Кир Шаманов

Дурные дети Перестройки

Предисловие

Кирилл Шаманов — прежде всего художник, а потом писатель. По крайней мере, он сам до сих пор так считал. Когда я познакомился с ним в начале 2000-х, он только что перестал посещать лекции Института «ПРО АРТЕ» и был злым молодым концептуалистом, освободившимся от наркотической зависимости и размышлявшим над проектами завоевания мира. Современное искусство стало его терапией. Свой творческий потенциал он ощущал в форме «мультиличности». В инсталляции в Музее Арктики и Антарктики он одновременно выступал как автор, зритель и придирчивый критик собственного произведения. И еще в нескольких амплуа, которых не могу упомнить. Кажется, после какой-то моей лекции он подошёл ко мне и попросил стать его куратором. С моей помощью он хотел получить грант на свой проект. Его занимала «сверхматематика» зацикленного набора формул, из которых выходило, что ноль есть бесконечность и что эти два понятия едины и неслиянны. Он наложил знак ноля на символ бесконечности и где-то отыскал латинскую формулу — coincidentia oppositorum.

В 2005 году Кирилл при поддержке «ПРО АРТЕ» изготовил серебряные монеты номиналом «ноль рублей» для одноименной выставки в Петропавловской крепости. Объекты были показаны нами в музейном выставочном зале напротив Монетного двора среди основных городских реликвий. Совмещённый знак красовался на аверсе монеты, став для меня символом великих утопических стремлений русской духовности, ярко звучавших в те годы. А на реверсе стояла надпись «Ноль рублей» — отголосок катастрофических процессов в экономике страны. Я написал кураторский текст, а координировала проект Екатерина Лопаткина из Музея города.

Последовавшее затем искусство Шаманова — немногочисленные «картины счастья» с разноцветными точками на чёрном фоне, его надписи на холстах грубой половой краской («Кабаков жыв!», «Я старался!») стали интересным случаем медийного нонконформизма в современном российском искусстве. Стремлением не только подчёркнуто шагнуть в сторону от мейнстрима, но и последовательно разрушить саму его природу. Шаманов тогда верил, что это возможно.

Но он всегда оставался панком. В панковском духе выдержана и идея задуманного им впоследствии контркультурного проекта «Tajiks Art». В ходе перформанса нанятые гастарбайтеры копируют картины классиков модернизма — Твомбли, Поллока, Баскиа, демонстрируя парадоксальное сходство обеих лежащих в основе интенции — инвестировать коммерческий подход в эмоцию неоэкспрессионистского жеста. Живописец-панк Шаманов вновь выступил хакером культуры. Или же просто прикинулся им, стремясь с помощью этого отвлекающего маневра приблизиться к устоям мирового художественного господства.

Не таков Шаманов-писатель. Его панковский подход к действительности уступает здесь место наблюдательному очевидцу, а мультикультурная идентичность помещена в автобиографию подростка начала 1990-х. Когда рухнул занавес советского мира, открывшаяся за ним пустота сурового капитализма выглядела как соблазнительная свобода от всего и вся, звавшая нас всех вперёд. Шаманов описывает реальность бытия тех дней как подлинную историю своей жизни, превращённую в серию очерков. Их порядок произволен, но, собранные в логической последовательности, они становятся историей изменения его собственной личности под воздействием прикосновения к мечте, смерти и наркотическим веществам. Частично опубликованные в Живом Журнале и на сайте Проза. ру, здесь эти рассказы впервые собраны под одной обложкой.

Прозу Шаманова и воспроизводимые ею художественные контексты я воспринимаю как буквальные рассказы о страшном абсурдизме тех дней. Для меня это реальные истории, подвергшиеся естественному отбору и минимальной литературной обработке. Его лёгкие и самоироничные «ленинградские» рассказы восходят, кажется, к Довлатову и далеки по стилю от основательной и самоуверенной прозы московских писателей. И если, скажем, Д. А. Пригов последовательно продумывает абсурдизм реальности в чистом поле текста, Шаманов без прикрас пишет его с натуры. По жанру его истории — почти воспоминания, близкие по силе монолога как к рассказам Варлама Шаламова, так и к честным и не правленным «непрофессиональным» мемуарам военных лет — рукописи «Начало» архитектора А. А. Жука или «Воспоминаниям о войне» искусствоведа Н. Н. Никулина. Речь, понятно, вовсе не о сравнении идеалов и приоритетов, но исключительно о сходстве художественных приемов, поставленных на службу необходимости рассказать о том, свидетелем чему был сам.

Мне больно читать эту книгу, потому что она — про моё поколение, которое не уберегла моя страна. И когда мне смешно — это смех сквозь слёзы. «Дурные дети Перестройки» — это документ эпохи. А лишенный вымысла текст документа зачастую гораздо пронзительней любой художественной литературы.

Дмитрий Озерков,

искусствовед

ПДД

Тема конца света у всех стояла тогда жёстко.

К. Шаманов, «ДДП»

Чтобы не попасть под колёса автомобиля, необходимо знать правила дорожного движения.

Чтобы выжить в эпоху перемен, когда ад изливает с небес потоки мутной лавы, а иконы и матери тихо плачут, нужно быть думающим отроком с определённой долей везения — таким, как главный герой романа Кириллла Шаманова «Дурные дети Перестройки».

«ДДП» не аллюзия на «ДПП (НН)» Виктора Пелевина. Это текст с внятными реминисценциями из трилогии Эдуарда Вениаминовича Лимонова («…У нас была Великая Эпоха», «Подросток Савенко», «Молодой негодяй»). Именно Лимонова, блестящего автобиографа, вспоминаешь, читая Шаманова. Но если харьковчанин Эдуард рассказывает «о времени и о себе», то петербуржец Кирилл выступает свидетелем эсхатологической баталии, когда племена варваров в образе новых пророков хлынули на развалины советской Атлантиды.

Герою Шаманова (будем всё же отдавать дань литературоведческому разделению «автора» и «героя») выпала не самая сладкая доля. Однако ему удалось выжить в хаосе идей, фобий и пристрастий.

Юный Кирилл оказался одним из тех, кто почувствовал на себе смрадное дыхание Истории. Эпоха Перестройки была практически аналогична падению Древнего Рима. Как тогда, этот процесс свершился не в одночасье, но постепенно, пока патриции идеологически развращались, меняя своих Юпитеров и Лениных на чужих богов, гомосексуально подмигивающих в наркотическом бреду своим неофитам, принимающим хруст дешёвых чипсов за шуршанье американской валюты. Как тогда, исчезновение Империи было подобно падению небес и извержению всех вулканов планеты разом: уж если исчезает то, что Вечно, то что же будет с нами, простыми смертными?.. Как тогда, толпы внезапно осиротелых и враз осиротевших доверчиво потянулись к колдунам и ворожеям, отказавшись от диалектики ради Дианетики, путая в новых, «чёрных» молитвах «куннилингус» и «Кундалини».

Герой был одинок, но не один: его друзья и подруги, приятели и враги, случайные прохожие и важные персоны — все они оказались в той или иной степени «дурными детьми» перестроечного эксперимента. Ленинград-Петербург оказался ядерным полигоном, на котором иноземные учёные стали испытывать страшное оружие. Кирилл и его друзья становятся жертвами чудовищных опытов в секретной лаборатории, которой вдруг стала вся Россия: что быстрее разрушит человека — «винт» или проповеди Виссариона, героин или Церковь Последнего Завета?

А разрушить человека было необходимо. «Дурные дети» не должны были вообще появиться на свет: абортированный материал необходимо закатать в пластиковые бочонки, купленные на какой-нибудь международный грант, столь необходимый погибающей стране. Как просто и страшно пишет Шаманов о герое по кличке Слива: «Алёна целыми днями работает в ларьке, Слива сливает заработанные ею бабки барыгам, сначала „белое“ и трава. Опиуху, мол, не понимает, зато жрёт чипсы с Херши-колой, изображает потребление». Что же это за «космический лазер» такой, что же это за «идеологическая артиллерия», после выстрелов которых человеку с фрагментированным сознанием и разрушенным организмом необходимо «изображать потребление»?

Герои романа творят невообразимое: распадаясь, они пытаются обрести цельность. Быть может, это стремление к целокупности и заставляет героя Сашу быть «последователем Церкви Последнего Завета и агни-йогом одновременно». Отсутствие чего-либо, любую потерю «дурные дети» наивно восполняют тем, что выпадает взамен: «…те бабы, которых я видел, все были некрасивые и задроченные винтом хипанки. Винт есть винт, сами понимаете, зубки гниют и крошатся, запашок прелой пиздятины, грязные волосы, прыщики и струпья на коже. Зато свободная любовь, все дела». Это действительно роман о перестройке: перестройке физического тела и психики, отношений и взглядов, идеологии и мировоззрения. Будто у старой советской куклы — розовощёкого чуда с пухлыми щёчками и локотками — отвалилась рука, а вместо неё пластилином прикрепили сучок; а потом оторвали обе ноги — и сделали новые, но уже из старых вилок со сломанными зубцами; вместо волос приклеили кусок ветоши, а голубенькое платье сменили на чёрный хлопчатобумажный носок. И думали, что будет даже лучше и красивее, что получится настоящая Барби, а получилась кукла вуду. «Алёнка ушла с утра на работу, в ларёк. Кажется, поссорились они. Не могли найти её несколько дней. Нашли на чердаке через три дня, повесилась. Оказалось, беременная, на пятом месяце».

Смерть — естественный финал для «дурных детей». Не потому, что человек смертен. Герои погибают, поскольку их время вышло. В ожидании казней египетских, всадников Апокалипсиса, грядущего Антихриста, запрокинув головы в мрачные небеса, они понимают, что «не переживут этой ночи»: жить осталось немного, ведь скоро закончится ХХ век, а с ним — История… И потому, не дочитав Шпенглера и Фукуяму, они принялись охотиться за Кастанедой: «…в целом она становилась всё более похожа на прогнившую берендеевскую бабку, которая что-то несёт про космические миры и какие-то энергии, криво прочитав первые два тома Кастанеды. Казалось, она вот-вот сядет в ступу и будет носиться по орбите внутри звёздного купола».

«Дурные дети» всегда пребывают на границе двух миров (а то и более): «Короче, Конец Света и торч, с одной стороны, и Жизнь Вечная, с другой стороны». Увлечение немецкими романтиками и «Соловьиным садом» Александра Блока вылилось в галлюциногенный эскапизм, не отягощённый культурной символикой, а забава многих советских ребят — коллекционирование марок — сменилась потреблением… «марок». Сравните: «Опьянённый вином золотистым, // Золотым опалённый огнем, // Я забыл о пути каменистом…» (А. Блок, «Соловьиный сад») — «Беккер перед каждым сеансом заправлялся самодельной брагой. Варил он её дома и выдерживал в подвале в украденном алюминиевом бидоне. После десятка поварёшек в нём появлялось нечто похожее на опьянение, Дима как будто веселел, его начинало тянуть на приключения и подвиги» (К. Шаманов, «ДДП»); «У него марки, у него! — сообразил я. <…> Я не такой дурак, чтобы надеяться, что они вернут мне кляссер. Ведь и в самом деле в нём две ценные марки, а одна — из магазинного альбома» (К. Булычев, «Другое детство») — «Крутые у него „марки“, я вчера весь день, как у Дона Хуана, с кошкой своей разговаривала…» (К. Шаманов, «ДДП»).

Иногда это странное и страшное сосуществование молодых людей между жизнью и смертью, явью и сном напоминает барочные изыски Педро Кальдерона де ла Барки, иногда — советский анекдот: «И долго нам так стоять раскорячившись?!» Наверное, потому, что Perestroika и была таинственным историко-культурологическим движением вспять: от соцреалистического классицизма (по Синявскому) к постсоветскому барокко. Система разбиралась по кирпичикам, растаскивалась по камушку, как древнеримские памятники архитектуры — это было жутко и интересно, интересно до жути: сняли крышу — увидели звёздное небо («Потом — полудегенеративное хипанское веселье с гитарами и дудочками под высоченным хакасским небом со слепяще белыми, кучевыми облаками…»), разобрали пол — заглянули в преисподнюю («От побритого налысо, в длинном белом плаще и плеере, Вовы исходила какая-то плотная демоническая сила. Безумие так бросалось в глаза, что трудно было даже просто находиться рядом, и в этом безумии чувствовалась какая-то фатальная отрешённость»), снесли несущую стену — вступили в новое пространство («…мы, как акулы, маневрируем в течениях тёмной воды, в ночном, будто подводном, пространстве Петроградской стороны»).

Как сумел выжить юный Кирилл? Можно назвать много причин. Можно сказать, что ему просто повезло. Но поскольку перестройка свершалась не где-нибудь, а в СССР, в России, а «дурные дети» были когда-то октябрятами и пионерами, то главной причиной, на наш взгляд, явилось умение героя быть талантливым рассказчиком, свидетелем и сказителем, Бояном своего времени («Боян» не намёк на «баян» — sapienti sat). Нарратив спас героя: Шаманов сумел «заговорить» свою боль, свои поражения и напасти. Пропев «хулительные песенки» тем, кто тащил его вниз, в Небытие, герой спасся. Вспоминая умерших и припоминая выживших, он — на руинах Империи — выстроил себе «укрылище», заново структурировав своё сознание, а через него — реальность.

Шаманов выжил — и написал роман «ДДП» («Дурные дети Перестройки»), который на деле может читаться как «ПДД» — «Памятник дурным детям». Спасибо тебе, Кирилл…

Алим Турсинбаев

Дурные дети Перестройки

Пролог

Я всегда подозревал себя в неидеальности и даже в смертности. В течение пары лет я, инвентаризируя память, прописывал по определённой схеме всех своих знакомых, каких мог вспомнить, группировал их по типам и ситуациям. Выяснял, как я к ним на самом деле отношусь, какие чувства они у меня вызывают и нужны ли мне эти чувства, чтобы разобраться в себе и в обстоятельствах, которые меня окружали. В результате письменного «перепросмотра» я определил причины конфигурации моей жизни и психики.

Исходя из полученных неутешительных результатов, я развернул полученные алгоритмы вперёд, на перспективу десять-пятнадцать лет. По большинству вариантов выходило, что с моими привычками и исходниками я обречён на провал и страдания. Помимо этого я почувствовал полную неспособность к работе на практически всех доступных мне должностях и увидел, что скоро меня ожидает жизненный коллапс в квадрате, к которому я с энтузиазмом мчусь со скоростью падающего самолёта.

Из прописанного и проживаемого выходило, что тот «Я», который эту «инвентаризацию» только что написал, и все мои мотивы «как» и «зачем» жить ведут к тому, что я либо умру от наркотиков, либо в тюрьме, либо буду убит, либо сгнию от болезней, и только «чудо духовного воскресения и перерождения» способно изменить сложившийся порядок вещей. Более того, с очевидностью получалось, что я уже мог быть убит или умереть несколько раз. В общем, ни продолжительность, ни качество такой жизни меня не устраивали. Изначально будучи о себе неплохого мнения, когда закончил прописывать вторую тысячу знакомых, я понял, что со мной всё очень плохо, я совершенно не понимаю, какой я, куда и зачем двигаюсь. В частности, оказалось, мне нельзя доверять даже моё тело, я его колю иглами неизвестного происхождения и подставляю туда, где его могут избить или посадить надолго в клетку. Все те вещи, на которые я «рассчитывал» в жизни — не более чем балласт, и требуют, если не сдавания в утиль, то какой-то конверсии под настолько иные цели, что и подумать об их постановке невероятно. Весь мой чахлый оптимизм потрещал и сломался, я понял, что на месте «старого меня» проще построить «нового», как на месте деревянных развалюх и гаражей строят просторные и светлые новостройки.

Я глубоко разочаровался в себе и пришёл к необходимости психического самоубийства. Менял свои привычки на обратные: торчал — не торчу, молчал — говорю, говорил — молчу. Перестал ходить в места, куда больше всего тянуло, и мечтать о том, о чём мечтал, общаться с теми, с кем общался, и тому подобное. В выборе новых привычек я сосредоточился на таких, которые могли бы спасти меня, сделать мою жизнь безопасной и хоть немного интересной. Так как биохимия мозга была необратимо разрушена и нормальные «удовольствия» мне почти не доступны, обманывал как мог свою перистальтику при помощи женщин и искусства.

У меня были огромные проблемы с наркотиками, а тут я даже с удовольствием и облегчением их наконец-то оставил, с очевидностью понимая, что мне они точно вредны во всех смыслах. Постепенно, после долгих разговоров с каждым, я оставил и связанных с ними друзей, или они оставили этот мир, что само по себе печально, но полностью подтвердило мои расчёты. Появились новые горизонты, «старый я» без подпитки чах несколько лет и в какой-то момент, видимо, умер совсем, а новая личность и новая жизнь почти полностью захватили моё существование. Как Россия-матушка к викингам, старая личность легла и поддалась, позвала княжить над собой более организованную структуру, или, как в классике фильмов ужасов, моё тело захватил более умный паразит. Но я сам добровольно впустил космический ветер, если угодно, скользкого слизня, а старое «я» пустил на его удобрение. Моя личность отдала себя в жертву будущему, ибо полностью исчерпалась к двадцати пяти годам, переживаниями которых в общем-то и ограничивается данное повествование. Мир ей и покой, пусть земля ей будет пухом!

Глава 1

Зоопарк

Самый ранний пласт детских воспоминаний всплывает в моей памяти в стилистике клипа группы The Prodigy «Smack My Bitch Up». На рубеже семидесятых и восьмидесятых годов мне было года три. Я часто бывал на улице Ленина, у тёти и моего двоюродного брата. Там был проигрыватель с пластинками Юрия Антонова, были ещё, но запомнился именно он. «Пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную…» — эта песня стала гимном винных алкоголиков того времени. После посиделок я, пятилетний, до 98-го автобуса тащился с мамой по Малому проспекту Петроградской стороны или через дворы. А в голове играла эта плодово-ягодная мелодия.

На Петроградской был мой детский сад, в котором работала и мама, и тётя, и в группе на год младше был мой брат. В детский сад меня долго не брали, поскольку диатез и нейродермит на руках требовали перевязок, и маме пришлось самой устроиться на работу няней, чтобы меня самостоятельно контролировать. А потом туда подтянулась и тётя с братом.

Частые пятидневки, когда остаёшься на ночь как в интернате, мне даже нравились, девочки показывали пиписьки, некоторых спящих можно было весело пугать. Дома всё равно всегда был дым коромыслом и мало места, родители находились в многоступенчатом конфликте друг с другом, с алкогольным подогревом и без того накалённой обстановки.

Помимо детского сада и поликлиники, я бывал тогда на работе у моей бабки. Бабка работала в Научно-производственном объединении «Редан», которое находилось за буддийским дацаном, ниже по течению, на набережной одного из рукавов Малой Невки. Контора занималась разработкой всевозможных технологичных плавсредств, как например: небольших подводных лодок или сбрасываемых с самолётов спасательных шлюпок. А бабка была сотрудницей ВОХРы — вооружённой охраны, сидела на проходной и смотрела пропуски у работяг, а иногда ездила с пистолетом в банк за зарплатой. Но основная её работа заключалась в том, что она сидела ночами напролёт рядом с пришвартованным к секретному берегу завода дебаркадером в специальной будке и следила, чтобы никто не нарушал водных границ секретной территории предприятия.

* * *

Деревянная будка, в которой бабка провела сутки через трое тридцать лет, нависает над водной гладью между трёх стихий — землёй, водой и воздухом. Площадь этого остеклённого скворечника — два на два метра, позволяла поставить там стол, стул, обогреватель, раскладушку и утомительно наслаждаться замечательным видом прямо на парк Елагина острова. Тридцать лет бабка разглядывала как раз ту его часть, которая была столь модной для прогулок аристократии позапрошлого века, недалеко от излюбленного места для пикников, на так называемой стрелке Елагина острова. А когда смотрела по правому борту от будки, отрываясь от чтения детектива и поправляя очки на резиночке, медитировала на морской горизонт Финского залива. Я частенько бывал у неё на работе дошколёнком и, как травмированный трудными обстоятельствами рождения и жизни ребёнок, имел очень раннюю память и острую впечатлительность терзаемого аллергическим зудом молчаливого индивидуума трёх-семи лет. Особенно запомнилась немецкая овчарка Найда, бабка всё время норовила дать ей полизать мои больные руки, бабкин наган, розовая аллея, с которой бабка срезала цветы для моих учителей в первом классе, и, конечно же, излазанный вдоль и поперёк дебаркадер.

* * *

Бабка, человек общительный и пьющий, знала всех местных забулдыг, но на работе никогда себе не позволяла, чего нельзя сказать про нерабочее время, которого у неё оставалось очень много. Прямо рядом с заводом находился буддийский дацан, и, когда мы сидели ночью, она рассказывала мне про него страшные истории, считала, что это бывший музей спиритизма, и обещала туда сводить. Дацан, и без того место уникальное, в то время оказался в некотором роде особенно притягательным для специфической публики, с алкогольным уклоном.

Построенный за десять лет до революции, в советское время он был передан какому-то медицинскому исследовательскому институту. В святом для всех буддистов месте была устроена масштабная вивисекторская с потолками метров пятнадцать, место настолько огромное, что там препарировали даже слона, умершего в Рижском зоопарке. Ну, а где медицина и склянки с органами, там, известное дело, и море разливанное спиртосодержащих жидкостей.

Сторожем этой «сокровищницы» был бабкин приятель дядя Толя — высушенный алкоголем мужчина с бельмами выцветших, мутных, в прошлом небесно-голубых глаз. Пару раз, когда одновременно совпадали несколько обстоятельств, а именно: я оставался на ночь в бабкиной наблюдательной будке; был выходной день; и день работы дяди Толи, мы с бабкой украдкой проникали на территорию дацана. Я «на экскурсию», а бабка «по делу».

* * *

Вид его и внутренний, с позволения сказать, «покой» оказали на меня самое гнетущее впечатление. Облупившаяся повсюду штукатурка, потолки с потёками и плесенью, прихожая — «обитель дяди Толи» — выкрашенная охрой, ворох тряпья на топчане за деревянной загородкой, кипятильник в огромной экзотической банке… Всё это эффектно дополнял главный, всё побеждающий и везде проникающий атмосферообразующий элемент — запах!

Запах дацана был запахом войны спирта и формалина с неподражаемыми парами разложения, мумификации и таксидермии, оттенёнными запахами отправлений ещё живых лабораторных животных. Только через несколько лет я узнал, что такое «сладковатый запах морга», но тогда мне казалось, что хуже ничего быть не может. Поскольку некоторых животных ещё надо было кормить, в здании всегда находилось несколько лаборантов, молодых ребят студентов, и дядя Толя, поэтому закрытых дверей почти не было. Признаться, внутрь я попал только один раз, когда дядя Толя сказал, что покажет мне «Зоопарк».

Храмовый зал, через который надо было пройти, представлял из себя штабеля склянок с заспиртованными внутренними органами в разных экспериментальных фазах, иногда с целыми конечностями или головами. А во внутренних покоях, помимо собственно вивисекторской, куда дядя Толя деликатно прикрыл дверь, было место, где содержался ещё живой «материал». Атмосфера в «Зоопарке» была не шибко оптимистическая, мышки метались с разной степенью интенсивности по стеклянным коробкам, выводок щенков и несколько испуганных дворняжек жались по углам клеток.

— Иногда бывают обезьяны, — помню, отметил дядя Толя.

Когда выходил на ватных ногах, около вивисекторской я увидел бак с окровавленными марлями и оранжевой клеёнкой, в которую было что-то завёрнуто. Всё это время я был парализован страхом и отвращением, мне казалось, что дядя Толя по ночам ест этих собак, обезьянок, а может даже людей, разжёвывая мясо неровными осколками зубов и запивая это мутноватым «отработанным» спиртом из отслуживших своё банок с образцами. Он же посмеивался:

— Настоящий мужик не должен всего этого брезговать и бояться. На фронте, мол, и не такого насмотришься! — заговорщицки подмигивая, говорил дядя Толя. — пойдём, чайку попьём?

Но ком в горле всегда заставлял меня отказываться от его чая и конфет. Чай кипятился в банке с широким горлом — как я потом узнал, для «заспиртовывания образцов», а конфеты и печенье дяди Толи имели затхлый, медицинский привкус.

* * *

Уже позже, в Ленинградском Зоологическом музее, который своими рядами заспиртованных артефактов онтологически связан для меня с дацаном и Демианом Хёрстом, меня сильно поразил именно затемнённый зал с акулами. Заспиртованные рыбы разных видов и размеров в аквариумах и их чучела, подвешенные в динамических позах к потолку. Лет десяти от роду я множество раз бывал в этом музее один и с друзьями-мальчишками… До сих пор каждый раз, проходя этот зал и поднимая голову, я испытываю «дежа-вю» тогдашнего посещения вивисекторской в дацане. Кажется, вспоминается даже запах и рябь контрастно яркой буддистской кафельной плитки на полу перед моими глазами, которая, притягивая взгляд, спасала меня от ужаса окружающей действительности.

* * *

Помню однажды, мне было лет пять, пока бабка, булькая бутылками и воронками, решала свои дела с дядей Толей, я, не в силах находиться внутри, наблюдал в сквере рядом с дацаном две очень странные фигуры. Один был шустрый пожилой мужчина, а с ним невысокий, молодой, лысый парень монголоидной внешности в очках. Он был одет в синий балахон и с интересом разглядывал облупившиеся скульптуры на крыше. Так получилось, что я выскочил прямо на них, и, встретившись взглядом с парнем, засмущавшись, попятился в глубь сквера. У меня тогда был чудовищный приступ нейродермита на кистях рук, вместо кожи была сплошная корка из гноя и сукровицы, прилипшая к толстенным, жёлтым варежкам прокипячённых несколько раз бинтов. Руки приходилось долго вымачивать в отваре череды, чтобы бинты хоть немного отлипли, и потом сдирать, обливаясь кровью. Всё это непрерывно чесалось, и поэтому я постоянно кусал и жевал марлевую броню и сукровичную коросту.

Парень покосился на меня, остановившись взглядом на забинтованных руках, мужчина же, тем временем, зашёл внутрь. Странный парень стоял и осматривался, было видно, он приехал откуда-то очень издалека, мне послышалось, что говорили они не по-русски. Про буддизм и монахов я ничего, естественно, не знал, думал, что дацан обычная бывшая церковь или музей — чего ждать от пятилетнего ребёнка из неблагополучной семьи. Он посмотрел на меня снова и улыбнулся, я нахмурился, теперь смутился он и отвёл взгляд. Потом его окликнул мужчина, и они вошли внутрь.

Не прошло и пяти минут, как он очень быстрой походкой вышел назад, в его глазах стояли слёзы, я как раз поднимался по лестнице. Он остановился, глотая свежий воздух — ещё бы, погладил меня по голове, погружённый в свои мысли, что-то пробормотал, и они оба быстро ушли…

Дядя Толя с лаборантом делили пять рублей и смеялись — какие, мол, дураки эти двое, бабка, восхищённая, не могла оторвать взгляд от синенькой пятёрки, которую на её глазах отдали за 5 минут осмотра здания.

* * *

Когда прошло много лет, прошла перестройка, и жизнь углубилась в девяностые, я узнал, что буддийский дацан открыли для посещения. Но сначала передали не буддистам, а каким-то сектантам-ригведчикам, кажется, общество «Солнцеворот». Я торчал как цуцик, поэтому заходил туда только несколько раз.

Храмовый зал был почти пуст и завешен ширпотребными тряпочками с сутрами, а основная жизнь шла в подвале, где сейчас кафе. Там висело огромное знамя со свастикой и тусовались совсем не понравившиеся мне захипованные скинхеды или что-то типа того. Помню, я стоял в храмовом зале, и из урны для пожертвований выглядывал уголок синенькой полташки, меня подмывало дёрнуть её, для меня тогда это были бабки, но, наверное, совесть не позволила.

В шестилетнем возрасте нейродермит полностью прошёл, чего, говорят, не бывает. Может, помогли заговоры бабок, к которым меня тогда водили, может, крещение, а может… Короче, из моего букета детских заболеваний осталась только аллергия на рыбу.

Глава 2

Политическая

Факт есть факт, я был пионером в восьмидесятые. Но не только пионером, ещё, помню, октябрёнком весь срок отчалился, а полутора лет от роду был крещён в православную веру.

Крестили меня дома у прабабки, на улице Большой Зелениной, на Петроградской стороне. Мне всё происходящее не нравилось, и я, обычно спокойный, разбушевался и не хотел лезть в эмалированный тазик, в который толстенный бородатый дядька вылил бутылёк со святой водой, расставив по краям свечки. Было страшно обжечься, и к тому же там было ещё несколько детей, которые мне не внушали доверия. Я схватил попа сначала за крест, а потом за бороду и дёрнул так, что в руке остался клок его волос. Надо отдать ему должное, скрипнув зубами, он завершил процесс. Это стало главным семейным воспоминанием о моём крещении.

* * *

В пионеры-октябрята принимали по заслугам. Чтобы учился старательно, поведение было минимум «хор.», а лучше «прим.», чтобы уроки мира и политинформации готовил. Короче, с моим «неуд.» ловить было особенно нечего. К тому же, так получилось, что я своему однокласснику первого сентября в первом же классе перед первым в жизни класса уроком мира разбил нос в кровь. Цветы, белые переднички девочек, мальчики в белых рубашках и кровь на чистых белых платочках одноклассниц, которые они тянули Серёже. С Серёгой мы потом подружились, он тоже оказался порядочным говнюком, но меня учителя как-то сразу невзлюбили.

В октябрята я таки прибился к общему стаду, это, кажется, начало второго класса было. Отдельно на «Авроре» принимали только отличников, а общую массу — в школе через несколько месяцев, после летних каникул.

У меня в октябрятах было две главные проблемы. Все хорошие октябрята вели дневник наблюдений за природой, а я вечно на него, как, впрочем, и на все уроки, забивал — других дел много было. Но уроки, хоть как-то, я делал, а вот на наблюдения за природой совсем забил, что мне потом и аукнулось.

Вторая проблема открылась не сразу — у меня появилась привычка грызть октябрятский значок. Сначала я начинал грызть верхний кончик звёздочки, а когда он стачивался, я переходил на другие, планомерно подбираясь к золотокудрому изображению Владимира Ильича Ленина в детстве. Меня ругали, писали в дневнике замечания, но значки алюминиевые, стачивались довольно быстро. Обычно вместо звёздочки мой октябрятский значок напоминал первый советский спутник, в иллюминаторе которого улыбался семилетний Ленин.

Пионеры были объединены в «звенья», а октябрята в «звёздочки», по принципу террористов-бомбистов народовольцев. Каждая «звёздочка-звено» каждую неделю делала какое-нибудь полезное дело: стенгазету, уборку класса, следила за растениями, собирала жёлуди для зоопарка, помогала ветеранам НКВД и т. п. Меня бросили в «культурно-массовый сектор»: я рисовал стенгазету, а точнее, опять же, звёздочки на ней, в которые преподаватель вписывал имена ребят и отмечал дежурных.

Основное воспоминание, оставшееся про октябрят, это первые в моей жизни линейки, на которых ветераны и пионервожатые говорили что-то бодро-гнусавящими голосами, а дети стояли и смешно ёжились от желания пописать после домашнего завтрака. Октябрят не брали никуда: ни в Общество охраны памятников, ни в Общество друзей природы, надо было подняться до пионера.

* * *

В первый заход приёма в пионеры — в начале третьего класса, я естественно не попал. Там шли дети комсомольских активистов, отличники с примерным поведением, всё было довольно жёстко. Отличников возили в Румянцевский дворец — музей Блокады, дарили им подарки как на Новый год и потом катали на экскурсию бесплатно, как хороших и нужных пионеров.

Основную биомассу принимали через полгода, поскромнее, на «Авроре», экскурсии на Цветок Блокады и Вечный огонь на Пискарёвском кладбище были уже платными, и, о ужас, в основную группу я тоже не попал, оказался недостоин.

