дэниел Бернэм и упорядоченный город

Дома-пластины

Ле Корбюзье, Роберт Мозес и рациональный город

Усадьбы

Фрэнк Ллойд Райт и антигород

Кораллы

Джейн Джейкобс, Андрес Дуани и самоорганизующийся город

Моллы

Виктор Грюн, Джон Джерде и торговый город

Хабитаты

Кэндзо Тангэ, Норман Фостер и техноэкологический город

Благодарность

Примечания

1