В пионеры я хотел, потому что октябрята — это какой-то совсем уже лоховник для малолеток. Уже и подготовился, галстук купил, но из-за пустого дневника наблюдений за природой и испещрённого красными чернилами дневника наблюдений за моим поведением мне отказали в приёме даже во второй заход и вообще рекомендовали меня в колонию для малолетних преступников. Я расстроился и отказался носить октябрятский значок. Поскольку приём в пионеры был строго обязательным, то нас, последних троих опездолов — Матвея, Егора и меня, принимали в начале четвёртого, прямо в классе, как нерадивых. Мероприятие больше походило на публичную выволочку, а не на торжественный день. Счастливые лица одноклассников в галстуках и мы — отщепенцы.

Привычка грызть октябрятский значок непринуждённо переместилась на пионерский галстук, пионерский значок был меньше и постоянно терялся в драках. К тому же, я съездил в ЦПКиО — «Цыпочку», в клуб фалеристов и купил там за рубль значок с Black Sabbath, и именно он дополнял вместо пионерского гарнитур с обгрызенным галстуком, исписанным названиями панк-групп. Пионерский галстук и особенно Black Sabbath вместо пионерского значка — думаю, в это время Дмитрий Медведев вступал в комсомол.

Heavy metal, тем не менее, мне не очень нравился, сразу потянуло на панк: «Кино», «Алиса», Sex Pistols, The Cure, Joy Division, Bauhaus, перестройка началась… Потом и на пионерский галстук я совсем забил, стал носить чёрный шнурок, как Витя завещал, вставил серьгу и выбрил виски.

Короче, со скрипом приняв в четвёртом, в шестом классе меня из пионеров попросили, торжественно, на линейке, перед всей школой, после зачтения моих грехов, под барабанный бой, я сдал изжёванный и разрисованный галстук, предварительно высморкавшись в него на прощание, и остался с иконостасом значков, в котором Black Sabbath уже был сменён на Sex Pistols и дополнен Depeche Mode.

Вышел какой-то указ, что детям у нас даётся бесплатное, но не обязательное среднее образование, в восемьдесят восьмом году, что ли, это было. Для меня это значило, что разрешили выгонять из школы раньше, чем закончишь восьмой класс, на улицу, а не в подростковую колонию. В первый же год учителя сразу решили избавиться от наиболее «одарённых» и засидевшихся. Я тогда не учился, был панком, несколько раз пил грузинское вино и пробовал наркотики, при этом был спортсмен, который периодически избивал одну половину класса и держал в напряжении вторую. Короче, поехал я в путягу № 24, что на Малом проспекте родной Петроградской. Компания там собралась аховая: Школа имени Достоевского. Но обо всём по порядку.

Глава 3

Рашид

Курили мы как-то с одноклассником Матвеем на крыльце возле школы, классе в пятом наверное, нас кто-то окрикнул от стоящего рядом со школой дома, со скамейки у парадной, утопающей в кустах пышно цветущей сирени. Когда мы подошли, странное существо, похожее на помесь мультипликационного героя и насекомого, сразу спросило:

— Есть закурить?

Закурить было.

— А ты кто?

— Я Рашид.

Он был старше нас с Матвеем лет на пять, урождённый с синдромом Дауна и совсем недееспособный, с большими, слюнявыми губами, маленькой, бритой головой и улыбкой диснеевского Гуфи. Когда Рашид двигался, казалось, что его голова, руки и ноги существуют отдельно, как мозаика или апликация, условно собираясь в антропоморфное изображение наподобие картин кубистического периода Пабло Пикассо. Впрочем, его рот и бритый череп также жили отдельной друг от друга жизнью, поэтому можно их считать за две части тела, плюс старушечья трость с коричневой, загнутой ручкой и лыжная палка в другой руке. Передвигался Рашид на четырёх конечностях: сначала выбрасывал лыжную палку и слегка подавался вперёд, одновременно с частичным перемещением веса на лыжную палку он переступал одну ногу, тут же ловко переставлял тросточку с загнутой ручкой и утомлённо переволакивал за всей системой вторую ногу. После каждого шага Рашид отдыхал, опираясь грудью на обе палки и тяжело дыша.

Мы его называли нашим «братом по разуму», даже какое-то время учились у него идиотической мимике, моторике и пусканию слюней — чему он с увлечением нас тренировал, показывал, как подхватывать рукой стекающую изо рта слюну, одновременно улыбаться и прочее. Ходил он очень плохо, только с палкой, часто замирая посреди дороги, чтобы разглядеть прохожих или попавшие в поле зрения объекты. Поэтому мама его далеко от дома не отпускала, и он сидел около парадной на скамейке, улыбался всем подряд и стрелял сигареты. Рашид очень любил курить, иногда сразу две или три сигареты, за что мама его постоянно ругала, но он тайком, прикрываясь нами, это постоянно прокручивал, с видом бывалым и лукавым.

— Рашид, а ты учишься в школе?

— Да, я заканчиваю восьмой класс.

— А в какой школе?

— Ко мне домой учительница ходит, у меня всего три урока: русский, математика и история. Но я учусь плохо.

— Клааасс!!! Мы тоже так хотим! — Заворожённо слушали мы его байки.

* * *

Рашид очень любил рассказывать истории из жизни и сюжеты фильмов. Видимо, они у него как-то путались в голове, и особенно подробные и длинные расклады по неизвестным причинам получались про Шурика из «Операции „Ы“». Что, дескать, он Шурика хорошо знает, ну и всякие истории про Шурика типа:

— Заходит как-то дядя Шурик из кино ко мне домой…

— И часто он заходит?

— Часто, он к маме заходит, и он говорит, что я смешной и меня тоже в кино снимут. — Мы ржали до слёз.

Внезапно, во время очередных посиделок с Рашидом на скамейке, настоящий Шурик, то есть реально актёр Александр Демьяненко во плоти, собственной персоной, вышел из парадной Рашида, поздоровался с нами — «Здравствуйте, мальчики», — поправил характерным жестом очки и отправился в магазин. Действительно, выяснилось, у Шурика там «однушка от Ленфильма», и, как я потом услышал, Шурика знают все забулдыги в «Восьмёрке», был такой винный магазин на нынешнем Ланском шоссе, а советский винный магазин в то время всегда совмещал в себе функции мужского клуба. Шурик тогда побухивал и бывал в «Восьмёрке» периодически, сам в очередях не толкался, засылал поклонника, одноногого фронтовика дядю Борю. С тех пор Рашид в наших с Матвеем глазах приобрёл статус пророка, из бреда синтезирующего реальность, и всё, что он рассказывал, мы принимали на веру, постоянно спрашивали друг друга и всех подряд «Не видели ли вы Шурика» или «Белый камаз».

* * *

Вторая магистральная тема гонок Рашида была, как я уже отметил, про «Белый камаз», мы много раз просили его рассказать эту историю, и он каждый раз её в подробностях пересказывал, иногда и по десять раз на дню. Историю про «Белый камаз» Рашид мог рассказывать раз за разом, бесконечно её повторяя, творчески углубляясь в детали и импровизируя.

Однажды, неизвестно где, Рашид увидел «Белый камаз»:

— Камаз был настолько белым, что белым в нём было всё, «даже колёса». В нём был белый салон, белый руль, и там водители были в белых халатах, белых шапочках и белых перчатках, чтобы ничего не испачкать, и специальные белые ботинки на белой подошве, — вещал Рашид.

— Ну, Рашид, ты уверен? Прямо белые подошвы? А глаза? — уточнял Матвей.

— Да, у них специальные белые очки, и у некоторых глаза бинтом замотаны и абсолютно белые, белые-пребелые ботинки, и белые сидения, и белый кузов, в котором тоже всё белое внутри.

— Ну, Рашид, а как вот если колёса белые, они же испачкаются, когда по земле поедут? — пытался загнать Рашида в тупик Матвей.

— Неет! Грязь тоже белая становится, он такой белый, что даже белый след оставляет. Видел на дорогах белые следы? — убивал Рашид встречными аргументами.

* * *

В какой-то момент Рашид пропал. Он с мамой жил на втором этаже, и мы решили его покричать, он иногда высовывался в окно, если его не выпускали. И действительно, Рашида закрыли дома. Мама очень обрадовалась что мы пришли к нему, так как мы учились уже в шестом или седьмом, то есть, по её мнению, уже были взрослыми, и выпустила его на скамейку.

Оказалось, что до директора нашей школы Нонны Георгиевны дошли слухи о том, что Рашид подговорил первоклашек, и те воровали у родителей сигареты, после чего приносили их Рашиду. Озабоченные родители пришли в школу к классным руководителям, а те на летучке в учительской выяснили, что родители приходили и к учителям третьего и четвёртого классов. Директор школы пошла к маме Рашида и потребовала, чтобы Рашид прекратил развращать молодёжь дурными привычками. Рашид, по слухам, залез под стол и дурачился, никто не понял, дошло до него или нет. Впрочем, все всё равно решили, что Рашид согласился так больше никогда не делать, но в этот же вечер он был пойман мамой за стрельбой сигарет у прохожих и был таки посажен под домашний арест.

Самое умилительное, что директор школы Нонна Георгиевна каждый день ходила с работы мимо парадной Рашида, а соседка Рашида, дружившая с его мамой, училась с Нонной Георгиевной когда-то в одном классе. Нонна Георгиевна, как и все, кто часто проходил мимо, полюбила несчастного, но улыбчивого Рашида, и когда она заметила, что он не сидит на своём обычном месте, забеспокоилась. Она зашла к ним и, ещё раз поговорив с Рашидом, таки разрешила ему обычные посиделки, строго-настрого запретив общаться со школьниками.

* * *

Раньше Рашид собирал окурки, смешно раскорячиваясь своим субтильным телом с диспропорциональными конечностями при помощи палки. Потом, когда он отработал свой подход, бывало, настреливал до ста сигарет поштучно, но после всей этой истории с арестом и запретом общаться с детьми Рашид изменился. Видимо, ему исполнилось то ли 18, то ли 21 год, и мама официально разрешила ему курить. У Рашида теперь всегда была пачка сигарет «Пегас», а на его скамейке всё чаще можно было заметить мужичков алкоголиков, с которыми Рашид стал накатывать дешёвенькое грузинское «Ркацители» и «Букет Молдавии», а мама гоняла от Рашида уже не школьную детвору, а провонявших портвейном синяков из «Восьмёрки». Рашида всегда тянуло на «запретное» и, видимо, однажды он стрельнул по привычке у кого-то сигарету, а этот кто-то предложил ему выпить, и Рашиду понравилось.

Когда он напивался и засыпал в соседнем дворе, прилегающем к «Восьмёрке», кто-нибудь из крупных мужиков брал Рашида на руки как спящего ребёнка и относил на его скамейку, не забывая прихватить и его палочку с обмотанной чёрной тряпочной изолентой ручкой, которую Рашид периодически разматывал, и она болталась вдоль палки скрученной спиралью тряпочной буклей. Рашид блаженно спал улыбаясь во сне, пока его мощная мама также не брала его на руки и относила в кровать.

* * *

После появления в его жизни алкоголя, в ней появились и женщины. А точнее разговоры о них. Их было два типа, одни порнографического, а другие экстатического содержания.

Ещё до алкоголя, кажется, после просмотра по телевизору фильма «Гостья из Будущего», непорочная сторона Рашида влюбилась в Лену Журавлёву из нашего класса. Лена была отличница-блондинка в кружевном переднике, в неё влюблена была половина мужской половины школы, так как она была более других похожа на Алису Селезнёву, даже, специально мимикрируя под Алису, так же подстриглась. Он стерёг, когда она будет проходить мимо, и дарил ей букеты сирени, которую рвал тут же у скамейки, и кусты быстро стали выглядеть пощипанными, но, к счастью, отцвели. Тогда он оборвал все маргаритки с клумбы соседки, которые она тщательно окучивала на обширном цветнике под своим окном, к несчастью, случившимся сразу за кустами сирени и скамейкой Рашида. Лена брала его цветы и убегала, это оставляло Рашиду надежду, и его взгляд становился мечтательным, он задумчиво улыбался — видимо, строил планы совместной с Журавлёвой жизни. Но однажды он увидел её с Лёшей Корнеевым, который с Леной начал «гулять». Рашид весь поник, но, надо отдать Лене должное, она с ним не поссорилась. Кажется, подарив ему упаковку мятных жвачек, она поговорила с ним по душам про любовь, а Лёшу Корнеева вскоре поменяла на Лёшу Смирнова, с которым Рашид даже подружился. Но чистый образ Журавлёвой отпечатался в сердце Рашида, и он периодически возобновлял свои к ней поползновения с цветами и нежностями, предлагая жениться и настаивая, что «его чувство точно то самое из кино, от которого сгорают изнутри», давал понять, что она на него может рассчитывать, и в лицах разыгрывал перед ней любовные сцены из фильмов, которые смотрел на досуге по телевизору.

* * *

Однажды братья Ершовы, двое районных мужиков алкашей, практически на глазах Рашида выебали одну из местных алкоголичек Кочкину. Рашид сильно возбудился и «видел пизду». Кто-то из новых друзей Рашида завёл с ним разговор о бабах, на которых до этого Рашид сексуального внимания не обращал, но после того как «видел пизду», стал «бывалым» и всем «этим» сильно заинтересовался, подробно расспросил Ершовых, «что» там и «как». Ему объяснили, что он ещё «мальчик», а не «мужик», и что у него «не было бабы».

— А то, что я видел пизду, не считается? — уточнил Рашид.

— Не считается, надо хуем в пизду сунуть и кончить, — отрезали братья Ершовы.

— Но я считаю, то, что я «видел пизду» — это всё равно считается, я дома представляю её пизду и себе член дрочу, я кончаю, это почти то же самое, ну только чуть-чуть не совсем то же. — Потом рассказывал он это всё нам с Матвеем, барски раскинувшись на скамейке с приклеенной к огромной нижней губище пегасиной.

Всё это так вдохновило Рашида, что он даже почти перестал пить, точнее пил, только если в компании были женщины. Он несколько раз пытался договориться, чтобы «бабы» ему «дали» или «показали пизду» за сигареты, но все смеялись и говорили, что нужно минимум бутылку вина. Рашид пытался насобирать мелочи на бутылку вина, но мужикам всё время не хватало, и они забирали у Рашида то немногое, что было, на общее бухло, так что накопить на целую бутылку было невозможно, если только просить у мамы, а это сами понимаете.

* * *

Надо отметить, что в целом женский пол к нему питал тёплые чувства. Имея жалобный и смешной мультяшный вид, через материнский инстинкт и жалость он мог достучаться до женских сердец любых возрастов запросто, но не совсем в сексуальном смысле. И тут его многочисленные случайные и неслучайные знакомые женщины и девочки стали жаловаться маме Рашида, что он с ними начал вести странные разговоры и делает им странные предложения. Не ведая ограничений по возрасту женщин и их положению, он начал им предлагать «показать», ну и вести все эти речи, которые услышал от Ершовых, про то, что надо, чтобы «стать мужчиной», и что он, дескать, «всё знает», «что» и «куда», и «готов»!

И вот однажды, после школы мы увидели триумфально сияющую улыбку Рашида, которая невозможным образом занимала более половины всего его тела. Он поманил нас к себе, настойчиво жестикулируя и прикладывая палец к губам, у него был какой-то большой секрет. Когда мы подсели к нему, стало ясно, что тайна настолько велика, что он прикидывает, стоит нам говорить или нет. Наконец, он не выдержал внутренних колебаний и громким шёпотом выпалил:

— Я ебался!

— Да ладно тебе врать? С кем?

— С бабой. Я теперь мужик. Выебал бабу по-настоящему. — Его осанка изменилась, появилось как будто что-то снисходительное, даже улыбаться перестал.

* * *

Оказалось, его мама, встревоженная слухами о противоречивом половом созревании сына, решила взять дело в свои руки. Сама купила бутылку вина и, договорившись с одной из разбитных местных пьяниц Каплуновой, решила Рашида дефлорировать. «Подоить телёночка» — как она сформулировала, когда пришла с пузырём к Каплуновой, после чего они ударили по рукам.

Каплунова тщательно хранила тайну, но со временем неизбежно удалось узнать все, даже самые мельчайшие, подробности. Рашид сначала долго изучал её «пизду и сиськи», а потом просто послушно исполнял все указания Каплуновой, лёг сверху, вставил и… сразу кончил прямо в неё. Никто не ожидал, но бухая и пожилая Каплунова залетела от Рашида. Времена были тёмные, медицина и нравы были тяжёлые, всё резко усложнилось.

Рашид недееспособный, ему лет 20, ей 45, и она не просыхает из них минимум 15. К маме Рашида она пришла, когда уже был третий месяц, то ли за деньгами на аборт, то ли на опохмел. Мама Рашида всколыхнулась:

— Рожай! Рожай, я себе заберу!!! — И Каплунова родила.

* * *

Рашид предлагал ей жениться, но она отказалась, отдала неожиданно здоровую дочку его маме на поруки и, невольно породнившись, стала избегать Рашида и его семью, иначе стали к нему относиться и мужики. Денег у Рашида так и не появлялось, так как мама забирала всю пенсию, а сигареты «Пегас» выдавала ему сама, покупая их по оптовой цене. К тому же мама с коляской теперь барражировала район и, если встречала мужиков с Рашидом, кричала на них и лезла в драку.

Рашид очень полюбил дочку, хотя не мог толком понять, как она появилась, и, судя по всему, считал её скорее своей сестрой. К сожалению, оставлять дочку-внучку с ним не представлялось возможным, а Каплуновой было не до этого, и мама Рашида замоталась, видимо, потеряла контроль за его здоровьем, или просто время пришло. Кажется, дочке было около года, как Рашид умер, просто однажды не проснулся утром, и всё. Тихо так и скромно отошёл, в 21 год.

Прощание мама проводила прямо рядом с его скамейкой около парадной, было человек 500. Алкаши жались в сторонке, основная масса людей были заплаканные дети разных возрастов, и его с Каплуновой дочка рыдала вместе со всеми на руках у все ещё полной сил мамы Рашида. Мама Рашида стояла рядом с Нонной Георгиевной как Мадонна, с голосящим прямо в микрофон на весь район ребёнком Рашида на руках. Похоронили его где-то на Северном кладбище, мама лично производила сортировку тех, кто едет, и тех, кто не едет на кладбище, и отшила всех алкашей и детей. Каплунова не пришла, хотя её вроде как ждали.

Когда Рашида не стало, эта парадная, всегда бывшая центром притяжения и культурного обмена, как-то резко превратилась в обычную парадную, вся как-то выцвела и поблёкла, сирень как будто не такая густая, и даже Шурик в девяностых словил волну популярности и уехал работать в Москву, после чего тоже умер. Умерла, кажется, и бабка, которая разбивала цветник около парадной Рашида, и теперь там растёт только редкая трава и сыплется мусор с верхних этажей.

Мама Рашида, имени которой я не запомнил, уехала с внучкой то ли в Ташкент, то ли в Ашхабад, они вообще, кажется, были оттуда. Тогда этому никто не придавал значения, но она давно собиралась с Рашидом назад к родственникам, и он что-то рассказывал про юг, про то, что там всегда тепло, дядя, тётя, бабушка, братья, солнце, курага…

Глава 4

Трудовая

Первые деньги я заработал лет двенадцати от роду, на так называемом УПК в школе, уж и не помню, как оно расшифровывается, учебно-производственное что-то, кооператив или комбинат, что ли… Это был 1986-й год. У моей советской школы были «шефы» — абразивный завод «Ильич» и его дружный коллектив. УПК было занятие хоть и субботнее, но обязательное, и началось оно с того, что наш мастер Владимир Семёнович, водил нас по цехам с экскурсией и показывал, как «запекают» алмазные диски, которыми потом шлифуют различные необходимые народному хозяйству детали, и объяснял, что такое «абразив», как он важен советским людям! Конечно же, видимо для разжигания энтузиазма в детях, он рассказал и историю про то, что на «Ильиче» шлифовали что-то, без чего Гагарин не полетел бы в космос. Стенды с фотографиями Гагарина и гигантские абразивные круги в музее завода, искусственные алмазы и порошки под номерами, доска почёта победителей социалистических соревнований, Героев Труда, ветеранов, коммунистов, беспартийных… Композиция из красных флагов и вымпелов обрамляла пурпуром бюст Ленина.

— Красный уголок — это честь и слава нашего завода, — мямлил экскурсовод, восторженно перебирая расшитые славицами советскому труду вымпелы…

— Это переходное знамя выиграл наш цех в прошлом году, и каждый из работников получил премию 15 рублей к 13-й зарплате…

После идеологической обработки во славу Труда на благо Коммунистической партии и всего советского народа, призыва к осознанию своей значимой роли в строительстве светлого коммунистического будущего мы — третьеклашки! Те, ради кого умирали ещё отцы и деды на войне и производстве! — в непосильных муках перехватывая переходящее знамя почёта из цеха в цех, выяснили: наша, подшефных школьников, работа заключалась в том, что надо было наматывать бумажки-инструкции на точила для крестьянских кос и вставлять их в специальные дерматиновые чехлы.

За каждую проведённую операцию «упаковщику» начислялась четверть копейки от стоимости. «Точило для кос абразивное. Цена 23 копейки» — так было написано на каждой бумажке, которую мы вкладывали в чехол. Даже с моей стабильной единицей по математике я понял, что цены смехотворные настолько, что даже у одноклассников отбирать эти ящики не захотелось.

Мы сидели в задроченном пыльном помещении без окон и вентиляции, вместе с какими-то тётками и инвалидами, которые насаживали точила для кос на деревянные ручки и складывали в ящики, передавая нам. Играло радио «Маяк» с новостями про пуды и центнеры с гектаров, рекордные надои и увеличение поголовий рогатого и нерогатого скота.

Тоска была жуткая, и я, довольно быстро ухватив суть занятия по «комплектации точил», понял, что делать там нечего, и главное, что никто не проверяет посещаемость. В результате я с Матвеем, или чаще всего один, слонялся неподалёку от этого завода, изучая побережье Чёрной речки или расположенные рядом промзоны, таксо- и автопарки. Ходил в зоомагазин, где разглядывал рыбок в аквариумах, ящериц и змей в террариумах, канареек и попугайчиков — в клетках, а через 4–5 часов, довольный, приходил домой.

Учитывая, что УПК было по четыре часа один раз в неделю, то за полгода «покладистые ребята», которые к моему удивлению обнаружились в классе, зарабатывали что-то около пяти рублей, плюс-минус два рубля.

Я за полгода трудов получил меньше рубля. Вот тут-то и выяснилось, что я, во-первых, прогуливал, а во-вторых — очень плохо работал. При выдаче денег на лицах одноклассников-стахановцев я видел что-то наподобие счастья. Мне было интересно, сколько заработает этот или та, учитывая что он, болван, сидел, скрючившись над этими говёнными точилами, в совокупности несколько суток за полгода? И как, на что потратят это?

Деньги небольшие, но психические показатели у ребят зашкаливали. Некоторые классные ботаники и лошки исподлобья метали взгляды, наполненные триумфом и насмешкой над моими кровными девяноста копейками. Они знали, что я им этого не прощу, но сдержаться не могли. Деньги эти отбирать у них я почему-то побрезговал, типа они вроде как из говна, с муками их заработали, и их грабили старшеклассники прямо на выходе из школы. Смекнув это заранее, за некоторыми пришли родители. Некоторые, поумнее, предлагали взятки списыванием или мороженым, чтобы я их провёл через старшеклассников, некоторые выходили с учителями, некоторые вылезали в окно и ломились через чёрный ход, но там их тоже ждали…

Тут же начались всевозможные предложения от учительниц, и самое громкое — «А давайте все скинемся и пойдём на экскурсию в Исаакиевский собор?!» И, конечно же, все дружно поддержали эту «классную» во всех смыслах идею и скинулись, изъяв у меня то немногое, что было.

* * *

Экскурсия удалась и запомнилась. Исаакиевский собор произвёл впечатление установленным там огромным маятником, который отсчитывал градусы поворота Земли относительно бездонной космической субстанции. Маятник, представлявший собой шар около полуметра в диаметре с указателем, подвешенный стальным тросом к центральному куполу, долетал прямо до меня, замирал на секунду-две и уносился метров на тридцать, приближался снова и, едва не доставая моего носа, замирал и снова уносился вдаль, к носу Матвея напротив, круто было типа отталкивать этот маятник носом друг дружке…

Группа где-то бродила, а мы с ним вылезли за ограду и попытались изменить траекторию маятника, одновременно прячась за ним от скучной экскурсии. Маятник дал «восьмёрку» и мы под испуганный блеск из-под ресничек одноклассниц, которые обильно накрасились по поводу экскурсии, быстро оказались в автобусе. Так окончился мой первый трудовой опыт.

Глава 5

Underground

Когда я уже стал постарше, на занятиях академической греблей серьёзно накачался и раздался в плечах, мой класс поехал в колхоз. Я тоже туда очень хотел, ибо был влюблён пубертатной любовью сразу в трёх одноклассниц, и две из них ехали в колхоз. Я даже сам собрал сумку, купил три пачки сигарет «Интер» и вовремя пришёл к автобусу, но неожиданно выяснилось, что меня не берут из-за плохого, ужасающего поведения в школе и страха нахождения со мной под одной крышей. Наша классная руководительница Ирина Геннадьевна Тарасова тогда подавала заявление в Коммунистическую партию, и ей не нужны были «проблемы в колхозе». Сейчас её муж — шишка в нефтегазовой корпорации, а тогда, на уроках, она взахлёб рассказывала: о студенческой юности комсомолки-биологички; о том, как она лазала в пещеры со сталактитами и спелеологами; как однажды даже попробовала лягушку, сваренную на костре шутниками из её группы… Казалось, что в колхозе будет как минимум интересно, но меня не взяли. Автобус уехал, и пошёл дождь, я, мокрый и расстроенный, пришёл домой.

К выходным распогодилось, и я, как парень самостоятельный и движимый кипящими, подростковыми гормонами, таки сам приехал в совхоз посёлка Бугры Ленинградской области — повидаться с одноклассниками. Просидев час в загородном автобусе, я попал в царство грязи и навоза.

Пока курили с пацанами за туалетом, смотрю, ребята чего-то не очень бодрые, даже как-то наоборот, разговоры о грядках и о том, что нету курева и погода говно — первый день как вылезло солнце. Работали на грядках 4 часа, пропалывали свёклу и «кормовой» турнепс, потом приветствуется чтение — есть библиотека.

Вместо душа в колхозе был шланг с холодной водой на улице, холодно под ним мыться в промозглую погоду, многие и не мылись, девочки смотрели затравленными глазами, полными брезгливости и отчаяния, через неделю обещали сводить в баню.

* * *

С обеда принесли котлет и чаю, пока я ел, нас выпалил физрук, пытался отнять сигареты и притащил Геннадьевну. Делать нечего, автобуса нет и выходные, оставили переночевать, вечером планировалась дискотека, на которую меня заранее не пустили, как и некоторых моих товарищей. Оказалось, дискотека это «поощрение» для тех, кто себя хорошо ведёт и хорошо работает на поле. На ней я мечтал станцевать белый танец с Наташей или с Викой, а, может быть, с обеими или даже два раза с кем-то из них, и, может быть, там-то и тогда-то всё бы и определилось?! Но нет, сказала классная руководительница:

— Кто не работает, тот не танцует на дискотеке!

— Тебя нет в списке участников лагеря! — вторил ей усатый физрук.

Это было подло настолько, что я выкурил за час полпачки сигарет и блевал за туалетом, девочки по очереди выходили покурить и меня поуспокаивать… А потом мы с Наташей всех покинули и пошли гулять в капустное поле.

Мы с ней вдвоём сидели на огромной груде деревянных ящиков посреди поля завязывающейся капусты и жевали апельсиновые жевачки, которые я специально привёз для неё, светили луна и звёзды, вдалеке единственным светлым пятном пел голосом Льва Лещенко «диско-колхоз». Отливая нагидропириченным начёсом при луне, брякая клипсами, в облаке запаха советского лака и косметики, Наташка на ухо шептала мне план своего побега из «Пиздеца» и живописала его ужасы:

— Ты видел туалет?! Ты видел наши спальни? Мы четыре часа стоим жопами кверху, а у физрука постоянно стоит хуй! — срывающимся шёпотом тараторила малолетняя нимфетка. Перечисляя тех, кто уже свалил, в сердцах начала пинать чехословацкими кроссовками растущие на грядках кочаны.

— Логинова свалила! — Бах правой ногой по кочану.

— Свиридова свалила! — Левой ногой по другому кочану…

— Иванова вообще не поехала! — И она двумя ногами прыгнула прямо на третий кочан и начала его безжалостно месить ногами, рыча и разрывая землю грядки.

— Ты прикинь, Сажин хочет тут заработать, он совсем чокнутый! И он по двадцать ящиков собирает, как заводной! Его всем в пример ставят, а эти двадцать ящиков — это один рубль, как на ёбаном УПК! Я знаю, знаю, где остановка, поедем завтра ко мне, я расскажу это всё маме и помоюсь в нормальной ванной, господи, мама, как я хочу к тебе! Завтра помоги дотащить мой чемодан! Я бы давно сбежала, если бы не он, мне его не дотащить, а бросить его я не могу. Ты мой спаситель, как хорошо, что ты приехал, ты мне поможешь! Я тебя так люблю! Я уже все спланировала, завтра этих уродов погонят работать, я всё уложила в чемодан, ты его точно дотащишь, ты же сильный, спортсмен, его даже я подниму, я его тебе в окно передам завтра утром, а ты меня на остановке жди… Я им оставлю записку, ты только сейчас никому не говори… Хорошо что ты спортсмен.

* * *

Спать лёг на верху двухэтажной кровати в общей палате под честное слово, что завтра уеду. Утром ребята и девчата под ободряющий свисток физрука побежали на зарядку! Потом быстренько завтрак, во время которого Наташка мне передала чемодан, и я благополучно спрятал его недалеко от корпуса в кустах. На завтрак меня все равно не пустили, а потом я увидел, как ребята в резиновых сапогах угрюмо побрели «на поле» пропалывать свёклу. Унылая картина. Тут до меня по-настоящему дошло, как хорошо, что меня с собой не взяли — ни на зарядку, ни на грядку, ни в колхоз этот грёбаный.

Через полчаса, оставив свою и Наташкину записки, я спустился с пригорочка, на котором стояли жилые корпуса, к шоссе, дотащил действительно не такой уж и тяжёлый для меня, «спортсмена», чемодан. Наташка, сбежавшая «с поля», насобирала земляники вдоль дороги и кормила меня из своих рук. Автобус пришёл до того, как нас хватились, я благополучно доставил её с чемоданом до родительской двери и сбежал.

Неделю мы «гуляли» вместе, её мама-певица подарила нам билеты, сходили на концерт группы «Браво» с Агузаровой. Самое интересное происходило у Наташи дома вечером, когда мама уезжала на концерт, она строго спрашивала у дочки:

— Всё хорошо? Наташа, ты помнишь, что ты мне обещала?

— Да, да, мама, всё хорошо, — отвечала румяная Наташа и срывала с себя одежду, как только мама выходила за порог.

* * *

Хотя меня никогда не оставляли на второй год, получив возможность завершить моё обучение на год раньше, учителя поспешили немедленно это сделать. В седьмом классе меня выперли из школы, закрыв автоматически седьмой класс без экзамена.

Для таких как я, особо одарённых школьников, на базе трёх ленинградских училищ тогда организовали экспериментальные группы — я попал в ПТУ № 24 на ул. Щорса, нынче Малый проспект Петроградской стороны, по специальности токарь-револьверщик. В тридцати метрах от моего ПТУ был роддом, в котором я родился, и Петровский стадион, из некоторых классов даже было видно табло со счётом проходящего матча. В ПТУ платили стипендию — тридцать рублей. Плюс, по слухам, на практике, проходившей на Северном заводе, который стена к стене примыкал к уже знакомому мне заводу «Ильич», можно было тоже что-то заработать. На стене ПТУ, у столовой, висел стенд, а на нем, конечно же, Юрий Гагарин учился токарному делу. Преподаватель НВП капитан второго ранга, Пётр Васильевич, все его звали «Кавторанг», этому лично свидетельствовал, то тыкая палкой от швабры в фото Гагарина на стендах, то избивая ей молодых негодяев.

Просыпаться утром я не любил никогда, но, если до школы можно было добрести в полусне, то в ПТУ надо было ехать полчаса на сороковом трамвае, особенно это стало угнетать зимой, когда надо было его ждать. Мы ездили с Егором, которого выгнали со мной, и соседом Денисом во втором прицепном вагоне, в пустой кабине водителя, там почти всегда можно было открыть дверь. Мы отжимали маленькое окошко и получали возможность ехать отдельно от советских работяг, в «купэ». Но ни это, ни даже довольно неплохие бесплатные завтрак и обед в путяге никак не стимулировали мою посещаемость и пэтэушный энтузиазм. Там было муторно и тупо.

В ПТУ нам выдали синюю форму типа школьной, но немного другого покроя, кеды «прощайки», дурацкие сапожки с молнией на меху, синюю куртку «танкер» невероятно дегенеративного вида и синюю же фуражку. В птушные штаны-клеша я вставил шнурки, переделав их таким образом в «бананы», и так носил, стараясь поддерживать их в максимально грязном состоянии. В путягу носил только пиджачок от формы, с синей нашивкой-книжкой на рукаве и надписью шариковой ручкой в этой книжке: «АУ» — «Автоматические Удовлетворители». Фуражку, её не носил никто. Я как-то надел пьяный на улицу, с войлочной косухой, раздобытой у знакомых, и почти сразу в ней упал, она закатилась в собачье говно, пришлось начать её запускать как летающую тарелку, потом пинать, а потом растоптать, наблевать в неё и выкинуть.

Первую стипендию заплатили всем одинаковую, потому что практики не было, тридцать рублей. Бабушка рвалась её отнять или украсть, но я успел за десять рублей купить себе морской бушлат, а остатки прокурить на траве, которую тогда уже активно пыхал, на что-то более тяжёлое денег не хватило. Эту растрату бабка мне потом всю жизнь не могла простить, потому что я сказал ей, что купил бушлат за тридцать рублей, и она меня, видимо, записала в люди непредприимчивые.

В следующем месяце, несмотря на увлекательное преподавание истории Игорем Буничем — будущим автором книги «Золото партии», и на первые рок-н-рольные пластинки фирмы «Мелодия», которые мы слушали на уроках черчения, и на то, что мне охуительно однажды надрочила нимфоманка экономичка лет сорока пяти, утренний бодряк меня почти оставил, и я начал периодически прогуливать.

* * *

Скоро началась долгожданная практика, которая оказалась гораздо ближе к моему дому, чем путяга, рядом с уже знакомым по УПК «Ильичем». Мы со Свином Младшим (Димой) и Лимонадом (Лёней), моими одногруппниками панками, работать на станках не допускались по причине не внушающего доверия вида, нам поручали только напиливание заготовок для станков.

Проштрафились мы в столовой, где ели только руками, предварительно смешивая первое, второе и третье в глубокой тарелке, а Лимонад пел. У Лёни-Лимонада была привычка довольно сноровисто, с переходами тенора в баритон петь «Стеньки Разина челны» в самой разной обстановке. В тот раз мы со Свином ели руками из тарелок смесь из щей, макарон по-флотски и компота из сухофруктов, а Лимонад нам пел, стоя на стуле и размахивая руками. Работягам и нашему мастеру это всё как-то особенно сильно не понравилось. Получив нашу полную поддержку, они начали считать нас конченными идиотами. А когда Лимонад однажды дёрнул ручку суппорта токарного станка так, что кусок передней бабки, в который крепится деталь, выбил окно, и оно выпало наружу, мы прославились на весь завод как ещё и опасные типы.

С тех пор, пока все ребята осваивали токарные станки, учились грамотно крутить суппорт между бабками, точить резцы и «въябывать, как Папа Карло», мы закрепляли арматуру в тиски и включали красную кнопку автоматической пилы, полотно которой двигалось взад и вперёд, а мы могли под непринуждённый metal-noise спокойно перетирать свои панковские дела — вспоминать про то, как бухали, действие разных таблеток или как кого из нас Свин Старший крестил в панки.

Например, нас с Лимонадом и ещё парой панковят лет 14-ти крестили по оптовой схеме, закрыв в мусорном баке до первого выносящего мусор человека, который открывал закрытое мусорное «пухто», откуда выскакивали с криками «крещёные» мы.

Обед на заводе всегда приходилось принимать вместе с мужиками работягами, наши смешивания блюд и еда руками, вытирание их о волосы или о штаны стали их сильно раздражать, и мы на них периодически лаяли, если они пытались с нами заговаривать и учить жизни. Выгнать нас было ещё нельзя, дети. К моменту выдачи стипендии выяснилось, что мне за прогулы насчитали всего 15 рублей, я обиделся и больше не ходил в ПТУ. Деньги потратил на «траву» в тот же вечер.

* * *

Прошло полтора года, я уж и забыл про ПТУ и его проблемы, заторчал, осунулся. Но с окончанием полуторагодичного цикла обучения ко мне домой приехал мой мастер, звали его как известного мультипликационного композитора — Геннадий Гладков. Моя группа токарей-револьверщиков худо-бедно отучилась и получила второй и третий разряды. Даже один повышенный четвёртый разряд! И теперь всех переводили работать на Северный завод, от которого и было ПТУ.

Бабка, подозревая прогулы, пилила меня уже год, а в целом от всего этого ПТУ и завода у меня было состояние, схожее с зубной болью, надо было что-то делать. «Мастак», оглядев меня опытным взглядом, сразу врубился, что мне глубоко параллельно на завод и путягу, и, вместо того чтобы на меня гундеть, обнадёживающим тоном сообщил, что после ПТУ мне положены отпускные сто рублей и потом будут выплачивать дотацию шестьдесят рублей плюс, конечно же, то, что заработаешь! Выверенный удар.

Северный завод, первая площадка, рядом с метро «Пионерская», куда мне суждено было закабалиться пожизненно, стоит почти напротив моего дома. Пересечь место дуэли А. С. Пушкина — и ты на месте. Я добрел с мастером под уздцы до отдела кадров, получил сто рублей, ПЕРВЫЙ разряд токаря, как будто не было полутора лет обучения, и сразу отправился в оплачеваемый отпуск.

* * *

На крыше высотки на проспекте Испытателей ребята продавали траву. Есть трава или нет, было видно по горящей лампочке над второй лифтёрской, нет травы — лампочка не горит, есть трава — лампочка, соответственно, горит; там я и провёл большую часть своего отпуска. Купил стакан травы и, перепродавая его по коробку, вернул часть денег, которую спустил на ширево. Через месяц, с остатками травы и почти без дозы, припёрся на завод. Оказалось, что, поскольку я уже месяц там числился, мне положено 60 рублей дотации, а это опять почти стакан травы! Короче, выкуривая утренний косяк в мемориальном пушкинском сквере, я начал по утрам ходить на завод. Приходил, переодевался и быстро ломал на своём станке резец. Резцы были дефицитны, так как делались из особо прочной стали, и их надо было получать под роспись в «инструменталке». Самая запара, что резец надо было точить, так как он закреплялся за работником. Точить резец сложно, для этого надо иметь минимум третий разряд, а у меня был только первый, поэтому я вручал сломанный резец мастеру Геннадию, чтобы тот его точил, и отправлялся гулять по секретному предприятию, созидавшему тогда ядерный щит СССР, самолёты и крылатые ракеты.

В моей группе в ПТУ контингент сильно изменился, те, кого я знал, «возмужали», а точнее превратились в одутловатые полуфабрикаты для армии. Большинство из работающих на заводе бывших товарищей очень кичились своими повышенными разрядами и вытекающими из этого зарплатами, планировали в армии пойти в автомобильные части, чтобы получить права. Однако быстро нашёлся и Свинья-младший, который к этому времени сильно увлёкся йогой и астральными путешествиями, благо сопроводительная литература по ним продавалась уже на каждом углу. Мы накуривались и любили сидеть на свалке завода, где обрезки разных видов металла и металлическая стружка огромными горами переливались на солнце как инопланетные кристаллы. Дима рассказывал, как его лечили от алкоголизма с экстрасенсами и прочей фигнёй, постоянно не помогало, и он снова начинал пить, в 15 это было ещё не типично. Но в последнее время, когда он ширнётся, ему значительно легче. И даже родители очень рады.

Была весна, я купил на рынке хороших маковых семечек и мы закидали ими территорию всего предприятия.

Однако не прошло и месяца, как я перестал ходить на завод, а потом перестал туда ходить и друг Дима. По утрам, уходя из дома, я спал, облюбовав подвальчик одной кооперативной хрущёвки с уютной каморочкой и складом водопроводных причиндалов. На трубы я клал картонную коробку и куртку, чтобы трубы не обжигали, и отрубался. На завод же прокрадывался как ниндзя, раз в месяц, снимать с депозита дотацию шестьдесят рублей, которую потом даже повысили до восьмидесяти.

Так продолжалось около полугода, пока меня из кассы не отправили к начальнику моего цеха, который немедленно и уволил меня по 33-й статье. В отделе кадров тётка с выщипанными бровями провопила, что я тунеядец, что по мне плачет тюрьма, и что она «напишет куда надо». Было неприятно, потому что это продолжилось и дома. Я стал безработным, и, к моему неоценимо огромному счастью и к огорчению всех меня окружавших, статью за тунеядство только-только отменили!

Глава 6

19 августа 1991-го

19 августа 1991-го года, в то лето, лето моего шестнадцатилетия, утром я, как обычно, проснулся, попил чаю с припасённой с вечера «Свердловской» слойкой. Новости не смотрел, а сразу вышел из своего постылого дома и продал несколько пакетов травы заждавшейся в детском саду рядом с домом на корточках гирлянде наркош. Время было спокойное, быки ещё не прознали про нашу «точку» в Офицерском садике, покупать приходили в основном знакомые. Неспешно на лавочке я набил себе папироску и в процессе выкуривания впервые услышал слова «путч» и «ГКЧП». Эти новости никого не всколыхнули, задело только то, что вечером на улице обещали танки! Это круто, танков хотелось. Смущало то, что, может быть, когда танки приедут, нас — наркоманов — начнут убивать, без суда и следствия, прямо тут, в детском саду, превращённом нами в место сбыта «хэша».

От прибывающих покупателей узнавались новые подробности. Оказывается, по «ящеру» сплошняком по всем трём каналам идёт «Лебединое озеро» и симфонии, а на улице Чапыгина, у телецентра, Невзоров собрал митинг, намотал проволоки на какие-то палочки, типа баррикады — некоторые поехали смотреть. Хотелось скорее танков. Каждая мигалка воспринималась с восторгом — «Едут!». Быстро стемнело, август. Ночью на месте дуэли А. С. Пушкина, удолбанные, мы бегали по кустам с криками «Вьетнам! Вьетнам!» — кусты были похожи на джунгли. Всем почему-то казалось, что ввели комендантский час, а после пяти папирос в глазах стоял прицел и какие-то датчики. Потом кидали пиявок в костёр, они прикольно распухали и лопались. Мир разделялся на своих и чужих, тогда правда казалось, что на своих и других своих, но по нашим судьбам уже бежала трещина. Шиком было засесть в кустах тихо, в засаде, долго «слушать звуки мира», а потом напугать кого-нибудь. «Counter-Strike» придумали много позже. Дни давно смешались, помню, смотрел пресс-конференцию ГКЧП, «трясущиеся руки Янаева» — никаких эмоций, только заебало «Лебединое озеро», и хотелось новые голубые Levi’s-ы.

Потом по ленинградскому, кажется, каналу смотрел, как стреляют в Белый дом под истерические крики пьяной в три пизды бабушки:

— Почему ПТУ бросил?! Наркоман ёбаный! Когда на работу устроишься?!

— Бабуля, смотри, задавили то ли парня, то ли мента.

Хотелось пулемётной очереди по толпе. В кассетном «Квазаре» орал Einsturzende Neubauten за 83 год. Ходил голосовать в свою школу, из которой меня выгнали после сотен часов пыток на родительских собраниях и педсоветах. В спортзале, где проходили самые длинные и утомительные линейки, расположился участок для голосования. Мне выдали бюллетень, на котором я нарисовал крылатую залупу, кинул в урну и ушёл в смутное будущее девяностых…

Глава 7

Punk Head, или Пионеры OutDoor

Боря Стенич — знаковая фигура со сложной, но прервавшейся кривой на оси моих жизненных координат в период с двенадцати до, наверное, двадцати пяти лет. Мы жили с ним в одном дворе на Чёрной Речке. Сошлись не сразу, да и сошлись ли? Будучи старше на пять лет, он встретился мне, когда я начал интересоваться всевозможной неформальной музыкой, году в 86–87-м, а сдружились мы где-то к 89-му. Со Стеничем тусовалась целая компания, большинство были слегка размажоренными панками и нью-вейверами — Аркаша, Градыч, Слава Красавчик, Сила… Девчонок почти не было, зато было огромное количество анаши. Собственно, Стенич и Сила меня и накурили в первый раз.

Стенич малолетнему мне представлялся крутым чуваком, у него были знакомые по городу, он ходил в рок-клуб и «Сайгон», откуда меня стабильно выгоняли, у него была коллекция панк-музыки на бобинах — «они дают хороший звук», и ещё Стенич употреблял настоящие наркотики, в том числе внутривенно.

В то время, накурившись, мы часто сидели целыми днями на скамейках и оттачивали своё остроумие на стебалове знакомых, которые присутствовали и не присутствовали. Особенно забавной мишенью был Сила. Он был единственный в компании металлист, прославился своей зажиточностью и прижимистостью. Например, они со Славой Красавчиком ездили в Гродно, где в советское время была огромная польская барахолка. Сила купил себе там джинсы фирмы «Lois», не путать с Levi’s, и огромное количество нашивок группы Kreator, но ни разу не был в них замечен. Это породило миф о сундуках Силы и даже о мавзолее «Lois», в котором они висят в хрустальном гробу. Зато у него всегда были бабки на хэш и иногда на синьку, чем бесстыдно пользовалась вся честная компания.

Страна разгребала последствия горбачёвской реформы алкогольной промышленности, ночных магазинов не было, а в обычных магазинах алкоголь продавали только часа четыре в день. Поэтому бухло брали обычно на «точке» у местного синяка Толи Телевизора, который запасался им днём и перепродавал вечером немного дороже. Обычно пропивался червонец, который собирался в складчину. Но иногда удавалось раскрутить Силу на один или даже два червонца, это называлось «с лёгкой руки Красавчика»:

— Оба, червонец, оба, другой, оба, голяк. — И Слава цокал языком.

* * *

Году в девяностом мы со Стеничем полюбили, накурившись, ходить по советским магазинам и глумиться над представленными отечественными товарами. Выглядели мы как два панка-обсоса: Стенич — Sid Vicious с помойкой на голове и замочком на шее, а я малолетний new-wave с депешмодовской челочкой и в остроносых лодочках, которые выдавались в прокуратуре как часть униформы. Помню, как-то в обувном, где продавались вещи настолько уебанские, что мы смеялись до слёз и корчились в истерике на полу, к нам подошла молодая продавщица:

— Ребята, не шумите.

— Мы просто хотели посмотреть вот эти тапочки, — говорит Стенич, показывая пальцем на синие тапочки для бабок с нелепой цветочной аппликацией, и прыскает от смеха. В этот момент из его носа вылетает длиннющая зелёная сопля, которая зависает в воздухе в немой сцене на уровне его груди, как мячик «yo-yo». Продавщица испытывает рвотный спазм, Стенич, когда понимает, что произошло, молниеносно втягивает соплю обратно в ноздрю, как раскидайчик на резиночке, начинает довольно улыбаться, и мы торжественно удаляемся.

* * *

В парке Челюскинцев, ныне Удельном парке, есть место, где по выходным собираются пенсионеры. На асфальтированном плацу, окружённом скамейками, бодрые дедульки играют на гармошках, а бабки поют хором и танцуют в кружок. Тут же завсегдатаи клуба шахматистов-доминошников под открытым небом, обычно собирающиеся в самодельном ансамбле беседок и скамеечек. Сборище в праздничные дни насчитывает до тысячи человек разряженных в пух и прах пенсионеров — невероятный паноптикум образов, социальный срез, боль, слёзы, отчаяние и несгибаемый оптимизм советского народа тянули нас туда.

Выкуривая на подступах к площадке по жирному косяку, мы устраивались в гуще событий и с изощрённым цинизмом обсуждали и комментировали происходящее, внешне демонстрируя полную дружелюбность, несмотря на чуждый внешний вид, и тихонечко хихикая в кулачок, чтобы не оскорблять и не угнетать присутствующих.

Основную массу пенсионеров составляли приличные старушки и домашние ухоженные старички, ну, слегка подгулявшие по старой памяти. Но тут и там эту благопристойную, патриархальную среду павлиньими красками прожигали угнетённые, травмированные старостью сексуальность и алкоголизм. Цветовые перегибы, избыточная косметика, наложенная подобно клоунской маске на дряблую обвисшую кожу, ролевое, надрывное, нарочитое и даже скотское поведение. Вот дед нарядился в костюм, который, видимо, купил году в шестьдесят пятом, его отлично сохранившийся на нейлоне горчичный цвет чем-то даже напоминает об эпохе «оттепели». Но дед усох, и костюм висит на нём нелепо ярким пятном, жёлтая рубаха идёт к жёлтому цвету лица, и он, подпитый, гордо расхаживает по дэнсингу.

— Интенсивно-горчичный Желток, — даёт ему прозвище Стенич, вытирая слезящиеся от смеха глаза.

Но внимание уже привлекает мадам лет под шестьдесят, коротенькое красное шёлковое платьице-ночнушка, отделанное чёрным кружевом, чёрные колготки в сеточку, тушь комками на ресницах, алая помада и фиолетовая краска для волос, «скрывающая седину». Забываясь, она кружится в танце, нарочито задирая юбку и бросая роковые взгляды на наиболее восторженных — ровно пьяных — мужчин, а после танца увлекается в неведомую даль невесть откуда появившимся хачиком лет сорока пяти…

В отражениях наших стеклянных глаз разворачивается ристалище трёх баянистов, подкреплённое хорами бабок по двадцать-тридцать человек с каждой стороны — кто кого переиграет и перепоёт. На асфальтированной танцплощадке под открытым небом они встали друг напротив друга и поют военные песни — «Синий платочек» и «Ой, мамочка», «Ладога, родная Ладога…». К ним непрерывно присоединяются новые и новые участники, количество поющих быстро переваливает за сотню и продолжает расти за счёт дальних рядов. Поющие удачно располагаются напротив нас, сидящих на двухместных качелях в самой гуще событий. По правую руку стенкой стояла одна команда, по левую — другая, посередине напротив нас — третья, а по самому центру — наиболее разошедшиеся бабки, срывая платки и тряся седыми гривами в экстатическом трансе, отплясывали и кружились в нелепых выкрутасах.

Действо всё больше походило на бьющуюся в ритмическом экстазе африканскую деревню в размалёванных масках из передач Юрия Сенкевича, только с эффектом наложения на передачу «Играй гармонь!». Бабки хлопали в ладоши и выдавали голосом и жестикуляцией сольные и групповые вопли, вздохи и прочие внезапные импровизации. Гул нарастал, и постепенно, с вступлением новых и новых баянистов, гитариста, пары балалаечников со своими темами, действо превратилось в окончательную какофонию и начало распадаться, утопая в гуле долгих, продолжительных аплодисментов, переходящих в овацию… Это произвело какое-то кипение в рядах поющих, и, казалось бы, сейчас рухнет единение сердец; но вдруг по толпе пробежала искра, из глубин, подобно лучу путеводной звезды, подобно лунной дорожке в едва схлынувшей какофонии, послышалось: «Вставай проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущённый и в смертный бой вести готов», и всё больше голосов начало вставать в строй. Танцующие остановились, и, как набирающая силу в половодье реке, песня впитывала в себя окружающий шум, минута-две, и все, кроме нас со Стеничем, стоя пели «Интернационал» под сводный оркестр баянистов, аккордеонистов, гармонистов, гитаристов и балалаечников под дирижёрством неистово размахивающего руками и пританцовывающего Желтка. Некоторые старики плакали, те, кто сидел на скамейках, встали и пели, только мы со Стеничем, укуренные, корчились в смехоподобных судорогах.

Уже ближе к концу песни одна, а потом другая бабка, больше похожие на детей, чем на участниц войны, увидев, что мы сидим, начали ворчать. К ним присоединился дед, который сидел рядом с нами и меланхолично потягивал пол-литру, но таки встал и, качаясь, опираясь на палку, что-то шамкал, в такт бросая на нас пламенные взгляды потомственного комсомольца. Наши вялые посылы на разгорячённых патриотической советской песней пенсионеров не действовали. Было, конечно, немного неудобно, как будто мы застали их за чем-то неприличным и засмеялись, «пукнули в церкви». Песню допели, и человек двадцать тут же обратились к нам «научить уму разуму». Вид наш у старичков давно доверия не вызывал: серёжки в ушах, выстриженные кое-как волосы; и понеслось…

— Вы кто такие? Чего вы тут сидите? Не мешайте веселиться людям!!

Решили, пока не подтянулись задние ряды и гармонисты, оперативно валить, не отбиваться же от набуханных пенсионеров, пламенных борцов за дело обосравшейся Коммунистической партии. Ко мне подбежал особо ретивый дед, попытался схватить за серьгу и дёрнуть, не получилось. Пришлось ударить его ногой в область яичек, пробил, чувствую, хорошо, всё, видимо, «работает», так как агрессор осел на траву. Мгновенно из геронтомассы начинают выделяться мужички помоложе и бегут в нашу сторону, будут бить. Мы переглядываемся, включаем реактивные сопла и исчезаем в кустах…

* * *

Не менее любимым местом прогулок нашего дуэта стала территория находящейся неподалёку Ленинградской психиатрической больницы имени Скворцова-Степанова, в простонародье более известной как «Скворцы», «Степашка», «Скворечник». Она находится на Удельной, напротив барахолки, за забором. Корпуса больницы представляют собой ансамбль особняков, построенных в начале века в стиле северного модерна. Этот комплекс, который является архитектурной жемчужиной эпохи расцвета нордического ар-деко в Петербурге, у новых хозяев серьёзно потерял в эффектности внешнего убранства и лоске, но приобрёл за счёт своей воздушно-печальной общедоступности неотразимую, трагическую и мистическую глубину «Дома Скорби».

Признаться, я и один иногда перелезаю в известных местах разрушенный забор или проскакиваю через проходную, когда бываю там с оказией, обычно на барахолке. Шумная перенасыщенная людьми толкотня сменяется прохладой безлюдного, запущенного, скрытого от глаз парка и покоем смиренного ума.

* * *

Стенич, «отлежавший» уже не раз, был хорошо знаком с распорядками и нравами заведения и, на правах аборигена, мог предсказывать удивительные вещи. Такие, как появление кавалькады пациентов в застиранных пижамах, волокущих поддоны с нарезанным хлебом и катящих на тележках гигантские, парящие, эмалированные кастрюли из столовой, вкрапление эстетики концлагеря во вполне готичный пейзаж.

— Эй, что сегодня на обед? Никак макароны по-флотски?

— Макароны.

— Любите макароны?

— Любим.

— А компот будет?

— Будет.

— Из сухофруктов?

— Из сухофруктов.

— Любите компот?

— Любим.

— Из сухофруктов пиздатый компот, лучше, чем кисель, правда?

— Пра-а-авда, — признают в нём своего заулыбавшиеся психи.

— А вы стихи знаете?

— Я знаю, — вызывается дядька лет пятидесяти с очками на бельевой резинке.

— Расскажи.

— Ищ хабэ рыба революцион, революцион, революцион…

— Молодец, вот тебе сигарета, идите дальше…

* * *

Женское отделение, корпус 6. Одноэтажный особнячок, очаровательное, увитое коваными асимметричными лилиями в разных фазах цветения крыльцо и тотально закрашенные белой краской окна с витражами. Когда-то тут снимали Шерлока Холмса, виды старой доброй Англии, сегодня тут курят медсёстры, стоит стул с сиденьем от другого стула, чтобы было помягче, и консервная банка для окурков.

— Здесь тихушницы, пойдём лучше с буйными бабами попиздим, — энергично предлагает Стенич.

По тихим тенистым аллеям приближаемся к трёхэтажному зданию красного кирпича, стоящему в тишине рощи из столетних вязов, заходим с тыла.

— Ээээй, ссуки!!! Где вы там!!? — начинает орать Стенич. — Где там Наташка? Натааашкааа!!!!

— Ты чо, Стенич, какая Наташка? Боря!

— Да им похуй, сейчас всё поймёшь.

И тут из всех зарешеченных окон второго этажа начинают вылезать отёчные хари и руки обитательниц буйного отделения.

— ЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!!!!!!!!

— ЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ Наташка!!!!!

— Меня выеби!!!! Меня!!!!!!!

— Она пиздит! Я Наташка! Меня! Меня еби!!!

— Что хочешь делай!!!

— В жопу дам, в жопу, иди сюда!!!

— Идите нахуй, вы старые и страшные, хуй вам! Если, серьёзно, молодые есть, то позовите?!! — подзадоривает Стенич.

— Я молодая! Сколько ты любишь?

— Я молодая!

— Я молодая!! Покажи хуй!

— Покажи хуй! Покажи хуй! Покажи хуй! — Начинает скандировать десяток срывающихся голосов, обладательницы которых прижимают свои возбуждённые лица к зарешеченным форточкам и просовывают в них свои пальцы к нашим молодым мужским телам, стоящим в десятке метров от обезумевших, похотливых рук.

— Большинство «буйных» каждый день дрочит по несколько часов, — меланхолично отмечает Стенич, — «тихие» — только ночью и в тихий час, а «буйные» — напролёт целыми днями, и многие любят прилюдно. Они там по несколько месяцев сидят, некоторые и по несколько лет, мужиков вообще почти не видят, а ебаться постоянно хотят. Их за это даже наказывают иногда, когда они от дрочки жрать перестают или не слушаются, колют всякой хуйнёй, но это редко помогает, — говорит под нестерпимый бабский гвалт купающийся в женском внимании Боря.

— Ну ладно! — и он достаёт хуй и начинает ссать в их сторону и петь на ломаном английском наизусть «My Way», имея в виду, естественно, Сида Вишеза в известном клипе, а не Фрэнка Синатру:

And now, the end is near;

And so I face the final curtain.

My friend, I’ll say it clear,

I’ll state my case, of which I’m certain.

I’ve lived a life that’s full.

I’ve traveled each and ev’ry highway;

But more, much more than this,

I did it my way.

В решетки начинают биться и стучать с такой силой, что в отделении начинается переполох:

— Ай, какой хороший. Давай-давай, малыш!

Хохочущий Стенич, заправляя член в штаны, уже преодолевает заросли крапивы — появились санитары, некоторые из них его знают.

* * *

Стенич как-то раз оказался в Парголово на Северном кладбище, ездил с родителями к дедушке на могилку и видел, что на одной из могил, неподалёку от дедушкиной, кто-то посадил мак. Мак обильно разросся на солнышке, и Стенича, который его собрал на бинтик и сварил себе «чёрное», озарило. Ведь могилы это почти грядки, за ними часто никто не следит, да если и следит, не все будут против того, чтобы на могилке вырос мак. В конце концов, мак это даже весьма символично, типа «Спи спокойно, милый друг, и пусть бог Морфей сделает твой сон сладким».

По весне мы со Стеничем купили на Торжковском рынке семечек мака. Выбирали непременно дикий и ни в коем случае не «декоративный» в котором «ничего нет», предварительно сверились с энциклопедией в библиотеке прямо напротив рынка, в которую оба ходили в детстве. Стенич ждал весны, потирая кулачки и суча ножками. Выбирали дикие сорта белого, синего и бледно-розового цветов, так как они были гарантированно опиеёмкими. Отслеживая Торжковский рынок, мы выяснили, что в наличии имелось много розовых семечек, немного белых — дальневосточных, и совсем чуть-чуть голубых. Голубые меня особенно привлекали, так как я хотел сделать ширку именно из голубых маков, наслушавшись песни «Голубые маки» в исполнении «Гражданской обороны». Стоили они сущие копейки, поэтому мы купили килограмм розовых, 200 граммов синих я забрал все, что были, и килограмм белых.

С этим стратегическим запасом мы приехали на Северное кладбище в Парголово со специальными совочками-трезубцами и обработали несколько сотен могил за вечер. Задача была простая, мак, как мы узнали из энциклопедий, культура неприхотливая, глубоко его сажать не надо, несколько раз шкрябнул, семечки рассыпал, и готово. Стенич бок о бок нашпиговывал могилки неподалёку, но попросил не трогать участок, на котором похоронен дедушка. Засеяли и стали ждать середины июля, когда начинается дербан.

На юге мак вырастает гораздо крупнее, чем на севере, но наш, хоть и чахленький сам по себе, имеет тот же ряд свойств, если они из него не выбиты селекционерами, как, например, из декоративного мака, который год назад собрал на могиле дедушки Стенич. Поскольку нормальный мак мал, его головки срубают полностью, и их невозможно доить по многу раз, как на юге, но со временем, если само растение не трогать, вырастают новые. Когда наркоманы грабят на мак огородников и дачников, чаще всего приходится вырывать растение с корнем, а тут должна была получиться целая плантация на полтора месяца.

Ездили, конечно, и заранее, и сильно заранее, но когда пришёл срок, нашим глазам предстало ботаническое очарование. Многие могилы были зачищены, на некоторых запущенных пробились сорняки, но на первый день нам хватило одного участка, где мы собирали только белый и голубой мак. Молочко от голубого я собирал на отдельный бинтик и вечером, когда, уставшие от работы на плантации, мы приехали в город, я сварил его отдельно и, проставившись, включил «Только голубые, голубые маки, голубые маки, как твои глаза…», и вспоминал Наташку и колхоз, грядки капусты…

Полтора месяца были проведены на свежем кладбищенском воздухе, как-то само собой прямо там организовались все причиндалы, мы варили на сухом горючем и ставились прямо на лавочках около могил, лето заканчивалось.

* * *

Начался первый глубокий заторч. К счастью, в той хрущёвке, в подвале которой я спал раньше, прогуливая завод, появился Юра Алма-Атинский. У него дома постоянно было несколько кубометров травы, и я был к нему вхож. Траву надо было куда-то девать, и рок-клуб «ТаМtAm» всё чаще давал нам со Стеничем повод для совместных поездок на Васильевский. Я продавал траву в «ТаМtAm»-е по четвергам и пятницам и покупал там же кислоту для всего района, а на районе брал ширево и траву стаканами и килограммами для новых друзей из «ТаМtAm»-а, всё было отлажено. Но обнаружив там городской центр сбыта «кислоты», я случайно растворился в ней на несколько месяцев, что первый раз спасло меня от тотального старчивания на опиатах. У меня было хорошее время, дома всегда лежало под килограмм травы, поэтому в количестве «кислоты» я себе не отказывал, взаимовыгодно обменивая её оптом на траву и даже сбив себе до нуля дозу на ширеве. Стенич же в «ТаМtAm»-е занимался активными возлияниями с панковнёй типа «Короля и Шута», «Хулиганов» и «Золотых Львов», пытался клеить не очень красивых тёлок. Я же больше тянулся к психоделочке, что мне не мешало иногда брить голову и прыгать со скинхедами на концертах «Химеры», «Ножей» и «Дельфинов», «Кинг Конгов», и часто из «ТаМtAm»-а шёл сразу в «Тоннель», тамошние тёлки мне нравились больше.

* * *

Основной мой заработок в 15–18 лет — «возка пассажиров». Это когда у вас есть хороший барыга и доверчивая клиентура. Чтобы купить максимальное количество продукта, лучше всего сложить всех страждущих в один кэш и купить оптом, потом поделив приобретённое не поровну и не на всех, забодяжив и намылив лишнего. Мне всегда везло с барыгами, и несколько раз у меня оседали мультипликационные пачки денег и мешки травы, так что самому торговать стало практически не нужно, только помогать или «возить пассажиров».

Родители уже плотно увлеклись тогда спиртом «Рояль», и единственная тема разговора была в риторическом и пьяном выяснении у меня — когда же я устроюсь на работу? Я уже твердо отвечал: «Никогда». Однако, когда пытался давать родителям денег, заработанных на посреднических операциях, вызывал страшную истерику и обвинения в воровстве и святотатстве. Посему, чтобы никого не травмировать, я решил ничего родителям не говорить и ничем с ними не делиться, меньше знают — крепче спят…

* * *

Однажды на концерте «Ножей» я убрался «кислотой» так, что, кажется, дальше меня был только Тима Земляникин да знакомый скинхед-омоновец, весь уделанный татуировками с орлами и свастиками, барабанщик какой-то фашистской группы. Он сидел в углу и бил палочками по полу, пуская пену изо рта и бессмысленно вращая глазами. Помню отчётливый клип, как из этой кислотной каши выскакивает пьяный в говно Стенич и начинает тянуть меня спасать этого скина, дескать, ему хуёво и надо помочь. Но я, пытаясь сохранять видимость нормального, балансируя на грани такого же передоза, ибо проставил себе более 0,1 «кислоты», что уложило бы и семерых, разжёвывая пластилиновые губы, мычу Боре:

— Всё нормально, отличный концерт! — и вновь растворяюсь в коллективном бессознательном.

Следующий кадр, который всплывает из серо-буро-малинового тумана моей памяти, — это разбегающиеся люди и разъярённый Стенич. Ставший на тот момент вполне упитанным под маминым и больничным присмотром, Боря избивал ногами какого-то парня, да с такой прытью и яростью, что я от него и не ожидал. Заметив меня, он подбегает и, показывая на окровавленное лицо парня с заплывающими глазами, спрашивает:

— Это Ян? Он ведь с Олеськой Струновой встречался?

— Нет! Нет! Я не Ян! — кричит и умоляет парень.

— Яничегонезнапанимаю! — то ли жую, то ли говорю в невминозе я.

— Если ты Ян, то у тебя должна быть татуировка с тигром на руке! Показывай! — требует Стенич.

Парень показывает руку, там ничего нет.

— Другую! — Парень показывает другую руку, и там действительно голова тигра.

— Ах ты, ссука! — вскипает с новой досадой было растерявшийся Стенич и бьёт парню, стоящему на карачках, в лицо ногой в совдеповском тяжёлом рабочем ботинке, в который Стенич для верности всегда вкручивал винты.

В моём обкислоченном мозгу этот момент мгновенно запечатлевается серией стоп-кадров, нога Стенича, лицо Яна, и я вновь растворяюсь в бессознательном.

Действительно, это Ян, вспоминаю я, был такой пацанчик. Тусовался с соседкой моей Олесей, симпатичной, но сторчавшейся вместе с ним тёлочкой. Был он мажором-марамоем, мама у него была хоть и обеспеченная, но как-то рано умерла и оставила ему хату, которую они как раз вместе с Олесей и проторчали. Я с ними не заморачивался, Ян бадяжил кайф, при малейшей возможности вливал в ширево чай и тому подобное, клептомания и наркомания в одном флаконе.

Так вот, Олеся когда-то крутила со Стеничем, и даже с Димой Беккером, какие-то малопонятные шашни. Всплеск агрессии к окончательно опустившемуся Яну, видимо, как-то компенсировал Стеничу обиды, нанесённые смазливой малолеткой.

* * *

Стенича, несмотря на возраст, иногда жёстко ебали родители. Заставляли работать на разных работах, в основном грузчиком или сторожем, так как он был на учёте в «психдиспансере». Они очень беспокоились за Стенича и, как только находили у него косяк или баян, сразу сдавали в дурку. Некоторые его работы я даже запомнил. Началось у него тоже с учёбы в моём родном ПТУ-24, но, поскольку Стенич учился с восьмого класса, у него была более престижная, чем у меня, специальность — оператор станков с ЧПУ, не то что мой токарь-револьверщик на станках 1906 года. Когда мы с ним сошлись, он побывал в дурке не один раз, не два и не четыре, хотя всегда говорил, что сам лёг, чтобы армию «откосить».

Потом, после школы, путяги и дурки, он работал в каком то НИИ на Шверника, таскал там высокоточное оборудование и долбил в каморке на чердаке хэш с чуваком из рок-группы «Скорая помощь». Но мама нашла в его куртке очередной шприц, и после пары месяцев дурки он устроился в продуктовый магазин на Чёрной Речке. Помню, как-то принёс ему травы, сели курнуть, Стенич в мокрой насквозь майке, источая градины пота, присел всосать косяк в перерыве на обед. Боря за один рабочий день вдвоём с дядькой напарником разгружал по десять машин с разным хавчиком. И за те пять минут, что он курил, пришли три машины и встали в очередь на разгрузку. Боря прихуел и, оставив мне пятку добивать, снова побежал работать. С зарплаты снова заторч на беленьком, и снова дурка.

К сожалению, отлежав раз семь из-за того, что родители находили у него траву и шприцы, Стенич уверовал, что наркотики — это зло, и решил закодироваться от них, противных. Что с родительской помощью тут же и проделал в появившейся новомодной клинике на Богатырском проспекте. Он действительно подвязал со всеми наркотиками, подвергшись внушению и внутривенно получив инъекцию химического раствора. Раствора, который оседает на внутренних органах и, если в организм попадает наркотик, вступает с ним в химическую реакцию и вырабатывает яд, убивающий незадачливого реципиента, если срочно не ввести антидот. От бухла, впрочем, Стенич не закодировался, а зря.

* * *

Устроился он как-то, среди прочего, работать в контору, которая делает могильные памятники из бетона. Крайне успешное предприятие в середине девяностых, одна из немногих отраслей промышленности, которая процветала и традиционно высоко оплачивалась. Стенич начал зарабатывать нормальные бабки и пьянствовать с тамошними мужиками, видимо, душа всё-таки тянулась к наркотикам, так что пить он стал значительно больше прежнего, иногда экзотические напитки. Пару раз, когда у него было хорошее настроение, он приглашал меня в гости и угощал разными редкими сортами пива и чая. Слушали английский панк и обсуждали новинки оккультной литературы, в основном западных и кабалистических направлений, Стенич всегда тяготел именно к ним, а не к Востоку, йогу и вовсе считал педерастией. Разбирали коллекции минералов и кактусов, которые я ему периодически пополнял, но иногда Боря начал проявлять приступы странной параноидальной агрессии.

Несколько раз он без объяснения причин захлопнул передо мной дверь. А однажды, когда мы трезвые гуляли в Удельном парке, он закричал, что я его гипнотизирую, и неожиданно накинулся на меня, схватил за горло и начал душить. Я автоматически — коленом по яйцам и отбежал, он кричал мне, что я подонок и чёрный маг, кидал в меня камни с железнодорожной насыпи, а я ему кричал, что «Зенит — чемпион».

А потом они зашли с Вовой Вирусом, и мы договорились не общаться, я переехал жить на Васильевский остров. Начиналась «Золотая осень — девяносто восемь», о результатах коей я узнал с некоторым опозданием, настоящее «время „Ч“» для большинства моих тогдашних знакомых.

* * *

Меня тогда жизнь так стеганула, что я даже попытался устроиться на работу. В газете было написано «курьер».

«Ну чо, буду в плеере кататься, слушать DM и JD, документы развозить. Как в фильме „Курьер“», — подумал я.

Подозревал, конечно, что на самом деле «торговый агент», но пришёл зачем-то на собеседование. Ответил на тест и нарисовал дерево, меня приняли. Нас с инструктором отправили к метро «Пионерская» с первым делом. На протяжении дороги несколько раз я уточнял, не торговать ли какой-нибудь хернёй мне понадобится? Он утверждал, что нет. Но на «Пионерской» достал какие-то мыльницы, духи и всучил мне для того, чтобы я продавал их людям у метро! Я аж заржал.

— Я ж тя спрашивал?! Что за хуйня? — почти закричал я, роняя его мыльницы на землю. — Подбери и иди сам продавай, лошара! А я посмотрю… — брезгливо пододвигая их к нему ногой, добавил я.

И он пошёл, и второй инструктируемый с ним. Гдето они сейчас?

* * *

Стенич гулял однажды со своей постоянно кидавшейся на людей немецкой овчаркой вдоль железной дороги, рядом с Приморской плодово-овощной базой, неподалёку от своего дома, и встретил там Силу с Гришей. Ребята шли пить замечательный сорокаградусный винный напиток «Одлу», его у них имелось три пол-литровые бутылки.

— Айда с нами! Каждому по бутылке! — задорно предложили ребята.

Стенича долго уговаривать не пришлось, он отвёл собаку и отправился к Грише в гости, прихватив с собой еще пару таких бутылок.

Гриша был высок, узловат и немного колченог, но занимался казачьим боем и самбо, предпочитая отечественные рукопашные стили восточным. Я бывал у него дома несколько раз. Раньше в его комнате стоял разобранный мотоцикл и раздолбанный диван, на котором он ебал малолетнюю Мариночку, у них был многолетний роман. Теперь мотоцикла не было, на окне стояли десятки комнатных растений, а вдоль всей стены на длинных, специально сколоченных полках стояла огромная коллекция будильников, наверное около ста штук. Все будильники работали, из-за чего в комнате от одновременного тиканья можно было, перемещаясь по ритмам, услышать почти любую музыкальную композицию.

После того как были осушены первые четыре бутылки, в процессе распития последней, они решили дать кому-нибудь пиздюлей. Гриша, крепкий парень, любил подраться по пьяной лавочке и мог всыпать многим, и выпито было не мало, а у Стенича как раз был отличный кандидат на избиение. Стенич давно окучивал какую-то тёлку из Гришиного дома, но всё упёрлось то ли в её мужа, то ли в отца, то ли брата. Решили зайти к ним домой, разобраться, в чём там дело и почему она не дает Стеничу. Однако в процессе сборов Григорий не почувствовал себя в силах идти и, чтобы не отказывать себе в удовольствии подраться, решил дать пиздюлей Стеничу прямо на месте, у себя дома. Надо отметить, что за несколько лет до описываемых событий отношения между Гришей и Стеничем & Co были весьма напряжённые. Гришу несколько раз били до этого, когда тот, пьяный, начинал вдруг залупаться. Ему это периодически вспоминалось и он периодически пытался взять реванш за былые обиды. Судя по всему, тогда эти воспоминания на него накатили в очередной раз.

* * *

Гришин дом окнами выходит на место дуэли А. С. Пушкина, это место, видимо, провоцирует некие энергийные вихри в округе. Заняв позицию в прихожей у железной двери, Гриша предусмотрительно закрыл её на замок, который изнутри открывается только ключом. Сила, пьяный, клевал носом в комнате, а у Стенича, видимо, случился острый приступ клаустрофобии. Сила потом трясущимися губами рассказывал:

— Они что-то ругались в прихожей, кажется, Гриша ёбнул Стеничу. И Стенич пошёл на кухню и взял ножик, которым мы резали колбасу, большой такой, охотничий, и начал бить им Гришу в живот. Долго бил, много раз. Кажется, насчитали двадцать восемь ножевых, большинство смертельные. Потом зашёл в комнату, сел на диван рядом, допил остатки «Одлу» и сказал, чтобы я вызвал ментовку.

— Сил, а ты-то не испугался, что он и тебя ебанёт? Вроде как ты свидетель, — спросил я.

— А ты как думаешь!? Конечно, он весь в кровище и пьяный, в коридоре Гриша в луже своей крови как промокашка лежит. Я позвонил в ментовку и сказать ничего не могу, он взял трубку и сказал, что человека убил. Потом повесил трубку, встал, подбежал к Грише, ключи у него достал и давай его трупак пинать ногами и орать:

— Смотри, мудак, что я из-за тебя наделал!

* * *

Приехали менты, Стенича забрали в ИВС на Савушкина, Силу в отдел, отпустили только вечером следующего дня, ждали, пока ребята проспятся и дадут показания. Стенич отпираться не стал, рассказал как всё было, Сила подтвердил и пошёл домой. Стенич поехал в «Кресты» на годик, а потом на Арсенальную на психиатрическую экспертизу, в специализированную для зэков дурку и увлекался там кактусизмом.

В отличие от большинства тамошних обитателей Стенич Гришу не ел и не ебал в мёртвом виде, не расчленял даже, да и убийство-то было всего одно, через года три-четыре пошёл на смягчение режима и переехал в другую специализированную психиатрическую больницу на набережной реки Пряжки. Ещё год, и снова смягчение режима, перевод в родные «Скворцы», считай домой, ещё полгода хорошего поведения, и — «Гуляй, Вася!».

* * *

Зашёл к нему на свидание после барахолки, выглядит нормально, почти как и был при последней встрече, только седой.

— Как же так получилось?!

— Чувак сам напросился, нехуй провоцировать было.

— Ясно.

— Ты у меня книжку брал, по истории тайных обществ, к тебе Сила зайдёт, отдай ему. Всё, я пошёл, мне некогда.

Действительно, брал пять лет назад, нашёл и вернул. С тех пор больше не общались.

Глава 8

Кадило

Дима Беккер, голубоглазый юноша брюнет, с выраженным еврейским носом, коричневыми разводами на зубах, громким голосом и походкой Буратино. Впрочем, я не уверен, как правильно пишется его фамилия, кажется, то ли Беккер, то ли Бейкер, примем оба варианта. По ряду причин Дима в моей памяти неожиданным образом ассоциируется со множеством запахов, в основном, отвратительного характера.

Познакомились мы у входа в наш районный кинотеатр «Максим», году в 89-м. В кинотеатре в тот день давали «Кинг Конг жив!». Народу было на нём немерено — Америка, Hollywood, «запретный плод». Совок пёрся с этого по полной. Мы с Бекой были вообще-то знакомы, но как-то заочно, а тут объединились общей проблемой, «впиской», как стали говорить позже. Ему было тогда семнадцать, что ли, лет, супротив моих четырнадцати. Билетов не было аксиоматически, денег тоже, но было испепеляющее, неудержимое и необузданное желание попасть внутрь.

Типовые кинотеатры, как наш «Максим», который некогда был первый и экспериментальный, строились по всей стране, знаете, такие комоды со стеклянным выносом вперёд. Отрыжка конструктивизма в постмодерн. Схемы «прохода» в них тоже были типовые: пройти по билету одному и открыть засов на двери выхода для остальных, залезть с тыла в окно или уболтать бабок билетёрш, сделав бровки домиком. Но на «Кинг Конге» был такой переаншлаг по всей стране, что власти стреманулись массовых беспорядков и выделили наряды ментов для охраны кинотеатров, это сильно усложняло дело проникновения внутрь.

Беккер перед каждым сеансом заправлялся самодельной брагой. Варил он её дома и выдерживал в подвале в украденном алюминиевом бидоне. После десятки поварёшек в нём появлялось нечто похожее на опьянение, Дима как будто веселел, его начинало тянуть на приключения и подвиги. Несколько раз он был оторван добровольными дружинниками от окон второго и третьего этажей кинотеатра, в которые пытался влезть. Потом он пытался пробиться через бабок, как через блокпост, укреплённый ментами:

— У меня там мама! Билеты у неё! Ну пустите, ну пустите, пожааалуйста, ну пустииииите! — Не вышло.

Потом пытался ломать дверь выхода, но она огромная, на гигантском засове внутри, опять не вышло. Дима взбесился и, после того как его вышвырнули очередной раз из парадного входа, остервенел и пошёл на принцип. Зря они его довели, в невминозе Дима был страшен. Его молнией осенило гениальное в своей простоте и безумии решение. Он разбежался метров с пятнадцати и, аки муха туалетная, уебался со всей дури в огромное лицевое витринное стекло кинотеатра. Пробив первый слой стекла, Дима уже в падении уебался на остаточной инерции во второй такой же, установленный сантиметров через пятьдесят, по ГОСТу. Пробив и его, под грохот бьющихся осколков, он, весь в кровище, кубарем ввалился в импровизированный ботанический сад фойе кинотеатра, сразу опрокинув несколько керамических композиций с кактусами, пальмами и тропическими папоротниками. Стекло огромное, размером три на пять метров и с палец толщиной, рухнуло вниз десятком гильотин, многие из которых могли бы отрубить Диме голову или, при удачном раскладе, показать нам всего Диму или какую-то его часть в разрезе. Наверное, к счастью, отрубило Диме только круглый кусок скулы на лице, который упал на пол ботанического сада и который Дима мгновенно поднял и без комплексов приклеил на место.

Под массовый общественный ахуй переаншлага внутри фойе и стоящей на улице толпы безбилетников, обливаясь кровью из скулы и порезанных рук, раздвигая тропические кактусы, субтропические пальмы и зевак, оставляя за собой русскую зиму, холод и разрушения, упитый самодельной брагой, Дима рвался, как тот Кинг Конг, в зрительный зал. Его попытку, естественно, тут же пресекли менты, приехала скорая, и Дима под конвоем был отправлен в травмпункт, я в шоке ретировался. Кинг Конгов на сегодня было достаточно.

* * *

На следующий день, тем не менее, я снова оказался там, снова толпа народу, разбитое стекло пока не заменили, и окно заколочено фанерой. А рядом с ним, в бинтах и со сложной композицией из пластырей на лице, стоит Дима!

— Привет!

— Привет! А я из больницы съебал! Всё нормально, скулу прилепили на место. Весело было, — смеётся. — А я сегодня «Конга» уже посмотрел один раз, — улыбается. — Меня теперь все бабки и менты знают и пускают бесплатно. Только надо подойти к самому началу, если хочешь, я и тебя проведу, — дыша знакомым перегаром, сказал вполне довольный жизнью Дима.

— Пошли браги попьём? У нас целый час до начала.

— Пошли.

Признаюсь сразу, более отвратительного говна, чем бейкеровская брага, я не пробовал никогда. Однако, каким-то образом, по молодости и неопытности, борясь с рвотными спазмами, я продегустировал поварёжечку. Наиболее точным определением, которым можно описать этот «напиток», пожалуй, является словосочетание «жидкая блевотина». Именно на блевотину бейкеровская брага была неотличимо похожа и, может быть, даже более похожа, чем блевотина бывает похожа сама на себя. Больше про неё добавить почти нечего, ну, разве что она была густой и отвратительного розоватого цвета, с вкраплениями кусочков свёклы и комков дрожжей. А запах! Пф!

Как потом выяснилось, Беккер брагу готовить, собственно, не умел. В спизженный в магазине около дома шестидесятилитровый алюминиевый бидон он перемолол в мясорубке несколько килограммов свёклы, как-то проварил и высыпал в полученный раствор весь запас семейного сахара, который был тогда дефицитом и продавался по талонам. Полученный раствор он поставил в подвале на горячую трубу — бродить типа. И брожение завязалось, но терпежу-то нет, начал снимать сливки уже на второй день. Я отведал, кажется, пятидневной выдержки, бидон к тому моменту уже был наполовину пуст, но наполовину всё-таки ещё полон! Дима строил коммерческие планы по перегонке браги в самогон с последующей реализацией самогона по рыночным ценам местным алкашам. За разговором Беккер бухал поварёшки одну за другой, опустошая бидон с великолепными скоростью и аппетитом.

— Дима, ты же эту брагу выбухаешь раньше, чем из неё будет смысл гнать самогон.

— А когда этот бидон кончится, я новый поставлю, и с ним уже точно всё правильно сделаю, этот пробный. А на остатках этой браги как раз самогонный аппарат настрою.

— Нихуя себе! У тебя и самогонный аппарат есть?

— Ну, у меня есть все трубки и скороварка, надо только спаять всё, но у меня знакомый есть, водопроводчик из нашей жилконторы, он такие самогонные аппараты за пару часов паяет.

— Ясно. А как ты вчера из травматологии-то съебался?

— Да они меня с ментом держали, у дверей, а когда выпустили из кабинета, его не было. Он, кажется, поссать уходил, ну я и свалил. Они родокам звонили уже, я сказал, там не было никого, вот я и ушёл.

— Слушай, а сколько сахара надо на такой бидон?

— У меня у родителей запас есть, я оттуда взял килограммов пять, но они пока не заметили. Вчера как увидели меня, батя сразу орать начал, а потом позвонили из травмы, он начал кружками кидаться, не до сахара им.

* * *

Я, честно говоря, стремался и по улице-то ходить с поддатым перебинтованным Димой, настолько нетипичной была его повязка и поведение. А когда стали подходить к кинотеатру, я, вспомнив вчерашнее, разволновался.

— Это опять я! — приветливо помахав рукой улыбающимся ментам и билетёршам, поздоровался Дима.

— Это со мной, — по-хозяйски указал он на меня.

— Проходи-проходи, только не задерживай, самоубийца, садитесь на пустые места, — промямлили улыбающиеся менты и бабки.

Мест не было, но и на ступеньках балкона мы прекрасно получали свой заряд голливудского синематографа. Кинг Конг рвал и метал, девка в белом платье верещала, а потом убийство Конга на знаменитых Башнях-близнецах с вертолётов — пиу-пиу-пиу! Короче, хеппи-энд, если не считать нетипичного круглого шрама на Димином лице. Я был сильно потрясён общением со столь выпуклым харизматиком, и после этих событий случилась большая пауза в нашем знакомстве.

* * *

Однажды июньским солнечным утром из своего окна я увидел столб чёрного дыма, горело что-то в соседнем дворе на Ланском, где раньше был спортивный магазин. Мгновенно собравшись, через пару минут я уже был там. Воспламенилась трансформаторная будка, и пожарные, по инструкции для тушения объектов под электрическим напряжением, щедро заливали её белоснежной пеной. Собралась свойственная таким мероприятиям толпа зевак, многие дети уже по уши сидели в неожиданном «летнем снегу», весь двор был бел. В толпе я заметил знакомое лицо с овальным шрамом. После приветственных формальностей Дмитрий сразу огорошил меня вопросом:

— Нужна трава? — Трава на тот момент нужна была перманентно и огненно, но хронически не хватало на неё денег, да хули там, денег не было совсем.

— Ну, надо попробовать, посмотреть, — неопределённо ответил я, прощупывая обстановку.

— Пойдём ко мне в гости, попробуем!

Ланское шоссе — квартира хрущёвка-распашонка, в те времена по совместительству с родовым домом Беккеров в ней на цокольном этаже работал советский овощной магазин, и, чтобы попасть в Димину парадную, нужно было пройти по лабиринту пустых бочек из-под солёных огурцов, штабелей ящиков, поддонов или через наваленные кучи некондиционного «товара» — месива гниющей плодово-овощной органики, с копошащимися в ней червями и старухами. Естественно, прямо на всю эту картину выходили три окна Диминой квартиры.

Димина парадная, в которой я потом проводил много времени, ужасала. Вокруг дома как дома, парадные как парадные, и только у Димы постоянно валил пар из подвала, были выбиты почти все окна и вырваны с корнем батареи. Контингент в ней был соответствующий.

Дома тогда никого не было, родители на даче, мы зашли на кухню. В окне видна фура, из которой мясники по дорожке из картонных коробок таскают огромными стальными крюками замороженные свиные, говяжьи, бараньи туши, и тут же на деревянной колоде идёт их разделка, а на скамейке неподалёку уютно бухают алкаши. Прямо на пустом столе Диминой кухни, с падающим на него трогательным солнечным лучиком солнца, стоит гранёный стакан, до краёв наполненный травой, рядом лежит пачка папирос.

Набили, дунули, рассказывает в водевильном стиле, периодически то запевая, то переходя на рэп:

Сижу я дома, вдруг звонок.

В дверном глазке стоят Ванчур и Милок

с огромным термосом,

доставка на дом, сервис.

Спрашивают: «Чо в нём? Это трава или ниочом?»

Чо несёт малолетняя братва?

Смотрю, а в термосе и правда набита трава!

Кароче, забрал у них типа на реализацию.

Можно было обойтись простой приватизацией.

Ну, типа, шёл с тра-вой, менты схватили, за хой.

Пришлось смыть траву в канализацию.

Чуваки, останемся друзьями,

даёшь мир и легализацию!

Я говорю ему:

— Это всё понятно, а остальная-то трава где?

— Да везде тут, — говорит Дима и начинает вытаскивать кульки со стаканами из-за книжных полок, колонок и даже из бюста Ленина, величественно взиравшего на наши дискуссии, выскочили два стакана травы.

Набили и покурили ещё, включили Einsturzende Neubauten — Штуцер, как для удобства называл его Дима, весь вечер слушали «Киа! Киа! Киа!». Беккер стоял с косяком на балконе, где в детстве зелёным написал крупно — «KISS», закрасив пикселями квадратики кафельной плитки. Возвышаясь над кишением двора с анклавами ящиков и бочек, в аутентичной майке с символом Олимпиады-80, он представлял себя Сталиным-Брежневым-Черненко-Громыко-Андроповым-Зайковым-Слюньковым-Косыгиным-Горбачевым и другими товарищами на Мавзолее, принимающим парад. Махал рукой композициям из поддонов и ящиков, марширующим под Neubauten как танки; а потные мясники и грузчики, как заводные гладиаторы, разрубали туши и скармливали демону магазина. Я взял на реализацию три стакана.

Начиналось лето.

* * *

В течение двух месяцев из Диминой квартиры валил дым, начала вещание наша собственная радиостанция. Мало кто знает, но если обычный магнитофон через звуко-усилитель врубить в радио-розетку, можно вести вещание на радиус два-три километра, чего в многонаселённых кварталах вполне достаточно. Наша станция каждый раз называлась по-новому, но каждый раз мы исправно и много матерились и ставили в основном: «Бликсу», Ника Кейва, Sex Pistols, Dead Kennedis, Ramones, Нину Хаген, каких-то трешеров-сатанистов, из русских авторов «Гражданскую оборону», «Автоматических удовлетворителей», «Ноль». Группу «Мираж», которую постоянно пытался впихнуть Дима, я тогда ещё не понимал, только гораздо позже я стал преклоняться перед их творчеством, дошло. Многие слушали нас и звонили «в студию», в смысле Диме, если узнавали его голос, что было нетрудно. Поступали заказы на всё более извращённую музыку, Freedom, Psiho-TV, Front 242, постоянно велась открытая пропаганда наркотиков и асоциального поведения. Станция закрылась из-за Диминой паранойи и мании преследования, как-то раз ему показалось, что менты узнали, что мы ведём наркообзоры и открыто рекламируем продажу травы, которую некуда было девать.

* * *

Я замутил с Сандрой, тёлочкой с Комендани, а Диме досталась Курица. Как-то накурились мы этой «милковской» травы и потерялись в районе спортплощадки на Поле Дураков. Сандра ловко увлекла юного меня ночевать в гости к подружке, а Дима начал потрошить Курицу прямо на теннисном столе.

Утром, когда мы с Сандрой увидели место «происшествия», я понял, какая ужасная проблема женские дни, особенно при отсутствии в СССР индустрии тампаксов и прокладок. Теннисный стол был залит густыми подтёками крови, вокруг в огромном количестве раскидана окровавленная марля и бинты. А если учесть то, что мы увидели всю композицию в момент, когда трое мальчиков китайской процессией проносили над головами вокруг стола длинный кровавый бинт, подцепив его палочками на манер того, как китайцы носят хвосты своих драконов… Наших голубков, естественно, не было.

* * *

Весёлое лето с халявной травой быстро закончилось, и к Диме явился мажор-фетишист Милок. Заматеревший и поднаторевший за лето в фарцовых темах у Петропавловки по замесу значков на жевачки туристам, «вах ту мерики пурукума», он бойко начал требовать бабок, угрожать знакомыми спортсменами и даже попытался «включить счётчик».

Так уж получилось, что я пока прокуривал эту траву, узнал некоторых ребят от Петропавловки и от Эрмитажа. Точнее знал ребят, которые со мной занимались спортом, и их знал тамошний фарцовый пипл, а я их всех несколько раз накурил, и у них же обменял эту траву на Levi’s-ы. Я сразу понял, что стаф прокурили мы с Димой вроде бы как вместе, вместе и отдавать придётся. Но ребята эти наезжать на меня-то не будут, а Диму вот, дурачка, могут подвинуть по полной, он на меня обидится, плакать будет и нервничать. Дима все-таки неопытный кидала, не сориентировался… Вот вроде бы взял у лошбана тему, промотал, и какая разница, на реализацию или так кинул, а нихуя, когда «на реализацию» — пациент запоминает, «на скока» ты его кинул, то есть возникает цифра «сколько ты должен», а когда просто шваркаешь, то это всего лишь пополняет список его общих обид — психология жертвы. И вот, придя как-то к Беке, я застал там Милка, который жутко наезжал на Диму:

— Ты теперь должен с процентами, и если не отдашь через три дня, то будет капать счётчиком три процента в день… — услышал я, пока поднимался по лестнице, речи Серёжи, который продолжил пугать Диму и меня какими-то Васями и Петями. Я знал Васю и Петю, поэтому, скинув его вниз с лестничного пролёта, потоптал немного ногами. «Счётчик» сразу выключился, и Милок ушёл. Петя и Вася бить Диму не стали, но попросили всё отдать, что осталось. Осталось немного, вместе со стаканом брусничного листа еле набиралось три стакана из десяти, на том и порешили.

* * *

Когда приходила питерская осень-зима-весна, в смысле зима, и у Димы приезжали родители, начиналась подвально-подъездная жизнь. В те несколько парадных, которые мы облюбовали, после прихода Димы обычно вызывали милицию, так как он не только был крайне говорлив, но и совершенно не умел разговаривать тихо. Каждый раз, когда приезжали менты или выскакивал какой-нибудь взбешённый сосед с ножом или ружьём, над этим местом проводилось ритуально мщение. Дима всегда был заводилой в таких делах.

Например, в аптеках до сих пор иногда продаётся набор для сероводородных ванн, мало кому известно, что это за дрянь и до чего может додуматься пытливый ум. Если всё содержимое высыпать в литровую банку, то банка начинает булькать и активно выделять пахнущую тухлыми яйцами вонь — газ сероводород. Стоил набор, кажется, 12 копеек. Когда ингредиенты попадали внутрь банки, Дима хватал её и скрывался в глубине подвала, спрятать — чтобы подольше искали. Димины глаза щипало от концентрации газа, и в горле стоял комок блевотины, но он надёжно прятал банку в дальний угол под трубы и с энтузиазмом маскировал её. Всё оформив, мы садились на скамейку у соседнего дома и наслаждались «мщением». Сначала возникала группа желающих зайти у одной из парадных, потом у всех. Появились первые заблёванные и полуобморочные, начинало пованивать и на улице. Потом приезжали пожарные, газовая служба и скорая, приезжали менты и даже люди в чёрной машине, никто не мог понять — что происходит? Во всех подъездах и подвале стоит страшная вонь: думали, что из-под земли пробило то ли канализацию, то ли какой-то вулканический газообразующий процесс. Дима активно тёрся вокруг жильцов, всё расспрашивал — что да как, что случилось, как это так получилось? Предлагал посильную помощь, пытался знакомиться с девушками. Пожарные, прочесав в противогазах вдоль и поперёк весь подвал, нашли-таки банку с выдохшимся через часик-другой раствором. Жертв не было, геологического выхода газа обнаружено не было, впрочем, тусовки в этих парадных обычно прекращались.

* * *

Димону до дозняка вообще-то было похую, чем сдвигать себе башню, но особенно ему полюбился циклодол. К тому же, именно циклодолу он обязан первыми попаданиями в дурдом — школу его жизни, кузницу таланта.

Трудно, глупо и наивно, вспоминая те времена жизни наших героев, обойтись без описания циклодола.

Поехали как-то Беккер с уже знакомым нам Гришей на свалку в Горской. Туда со всего города мусор привозят, в том числе и с заводов, и надо же, так удачно попали — что почти сразу набрели на брак с фармакологической фабрики! Который выглядел как неровно нарезанные и зажёванные упаковочной машиной ленты пластинок Циклодола Великолепного! Наши ребята тут же набили по рюкзаку и паре пакетов и закинулись по двадцаточке. И как они потом рассказывали, с этого момента они почти ничего не помнили, на несколько месяцев ребята ушли в глубокий психиатрический, галлюцинаторный транс. Бывало, что за раз Гриша съедал более 70-ти таблеток, Дима всегда говорил, что ест не больше 50-ти. Чтобы было понятнее, объясню: обычно для многочасового мрачного галлюциноза хватало и пяти таблеток, которыми большинство даже тяжёлых наркоманов брезгует. В какой-то момент они оба потерялись совсем.

Очнулся Дима в дурке под капельницами, и тут же — о чудо! — в соседней палате обнаружился Гриша. Диму отправил папа за то, что Дима постоянно ночью с кем-то разговаривал и кричал. А Гришу сдала мама за то, что тот неотступно ходил за ней и молча смотрел в глаза. С того времени они особенно сдружились. И снова удивительно счастливое совпадение, в какой-то момент, сразу после аминазина, галоперидола и серы, в лечении начал появляться наш старый знакомый циклодол! Не в полюбившихся нашим ребятам дозах, конечно, но они собирали нужные им таблетки с других «дураков», и несколько проведённых вместе месяцев были потрачены друзьями к собственному удовольствию, хотя они, конечно, были гораздо осторожнее. После этих психиатрических мероприятий Гришина мама очень невзлюбила Диму и, когда он приходил к Грише, била его как-то даже сковородкой, а потом специально для Димы у двери стала держать ножку от журнального столика.

* * *

Несмотря на такое сильное влияние на их судьбы циклодола, если быть честным, их дружба с Гришей началась не с циклодола, а с простой мальчишеской любви к технике. Гриша был «рокер», тогда так называли мотоциклистов-хулиганов. Он купил себе разъёбанный мотоцикл «Восход», а Дима носился за ним на приделанном к велику «дэшнике», «как шакал Табаки за Шерханом» — метко подметил Стенич.

Однажды мы с компанией панков, сидя в глубине сквера, на месте, где грохнули Пушкина, услышали странное то ли жужжание, то ли стучание.

— Что это стучит?

— Вроде не машина и не мотоцикл? — Возникло оживление.

И тут из дворов на улицу выскакивает Бейкер на какой-то неведомой мотоблохе.

— Так вот оно что! Это Бейкер! Это Сердце Бейкера стучит, — пошутил Стенич. Неведома зверюшка с колёсами в двадцать сантиметров в диаметре, оранжевым бензобаком и длиннющими рулевыми дугами тут же получила прозвище — Сердце Беккера. Дима был в восторге от доставшейся через тройной обмен магнитофонами, доплатами и книгами техники, и стук его Сердца доносился на протяжении недели изо всех районных дворов и успел сильно подзаебать.

Очередной раз прогуливаясь накуренной панк-компанией почти в том же месте, где был впервые услышан стук Сердца, мы очередной раз уловили знакомое «биение». Дима мчался по направлению к нам, мы его окрикнули, и он, пересекая двойную сплошную, резко метнулся в нашу сторону, и вдруг «BANG-BANG!», по встречке как раз мчались синие «Жигули» и врезались прямо в Диму, сидящего верхом на Сердце. Дима отброшен в кювет, вскакивает, очень много раз подряд повторяет: «Ой блядь, ой блядь»… Однако, на самом деле, у Димы была только немного содрана кожа на локте, и Дима таким образом психологически деморализовывал водителя «жигулей», чтобы оценить ситуацию. Разборки закончились не начавшись, поняв, что он не прав и придётся чинить поцарапанную «Жигу», а мопед, и без того уже еле ездивший, разбит неисправимо, Дима просто… съебал. Сердце Бейкера, разбитое и всеми покинутое, брошенное на произвол судьбы, осталось лежать в кювете. Когда мужик, проматерившись, уехал, из дворов тут же появился Дима. Он плакал и стенал, как восточные женщины по безвременно ушедшему мужу. Осколки Сердца собирали потом в радиусе двухсот метров, позвали Гришу, но мопед не подлежал реконструкции.

* * *

Последним техническим романом Димы была история с автомобилем, о котором он мечтал с детства. Мечтой оказался «ушастый» запорожец, который Дима купил у Серёжи Абрамова — «Абрама», их с Гришей друга рокера, с которым они познакомились, когда Дима ещё не имел Сердца и ездил с Гришей на заднем сидении мотоцикла в голубых вельветовых джинсах по ночам пить кофе в аэропорт «Пулково».

История возникновения «запорожца» такова. Абраму папа купил иномарку, но тот её продал и купил «девятку», лишние бабки проторчал с Димой и Гришей на ширеве; потом продал «девятку» и купил «запорожец», деньги проторчал; потом папа купил Абраму новую тачку, и Абрам обменял «запорожец» Бейкеру на грамм герыча.

Тачка не была зарегистрирована, на ней не было номеров и глушителя, а у Беки не было прав и был билет из дурдома. Громко тарахтя и чихая, Дима, стараясь передвигаться максимально незаметно для милиции, ездил только объезжая оживлённые трассы и взрывая авто-гетто-бластером местные дворы, даже пошли разговоры, что «Сердце Беккера» снова начало биться, чтобы наказать всех насмешников. Но, в основном, тачка стояла в разных местах для того, чтобы биомасса внутри могла при помощи простейшей механики впрыскивать в себя кубические сантиметры опиесодержащей органики и, закатив глаза, просто сидеть и рубиться внутри, периодически студёнисто булькая в процессе обмена денег на порошки.

Когда тачка уже совсем померла и не бегала, а торчащий Дима не мог найти деньги на ремонт, её чудесным образом умудрились угнать из-под Диминых окон. Он, кажется, испытал облегчение, так как продать её всё не решался и окончательно сфокусировался на главном — героине.

* * *

Среди друзей Димы был один замечательной судьбы пацанчик, назывался он Витя Петрович. Восемнадцати лет от роду, Петрович, проходя мимо станции метро «Пионерская», с командой несовершеннолетних гопников — «кирзачи и телага», решили отобрать у пьяного мужика шапку. Накинулись на него, как стая мальчишек-пираний на бразильском пляже, натиск, град ударов, грабёж из всех карманов и в стороны. Мужик, понятно, начал сопротивляться, Витя с друзьями оттеснили его за ларьки — и давай пинать сапогами. Ну, попиздили, взяли шапку и ушли, но потом выяснилось, что мужик помер. А ребята, прогуливая бабки, растрындели о своём подвиге девочке, в гостях у которой тратили добытый кэш.

Начитавшись детективов и наслушавшись рассказов про воровские понятия, они поняли, что повязаны кровью и ненужный свидетель только один, их подруга. Хули делать, в «умном детективе» сказано — «свидетелей надо убирать». Пришли к ней в гости, она их чайком напоила, посидели в шахматы поиграли, а потом Петрович взял шнурок от телевизора, попросил друзей подержать её и задушил. Ребят приняли через три дня, и пошёл Витя паровозом, с бандой малолеток за собой, как «организатор». Сначала по двойному убийству, но потом, после вскрытия мужика, выяснилось, что он умер не от побоев, а от сердечного приступа. Дали десятку, за девочку. Петрович исчез с радаров.

* * *

Однажды Дима внезапно, один, поехал в город Лугу Ленинградской области, погулять. И попал там в поистине бойсовскую историю из серии «Я люблю Америку, Америка любит меня». У него в Луге не было никого, но ему стало интересно, что это за город, никто типа не ездит, а я «на тебе», взял и поехал. Может ограбить кого-то хотел? В электричке он подрался с мужиком из-за того, что хотел вытащить у него из сумки маску для плавания — зачем она ему понадобилась, достопримечательности смотреть? — непонятно. Но по приезду он сразу оказался в привокзальном отделении. Трое суток его держали там в обезьяннике, а после суда, на который никто не явился, Диму отпустили — менты сами посадили его в обратную электричку, отправив домой. Так Дима побывал между делом в Луге.

* * *

У Димы, с детства потреблявшего алкоголь и пробовавшего всё от политуры и плодово-овощных вин до коньяка «Арарат» трёхлетней выдержки, была уникальная способность определять стадии опьянения человека. Стадии делились по очень витиеватому принципу из, кажется, семи состояний: принявши, подвыпивши, выпивши, пьяный, бухой, бухой в хлам и бухой в говно. Он метко и скрупулёзно подмечал стадии опьянения окружающих и всегда следил, чтобы люди применяли терминологию правильно. Чтобы если человек «подвыпивши», не говорили, что он «пьяный», и не путали «в говно» и «в хлам», потому что когда человек «в хлам» — то он ещё в остатке сознания, тогда как человек, который «в гавно» — уже бессознателен и не подаёт признаков жизни. Дима всегда шумно возмущался: «Почему люди этого не понимают, ведь это так очевидно!»

С приходом тяжёлых наркотиков Дима стал постоянно отличаться безумными поступками неприятного характера, связанными с клептоманией кайфа, это начало сильно напрягать. Общение с ним пришлось ограничивать, однако, он постоянно оставался звездой всех районных сплетен. Памятна ситуация, когда Дима и Гриша, пытаясь убить двух зайцев одновременно, ширялись водкой. Хотели нажраться поэкономнее и с ломки сняться, типа нахуя водку пить, если она лучше по вене вставляет. Сначала по кубику внутривенно — нихуя, а потом по двадцаточке и даже по ещё одной — опять нихуя, допили и успокоились.

Но по большому счёту начиналось всё с марцефали, или «белого», и, как неизбежность, с поисков волшебного «Солутана», капель от кашля, «банок» то бишь. Когда его находили, Дима всегда нервничал больше всех, истекая слюнями, постоянно вмешиваясь в процесс приготовления, в мандраже и нахлобучке, он почти всегда разливал какую-то часть драгоценного раствора. Мы-то на «белом» в основном с Веней зависали, но Беккер всегда каким-то чутьём узнавал про наши заседания и либо крушил кайф своим присутствием и дестроем, либо устраивал истерики под окном и у двери. Однажды он пролил раствор на ковёр и пытался вырезать эту часть, проварить и вмазаться полученным в результате этих манипуляций раствором. Терпеть его не было уже никакой возможности.

Мне пришла идея посмотреть на всю эту историю с марцифальной варкой со стороны, не нахлобучиваясь и не подключаясь к всеобщей озабоченности. Варили у алкоголиков в Диминой парадной — за пузырь. Боря Билл принёс несколько банок и приволок ширять целую толпу малолеток, тёлочки-гопницы и несколько мальчиков-заводил — «мыхотимпопробоватьвжизнивсё!». Предполагалось наширяться «белым» и ебать девочек, кои давно не целки и в курсе. Мне стало интересно, что за девушки, и я, прихватив дудку, решил пронаблюдать процесс. Вдруг какая-то понравится, тогда и я присоединюсь, а может, аки принц, спасу её от негодяев — с этим-то проблем не предвиделось. Варил Дима и чисто случайно, хе-хе, влил в готовый раствор чашку воды, и раствор стал очень жидким, ребятам пришлось ширяться десятикубовыми боянами со сменкой.

Ширяться со сменкой — это когда иголку в вене оставляешь, а баяном хап ещё раствора и обратно в иголку вставляешь, в нашем случае — потом хап ещё и ещё, и тогда как будто нормально один раз — спасибо Диме! Я от этого эксперимента сразу отказался, но тёлки мне понравились: кажется, там была Света Лулу, с которой мы курили пару раз траву. Дима на нервяке делал такой экшен, что невозможно было разогнуться от смеха над идиотизмом происходящего. Сделав под ногами по луже тёмной венозной крови, Диме и Боре удалось немного расширить себе зрачки. То ли на приходе, то ли в петушении перед бабами, Дима стянул с себя футболку и начал стирать ею следы своей и Бориной крови с пола, а по сути просто размазывать кровь по полу. «Раствора» было «много», начали ширять мальчика, у Димы и Бори так тряслись руки, что они не могли легко и приятно дефлорировать его вены, просили меня, пробуя отвлечь от скучавших девочек, но я накурился и начал глумиться над всей компанией:

— Нахуй вам это вообще надо? Вылили бы лучше этот запоротый раствор в унитаз!

Но и ребята, и один особо активный парень оказались упорные, с грехом пополам попали ему веняк, и понеслась сменка — пока Дима набирает новый баян, из парня вытекает кровь и падает крупными тёмными каплями на засиженный тараканами пол алкоголической квартиры. Я вспомнил, как с полгода назад я испытал тут глубокий марцефальный приход под струи текущей в кране воды и сигарету «Монте Карло» в мягкой пачке, которая доставалась с особым кайфом и пахла черносливом. У моего восприятия в тот день была очаровательная зернистость, а теперь мне хотелось от этого всего блевать, особенно медицинская вонь с привкусом апельсинов, которая так раньше нравилась, теперь как-то особенно отвратительно выворачивала. Пока ширяли пацанчика, решили догнаться сами, и давай включать второй цикл.

Девочки, когда заглянули в кухню, начали дрожать, мальчики насупились, я подавился смехом на грани блевотины от вони. Дима и Боря, проливая если не литры, то десятки и сотни граммов крови на пол, усиленно вливали в себя десятки и сотни граммов субстанции из большой чашки. Засралась иголка, с руки висят сопли свернувшейся комками крови, кровь затекает в рукав, но двигать рукой нельзя — можно сбить сменку, и тогда придётся искать вену заново… Напряжение и сосредоточенность на лицах, высочайшая концентрация всей композиции в одной точке. Димина футболка промокла полностью и валялась на полу как ветошь. Меня начала пугать отрешённость ребят и то, что кухня стала похожа на место жуткого преступления, если не на декорации фильма ужасов, а с нами куча малолеток. В какой-то момент я подумал, что если бы они вскрыли себе вены, крови было бы меньше.

Моё прощание стало поводом для Светы с подружкой увязаться со мной; пока курили на лестнице, они мне рассказали, что там, наверху, бывший парень одной из них. Оказалось, Лена и Света в меня почти влюбились, они взяли манеру мне звонить по чётным и нечётным. И как-то вдвоём, когда в кои-то веки мои родители уехали к кому-то на дачу, позвонили мне в дверь в два часа ночи, якобы убежали из дома и, вынося мне мозг, прятались и ебались у меня пару дней. Они не читали феминистской литературы, просто были большие подруги и, объясняя, что у них всё должно быть общее, жгуче мастурбировали друг дружку во все дырочки. Пожалуй, именно тогда я многое понял и прочувствовал про женщин такого, чего до этого и представить не мог. Меня это вдохновило.

* * *

Стоит отметить, что с Димой… То есть Дима постоянно проживал у родителей — тихой мамы и иудейского отца. Папа был неоднократно замечен за похищением пакетов с травой и последующим появлением в семье с красными глазами и в явно изменённом состоянии сознания. Отношения между домочадцами и Димой, и без того далёкие от безоблачных, окончательно испортились после истории с «кадилом». Камнем преткновения стало фамильное семейное серебро, которое Димин дед, Абрам Беккер, привёз с собой, когда бежал из коричневеющего Берлина, ещё в тридцатых — такова была семейная легенда, с которой Дима вырос.

Сначала Дима начал продавать книги из семейной библиотеки, которую папа кропотливо составлял застойными десятилетиями, сдавая полученные по почте газеты и журналы в макулатуру и покупая дефицитные книжки по талонам. Железная Димина логика — две книжки — пакет травы, снимала интеллигентские предрассудки. Когда папа обнаружил пропажу первой сотни томов, он закрыл оставшиеся книги в диван на навесной замок, который сам прикрутил к секции для белья, и спал на остатках растерзанной семейной библиотеки как дракон. Дима тогда, правда, научился вынимать стекло в закрытую комнату, и несколько раз раскручивал винты из уключин, на которых висел замок, брал книги и ловко прикручивал винты обратно, вновь и вновь нарушая заветы отца.

С серебром же вышла и вовсе водевильная трагикомедия. Однажды утром Дима зашёл ко мне, по-особому сияя и искря своими голубыми кристально ясными глазами. И молвил:

— Мы едем мутить два стакана дудок! — Волшебным ключиком, который откроет нам тайну клада, станет — «Фамильное Кадило из Чистого Серебра», которое Дима принёс в старушечьей авоське из узорчатой синтетики. «Чистого» повторялось с нажимом.

— Делалось в старину и такое чистое, что на нём даже клейма нету! О как!

Мне-то чего, ну кадило и кадило, хотя при рассмотрении оно, на самом деле, оказалось лампадкой для масляной свечки. Я не понял, откуда у Димы в еврейской семье «фамильное» православное серебро, но серебряное и серебряное — пошли менять. Приходим на ПарХач, общежитие на Пархоменко, к айзерам. Дима, оп-па, навострился, включил еврейскую жилку, так, мол, и так:

— Кадило серебряное за два стакана дудки мешаем.

— Кадыыыло? — недоумённо повторили хачики.

— Ну, это такая хуйня, которой попы на службе размахивают. Вот так, — толмачит Дима, доставая фирменным жестом кадило из авоськи, берёт его за цепочки и начинает махать им, аки пастырь ладаном.

— А, попы?!!! Ха-ха-ха!!! Дай-ко посматрэт, как им махат? — Хачик берёт и куражится с кадилом перед друганами.

— Кадило нэ, нахуй не нужно за два стакан, давай адын стакан, беру как серебряный лом.

— Нет, только два стакана, это фамильная вещь! Мой дед Абрам Бейкер привёз из Берлина в 1937-м.

— А вэт вай-вай-вайна в сыорак пиатом закончылосъ?

— Он еврей, от фашистов бежал, — гордо вскидывая голову, обиженно пробубнил Дима.

— Еслы он еврэй, зачэм ийэму православный кадило, он что, попа ограбыл? Что там ещё? Подстаканник? Ну, один стакан за всё!

— Давай полтора!

— Нет.

И Дима обиделся, национальная и семейная гордость не позволили ему отдать реликвии какому-то азербайджанцу всего за какой-то несчастный один стакан травы.

Поехали на «Фрунзенскую», там, как выяснилось в «Жёлтых страницах», был специализированный магазин, в котором принимали серебро на лом, определяли его состав и могли выяснить старину вещи. Дима датировал «кадило» семнадцатым, ну восемнадцатым веком, и цена в его понимании никак не могла быть ниже двух стаканов травы, «а то и килограмма!».

Однако, после проведённого химического анализа выяснилось, что это не серебро, а латунь, и датируется оно сотней лет максимум. Когда мы его принесли, на нас посмотрели так, что я понял — они вызовут ментов, видимо, подумали, что мы ограбили церковь или бабушку, такой был у нас с Димой вид.

Когда про кадило выяснилось, что хуйня это полная, а не фамильная ценность, и не стоит она ни два, ни даже один стакан травы, Дима поник. Сокрушительно разбивались какие-то идиллические семейные мифы, даже подстаканник с монограммой «А. Б.» тоже оказался не из серебра, а из латуни.

— Ты только никому не говори, что это не серебро!!! — шептал Дима, лихорадочно просчитывая в уме многоходовые алгоритмы… Хотя всё это происходило уже в процессе сверхскоростного возврата в общагу для срочной сдачи азербайджанцам кадила хотя бы за стакан. Но нужного азера не было, больше никому оно не понадобилось, и Дмитрий, расстроенный, волоча за собой авоську, побрёл домой.

Ещё на Ланском его поймал взбешённый папа:

— Ах ты, гад, украл святое!

— Дааа, хуйня это, а не святое, я проверить хотел.

Папа хватает авоську с кадилом и начинает бить ею Беккера, Беккер бредёт домой расстроенный, папа, копошась в авоське, идёт за ним. Я тоже расстроенный, ибо промотался в Димином безумии целый день.

* * *

Когда Дима уже плотняком влез на ширево, была предпринята вторая попытка впарить кадило, подстаканник с монограммой «А. Б.» и заодно «столовое серебро», которое мы не проверяли и которое «точно серебро», а всё это вместе дополнительно проходило под кодирующим названием «Антиквариат». Довольно выгодно он обменял фамильную тряхомудию на аж пять стаканов маковой соломы Лёне Па-Па-Парамонову. Лёня был такой же мажор-фетишист из нижней мальчишеской фарцы, как и Милок, только на пару лет постарше. Лёня фарцевал на Дворцовой иностранцам всякую хуйню типа советских значков на жевачки, шмотки и доллары. У него была дебильная привычка, как только видит знакомого человека в новых вещах, сразу лезть их трогать и прямо на нём смотреть мульки и ярлычки, выяснять, из какой страны вещь и настоящая ли. Беккер с Лёней учились в одном классе и дружили, подозреваю, что даже ебались иногда, уж больно закадычные друзья были.

Лёня поднимался в фарце с самого низа. Сначала за пять рублей купил совершенно убитые Levi’s-ы, потом футболочку с иностранной надписью «Командор», потом познакомился с ребятами постарше и встал у Эрмитажа, жутко заикаясь, клянчить жевачки в обмен на значки:

— Вах ту мерики пурукума! Ченч бабл гам!

Иностранцы тогда в Ленинграде были двух типов: финны и все остальные. Финны были самые жирные кули, но они по экскурсиям не ходили, а приезжали «отпиваться» русской водкой из полусухой Финляндии. Некоторые финские алко-туристы, чтобы не возить много валюты, которую возить было не очень выгодно, привозили шмотки специально с целью их поменять на русские деньги или прямиком на водку и жрать её до автобуса или поезда, которые увезут его, пьяного в дрова и иногда голого до трусов, — настолько велик был спрос на импорт.

Публика у Эрмитажа худо-бедно жевачками накидала начинающему бизнесмену Лёне на новые джинсы и ещё на многое, пока он стоял в обносках за пять рублей, купленных в «любом» состоянии только за то, что они иностранные. За то, что это Levi’s 501! Накопив ещё, Лёня торжественно купил себе нормальные Levi’s, почти не поношенные, точно рубя в ценах и лайбах. Он тщательно удостоверился, что они настоящие, и отдал всего пятьдесят рублей. Большая сумма, но чего не отдашь за хорошую, настоящую вещь?! Историю эволюции его джинс он навязчиво и долго описывал, что, в сочетании с заиканием, делало его невозможным, содрогающимся в конвульсиях собеседником. Возможно, именно из-за странностей в поведении достичь каких-то значительных мест в фарцачьей иерархии Лёне не удалось, и он, послушно следуя моде на самое крутое, тоже начал сливать бабки и жизнь на кайф.

* * *

Надо отдать должное Диме, иногда его махинации удавались неплохо. Например, как-то к нему в дверь позвонил Костя Семёнов и сообщил, что он только что совершил подвиг:

— Привет, я украл у мамы золотые серёжки.

С почётом впустив Костю в дом и проводив его на кухню, Дима, помня негативный опыт, принялся скрупулёзно исследовать принесённые предметы. В наличии имелись золотые серёжки и… Эврика! На них была проба! Ликуя, Дима вооружился лупой для установления её точного номера, но увы, проба неопровержимо указывала на то, что это не золото, а серебро, позолоченное серебро, которое все хотели на хую вертеть, если его не килограмм. Однако энтузиазм по поводу появления Кости не мог пройти даром. Теперь, после истории с кадилом, Дима был вооружён знанием, опытом и коварством, которое распаляла в нем обида за непроданное кадило.

— Впарим! — И Дима начал быстро одеваться.

Пришли на Пархоменко, в Арку. Дима пошёл один. Костя выглядел слишком ребёнком, а мне его надо было отвлечь, пока Бейкер замылит из нечестно нажитого. Его не было минут двадцать…

С Костей на троих поделили стакан, и только потом, когда он ушёл, Дима выкатил второй.

— Предложил за два, азеры и согласились. Посмотрели, вроде проба на серёжках есть, и схавали. А Косте и трети стакана заебись.

* * *

К сожалению, Димина хрупкая психика, загромождённая невероятным организаторским талантом, абсолютно не была готова к тяжёлым наркотикам. Слишком быстро и слишком сразу Дмитрий влез на «чёрное» и явил собой тип наркомана, который, обсадившись, обязательно начинает гундеть, что надо прекращать колоться, и вообще, он уже почти, но ещё чуть-чуть не бросил, но бросит. Я, тоже сильно приторчавший, неоднократно зарекавшись иметь с ним дела, попал-таки в парочку «контрольных» историй.

* * *

Двое ростовских пацанов приехали в Питер посмотреть Эрмитаж, студенты, начинающие то ли бандиты, то ли бизнесмены. Один из них захотел курнуть, и откуда-то узнал про общагу на Пархоменко, где тогда уже было опасно находиться, так как чеченцы начали грабить всех подряд до часов и ботинок. А мы с Димой, скинувшись, пришли купить пакет травы от безнадёги найти его где-то ещё. Травы не было, и мы пересеклись c этими ребятами.

— Есть чё? — спросил тот, что повыше ростом, пока второй задумчиво покуривал душистую сигариллу и смотрел на всё это через солнцезащитные очки.

— Конечно! Сколько надо?

Пацаны помялись и решили купить пять стаканов, отчаянный Дима сразу решил мутнуть:

— Давайте мы вам добьём и заберём по оптовой пару коробков?

— Да не вопрос! — приветливо отфутболил высокий. Второй, явно томясь ненужными ожиданиями, демонстрировал, что он не при делах.

Рядом с общагой есть прекрасная проходная парадная:

— Давайте деньги, пацаны, и ждите здесь. Только никуда не уходите! Мы только поднимемся на третий этаж и сразу же вернёмся… — протараторил Дима. Пацан достал свёрнутый резинкой кэш и сунул мне:

— Считать будешь? Тут ровно.

— Верю, — но все-таки пробежал пальцем по уголку. Дальше по классике — через проходной парадняк и поминай как звали, с другой стороны дома машина или, как в тот раз, бегом. Пацаны остались ждать, бабки были в кармане.

Я бежал и представлял, что я куплю на эту, довольно значительную для меня сумму, рядом с невероятной прытью скакал Дима. Однако счастье оказалось не полным, пока делили бабки среди купюр больше половины оказались фальшивые…

— Вот сволочи ростовские! Что ж ты не проверилто?!! — обрушился на меня Дима, издавая то стоны, то рычание. Но не идти же предъявлять.

* * *

С фальшаками мы, конечно, обломались, и надо было их куда-то сливать — естественно, на Дыбы.

Рынок на Дыбенко был мегацентром по продаже ханки и соломы, идеальное место для слива фальшивых денег. Основная торговля «товаром» шла с шести до восьми часов утра, то есть до начала ментовского рабочего дня. Потом можно было купить только у самих ментов. Они продавали тебе, а потом за углом они же тебя принимали и так могли крутить одну ханку по несколько раз, пока кто-нибудь с ней не сбежит. Но если подъехать к семи утра, всё легко: сунул фейковую купюру или несколько в пачке, в контейнере у барыги темно совсем, не увидит, солому свою хапнул или «фитюли» с ханкой, и ходу.

В тот раз Дима увязался на полную катушку, типа он вместе со мной замутил «ростовскую тему», и ему было доверено везти шприц с «кислым». Уксусный ангидрид — кислота, которую используют для приготовления «ширки». И вот, на палеве и нервяках, прямо в метро Дима пролил весь «кислый» себе в карман, практически в трусы, и начал распространять вокруг себя едкий до слёз запах уксуса и чесаться в области паха. Перед толпами ментов в метро ехать на Дыбы с фальшивыми деньгами и обратно с «ханкой» и воняющим до рези в глазах Димой было нереально. От Димы пришлось съёбывать, так как он от своей халявы никуда отставать, естественно, не собирался. Только пообещав ему кусок его законной ханки, мне удалось от него тогда отвязаться.

* * *

Именно в те годы он прочитал «Джанки» и «Голый завтрак» Уильяма Берроуза. Культовая книга наркоманов заодно стала для Димы школой гомосексуализма, и он поселил к себе полу-корейца Пака. Дениса Пака выгнала из родной коммуналки мама за то, что он повадился каждый день кипятить растворитель на кухне и постоянно забывал там шприцы, ватки и иголки. Как только он поселился у Димы, сразу начал жаловаться на его домогательства и отдельные безумные поступки. Но безумием было поселиться там, хотя милые бранятся — только тешатся. Скоро ребята явили миру фантастический акт, рождённый на свет кровосмешением Диминых идей фикс, фобий и филий. Это был документ, от руки составленный на листе в клеточку с очерченными вручную полями, видимо из оставшихся школьных тетрадей. В нём размашистым почерком было написано:

«Мы, нижепадписавшиеся Дмитрий Беккер и Денис Пак, перед лицом Господа Бога кленемся больше не употреблять героин и другие внутривенные препараты. А если всё же кто то из нас нарушит эту клятву, он должен отсосать у другого хуй. Падписываем эту клятву кровью, да будет так!

Дмитрий, Денис»

Всё это написано было бурой жидкостью, похожей на венозную кровь, местами пропитавшей бумагу насквозь. Дима говорил, что они смешали по три кубика крови с каждого и написали этими чернилами «клятву на крови», было, пожалуй, в Беккере что-то мефистофелевское.

Прошла пара дней без герки, для видимости, и Дима, конечно, наторчался. Думаю, он просто хотел Пака, а ему сосать или у него было не важно. И вот он, обторченный, явился к Паку в ночи в комнату, капая слюной на простыни — сосать. Кровью же подписали! И тут Пак, тоже как оказалось вмазанный, ему сказал, что не хочет, чтобы Дима сосал, сказал, что прощает и что у них взаимозачёт. И спросил, есть ли ещё герыч?

Как же так? Вместе же клялись, кровью же подписал! — и не дал Диме исполнить его священный долг перед их дружбой, на которую Дима, негодник, насрал и искренне-искренне страждет искупить вину покаянием! Поистерил, что, мол, нельзя так клятвы нарушать, и придумал новый план. Предложил Дениске вмазаться тем, что у него осталось, и таки уже нормально потрахаться. И тут Пак взвился весь, возмутился манипуляциям и инсинуациям Беккера, взял и разорвал бумажку с морально дискредитирующим договором. Хрупкий воздушный замок семейной наркоманской братской идилии рухнул.

* * *

Уже глубоко в торче, Дима проснулся как-то утром с огромным флюсом. Зуб болел адски, но хорошая доза опиухи была под рукой, а это именно то, что надо для искоренения любого дискомфорта. Так было и на второе, и на третье утро, а когда ширки было уже мало, ситуация не изменилась — лицо на треть было перекошено в сторону. Важно отметить, что для бесперебойного поступления наркотика в тело и, главное, в мозг наркомана ему необходимо прохождение фазы, которая называется — «мутить», и осуществление которой невозможно, если у тебя ебало перекошено на сторону. «Мутить» — это шустрить, заморачивать деньги и герыч, воровать, «катать пассажиров» к барыгам, отбивать копейки, скидывая по рублям.

Однако Дима боялся стоматологов гораздо больше, чем уколов. На четвёртый день, приняв ударную дозу «успокоительного» и изогнувшись как йог, он начал цепляться плоскогубцами за больной зуб. Попеременно наращивая давление под разными углами, несколько часов он пытался самостоятельно сначала раскачать, а потом, возможно, и удалить причину мутации лица. Но попытки терпели фиаско, зуб сидел как вкопанный, а с ним и флюс. Дима начинал взвинчиваться, мы, трое свидетелей, проявляли вялую заинтересованность — периодически переставали рубиться с закрытыми глазами и давали советы невнятным мычанием.

Дима решил подключить силу ног, весь собрался как тигр перед прыжком, и как дёрнул! В момент наивысшей точки давления плоскогубцы предательски соскочили с зуба, да так, что возьми, да и разорви Диме часть верхней губы и даже щеки на несколько сантиметров. Кровища брызнула фонтаном. Дима метнулся в ванную, но, заливая кровью потрескавшуюся эмаль и кафель, ничуть не думал сдаваться. Железная психика и организм необратимо брали своё.

Достав нитку и иголку, он, хоть и коряво, ничтоже сумняшеся самостоятельно наложил подобие шва. От выделенного адреналина и пережитого катарсиса Дима стал успокаиваться, выпил водки и принял ещё дозу «ширки».

На следующий день опухоль из-за потери крови спала, а лицо Димы украсил ещё один шрам, похожий на развилку молнии, идущей от губы вверх. А так как накладывал швы он самостоятельно, губа срослась чуть-чуть неправильно, о чём напоминал маленький розовый клиторок на краю губы, который Дима впоследствии полюбил обсасывать, играть с ним языком и покусывать.

— Гуйн Плен, — прокомментировал этот шрам Стенич.

* * *

Поскольку Диму часто терроризировали разные злодеи, он выработал несколько забавных защитных механизмов, позволявших ему выживать. Помимо классики — носить деньги и ширку только в трусах, важным принципом был — носить такие шмотки, «чтобы не сняли». Привычка возникла в детстве из восьмидесятых, когда стоимость штанов равнялась месячной зарплате родителей. Но в девяностые эта проблема отпала, можно было носить нормальные вещи, так как такие же можно было купить не только в магазинах, но и в секонд-хенде, ношеные перестали цениться наравне с новыми. Не только фарцовщики в центре, но и обыватели стали одеваться не в русское. Нам, панкам, было легче, а Дима, при всём своём асоциальном поведении, панком вроде как не был.

Привычка — вторая натура, и хотя у него были ещё штаны, я постоянно встречал Диму в одних и тех же джинсах. Он их не выкинул, даже когда они состояли из двух отдельных, не соединённых друг с другом брючин. То есть от спины до пупа не было никакого шва, и только верёвочный поясок — фиговый листок — относительно спасал Диму от позора. Когда на Диму смотрели спереди, он совал руки в карманы и соединял штаны поплотнее на ширинке, а когда на него смотрели сзади — ловко сводил половинки брючин на заднице, возможно, получая сексуальное наслаждение от этого? Помимо этих голубых вельветовых джинсов и советской олимпийки «СПОРТ» у него были туристические ботинки синего цвета (такие продавались во всех обувных и спортивных магазинах на рубеже восьмидесятых-девяностых). Диме не нравился синий цвет, и он запросто зачирикал ботинки шариковой ручкой. Это дало им неповторимый перламутровый, бронзоватый оттенок. А когда чернила слезали, Дима красил их фломастерами, ручками, ваксами, но синий неиспепелимый цвет всегда предательски вылезал вновь и вновь через расчириканную поверхность.

Когда Диме уже было двадцать пять, за пару лет до его смерти, я его спросил, почему он ходит в таком откровенном говне?

— Если купить нормальные шмотки, их всё равно снимут.

* * *

Иногда вечером, когда родители засыпали, мы созванивались по телефону и залезали в ванные, со специально приготовленными бутербродами, чаем, куревом и травой. Начинали, например, с того, сколько стоит квартира, если сдохнут все родители — у нас были одинаковые хрущёвки-трёшки. Водичка из крана текла, и, прихлёбывая чаёк, Дмитрий меня поражал, с лёгкостью покупая на воображаемые, вырученные от эффектных многомиллионных махинаций деньги замки и вертолёты.

Действительно, очень несложно купить ширева на — дцать тысяч баксов, перепродать, купить ещё, и так сто раз, причём, это уже получается целый картель, ну картель так картель! А Дима должен только на вертолёте летать, да на яхте ездить, присматривать и деньги считать.

Однако долго ли, коротко ли, терпели родители Диму лет до двадцати пяти и решили, что лучше поменяют они квартиру, и пиздуй-ка, Дима, в коммуналку на Чернышевскую. Мы уже тогда практически не общались. Оторвали Диму от корней, от зелёных двориков, от хрущёвских кварталов, выкинули прямо на раскалённый асфальт Кирочной, заключили в душный каменный мешок, а сами уехали в двушку на Светлановской площади.

Разумеется, Дима постоянно тусовался на Чёрной Речке, ибо безбожно торчал, а все дела тут. В нашу последнюю встречу он рассказал о своей главной проблеме на тот момент. Метро, как выяснилось, теперь стало необходимым видом транспорта, и оно закрывается в половину первого.

Из-за этого Дима часто на него опаздывал, и ему приходилось идти пешком до дома, ибо тратить деньги на машину Дима считал ниже своего достоинства, только если не надо было срочно рвать за вмазкой. Да и тут подстерегала закавыка.

На машине ехать ему надо было по большому Сампсониевскому проспекту до Финляндского, а там через Неву, и дома считай. Но, блядь, Литейный мост, воспетый ныне арт-группой «Война», который каждый раз предстояло пересекать, разводился в час тридцать! А пиздовать от Чёрной Речки через весь Сампсониевский было не близко. Чтобы быть там через час, необходимо было двигаться как минимум перебежками, а пешком туда было уж никак не меньше часа.

Удолбанный ширкой и синькой, Дима откладывал выход до последнего, а потом еле волочил ноги и, естественно, каждый раз «опаздывал на развод мостов». Эти опоздания случались систематически. А однажды Дима так бежал, так бежал, что, опоздав, так расстроился, что, разгорячённый, решил переплыть реку около подло разведённого перед его носом Литейного моста. Сигануть перед баржами, отвагой и молодостью победив стихию и показав проезжему «Волгобалту» нашего питерского брата!

Подойдя к гранитному спуску, он снял кеды своей любимой фирмы «Спорт» и повесил их на шею, вынул из кармана паспорт и взял его в рот. Аккуратно спустившись в тёплую летнюю воду, Дима поплыл. Луна и сумрачный город с разведёнными мостами смотрели на него недолго. Метров через двадцать Дима понял, что здоровье быстро кончается, а расстояние до противоположного берега почти не сократилось. К тому же, в створе моста показалась неебических размеров баржа, причём фарватеры Димы и баржи явно пересекаются, а масса явно не в Димину пользу. Дима развернулся и поплыл назад. Но, бля, возникла новая проблема — гранитный пирс, с которого он слезал по вмонтированному металлическому кольцу для причаливания, слишком высок, и залезть на него не представляется возможным. К тому же волны от баржи начали нещадно бить о воспетый поэтом «береговой гранит». Уцепившись за металлическое кольцо, Дима спас себе жизнь и начал звать на помощь. Подмокший паспорт, сложенный для удобства в два раза, он предусмотрительно выплюнул на берег.

Народ ничем не пожелал помочь пьяному и полубезумному Диме, но, к счастью, на мостах во время разводки всегда есть мент и охранники. Неспешно пролистав валявшийся паспорт, пообщавшись с Диминой мокрой головой, выглядывающей из воды, охранники вместе с водилами вытянули Диму как раз к временной сводке. Скопившаяся толпа туристов и спасатели так смеялись, что отпустили его домой, по месту находящейся рядом прописки.

* * *

На новой коммунальной квартире у Димы оказался в соседях омоновец, которого выгнали из органов за то, что он был заводилой в легендарном избиении Олега Гаркуши. Уволенный сосед любил рассказывать, как сильно он ненавидит неформалов и особенно группу «Аукцыон». Дима поддакивал, а когда нечего было хавать, воровал у него мясо из супа, даже умудрялся проваривать его ещё раз и возвращать, забирая только бульон. На что Дима жил, вообще не известно. Наверное, стрелял по чуть-чуть бабки у родителей и за раскумарку вымучивал хавку у друзей-торчков.

Примерно в то время, видимо, с окончательной голодухи и с подачи соседа-омоновца, Дима устроился с ним работать контролёром на транспорте. Ему выдали удостоверение, озвучили норму штрафов и отправили на вольные хлеба — доёбываться до людей в транспорте. Кондукторов тогда ещё не было, и все должны были компостировать талончики, купленные у водителя, если такого талончика не оказывалось, надо было платить штраф.

Для уверенности на работу Дима всегда носил с собой газовый баллончик, легендарный «5001-й», который впервые применил у себя в парадной на доебавшихся до него алкоголиках. Прыснув в харю одному из них, он погнал их как зайцев наверх в хату, откуда они выглядывали из-за двери, а Дима засылал туда новые и новые порции ядовитого дождя и наслаждался триумфом. Подозреваю, именно газовый баллончик и опыт его применения придали Диме психических сил стать представителем власти на транспорте.

* * *

В те поздние девяностые времена были проблемы с тем, что неизвестные банды, представлявшиеся контролёрами, грабили людей на остановках. Была какая-то дыра в законе, контролёры и «контролёры» ходили с простой ксивой, которую было легко подделать. А вообще-то её могли официально выдать любому крепкому парню, а в случае с Димой даже официальному сумасшедшему. Плюсов в новой работе было два: иногда по полученной ксиве можно было срубить денег, и она давала право на бесплатный проезд в транспорте. Минус был огромный — почти все деньги приходилось сдавать, как только их получишь.

Дима почти сразу забил на «норму» и вскоре был уволен с работы. Однако, ксива-то осталась. И Дима продолжал, как и раньше, бесплатно ездить в транспорте, стрелять у пассажиров небольшие штрафы, и даже иногда выписывал квитанции. Птица обломинго коснулась Димы своим крылом, когда он ехал в троллейбусе по родному Ланскому шоссе, высунув голову в окно и ловя встречный ветер. Подкравшийся контролёр обнаружил, что его ксива просрочена и он не имеет права проезда. Дима начал сопротивляться и психовать, так как платить не собирался, а контролёр схватил его мёртвой хваткой и пытался отобрать недействительное удостоверение. Когда они проезжали мимо кинотеатра «Максим», Дима достал баллон и начал лить из него в лицо не в меру прыткому контролёру, а заодно и всем пассажирам. Троллейбус остановился, людям нечем было дышать, и кто-то выбил стекло. Как только водитель открыл все двери для эвакуации пассажиров, Дима сиганул в них первым и технично скрылся в знакомых с детства окрестностях. Из троллейбуса со слезами на глазах и кашлем высыпались пассажиры, на газончик вынесли контролёра, который оказался настоящим. А Дима и впредь продолжил пользоваться ксивой и даже умудрился её потом заложить в качестве документов в долг какому-то героиновому барыге.

* * *

Такого рода игры с судьбой должны были как-то кармически аукнуться. Развязка была близка. Однажды «подпитый» Дима решил погулять и, открывая дверь парадной, как обычно с ноги, не подозревал, что, выскочив на Кирочную, как он это привык делать у себя во дворе овощного магазина, уже был обречён. Скрип тормозов не мог остановить нёсшегося на Диму болида смерти в лице белой «Нивы» с «усатым очкариком» за рулём. Это, наверное, была десятая авария в его жизни, или могла быть десятая передозировка чёрт-те чем, но в этот раз выкрутиться не удалось, голова оказалась разбита вдребезги. Умер Дима легко в момент, когда в глаза ему били ослепительные лучи «солнца». Многие вздохнули с облегчением и пожелали ему счастливого пути. На похоронах грустные мама и папа не плакали. Диму хоронили в дешёвом гробу в старой олимпийке «Спорт» синего цвета, который он так не любил, и в любимых вельветовых подростковых брюках, брючины на которых пристрочили, я помнил их на нём ещё в семнадцать лет на «Кинг Конге», он в них прекрасно поместился.

Глава 9

Офицерская

Всё в том же детском саду, где мы барыжили дудкой в начале девяностых, мы сошлись с Лёней Бадягом. Лёня был из нас, парней из немецкой школы, самый старший, совершеннолетний и дело поставил на поток, брал килошниками и сливал самым мелким оптом. Блондинистый и узловатый, он, когда залётные кидалы катили к нему предъяву, вынимал выкидную финку и спокойно тыкал обидчиков в ляхи и плечи. Потом приходил его друг и «крыша» Вадик Купец из соседнего дома, ветеран Афгана, и пиздил всех, кого было надо и не надо, иногда и по десять человек за раз. Они с Лёней в доле были, мы их называли иногда «День» и «Ночь». Лёня, блондин, в отличие от Вадика, брюнета, в общении был очень простой и не душный, а Вадик, с перекошенным глазом, на несколько метров от себя распространял напряжение и дестабилизацию.

Как-то приходит за травой парнишка лет семи-восьми, бодренький:

— Есть трава?

Трава при этом есть у человек десяти, и все сидят тут, но как-то опешили от возраста мальчишки, но не Лёня.

— Давай бабки, — сразу без запинки говорит Лёня, хоп-хоп — дело сделано.

Парень ушёл, Лёня сидит, дудит дальше. Все в ахуе.

— Ничего, Лёня, что пацану и десяти нету, а ты ему наркотики продал?! — спрашивает Нина, охуевая от Лёниной душевной простоты.

Леонид, окинув всю пёструю компанию взглядом, риторически заявляет:

— Посмотри на них! Если б я ему не продал, кто-нибудь из них бы продал. Или разведёт кто на бабки, ему пиздюлей потом дадут. Так лучше я продам, и все порадуются. — Железобетонная логика.

Потом, когда бандосня, менты и кидалы разогнали наш чудесный садик, да и по осени, Лёня с делом переехал на дом. А у меня начала плотно ехать крыша, я решил подвязать с политорчем на время и неожиданно для самого себя начал бухать. Общался я тогда с акселерированными гоблинами-скинами Витей и Сашей, основным смыслом существования коих рядом со мной была защита меня от опрокинутых мною нескольких мажористо-бандосистых товарищей, которые меня какое-то время разыскивали и пытались угнетать. Сопутствующими смыслами были увлечение хард-кором, «кислота» и тусовки в «TaMtAm»-е, которые случались со мной всё чаще, а ребята разделяли мои увлечения.

Вот именно тогда у Бадяга в парадной я впервые отказался от наркотиков, которые мне протягивали! Это большой поступок, который ни в коем случае нельзя недооценивать! Ломая шаблон, я разбил головой стекло. Раненного в голову осколком стекла, но, как оказалось, способного на подвиг, которого некоторые так и не совершили, меня на руках принесли в медпункт нашей школы. Выбивая дверь ногой и изображая бандитов, несущих раненого авторитета, мы вломились в медицинский кабинет. Уроков в школе не было, и кабинет оказался пуст, зато встретилась соседка Рита. Голова обвязана, с малолетней соседкой под ручку, мы после медпункта школы, и раз уж я не употребляю наркотики, пошли в кинотеатр. Отвязавшись от гоблинов, увлечённых винтом и марихуаной, я, потрясённый собственным подвигом наркотической аскезы, тщательно ощупывая в кинотеатре Ритино юное тело, быстро начал понимать, что жизнь без наркотиков может быть весьма интересной. Я предложил у неё дома посмотреть на видео «Trainspotting», и в момент оргазма я вспоминал её совсем-совсем маленькой, какой она бегала во дворе, её мать, отца, брата…

Теперь у меня посередине лба, на месте третьего глаза шрам. Как я узнал позже, по форме этот шрам идентичен могучему эзотерическому символу рунической и кабалистической магии и имеет свои отражения также в Буддийских мандалах.

* * *

Потом, впрочем, я развязал с завязкой и много раз возвращался к Бадягу за знатным бадяговским ширевом, которое ознаменовало собой целую эпоху, но катарсис того дня что-то переломил во мне. Я сильно увлёкся оккультизмом и сектантством и уехал по маршруту Алтай — Сибирь — Тува, а когда вернулся, застал товарищей в состоянии окончательной зомбической отрешённости, которого я, несмотря на последующие неоднократные попытки, так и не смог достичь. Бадягу надо отдать должное, он-таки соскочил с ширева после нескольких лет, но стал мрачно бухать. Не мудрствуя лукаво, он устроился работать в пункт приёма цветного металла, что до сих пор работает в закутке гаражного лабиринта, на железнодорожном переходе между улицей Омской и Приморской овощебазой. В конце лихих девяностых Лёня, вроде как пьяный, сгорел в этом ларьке заживо вместе со всей документацией, видимо, хозяева отмывали несколько штук баксов, намытых на цветмете, а может, просто пьяный уснул на электрической печке, как гласила официальная версия.

Часто вспоминаю, как после бессонной ночи я сдавал бутылки из родительского архива в пункт приёма стеклотары, иногда рублей на 5–7, и утром шёл к жаворонку Лёне домой или в булочную, где он работал на заре туманной юности, за пакетом со скидкой.

Глава 10

Варёнка

Однажды мы напились со Стеничем «Ркацтели-квадратика», а потом накурились «индюшки», выращенной в Киргизии… На меня плохо легло, и я начал блевать, сидел на детской площадке на качелях и блевал. Стенич из чувства солидарности тоже сидел со мной, не покидал друга в беде. Вдруг к нам подскочил нахальный слюнявый паренёк в варёнке, смахивающий на Слоёного из «Республики ШКИД», и давай с нами здороваться по имени. Стенич тогда имел клин всех с заговорщицким видом спрашивать, есть ли у них дома солутан. А пьяный Стенич спрашивал про солутан в два раза чаще, чем трезвый, и тут прекрасная мишень — Серёжа. Кажется, он тусовался с Митей, кажется, действительно я как-то пересекался с ним.

Солутан, по мнению Серёжи, — это маленькие зелёные таблеточки от кашля. С видом эксперта Серёжа начал говорить, что он знает, как из них варят наркотик. Я, давясь рвотными спазмами, поспорил с ним на пять рублей, что солутан — это не зелёные таблеточки, а коричневые капли от кашля, нисколько не сомневаясь в этом. Больше ничего не помню, мне было плохо, я блевал.

Потом, встретив Митю с Ванчуром, спросил у них:

— Чо это за чушок-то, что с вами шоркался, Серёжа? Он мне пять рублей должен.

— Это Варёный, он недавно переехал. У его отчима красный «Ягуар». — Это был 1989 год.

Пошли смотреть «Ягуар», и действительно, стоит красный у его дома. «Ягуар» в то время был космический космос. Я говорю:

— Круто. Он мне за солутан пять рэ проспорил, чо делать-то, поди, теперь не отдаст? — что такое солутан и зачем он нужен, знали даже дети, все знакомые давно были опрошены по несколько раз.

— Да он вообще ёбнутый, всё время понтуется.

— А почему Варёным назвали? Он чо, тормоз?

— Он же весь в варёнке!

Варёнка — это такие разводы на джинсах. Только появившиеся кооператоры варили самодельные джинсы в растворе отбеливателя или хлорки так, что получались специфические узоры и особый шик — трещинки как на мраморе. Эпоха, мода и этика того времени тщательно переданы в фильме бессмертного Гайдая «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди», шедшего тогда в кинотеатрах. Выяснилось, что отчим Варёновский занимается рэкетом кооператоров, поэтому Сирожа варёнкой укомплектован по самые брови. Так и прицепилось к нему — Варёный.

* * *

Другой раз идём как-то со Стеничем, смотрю Варёный стоит в компании наших знакомых, приветливый такой:

— Привет! — еблысь по подрыльнику, и еблысь ещё.

— Ты чо? — в глазах паника, ссыт.

— Где бабки?

— Какие бабки?

— Пять рублей, которые ты мне проспорил.

— Да ладно тебе, я же пошутил про солутан. — Съезжает, уже навел справки, что это капельки, и что я буду деньги требовать.

И еблысь ещё, беру его за шиворот и начинаю душить:

— Где мои бабки?!

— Вот три пятьдесят, рубль пятьдесят за мной, хорошо? — тут же выдаёт мне Серёжа.

— Хорошо.

Отпускаю, Ванча с Милком стоят парализованные, акция устрашения удалась.

— Он, проспорил, а долг не отдаёт! Долги надо отдавать, особенно если проспорил, «долг чести»!!! Правильно?!

— Правильно, — закивали ребята.

* * *

Главная проблема Серёжи была — потребность в самоутверждении. Если он не мог показать, что он круче всех, то исчезал до поры и появлялся весь в новых шмотках, при куче бабок и каких-нибудь пяти стаканах травы в полиэтиленовом пакете. Типа мне похуй ваши дела, я птица высокого полёта! Я и сейчас знаю многих такой породы. Не скрою, я завидовал ему, даже не осознавая масштабов психосоциальной бездны, которую предстояло преодолеть нам навстречу друг другу, чтобы сравнять наши шансы в жизни. Серёжа быстро понял, что просто быть паинькой и пиздить незаметно бабки у родителей из бара — не круто. И не потому, что заметят пропажу, в баре, по слухам, всегда лежало несколько пачек сторублёвок, когда наши мамы и папы зарабатывали сто двадцать — сто пятьдесят рублей в месяц. Проблема особенно обострилась после того, как Варёного несколько раз конкретно развели: Толя Мамедов снял с него адиковский «тапок»; где-то на улице он поменял на дырявые треники новые штаны-варёнки; мы коллективно нашли его нычку в парадной и спиздили пять стаканов с таким трудом купленной им травы. Он смекнул, что круто стало разводилово, кидалово и размеры дозняка. Как раз началась промышленная торговля анашой в Садике.

Варёный там тоже пытался делать свой гешефт и познакомился с Витяем и Сашей Пушкиным, скинами с Комендани, сразу же забрился налысо, конечно. Саша и Витя были огромными, широкой кости братками, метра под два ростом и весом за сотку каждый. Только Витя был покруглее, с детским лицом и хитрыми глазками, а Саша до того как забрился, был златовлас и кудряв — откуда Пушкин. Саша занимался гандболом, с моим одноклассником Матвеем играли в одной команде. Короче, прилип Варёный к ним. Они астеничного Серёжу защищали, позволяли повыёбываться иногда, дружили со Стеничем, с которым давно корефанились на Комендани через тамошних панков, и с Матвеем, потому что Матвей их обоих, несмотря на габариты, мог заебашить одной левой, а они это уважали.

* * *

Прошло немного времени, и убили Варёновского отчима, расстреляли в том самом «Ягуаре» из калашей. Побывал у него дома, маме понравился, просила заходить чаще, чтобы оказывать на Серёжу хорошее влияние. На стене висит икона, на журнальном столике аукционный каталог, она в нём оценена в семьдесят тысяч баксов.

Варёный как забрился, так сразу встретился мне в «TaMtAm»-е, в чёрной куртке милитари и со значком группы DAF. Варежка начал зависать на Богатырском с панками и выступал в роли злобного маленького клоуна, а внешне стал неотличимо похож на известного московского арт-дилера Толю Спайдера. Кстати, они оба похожи на советско-американского артиста Крамарова в молодости. Когда смотрю в косые бегающие глазки этих персонажей, всегда вижу выбитый глаз Варёного.

Бывает, люди из прошлого и настоящего так похожи, что кажется — они родственники или какие-то противоестественные реинкарнанты. Причём они могут быть никак не связаны друг с другом, но иметь практически идентичные внутренние и внешние характеристики. Я назвал это «Система слабых закосов». В данном случае и Варёный, и Толя Спайдер не более, чем слабые закосы под Крамарова, и ведут себя всегда соответственно. Надо отметить, что и Валера, о котором речь пойдёт позже, немного похож на Варёного, хотя в то же время Валера похож и на Беккера. В общем, система не идеальна, но иногда даёт поразительные совпадения или смешения одного персонажа личной истории с другим.

На Богатырском была большая панковская диаспора — Пупсы с Рибсоном, Хулиганы с Гарри Коршуном, Нож для фрау Мюллер с Земляникиным и большое количество околомузыкальной припанкованой молодёжи; гопников прессовали. Но Варёный музыкой интересовался мало, как собственно и Витя с Сашей, интересовались они наркотиками и понтами. Я, впрочем, в то время тоже был не сахар. Обшваркал нескольких замудонских барыг и использовал Витю с Сашей как занавес от кредиторов. Потом оказалось, что мой одноклассник Матвей гораздо эффективнее по радиусу зоны поражения действием. Началось ширево. Варёный, надо отдать должное его энтузиазму и родительским деньгам, был одним из первых в очереди на покупку и раздачу. Быстро набил себе большой дозняк, оказался в госпитале, вышел, снова дозняк, и пропал.

Когда же появился, как всегда на попугайских понтах, выяснилось, что они с Андрюшей Иванесом, малолетним отчаянным чувачком с моей школы, воруют в магазинах, сливают шмотки в ларьки и берут ширево на Некрасовском рынке. Дозняк у Варёного был немыслимые пятьдесят кубиков «чёрного», к слову, у меня была трёшка-пятёрка. Я прихуел с оборотов и утром, раскумарившись, поехал с ними в центр, воровать.

«Пассаж», хуяк: Иванес срезал женское пальто и кенгуруху GAP; зашли в «Елисеевский», хуяк: бутылка виски Blue Lable. Продали лабуду в ларёк, скупщикам — и на Некрасовский рынок. Круто. Купили немыслимые для меня пятьдесят кубиков черного, два фурика по двадцатке и один на десятку. Зашли в парадняк, где, как я узнал потом, живёт Боб Кошелохов, на той же улице Некрасова. Я десятку ставить стремаюсь, боюсь дознуться. Ребята, смотрю, не теряются, достают свои баяны-двадцаки мультипликационных размеров. Иванес в центряк хуякс, нормально, краденое пальто начало урчать и перевариваться в утробе.

А Варёный пыхтит, истерит, в вену попасть не может… Я выбрал пятак, чтоб наверняка не передознуться, технично поставился, выхлоп димедрола в нос как ёбнет! Ширки в растворе хуй да ни хуя, в глазах муть, с кумара еле-еле подсняло, а от димедрола аж вены все запекло — понятно, что за пятьдесят кубов дозняка у Серёжи. Заправил себе остатки, сидим с Иванесом как бухие от димедрола, но рубит нормально. Варёный же начинает биться в истерике, ему не попасть в сгоревшие вены. К тому же, если иглу-капиллярку прихуячить к двадцатке, даже с хорошим поршнем, то на полуприходе необходимо сохранять высокую степень концентрации, для плавного окончания внутривенной инъекции. А у Варёного терпения нет, вен нет, абсцессы, «колодцы», гниение, и ширять его никто не хочет, потому что противно. Короче, снимает он штаны, поворачивается к свету лампы накаливания на лестничной площадке и начинает, пуская слюни, ковыряться шприцем в своём паху. Напрягся, попал, и тут хлопает дверь этажом выше, Варёный стоит.

Спускается огромный детина в спортивном костюме и видит прямо под лампой стоящего к нему жопой Серёжу со спущенными штанами, согнувшегося как деревянная стружка над своим хуем. Чего человек подумал, хуй знает, но как въебёт ему с ноги по жопе. Баян втыкается Варёному глубоко в пах, и он медленно оседает. Но смотрю, он, оказывается, не ширялся уже, а его, скотину, прямо стоя зарубило, без штанов, и продолжает рубить. Какой-то сраный пендаль и воткнувшийся в ляху баян не в состоянии разомкнуть его слипающихся, томящихся кайфом глаз. Серёжа парит в мире своих грёз, его лицо умиляется долгожданному теплу и покою. Зассанный, заваленный баянами и фуриками парадняк, в котором он лежит, избиваемый детиной, ему настолько глубоко похую, что он даже не пытается заправить назад в штаны свои вывалившиеся, никчёмные муди с гниющими абсцессами.

Варёный, как, я думаю, и все «Крамаровы», из такой породы торчков, которых рубит отвратительно, пошло и прилюдно. Есть такие наркоты, которые засыпают на полуслове, если есть хотя бы глюк торча, а когда конкретный торч, они впадают в полнейшую дебильность, особенно отвратительную внешне. Одеревеневшее лицо, маской стекающее вниз, закрытые глаза, пузырящиеся слюни, сонные движения, бесконечное повторение слов «Сейчас-сейчас», «Нормально-нормально», постоянное «чухание» и т. п. И всё это на фоне невероятной значимости того, что происходит внутри у такого «кайфожора». Варёный в торче был омерзителен необычайно. Вместилище самых отвратительных наркоманских привычек и наклонностей, которые он воспринимал как венец эволюции человека разумного, полёт в сферах.

Короче, мы свалили из того парадняка, унесли Варёного и его сладострастный невминоз с собой, усадили на скамейку около БКЗ полусогнутым и довольные, что отвязались, поехали с Иванесом домой. Бабок оставалось ещё на два-три дня, и надо было купить нормального ширева.

* * *

На следующий «рабочий» день злой и отчаянный Варёный удачно дёрнул кассу у тёток, торговавших в галерее Гостинки, со стороны, где выход на Михайловскую улицу. Иванес просёк тему: зима, тётки банчили замороженными овощами и клубникой, бабки рубили мешками, а мешки незаметно складывали в картонную коробку, припрятанную среди таких же, но пустых. Вот эту-то коробку Варёный внаглую успешно дернул и убежал. Поскольку я подошёл в процессе разработки операции, Серёжа начал меня двигать в доле, я послал его на хуй, бросил бабки и уехал.

На ломаках и в бешенстве пришёл домой, звонок: Иванес — оставил Варёного в той же позе, в том же месте и ко мне, с тридцаком ширева и моей долей.

На какой зоне ты сейчас, братишка!? Вспоминаешь ли, как мы курили траву в трубке твоего дедушки? Одна трубка, коробок.

Выпарили мы тогда тридцать кубов Некрасовского говна до десятки, вмазались и решили, что Варёный послан на хуй. После чего Варёный как-то быстро сел, спалившись на очередной «работе», дело-то такое, опасное.

* * *

Иванес тоже любил панк и ходил в рок-клубы. Однажды мы познакомились в «TaMtAm»-е с чуваком по имени Саша, который предложил купить фена. Фен — это амфетамин советского производства, довольно-таки высокого качества. Идея вдохновила, и по телефону чувак предложил нам заехать к нему на работу в зоопарк.

Приехали на «Горьковскую», на служебном входе позвали «Сашу из секции для козлов и баранов». И он действительно появился и провёл нас внутрь. Зашли в его небольшую каморку под импровизированной скалой, по которой скачут винторогие козлы и их товарищи бараны.

— Это идеологический выбор. Я панк и люблю животных. Там они мучаются, а я им помогаю. — Саша был модный эко-хиппи-панк, каких в России потом много развелось в хипстерские времена.

Вмазались и, испытав прилив оптимизма и энергии, отправились отбивать бабки. А Саша полез граблями убирать в вольере опилки. Бегло, но насыщенно погуляв по зоопарку, стремительно отправились на район.

Так получилось, что фен у нас на районе был не в ходу, но многие хотели его «понять», поэтому пара граммов разлетелась мигом, мы с Иванесом догнались остатками и почему-то прибились к игровым автоматам. Андрюша играл, а я наблюдал и обсуждал, я не играю принципиально, не больше одного раза, и тогда сразу проиграл. Рядом крутился и торговал травой Дениска Лысый, в которого тоже залетел кусочек скорости.

К трём часам ночи нас заебало тупить, и Иванес выиграл немного денег, Денис проиграл немного денег, но продал травы, всех уже «быстрый» утомил, все хотели сняться.

— Тут у меня приятель живёт, он говорил, что как раз сейчас сварит ширево. Говорил, если надо, чтоб заходил после трёх ночи.

— Давай возьмём по трёшечке.

Раскумарились «чёрненьким», очень хотелось домой, но ширево почти не подействовало. Нет, первые минут пятнадцать вроде что-то было, но быстро совсем прошло, мы не спали ещё сутки и расстались только вечером, обсудив все возможные темы и украв в кассе мешок жетонов для игровых автоматов.

Потом мы с Андрюхой несколько раз выходили ещё на линию воровать, но примелькались в Пассаже. Хотели дёрнуть бабскую шапку песцовую и запалились. Иванес перевесился через прилавок, я прикрывал, он сдёрнул шапку, кинул в пакет, отдал мне. Я ходу, а его уже вяжут, вырвали у меня пакет, я съебался. Андрюшу на трёшку в ИВС, подписка. Висит три дела, закрывают по мере пресечения «арест», меня не сдал. Сказал, что недавно познакомились.

* * *

Встречаю Варёного через года два, он только освободился. Сыпал байками, как его прописывали в хате, били головой об шконку, с кем сидел, кого теперь знает и т. п. — понторез, как и был. Я недавно приехал из сибирского сектантского трипа, слушаю его в шоке, не столько от баек, сколько от его восторга от уголовной романтики. Не прошло и трёх месяцев, как он снова уехал на зону — кражи, грабёж, наркотики. Толком даже пообщаться не успели. Сидел он хорошо, его мама открыла ларьки и магазин, ему передачки загоняла, держала под контролем. Отсидел опять, слез с кичи досрочно — и сразу торчать. Мать его пускает домой только трезвого, но утром он на кумаре украдёт что-нибудь и идёт торчать.

Однажды она закрыла Серёжу дома на замок, который открывается только ключом, а ключа не оставила, чтобы он не украл ничего и не сбежал за наркотой. Варёныч связал вместе простыни, как в тюрьме учили, и полез вниз с пятого этажа, набив карманы мамиными драгоценностями и видеокассетами. Простыни отчего-то развязались, и Варёный упал вниз, на бетонный бордюрчик. Перелом ключицы, рассечение лицевого нерва и вытекший глаз, хай хард.

Ебальник у него с тех пор стал слегка перекошен, так как рассечение лицевого нерва обездвижило половину лица, ту самую, на которой не было теперь ещё и глаза, красавчик, короче, стал, а не Сирожа. Больницы, капельницы, мамины инвестиции… Походил в гипсе как пионер, застывший в приветствии «Всегда готов!».

А там и опять тюрьма. На тюрьме как сыр в масле катается, сидит на инвалидке. Митя с ним пересекался там, говорил, что даже торчит Серёжа в тюрьме на герочке.

И однажды, Нина мне рассказывает, Серёжа сидит, а его матушку замочили! Задушили, и квартира ограблена. Потом, с зоны передают: Варёный заебашил цирика, насмерть. Накинули ещё семь лет к той трёшке, которая была, итого десятка. Ему двадцать три года, из них засижено уже четыре, и сидеть ещё до самого тридцатника без отпусков. Зато от пацанов почёт, время течёт. Варёный настроил поток герки, через цириков как-то мутили. Какая-то там жопа вышла, кажется, мама типа вмешалась, не знаю, но по ходу с этого всё понеслось. А закончилось шнуром от утюга у мамы на шее и заточкой в сердце неизвестного тюремщика. Варёный на зоне за то, что мента мочканул, авторитетным пацаном стал, за одноглазие получил кликуху Кутузов, под чёрным законом ходил. Но исчез с горизонтов надолго.

* * *

И тут недавно окрикнул кто-то на Ланском. Йопто-нах! Варёный стоит, если приглядеться. Оказывается десятка прошла, откинулся. Здравствуй, гость из прошлого, как дела?! Выглядит, прямо скажем, не очень. Зубы — через один, кожа дряблая, ни малейшего намёка на мажористость и модноту, в которой знал толк когда-то. Но зато сразу понты!

— Как ты? — У меня мелькнуло ощущение что я чёртом бегал, пока он на зоне масло в голове топтал. Что ему на это сказать? Я, чувак, теперь художник, Ноль рублей выпускаю, телевизор посмотри? Нарываясь на самый дебильный ряд вопросов на эту тему типа — «Нахуй тебе это надо?» — при, мягко говоря, специфическом бэкграунде. Поэтому ответ:

— Дела хорошо, работаю, — чтоб спросил кем.

— Кем?

— Да на компьютере, — чтобы спросил, сколько платят, с презрением, потому как работать западло, а что такое компьютер знает только по рассказам.

— И что, много платят?

— Да так, по-разному, как заработаешь. Зато в офисе кофе дают, и можно дома работать.

— А, прикольно.

И тут я, от любопытства, совершаю ошибку, соглашаюсь зайти к нему в гости. Его квартира, та, которая досталась от мамы, как раз по пути от магазина ко мне домой.

Сразу врубает Мишу Круга, заваривает чифирь и начинает показывать расплывающиеся татуировки и пачки фоток из зоны, архив за десять лет, где был, чо делал! Пацаны в кепках и без со всех концов земли русской, спрессованные в каменные мешки. У меня внутри всё сосёт, но я делаю заинтересованный вид.

— Этот сидит двадцатку за тройное убийство, этот пятнаху за двойное и изнасилование… Вот чифир пьём… Вот накурились… Вот Новый год отмечаем: литр спирта выпили, круто было.

И везде Серёженька, изнеженный мамин мальчик, скалится с карточек одноглазой заточкой. В компании окончательных подонков выглядит как родной.

Серёжа был то весел, то чуть не плакал, с запоздалым шиком и расслабоном распальцовывался. Вдруг его озарило, я ведь с компьютерами работаю, не могу ли я антенну в телеке поправить, а то он не может.

— Ну провод какой если только вставить и кнопку «Вкл.» нажать? И музыку потише сделай. — А то на фоне выпуклой аутентичности происходящего мне стойко захотелось съебать оттуда поскорее. Серёжа приносит провод, и я вижу, что руки у него трясутся, как у паралитика. Причём видно, что он заметил, что я на них смотрю, и явно пытается сделать над собой усилие, чтобы я этого не видел, но у него не получается.

Входим в большую, мамину комнату его двушки. Где-то в ней она лежала, он показывает где, видно, кроет его крепко. В комнате этой нежилой дух, говорит, не заходит в неё один. Стоит старый цветной телевизор, пытаемся включить антенну, не получается, телевизор, видимо, давно сломан. Серёжа бесится, его начинает всего колотить, он выпивает водки, чтобы успокоиться. Мне ужасно гадко на душе от какого-то полного невминоза и безнадёги, происходящих с ним с самого детства.

— Чего-то ты не ешь ни фига. Вот, попробуй сырок плавленый или колбасу, чай пей… — Я начал беспокоиться, что он возьмёт моду заходить ко мне домой запросто, без звонка, как он делал раньше.

— Мне надо бабке лекарства передать и уезжать на Васильевский, я теперь там живу, извини, Серёга! Рад был тебя повидать!

Как-то встретил его через месяц, не стал с ним здороваться, типа не заметил его. Но заметил, что он меня заметил, но тоже не подошёл и не окрикнул. Видимо, справки навёл и струхнул, не о чем нам говорить. Совсем разное отношение к одинаковым воспоминаниям и к исковерканному прошлому. Серёжу, наверное, опять посадили, или, может, он квартиру продал и не живёт здесь? Это неважно, суть, думаю, та же. Главное — не питать иллюзий, и чтобы вы учились хорошо, дорогие читатели.

Глава 11

Тевтон

В Детском садике, где мы банчили дудкой, Антон Тевтон был любимцем. У Антохи был огромный сенбернар Дик. Дик любил незнакомых людей ни с того ни с сего сильно кусать за жопу, а потом валить на землю и тереться об них стоячим собачьим хуем под всеобщее улюлюкание. Антону бывало неудобно, когда Дик вдруг начинал щеголять стоящей красной залупой, но он не всегда был способен оттащить собаку, нападавшую на людей с травматичными для тела и репутации намерениями. Часто получалось, что он бегал за Диком, рвущим поводок, как Буратино за ключиком в советском фильме. Антон завёл привычку, укурившись, ходить на Торжковский рынок и объедаться там клубникой. Когда он попробовал ширево, и оно ему понравилось, строгая мама Антона отправила его в армию, там-то научат быть мужиком, выкуют характер.

Как в воду глядела, благодарности сыновней не было предела.

* * *

Антон, парень по природе крепкий и коренастый, попал в спецназ, дивизию Дзержинского, выучился в учебке на снайпера за пару месяцев и поехал воевать на Первую чеченскую. Когда он очень сильно напился, рассказал, как ему в учебке объясняли:

— Винтовки сейчас снайперские такие, что убивать с их помощью очень легко. Если попадёшь в правую половину головы, правая половина отлетает, в левую — левая, а если в серединку, то голова как арбуз распухает. Трудно только в первый раз, когда доходит, что человека убил, но потом ничего, привыкаешь. — Случайно только через ментов и тюрьму узнали, что счёт у него там — восемнадцать человек.

Антона комиссовали после контузии. Когда он приехал в отпуск, мы помимо того, что ширнулись, решили ещё и немного бухнуть. Гуляли осенним вечером по мокрым осенним питерским дворам-хрущобам, кто-то поджёг и бросил петарду, бабах! И Антон исчез за долю секунды — «Чувак, ты где?!», а он в двух метрах от нас уже в кучу листьев зарылся. Война.

После отпуска получил Антоха свои ордена-медали, с руками, ногами, надписью «контуженая ебанашка» в военнике, и даже с какими-то льготами вернулся на район, в торч. Помню, в самый первый период после торча встретил его и Ванчура летом. Так совпало, что мы все втроём оказались в белых рубашках, на дозе был только Ванчур. Пошли в садик курнуть, по старой памяти. За скамейкой обнаружилась куча шприцев и ложек из-под герыча. Дунули, сидим, вспоминаем, как мелкие травой торговали. Сумерки.

И вдруг хуякс, прямо напротив нас, за кустами останавливается ментовская машина, начинают ругаться, хлопать дверьми менты с автоматами, сигнализация, что ли, в квартире у кого сработала? А мы только что грамм гашика на троих раскурили, только накрыло всех, слова сказать не успели, задумались каждый о своём.

— Менты.

— У нас нет нихуя с собой.

— Они нам баянов из-под скамейки в карманы набросают.

— Точно.

— Надо съёбывать.

И мы тихонечко семеним с балкона Детского Сада, три белых тени на одной большой измене. В паранойе обегаем садик вокруг и оказываемся на том же месте, откуда только что убежали, снова почти прямо перед ментами. Понимаем, что вставило не по-детски, и у всех какая-то тоска внутри появилась, решили разойтись.

Я бесшумно прокрался к своей парадной, но около неё сидела шумная компания, меня так и не отпустило, не решился туда идти в таком обкуренном невминозе. Решил пойти в скверик на место дуэли Пушкина, проветриться и перегасить психоатаку. Полумрак, хорошо, иду мимо столетних вязов и вдруг выскакиваю на картину пылкой молодёжной страсти, парень дерёт тёлку на травке, буквально в метре от меня!

«Это изнасилование, она скоро заорёт, вызовет ментов и подумают на тебя!» — сразу подумал я, хотя на изнасилование было явно не похоже. Даже вспомнилось, как там же, на месте дуэли Пушкина, со Стеничем мы запалили двух подростков онанистов. Заходим в кусты курнуть, смотрим — велики валяются. Идём дальше, зы, лежат на соломе и картонных коробках, глазки закрыли и наяривают.

* * *

Выгодно выделявший Антона факт — несмотря на торч, он всегда имел отношения с девушками, причём с девушками не наркоманками и весьма симпатичными. Помню голубоглазую малолетку, которая втюрилась в него так, что он бегал от неё по дворам, и, конечно же, Таню Диброву, которая сохла по нему лет пять, но как-то переусложнила и дала только после армии, когда уже поздно было. Антон даже хранил письма её и любил рассказывать, как он её пялил, рассыпав их по кровати, любил её, но не простил, что пока он в армии был, она дефлорировалась.

Вообще, армия не лучшим образом отпечаталась на парне. Ходили как-то с ним и друзьями на концерт The Meantraitors в Дворец Молодёжи, так Антон, один, после концерта избил компанию скинхедов, человек двадцать, которые пришли нас, неформалов, бить. Они ему почти ничего не сделали, просто цепью пригрозили, а он её отобрал и давай ей молотить, может даже гикнул кого-нибудь, там, кажется, тяжёлые раненые были.

— Если на тебя идёт толпа, надо прыгать сразу в середину, так они на некоторое время должны будут разбираться, кто где, а потом активно перемещаться внутри толпы, валя всех, не забывая бить не только в лица, но и в затылки, лучше чем-то тяжёлым, — объяснил мне невероятный урон, нанесённый противнику, лучезарно улыбающийся после драки Антон.

Потом его плотно менты приняли, со всеми причиндалами — поличное, понятые, когда он Мише Суперу вес привёз. В тюряге, в «Крестах», вручили Орден Суворова, мама грела с воли, менты не пиздили. После вручения ордена полканы его узнали, что пацан ихний в тюряге, заслали гонцов, кто-то даже лампасами ручался, и о чудо! Отпустили «на меру»!

Бухнул Антоша с фронтовыми пацанами, о чём-то там почесали, и приехал на район. Помню, тусовались у него дома с Ванчуром. Дик старый, но намытый и спокойный, батька был буйный, умер. Мебель в его комнате подростковая, видно, что за секретером уроки делал.

Прикалывались с того вечера в Садике, с белых рубашек, и невзначай заговорили, что наверняка у кого-то из нас белые трусы. Трусы у наркоманов — это табуированная тема, почти всегда плохи и грязны, и фасоны самые дегенеративные. Пошла тема представлять друг друга в дебильных трусах. Даже сняли штаны для демонстрации трикотажных достоинств, дескать трусы не у как торчков. Ванчур оказался в мажорских велосипедках до колен, серых, мама подарила. Я — в плавках-шортиках с пижонскими выточками синего цвета. Антоша же сиял снежно-белой классикой, эффектно облегающей и подчёркивающей достоинства. На следующий день уже они с Ванчуром замутили.

* * *

Был у нас на районе мент один, из афганцев бывших, Алимпиев. Ненавидел всех торчков. Пиздил в мусарне нещадно, до инвалидности. Мише Озерову отбил селезёнку, которую потом удалили, еле жизнь спасли — всего-то чувак гашиком приторговал. Алимпиеву хоть бы что, продолжил работу. Так вот Антошу как чеченского ветерана афганский ветеран почему-то ненавидел особенно жгуче. Наверное, думал, что он после Чечни будет мочить кого-нибудь?

Менты очередной раз юзали как стукача Митю. Дали в мусарне трубочку, номерок набрали, и позвонил он лучшему другу детства и семьи, с которым у него ещё мамы с девичества дружат, Антошке, и как раз когда тот на кумаре:

— Ищу единицу, взять негде, бабки есть, раскумарю.

— Конечно, давай, берём.

Антоше на Мите погреться почётно, с Мити хоть шерсти клок. У Антона мама какое-то время секонд-хендом занималась, челночила из Финляндии в Новгороды и Кириши, так Митя у неё к тому моменту уже успел курток кожаных наворовать. Правда, мама Мити своей подруге, маме Антона, бабки за Митю вернула, но осадок остался.

Менты дали Мите кэш и поставили на стрелке как куклу. Он сработал чётко, всё передал, и Антон пошёл к Суперу за геркой. Дозняк у Антона был грамм, а брал столько же, даже бадяжить не стал, просто поставил себе сразу всё и вынес Мите сахарной пудры с несколькими каплями лимона для имитации кропалей.

* * *

Менты вязали Антона как самурая. Стволы наголо, удар по голове, трое цепляют наручники. Антоше смешно, за ментовской счёт подогрелся:

— Нихуя у вас не получится, это не герыч, а сахар.

— Молодец, что сказал вовремя, — поблагодарили его менты и насыпали герыч. Короче, поехал он уже конкретно, на два года. Пересекался на тюрьме в Металлострое с Варёным.

А у его мамы тем временем случилась новая любовь. Они на первом этаже жили, хрущёвка, телефон спаренный. А на втором жил Евдоха, художник ЕвДоКим. Приятель Панова Свиньи, безобидное андеграундическое сумасше.

Укурится, и давай мазюкать уебанскую абстрашку, тридцать на сорок, я к нему за травой одно время заходил. Но он постоянно какую-то хуету нёс про то, что он не барыга, хоть и продаёт иногда. В смысле, он продаёт только потому, что хавать нечего. Ему лет сорок уже тогда было. Конечно, его рассказы о том, какой он ахуенский художник и как после его смерти его картины будут стоить до ебени-фени, немного веселили, интересно, сохранились ли они у кого-нибудь, кроме меня? Хотя он подтусовывал с Речниками и Свиньёй, но главным достижением его жизни была часть росписи «TaMtAm»-а. Хотя расписал он там не самую знаменитую часть под Херринга, а поменьше, в зоне для музыкантов. Если бы он делал картины в той же манере, они, может, сейчас чего-то и стоили по старой памяти. Но он хотел встать рядом с Ван Гогом и коррелировал его подсолнухи с Зеленогорскими топинамбурами. А когда не получалось, он, чтобы экономить краски, делал из запоротой картинки абстракцию, как бы заодно с Ван Гогом, и абстракционист.

Так вот, у Кима с отчимом Антоновским, пока Тоша сидел, а отчим жил с его мамой, сложились устойчивые неприязненные отношения. Евдоким занимал спаренный телефон и посылал справедливо этого заезжего хуя нахуй. Однажды, часа в три ночи, ЕвДоКим слушал музыку и трепался с кем-то по телефону. Начались звонки в дверь, он, удолбанный, видимо открыл, там был отчим Антона, который начал ЕвДоКима бить. Бил-бил, бил-бил и убил насмерть, затоптал ногами хрупкий художнический организм. Сначала сдался в ментовку, но потом подумал: «Зачем, сидеть из-за торчка?», с адвокатом перетёрли, и через пару лет съехал с тюряги.

* * *

Антон как вышел из тюрьмы, сразу разменялся с мамой, уехал куда-то в комнату. Встретил его случайно на Каменном острове, он, оказалось, тоже любит там гулять. Я каждый день ходил пешком в Петропавловку учиться в центр Сороса и в «ПРО АРТЕ», денег лишних не было, и зарядка заодно. Посидели, пивка попили, он попил, я водички, поскольку уже трезвился в «Анонимных наркоманах». Над Ванчуром поржали, над бабой его, первой и единственной, сорокалетней Леной тоже, над тем, что я на художника учусь и трезвый третий год. Сказал, что не торчит, но бухает сильно. Диброву видит иногда, она юрисконсультом в каком-то банке работает, сама звонит, ездит на «Ситроене», предлагала ему пожениться, отказался. Понял я, что сильно она ему поднасрала. На войне не думал он, не хотел думать, что она со своими ботанами с юридического трахается, а вышло, что так. Хорошая была б парочка, да хули.

Вроде уехал вот чувак с района, как и Беккер, а всё тоже с районными крутился, уж и стучали на него, и сажали. Но торч дело такое, для некоторых пожизненное, в только построенном тогда на Чёрной Речке «Макдональдсе», в туалете, однажды нашли его тело, со шприцем в руке.

Глава 12

В первый раз…

Один раз не пидарас,

Второй раз как в первый раз,

Третий раз как в прошлый раз.

Поскольку сам я когда-то очень хотел попробовать наркотики, меня всегда интересовало, зачем люди это делают? Особенно внутривенные. Ведь все знают, что это опасно, но как-то умудряются себя убедить в необходимости вколоть себе металлической иглой что-то неведомое внутрь, ожидая непонятно чего, а ещё частенько заведомо считают — то, что с ними случится, круто.

День сурка, после утренней пяточки плана на вчерашнее, совсем было сгноившийся к вечеру, решительным образом прервался звонком от Толика Мамедова. Толик был мил и вежлив, не в пример себе двухдневной давности, когда он хамил и был пизжен за это группой поддержки из старших товарищей. Толик хотел искупить вину и обещал подогнать знойного барыгу на стаканы и кило травы, и, мол, мне за беспокойство стакан хэша и вмазка ширева, которое у барыги тоже имеется. Я же за это, как добрый доктор, должен его грамотно ширнуть, первый раз в жизни.

Приехали на Светлановскую площадь, забились в парке Челюскинцев на скамейке. Толик считает котлету лавэ, колониальные радужные бумажки начала 90-х. Киргиза звали Файк, он пришёл в сером костюме тройке с брюками клёш, в огромных зеркальных очках — «советский Ray Ban», и с дешёвым советским дипломатом, прикид на сто из ста баллов! Толик познакомил, он сверкнул улыбкой Салмана Радуева и спросил Толика:

— Сколько нада?

— Пять стаканов травы и пять кубов готового «чёрного».

Файк не знал, чего и сколько нам надо, потому что, несмотря на нарочитый прикид наркобарыги из советского кино, невероятно шифровался, ибо жил тут в общаге рядом с парком и не имел телефона.

* * *

Дипломат лёг на колени, щёлкнули замочки, нас озарило волшебное сияние. С невероятной шизофренической тщательностью в дипике были разложены практически все известные тогда в России наркотики, баяны и фурики, отдельно трава. Ощущение зеркально усиливалось множественными отражениями чемодана в очках и частых золотых зубах киргиза. Отмерив из сложенного не по-нашему газетного пакета пять стаканов и пересчитав деньги, он вздохнул. Выдержав театральную паузу и как бы случайно вспомнив о ширеве, он заглянул Толику в глаза, не снимая своих непроницаемо зеркальных очков. Я заметил, получилось так, что это как бы сам Толик заглядывал себе в глаза двумя собственными отражениями в очках радуевоподобного Файка, и спросил:

— Толя, ты же не колешься? Ты увэрэн, что тэбэ это надо?

— Ну да, хочу попробовать… Хочу понять «чёрное», — сказал Толя как-то неуверенно, как-то растерялся весь, не зная, куда посмотреть. То ли в глаза барыги, которых не видно, то ли в глаза собственному отражению в одной из линз советского Ray Ban, и в какой глаз своего отражения в какой из линз очков тогда смотреть?!

Невзирая на диковатую агрессивность в соединении со значительной физической силой, Толя был глуповат и труслив, и порядком испугался, не сморозил ли чего. Совсем не понимая, видимо, вопроса, думал только о том, как он выглядит, и, если раньше колебался ширяться или нет, теперь-таки ширнуться почитал долгом мужской, своей пацанской, чести. Да и не зря же меня выцепил.

Всё, естественно, тогда получилось, и даже не шибко я казнил оказавшиеся удивительно хилыми Толины веняки, но интересно тут другое, а именно момент первой вмазки человека разумного!

Ширялись у Беккера, Толя нервничал, перевозбуждённый от вида кайфа, Бейкер истерил и брызгался слюной. Всё прошло гладко — мы по двушке, Беке один квадрат, ребята успокоились. Толин железный организм размяк, но ему, видно, опиуха не очень понравилась, Толя ожидал бодряка, а с ширки весь бодряк наоборот схлынул, и умиротворение показалось Толе депресняком и упадком. Зато Бейкер-душка сразу начал что-то бухтеть благостное под нос и копошить на кухне.

Раствор был наваристый, поблевали. Толе это не понравилось совсем, он как будто испытывал приступ клаустрофобии, курил траву как паровоз, чтобы «перебить», но от травы только ещё больше накрывает. Он тут же решил «сняться» бухлом и срочно, среди ночи, побежал в таксопарк покупать пиво и водку, хотя они тоже не снимают.

* * *

А был, помню, и противоположный случай. Один парень Лёша пошутил над парнем Славой. Парень Слава не употреблял наркотики и наркоманов, меня в том числе, презирал, был «пацаном и культуристом». Леша же, «пацан и дзюдоист», внешне похожий на художника Трушевского, моими усилиями полюбил тамтамовскую «кислоту» — фенциклидин. Ну эффект от неё известен — флэшбэки и пластилиновые трансформации, полный невминоз. Лёша как-то появился в пацанском обществе в этом виде, чем произвёл на Славу сильное впечатление. После этого Слава повадился изображать Лёшу в «кислоте» и целые ситуации, в которых Лёша гримасничал и бредил, в лицах.

Однажды они бухали водку, и на уже глубоком этапе Лёша удачно пошутил. Сказал Славе, что он влил ему в рюмку дозняк «кислоты» — это было меткое попадание! Слава вспыхнул:

— Ты из меня наркомана сделал! — они подрались и поссорились.

Но друзья были не разлей вода, одноклассники! Лёша сказал, что пошутил и ничего не подливал, но! Как Славе узнать, правда это или нет?! Ведь Слава «кислоты» никогда не пробовал!

Пацанва, в которой я давно стал изгоем, бросив спорт, начав слушать панк и употреблять вещества, разделилась:

— Наркотики ли «кислота»? — Тогда даже менты толком не понимали, что это, тестов не было.

— Считать ли Славу наркоманом или нет после этого?

— Пошутил ли Лёша? И смешная ли это шутка? — Но, увы, тупик! Слава был так пьян, что ничего не помнит, у «кислоты» при этом тоже такой симптом бывает. И вот Слава увидел, что от Лёшиной шутки некоторые были в восторге, Славу считать наркоманом никто не стал, учитывая, что он и сам толком не понимал, была ли «кислота». И тут глумливый Лёша, чтобы расставить все точки над i, предложил Славе — попробовать кислоту!

Слава мучился пару дней, и они пришли ко мне. Почему-то Слава решил её не пить, а попробовать именно внутривенно, чтобы, так сказать, раз и навсегда «всё понять», в частности, подливал ли ему её Леша. Они ещё около года были пацанами-спортсменами, потом оба заторчали.

* * *

Сам-то я, распропагандированный энтузиаст, первый раз укололся ширевом, когда на Садовой, где была барахолка, однажды случайно купил у бабки морфин 1905 года в фигурной ампуле, исполненной в стиле ар-деко, под греческую амфору. Иду мимо рядов ящиков и картонных коробок, на которых бабки раскладывали свой стаф, в том числе и лекарства. Лежит такая вот красота и на меня прямо смотрит, меня как электричеством ударило.

— Почём ампула? Не слишком ли стара? девятьсот пятый год?

— Не знаю, внучек, я не пробовала. Десять рублей, бери, она одна только.

Купил её, купил шприц новый и неожиданно ловко натренированной на «белом» рукой сделал себе инъекцию самостоятельно. Лежал и рубился на крыше дома на канале Грибоедова, который давно облюбовал, так как там, по слухам, жил Родион Раскольников. Садилось солнце, а я, прислушиваясь к новым ощущениям, боялся, что тряханет, но нет, и даже как будто немного вставило, было тепло и уютно.

* * *

Или был такой парень — Кривой, звезда невзоровских «600 секунд». Он прославился тем, что десяти лет от роду сделал из старого зонтика и полиэтиленовых пакетов «парашют». А когда родители закрыли его дома, спрыгнул с пятого этажа хрущёвки и переломал себе обе ноги, о чем и был сюжет Невзорова, показанный на весь Советский Союз. А Кривой после этого припадал на них обе всю жизнь.

Их тогда было, собственно, трое сразу. Дворовые приятели дурачки, не крутые и не лошки, так, командным духом подкрученные. Страстно желающие испытать себя взрослыми искушениями, и в частности, помимо дрочки, тёлок, вина и сигарет, хулиганства и драк, испытать себя ещё и наркотиками. «Попробовать в жизни всё», выбирая не только сладкое, но и острое. Все трое хотели не столько вмазаться, сколько сразу скорее начать промышленно торчать. Сам факт — колоться и «заморачиваться» для них было невероятно круто, первую вмазку они воспринимали как акт инициации и становления на тропу Большой охоты. Наперебой расспрашивали, что и как, где покупать и как колоться, чтобы всё попадало… Хорошо помню, что они очень боялись заразиться чем-нибудь. Шприцы себе модные купили, серьёзно подошли, как к празднику, уверен, не заразились.

Как только поняли, где брать, сразу подчинили свою жизнь добыче средств и их освоению во славу кайфа, своего ненаглядного. А много позже сторчавшийся в говно Кривой разрушительно вмешался в один мой художественный проект и оправдывался тем, что я не должен его ругать, потому что — «сам его на герыч подсадил»!

* * *

А дело вот в чём. Когда я последний раз ширялся в двухтысячном, кажется, году у Виталика, приятеля и по совмещению барыги, который жил в моём дворе, я заметил, что, ставясь там раз пятьдесят в день и промывая шприцы, клиенты выливают кровь на обои. А я тогда как раз прослушал серию лекций Ивана Дмитриевича Чечота про немецкий экспрессионизм и Курта Швиттерса и цикл Кати Дёготь про Венский Акционизм, посмотрел каталоги работ Поллока, Твомбли и Ротко.

В качестве студенческой работы в целях документирования травматических аспектов социальной скульптуры я повесил там, у Виталика в шалмане, ватман для промывки на него крови со шприцев. Через месяц, когда ватман стал похож на бурые работы Ансельма Кифера и потёки краски Кошлякова типично ротковским оранжевым цветом, я его забрал, успел, и повесил второй. Но когда тот был уже почти готов, смеющийся Виталик сообщил мне, что Кривой влез к Виталику в окно и его украл, закрылся дома и выварил из этого ватмана кровь, отбил её по ханочной технологии варки, и у него осела четверть грамма, которой он, мерзавец, успешно ширнулся.

Глава 13

Планетарий

Как-то в питерский Планетарий приехал Westbam, я уже подтарчивал, но такое событие пропустить не мог. Днём там проводили лекции для детей про космос, а ночью стоял дым коромыслом, и рейверы, обдолбанные стимуляторами и редкими тогда в стране психоделиками, прыгали под ритмы только появившихся диджеев. Я был большим поклонником немецкого кислотного техно.

Денег на билеты, естественно, не было, было ровно на то, чтобы купить там «марку», и был знакомый парень по кличке Матрос, который их продавал, наладив пересылку открыток из Голландии. Westbam уже начал выступать, а я всё ещё стоял на входе и искал вариант, как туда вписаться, и в этот момент кто-то взял меня за плечо.

Обернувшись, я был неприятно удивлён, передо мной в сером спортивном костюме стоял ростовский парень Влад. Тот самый, которого на днях я вместе с Беккером опрокинул на три стакана травы, разжившись фейковыми деньгами, что они с другом мне подсунули. Влад улыбался:

— Ну привет, Кирилл!

— Привет.

— Что ж ты нас так киданул-то? Может, вернешь бабки-то?

— Братан, так они же фальшивые были, мы как заметили, решили свалить, чтобы вы лишку не стребовали. Сами виноваты, — напряжённо улыбаясь в ответ, заметил ему я.

— Ну красавцы чо, хорошо обернулись. Хрен с ним, с тогда, а сейчас-то чего-нибудь есть? Я хочу LSD попробовать, говорят, тут у рейверов можно намутить? Помоги по-человечески, я тебе ещё фальшивых денег дам, — рассмеялся Влад.

— Да без проблем, сам ищу, сегодня крутой немец выступает, Westbam, там внутри есть чувак нужный, только надо войти, но у меня самого только на «марку». Может, ты меня впишешь?

— Ну ты вообще охуел, что с тобой сделаешь, — и Влад достаёт огромный лопатник, набитый рублями и частично долларами.

— Ого, ты чего, бабушку убил?

— Ну не все же такие ушлые, как ты. Я вообще-то в Ростове бизнес с пацанами делаю, фирма своя, сами покупаем, сами продаём, сами крышуем. Лука, что со мной был, рулит, всё серьёзно, а бабки фейковые просто в выручке периодически всплывают, ну я и решил слить. Он это всё вообще не употребляет, только вино, а я уже не могу, третий день в «Астории» то красное, то белое, вот прогуляться вышел.

— Нихуя себе! Ну, пацаны, вы вообще ребята, — сказал я и подумал: «Слава богу не убили нас с Беккером».

Зашли внутрь, Westbam бился вовсю, а в зале был весь цвет тогдашней богемы — рейверы, музыканты, художники и прочие любители психонавтики. Вокруг Матроса кружилась странная тёлка с синими волосами, которая приметила наш к нему интерес:

— Привет, пацаны, вам, что, надо что-то? Давайте, я помогу, я тут всех знаю, вы меня только тоже угостите? Давайте деньги, ждите здесь, — с каким-то провинциальным говорком протараторила она, да с таким напором, что, смотрю, Владик начал на меня вопросительно смотреть.

Матрос наконец-то оторвался от пацанов, среди которых я узнал бандита и рейв-тусовщика Славу BMW, с которым они, не сильно скрываясь, что-то передали друг другу.

— Это ты сделаешь два шага и у Матроса купишь, а мы тебя угостим? — спросил я в лоб у синевласой хипушки, которая себя явно считала очень крутой. Сразу так всё поставила, будто нам не от Матроса, а от неё что-то надо, и мы чуть ли не сами у неё что-то просим и даже немного утомляем её благонравие к нам. Я заметил по её запястьям и мощному черепу, что, видимо, только наркотики придают ей худобу; а акцент выдавал деревенские корни. Она мгновенно исчезла, и мы подвалили к Матросу.

— Матрос, кто эта тёлка с синими волосами? Не слишком ли умная?

— А, это Рита Пирожкова, давно уже к «Тоннелю» прибилась.

Влад сразу наладил с Матросом деловой контакт, с видом знатока, но ничего не понимая, повертел перфорированные бумажки с фрагментами изображения руки Шивы с трезубцем на фоне космоса, купил на сто баксов сразу десять квадратиков и один из них просто подарил мне.

— Ну что, надо лимонада купить и вперёд, в бездну галлюциноза!? — приветливо предложил я.

— А ты их ел? Что-то мне страшновато, — заметно разволновался ростовский гость.

— Да ел, прут часов шесть, я проконтролирую.

— Слушай, ты если что, позвони в «Асторию» Луке, он меня приедет заберёт, номер двести одиннадцать. — Купили лимонад «Японская груша» и быстро залили им проглоченные бумажные квадратики.

— Ты, короче, позвони ему, — повторял Влад, как будто пытался спрыгнуть с парашютом.

* * *

С час не происходило ничего, и мы даже начали поглядывать на Матроса, который всем своим видом нас обнадёживал. Он давно уже ни на что не реагировал, а просто стоял посередине танцпола и пялился на сменившего Westbam диджея, периодически закидывая голову наверх и смотря на звёздный купол Планетария с летающими на нём млечными путями, кометами и созвездиями.

Снова подскочила синевласка Рита, которая, видимо, разнюхалась где-то спидами, и начала говорить с ещё большей скоростью:

— Я не поняла, что вы Матроса знаете, ты бы сразу сказал, я тоже у него беру, я сама-то не часто, так, только на выходных. Крутые у него «марки», я вчера весь день, как у Дона Хуана, с кошкой своей разговаривала, кажется, удалось сдвинуть точку сборки, и я ей стала. Читал про сталкинг сновидящего?..

Первые признаки прихода я испытал, когда понял, что её лицо в процессе непрерывного монолога постоянно изменялось, и в целом она становилась всё более похожа на прогнившую берендеевскую бабку, которая что-то несёт про космические миры и какие-то энергии, криво прочитав первые два тома Кастанеды. Казалось, она вот-вот сядет в ступу и будет носиться по орбите внутри звёздного купола. Чем быстрее она говорила, тем больше это походило на лай, все её понты лезли наружу швами и нитками, а когда она начинала жевать губы, её лицо, как двигающаяся резиновая маска, с частью волос немного съезжало вперёд и как будто шло складками, мы с Владом удивлённо переглянулись:

— Хахаха, бежим от неё, а то она нас сожрёт! — крикнул мне в ухо хохочущий Влад, и мы, подталкиваемые неведомой волной, рассекая телами обрывки ритмических волн и кривляющихся в невминозе рейверов, выскочили на улицу. Планетарий мгновенно стал каким-то маленьким, а мир распахнулся невиданным и разнообразным простором.

— Бля, нихуя себе! — причитали то я, то Влад, так как накрывать стало всё сильнее.

Оба, нелепо хихикая, отбежали от Планетария в сторону Зоопарка и вышли к Неве. Там перед нами раскинулся вид на почти хрустальный Зимний дворец и Петропавловку, отражающихся в неестественно глянцевой воде. Созерцая эффект «протёртого стекла», обошли Заячий остров по набережным и мостам, как-то было понятно, куда идти, Биржевой — Стрелка — Дворцовый — Дворцовая набережная — Троицкий, я там ходил тысячу раз, и этот натоптанный мной канал втягивал теперь нас в себя. К счастью, было мало людей, но каждый из них виделся нам демонической сущностью, издалека потрясающей нелепостью своего появления и исчезновения, прохожие тоже смотрели на нас подозрительно.

— Какой пиздец это LSD, и что, так будет переть шесть часов? — Шок Влада можно было понять — в первом в жизни «трипе» оказаться в Питере ночью, на концерте Westbam в компании малознакомого отщепенца. И выглядели мы действительно странно: он в спортивном костюме и «найках», а я — худой налысо бритый торчок в мартинсах с немецкого секонда и куртке милитари — полностью соответствуя своему внешнему виду: мошенник-проходимец и рейвер-панк-наркоман.

— Ну, два часа уже почти прошло, если ты не заметил.

— Надо куда-нибудь спрятать эти «марки», — и Влад прямо напротив дома с химерами достал обрезок открытки с колесом велосипеда, завёрнутый в полиэтилен, и начал лихорадочно перекладывать его из одного кармана в другой.

— Да ладно тебе, менты и не догадаются, что это, ты, главное, внимания к себе не привлекай, а то мы и так странно выглядим.

— Пойдём, что ли, зайдём в какое-нибудь кафе? — предложил Влад, когда мы спускались с Троицкого моста обратно на Петроградскую.

— Боюсь, нам там не понравится, придётся разговаривать, и опять начнётся клаустрофобия, как в Планетарии.

— Хахахаха… Может, хотя бы попробуем? Вдруг что-нибудь получится?

— Только их тут что-то не видно. — В то время ночных кафе на весь город было раз-два и обчёлся.

Начали как бы искать кафе, оглядываясь по сторонам, и почему-то снова зашли, точнее, опять же нас «втянуло» в ночной Александровский сад, но уже с противоположной стороны, покружились вокруг закрытого бара «Грот» и странными симметричными кругами и петлями, внезапно для самих себя снова оказались у Мюзик-холла и Планетария.

— Леший крутит!

— Хахаха…

Остановились на некоей невидимой границе, отделявшей нас от набитого рейверами Планетария, идти туда и покидать полумрак ночного парка не хотелось, возник невероятно уютный эффект нахождения в засаде.

— Пошли в «Тоннель»? Там поуютнее. Хихихи. Тут совсем рядом с Планетарием, во дворах.

— Пошли. Я про него в Ростове слышал, мне советовали обязательно туда сходить, хахахаха!

— Мечты сбываются! Хахаха…

И мы, крадучись, чтобы не быть замеченными из Планетария, пошли по тёмному парку. В парке в четыре часа утра было темно и тихо, пару деревьев обнимали блюющие представители зарождающейся в муках Рейв-Культуры, в полной темноте прямо под ногами нам попался человек, делавший мостик и так шедший за нами метров двадцать, видимо, Ангельская Пыль.

Выскочив на освещённую часть Петроградской, мы быстро оказались около легендарного бомбоубежища, там как раз все готовились к «утреннику» и подтягивался народ после Планетария. Мы зашли с видом шпионов, менты как раз выкладывали пистолет одного из бандитского вида посетителей в сейф, им оказался полуневменяемый Слава BMW, в журнале сданного оружия он тщательно выводил подпись — «BMW». У нас оружия не было, мы быстро оставили сцену с ментами позади и взяли в баре по сто граммов виски, успешно парканулись на пару свободных стульев у барной стойки. Всё вокруг было такое жидкое, что стены тряслись как студень от стука настраиваемой драм-машины, мы не решались начать пить из стаканов, так как во рту происходило непонятно что. Тут же была и неугомонная Рита, которая кружилась уже вокруг каких-то местных модников, мы сразу сбежали в другую часть клуба, чтобы она нас не заметила и, не дай бог, не заговорила. Перед глазами начали кружиться фракталы, в лица людей смотреть стало страшно, стены колыхались, виски странным образом не проглатывался, а впитывался в ставший пористым, как губка, язык.

Единственным на нашей волне был, как оказалось, Слава BMW, которого быстро попутным вихрем закрутило рядом. Как выяснилось, он тоже пришёл из Планетария и съел там две таких же «марки», что и мы, взяв их у Матроса. Разговор как-то быстро зашёл про Ростов, пацанов, Влад и Слава быстро начали обмениваться именами, кличками, тем, кто как стоит, и заливались смехом.

Линии вокруг становились всё более извилистыми, а когда над нами провис потолок с пробегающими по нему волнами Слава предложил понюхать кокаина у него в машине, чтобы немного сняться.

Кокаин я тогда пробовал в первый раз, так уж вышло, что сверху шиваитских «марок» было крайне сложно что-то разобрать. В машине орала песня Мистера Малого «Путана», и действительно, после того как я внюхал через ловко скрученных Славой в трубочку пятидесяти долларов две дорожки, в глазах как будто посветлело, в перегруженном галлюцинаторными ассоциациями вечере забился новый нерв. Слава на какой-то своей волне завёл машину и опасной акулой плавно покатился по дворам Петроградской.

Выкатившись на Стрелку Васильевского острова, Слава, видимо испытал приступ любви к городу и, съехав вниз по мостовой к самой воде, из машины что-то объяснял Владу, чего расслышать из-за орущей музыки не представлялось возможным.

Бэха, сумеречная каша на дороге, игрушечные домики и машинки, и мы вернулись в «Тоннель». Надо отдать должное, Влад быстро нашёл со Славой общий язык и попросил дать позвонить с мобилы, которая, естественно, была у Славы в машине: «Аллё, Лука, тут полный пиздец, ты ещё не спишь? Я скоро приеду».

Слава в «тоннель» не пошёл и, скинув нас, поехал по каким-то делам, в суть которых нам явно не стоило вникать, исчезнув так же быстро, как появился. Вискаря не хотелось, начинался отходняк. Сделав несколько бессмысленных кругов по «Тоннелю», мы вновь оказались на улице, где уже начиналась утренняя городская жизнь. Кокаин придал силы на то, чтобы вспомнить о своих делах, прокатила измена вообще находиться на улице. Я с тоской подумал о доме, а Влад о гостинице с другом Лукой, о том, что завтра уже он улетал домой в Ростов. Долго братались, и вообще расставание, мягко говоря, затянулось, всё не могли договорить последних слов.

— Ты будешь в Питере, звони обязательно, будет что-то надо если — я помогу.

— А ты в Ростов приезжай, в Ростов, я тебе город покажу, надо будет там снова «марок» сожрать. — В голове возникали и тут же менялись сверхподробные, пасторальные картины нашей новой встречи в «хрустальном» Петербурге или в солнечном Ростове. На глаза наворачивались слёзы умиления, и одновременно становилось понятно, что это только глюк, становилось смешно и печально от этого, но печаль тут же растворялась в уверенности, что рано или поздно отпустит, и вроде действительно, если без таких избытков чувств, может и будет интересно снова «нормально» пообщаться, и от этого снова становилось смешно.

Поняв, что этот цикл бесконечен и будет длиться ещё часа три, мы почувствовали себя окончательно не в силах расстаться и тут же поймали смехотворно чавкающую «Волгу» ГАЗ-21 с зелёным глазком в левом углу лобового окна и усатым мужиком, похожим на Боярского, за рулём, похохатывая влезли в тачку и поехали в «Асторию».

В такси было совсем иначе, чем в Бэхе у Славы: попахивало бензином и водитель источал полную безопасность и понимание. По радио «Катюша» шла дискуссия Геннадия Бачинского и группы «Оле Лукойе», и нам стало ясно, что вечер не закончился.

«Астория» вся сверкала и сияла, проскочив мимо швейцара, охранников и лифта, мы поднялись на второй этаж и начали стучать в номер Луки. Я думал, что мы его разбудим, но я сильно ошибался. В огромной комнате каждый стул пытался с нами заговорить, а раскинувшийся на диване Лука допивал не первую бутылку вина. Бутылочная батарея состояла из двадцати бутылок, из которых несколько были откупорены и находились в разной степени отпитости. Лука в белой расстёгнутой рубашке, чёрных глаженых брюках и лакированных ботинках возлежал в кресле, на столике рядом стояло штук десять бокалов и стаканов разной степени наполненности, на полу валялся галстук-бабочка. Меня Лука не узнал.

— Здорово, пацаны, а я тут решил попробовать всё самое лучшее вино, которое было у них в ресторане. Садитесь, вот это «Шабли», попробуйте, оно как раз подышало, — и тут же начал наливать нам из початой бутылки. Мы с Владом впервые за вечер комфортно присели в барочные стулья, взяли бокалы и в нерешительности, помня опыт с пористым языком и виски, отпили по глотку. Прохладная влага пробежала по организму освежающей волной, и фрактальная геометрия, которая активно галлюцинировала при малейшем поводе перед глазами, окрасилась в нежный салатный цвет с миллиардом оттенков зелёного. Мы уткнулись носами в бокалы, в них обильно цвели луга и поля, трещали цикады и порхали бабочки, вся комната поменяла цвет, играя болотными тонами.

— Хватит токсикоманить, допивайте, надо ещё вот это и это попробовать, я хочу себе в Ростов пару ящиков заказать, нужно ваше мнение, а то я уже не понимаю ничего, а вы со свежими головами.

— Свежими? — Мы с недоумением посмотрели на него, лицо Луки на какое-то время приобрело детское выражение и как будто осветилось нимбом, он стал похож то ли на молодого Будду, то ли на младенца Иисуса.

— Пейте-пейте, — подначивал Лука, его иисусовость и буддовость на глазах мутировали в дионисийскость, в его лице начали проступать черты лукавого фавна.

Но всё же, проникнувшись миссией, мы мгновенно осушили бокалы до дна, а Лука уже налил нам в чистые бокалы красное. После первых глотков в зелёных цветах фрактального калейдоскопа, мигрирующего по комнате, появился сначала еле заметный розовый, но со вторым глотком невероятный, в множественных полутонах бордовый.

— Первое было зелёное, а это — с бордовым вкусом, — прочертил Влад очевидное.

— А ты как Иисус поишь нас вином, иногда уступая в своей душе место Дионисию, — проговорил я скороговоркой, скорее обращаясь к Владу, чем к Луке.

— Что?!! Вы, наркоманы хреновы, каждый глоток этого вина недельный запас вашей наркоты стоит, вы хоть вкус почувствовали?

— Нет, — одновременно сказали мы, и все втроём засмеялись, понемногу начав привыкать к обстановке.

— От белого стало свежее, а от красного сейчас может стать слишком бордово и темно. Давайте ещё белого выпьем, а то может красным совсем накрыть.

— Да, надо чередовать, — поддержал меня Влад.

— Вандалы. Мне ваше мнение нужно, а вы несёте какую-то пургу, — и с явным зоологическим интересом к нам Лука разлил белое из другой бутылки.

Отпили.

— Жёлтое.

— Жёлтое с элементами золотого, — вынесли мы вердикт.

— Зелёный совсем ушёл, а красный тащится каким-то еле слышным шлейфом. А есть розовое?

— Сейчас спросим, — и Лука потянулся рукой к телефону, на руке я заметил золотые часы, которые сверкнули в тон к оттенкам только что выпитого вина.

— «Точно Дионисий», — пронеслось в голове.

— Здравствуйте, а у вас есть розовое вино? Только шампанское? «Клико»? Ну принесите «Клико».

В безусом, но с бородкой официанте я внезапно узнаю одного из полузнакомых фарцовщиков от Петропавловской крепости. Но здороваться с ним не стал, замерев в шоке от того, как Лука на барочном стуле, уже просто явно купающийся в дионисийскости, принимает ухаживания от козлобородого официанта, у которого даже ноги как будто начали гнуться назад, Вакх и Сатир.

— Вам открыть?

— Да, будь добр, — и Лука заправляет ему в карман крупную купюру чаевых. Сатир-официант нежно открывает бутылку, даёт попробовать вино Луке, тот одобрительно кивает, Сатир разливает шампанское в бокалы, которые разносит нам пружинистой походкой, и, довольный, уходит. Мы с Владом в немом шоке от этой мифологической сцены не можем оторвать глаз от Луки.

— Ничего себе! Ну вы даёте! — я как-то даже немного застеснялся от таких откровений.

— Вакх и Сатир!!! — выпалил Влад, и мы всей компанией сложились от смеха.

— Розовое, как заказывали!

— Оно с пузырьками, уже понятно, что это металлическое. Давайте курнём! — спрогнозировал Влад, достал пакет травы на половину стакана и начал прямо из него забивать. — Видишь, и без тебя размутили.

— На фейковые бабки?

— Хахаха, нет, на нормальные.

Тут Лука наконец-то узнал меня и с недоумением посмотрел на Влада, потом на меня и снова на Влада.

— Ну а чо, нормальный пацан оказался, ну слили ему фальшаки, и хуй с ними, зато он мне нереальные сувениры для пацанов помог вырубить. Мы сегодня были в Планетарии, «Тоннеле», слушали крутой немецкий рейв и Славой BMW познакомился, местный братан наших аксайских знает, — Лука с интересом пошевелил бровью, периодически разглядывая мой непритязательный панковский вид, и, казалось, совершенно протрезвел. Потом закончил что-то прокручивать в голове и снова опьянел. «Марки» начали явно отпускать, уступая место винному опьянению и добродушию.

— Ну, блин, вы даёте, наркоманы, друг друга шваркнули и сидите довольные. За знакомство! — сказал тост Лука, и мы чокнулись.

От шампанского тут же ударили в глаза искры всех цветов радуги.

— За знакомство! — сказал Влад и взорвал косяк.

Докурили с ним вдвоём прямо в номере, сразу начало доходить, что дело к восьми утра, Лука не курил, ушёл в спальню и вырубился. От «марок» в голове почти ничего не осталось, вино и трава сделали своё дело, этот фантасмагорический коктейль веществ и обстоятельств в моём сознании начал вызывать опасения за безопасность моего возвращения домой.

— Слушай, спасибо тебе, видимо, уже закруглимся, у нас уже самолёт скоро, надо поспать, будешь в Ростове — звони обязательно. Выйдешь сейчас из гостиницы, там сразу такси стоят валютные, вот это им дай, и они тебя домой отвезут… — и даёт мне скрученные Славой BMW пятьдесят долларов!

— Я последний нюхал, и случайно оставил.

— Хахаха.

Глава 14

Джаланджа

Со Славой Сливой я познакомился через Стенича в 88-м году. Слива был старше и меня, и его лет на десять точно, ему было что-то типа двадцать пять лет, а мне тринадцать. Он работал мясником, что в то время весьма ценилось и позволяло ему иметь столько бабок, сколько потом он никогда не имел. Сначала Слива считал меня малолеткой, но через пару лет, видимо, оценил степень моей акселерации.

Слива любил стимуляторы — мульку, винт и феномин заглатывал в астрономических количествах, о которых Стенич слагал легенды. Тусовался в «Риме», Рок-Клубе и «Ротонде». Я только однажды был в Рок-Клубе на концерте «Кино», а когда я как-то пришёл на «Автоматических удовлетворителей», меня не пустили по возрасту, несмотря на мою явную запанкованность. Слива был на бабках, одевался в модные чёрные шмотки, занимался йогой и дианетикой. А ещё Слива ебал под «белым» баб, некоторые, по рассказам Стенича, были симпатичные. Правда, те бабы, которых я видел, все были некрасивые и задроченные винтом хипанки. Винт есть винт, сами понимаете, зубки гниют и крошатся, запашок прелой пиздятины, грязные волосы, прыщики и струпья на коже. Зато свободная любовь, все дела.

Поскольку по зиме мы часто дули в Сливином парадняке, он повадился ходить к нам на запашок. Это уже потом выяснилось, что главным пороком Сливы была жадность, испепеляющая жадность до кайфа. Слива сориентировался и начал брать через меня дудку кружками, тогда-то мы с ним впервые внятно перетёрли за йогу и оккультизм. Удалось наменять ему на траву кучу самиздатовского эзотерического чтива — Кастанеда, дианетика, Кунта-йога, Ищущим…

Ему уже были не нужны эти книги, он уже был выше этого и смотрел на меня снисходительно — к середине девяностых Слива серьёзно сдал и окончательно превратился в винтового обсоса. Я в это время уже отторчал на ханке, был в депрессии и открыл для себя секту Виссариона, какого же было моё удивление, когда я встретил там Сливу! Продвинутый Слива уже, оказывается, почти паковал чемоданы, чтобы ехать в Сибирь, в Общину на покаяние и послушание ко Второму Пришествию Иисуса с Именем Новым — Виссарион.

* * *

Тема конца света у всех стояла тогда жёстко. Тысячелетие подходило к концу, и становилось всё очевиднее, что если мы не трансмутируем свои тёмные и мутные энергии в светлые, а самость и эго-цикл — в Дух Святой, то мы все погибнем от случайного взрыва на полигоне Невада. Гигантская взрывная волна смоет всю Европу, а ядерная зима и таяние ледников довершат дело. Москва провалится под землю, Петербург затопит. Короче, так или иначе, Корнхолио придёт за нами, и все погибнут! Однако те, кто осилит смирение своего Эго, желательно на фоне жесточайшего веганства, смогут невероятным подвигом духовного самоочищения выдержать энергетику ядерного взрыва. Именно у таких людей эта смертельная для большинства энергия трансмутирует грубое физическое тело в сверкающее эфирное, которое живёт тысячу лет. Это и есть Царствие Небесное на Земле-матушке, кое пойдёт из Центральной Сибири Красноярского края Российской Федерации. Короче, жить нам всем было до 2003-го максимум. Сёко Асахара, Богородичники, Староверы, и даже ёбнутая на всю голову Мария Дэви Христос — Дева Мария-Мать Мира, Иисус и Сам Господь Эммануил в одной женской плоти, была согласна с тем, что этот цирк скоро закончится, хотя Виссариона крыла матом как нехристя.

Слива времени зря не терял. И бабу уже себе нашёл в компанию, Алёнку, хипанку конечно, но даже не наркотку, как обычно у него, с аппетитными румяными титьками и огромными голубыми глазами. Правда, зубы у неё передние всё-таки вывалились через полтора года жизни со Славиком.

— Трансмутация кармы бьёт по кальциевому обмену в организме, — цитировал кого-то из Бабаджистов Слива.

* * *

Короче, Конец Света и торч, с одной стороны, и Жизнь Вечная, с другой стороны, ехать надо, баба есть, а бабок нету. Слива потыкался туда-сюда, хуй, и устроился работать дворником в РЭУ-2.

Зима, подъём в шесть утра,

лопата и ломик с приваренным топором,

Зато рядом дом.

Смирение постигается трудом.

Сбивая сосульки,

Слива всегда издавал звук «Оммм».

А вечерком, за косячком,

и за смирение можно попиздеть,

типа «последние станут первыми потом».

Срубил бабок на билет,

И привет!

Поминай как звали,

Ждите, где не ждали.

Ищите Сливу в окрестностях города Минусинск, Республика Хакасия.

* * *

А я чё, лох, что ли? Начал искать работы. Бабки нужны чистые, не станешь же на торчково-барыжние бабки билет в Царствие Небесное покупать. Пылающей тропой в РЭУ-2, здравствуйте!

Работа дворника — дело не сильно напряжное, часа три-четыре в день разной интенсивности физической деятельности по рабочим дням. Разве что встречаются знакомые, сначала это немного смущало. Неприятно было, что если рано вставать утром с хорошего заторча, периодически блюёшь туда, где только что подметал или подметаешь то, что наблевал с вечера сам или кто-то знакомый. Я тогда штудировал Шиваитские книжки и воспринимал всё происходящее через призму закона вечного возвращения и кармы.

Свой месяц дворничания отработал в мае и начале июня, благословенная для дворников пора. Помню, как-то утром подметали Ланское шоссе, часов в семь, солнце, метла, и всё небо в воздушных шарах, летящих на Игры Доброй воли, а меня тошнит в одну из урн на Ланском, которую я только что вытряхнул в бак.

По утрам бригады дворников встречались около ЖЭКа, рядом с кучей веников в вязанках, из которых мальчишки сделали шалаш. Дворничиха Надежда подгоняла каталку с баком для мусора, каталку эту надо было волочить по Ланскому, пока вся бригада его наполняет. Наслушался вдохновляющих рассказов про то, как дворники соседнего района выгребали хлам из квартиры умершей бабки, и из матраса посыпались деньги. Потом мне сказали, что у всех дворников есть такие истории, и что у бабок в матрасах чего только не находили. И конечно же, множество историй про то, как дворники находили кошельки и золото на улице, был целый рейтинг. А однажды дворничиха Синицкая по прозвищу Синица, приехавшая в Ленинград из Башкирии, притащила специально вырезанную из газеты статью про то, как какой-то дворник в Москве нашёл в урне дипломат с долларами и сдал его в милицию. Поступок дворника вызвал массовое неодобрение его петербуржских коллег.

Помимо подметания, уборки помоек и мытья парадных — круглогодичных обязанностей позиции, дворники разгребают люки и подвалы, косят траву, зимой убирают снег, лёд, сосульки. Разгребали парочку бомжовьих лежбищ в подвалах и мы. Спугнули бомжей, варивших котят в кастрюлях, вытащили гору старых матрацев арабского студента. Короче, оранжевая майка социального лидера перестала смущать. Испорченная репутация у пацанов, брезгующие тёлочки, ежедневное ширево.

Зарплата, билет,

семьдесят шесть часов

абстиненции в плацкарте,

Абакан, привет!

* * *

В поезде так ломало, что заодно бросил курить и пить. Абакан, чистый воздух пьянил, и ломка, что ещё подсасывала в спине и ногах, притупилась. Когда приехали в Минусинск, начало совсем отпускать.

Степь, холмы, в небе орлы,

Виссарион, красный хитон.

Сибирская Швейцария, тайга, гипер-экология, мох бородач, кедры, баня, таёжный мёд. Работал на грядках, иногда с топориком на стройке, пока строили большой общинный дом. Поскольку на стройке я делать ничего не умел, то увлёкся выпрямлением гвоздей и даванием им второй жизни. Я доставал их из забракованных досок, разгибал плоскогубцами и простукивал молотком, визуализируя при этом выпрямление различных аспектов своей кармы.

Потом кто-то из общинников купил в Кызыле дом, но его надо было разобрать и перевезти, было много работы с гвоздями, правда, в основном связанной с разрушением дома и погрузкой его в грузовик. Отправили троих во главе с Максом. Ломать дом посреди поля беспонтовой конопли было весело, её пыльца в полуденное марево поднималась вверх, и гашиш прилипал к поту. Его можно было снимать ножом с груди, но, увы, он совсем не пёр, только если его сварить в молоке, чем пытался заниматься Слива, который облюбовал там для этого какую-то землянку.

Погрузили дом на камаз, посетили буддийский монастырь, получили бабки, я купил билет на автобус и поехал на Алтай. Там, около горы Белуха, как раз открылся лагерь агни-йогов, о котором у Виссариона давно говорили. В Горно-Алтайске позвонил по Виссарионовскому телефону, и меня встретил Саша, старый системный хипан, последователь Церкви Последнего Завета и агни-йог одновременно. Саша оперативно пристроил меня и православного абхазца в машину к воронежским йогам и повёз нас в лагерь. Палатки у меня не было, но был спальник. Было лето, и я, как бывалый таёжник, сделал себе тент из полиэтилена.

Искренне несколько раз я пытался участвовать в агни-йоговских медитациях и программах, но как-то до конца так и не проникся.

* * *

Абхазец, с которым мы пересеклись в Горно-Алтайске, бежал от войны, а до этого был ветеринаром в Сухумском зоопарке. Однажды, когда он прятался у монахов на Афоне, наткнулся в горах на гурджиевских последователей, и они дали ему несколько книг, в частности, агни-йоговских. Он крепко подсел на эту йогу и особенно, со всем своим горячим темпераментом, на несение её Благой Вести, из-за чего правоверные монахи с Афона его быстро попросили. Когда он понял, что весь лагерь представляет из себя сторонников Агни, кроме меня, он хоть и благодушно, но довольно-таки сосредоточенно обратил свои речи ко мне и местному населению. Я его терпел, а местные пытались его бить, но он имел боевой опыт в горах, и у местных ничего не получилось, они разбегались.

Иногда я ему парил мозг чем-то вроде подспудно изобретённой методики агни-йоговского коана. А когда он начинал загонять какую-то Агни тему, я фрустрировал его сопоставлением разных противоречивых пунктов базового текста. Метод, подсмотренный мной в общине Виссариона и у баптистов. Абхазца звали Миша, и он всерьёз ломал голову на тему космических братств в эпоху Кали-юги и их связи с его повседневным бытом.

* * *

Вернулся в Минусинск быстро, как-то даже соскучился, и тёлок не было нормальных. Встретил Сливу в Мульге. Я постоянно держал веганский пост, нет животному белку, и несмотря на то, что после торча весил сорок пять килограммов, за пару месяцев без герыча набрал двадцать кило. Слива тоже поправился, в глазах прояснение, живёт с Алёной в избушке размером с печку, слушаем Альфа Блонди на огороде, вспоминаем «TaMtAm», в деревне умер шаман. Медитации в девственном лесу каждое утро и вечер, лопата, огород. Местные в Журавлёво доебались и дали пизды, подставил правую щёку, не отвечал, оставил без обид, сразу простил, отпустил.

* * *

Каждое лето в Общине проходит праздник, на нём проводится венчание. В тот год было первое массовое, Слава, конечно же, записался, чтобы войти в пул посвящённых и начинать получать опыт Духовной Семьи. Огромное поле ирисов под Малой Минусой, огромное, уходящее за горизонт поле синих цветущих ирисов…

Слива, жених, в голубом расшитом Алёнкой хитоне, Алёнка в белом. Ещё десяток пар. Человек семьсот в длинных одеждах. Виссарион обходит все пары и спрашивает каждого, в упор глядя в глаза:

— Готовы ли вы принять ответственность пред лицом Бога?!

— Да.

— Готовы ли вы принять ответственность пред лицом Бога?!

— Да.

Потом — полудегенеративное хипанское веселье с гитарами и дудочками под высоченным хакасским небом со слепяще белыми, кучевыми облаками. Вечером гигантский костёр, в котором сгорала предыдущая карма обвенчанных.

* * *

Дело к осени, месяца с венчания не прошло, а Слива занудил про хэш и фен. А у меня обнаружилась полная индифферентность к наркотикам, даже не понимаю, о чём он. За пару месяцев в тайге отрубило от мира. На Кызыре шуга, пристрастился купаться в проруби, раздвигая лёд ногой. Не заметил первый дефолт…

Увидел ТВ впервые за полгода и нарвался на фильм «Город», Митя Шагин ходит по питерским дворам-колодцам и торжественно говорит о них:

— Это же лес! Джунгли!

Когда я сказал, что хочу поехать домой, Слива аж вспыхнул:

— Я тоже!!!

На выходных засобирались в город, в общину и по знакомым, искать бабки на билеты или хотя бы на еду. Запасы подходили к концу, а зима только начиналась. Слива как-то так ловко разрулил, что я остался на вещах в деревне, а вся компания уехала на несколько дней мутить.

Не успели они уехать, как в дремучую Мульгу приехала тёлочка из Москвы и сама предложила мне бабок на билет. Ребята же в Минусинске и Курагино перерыли всю землю, но ничего не нашли, поехал домой в Петербург в результате только я один.

* * *

Семьдесят шесть часов в плацкарте, на белой простыне. Чувствую себя скалой. На Ленинградском вокзале, пока ждал пересадку, посмотрел в видеосалоне фильм с Брюсом Ли и сам был потрясён тем, с каким вниманием.

Питер встретил восторженным Вовой Вирусом. Знакомые торчки ржут и шушукаются, несколько из них уже померло. С торчками, судя по виду большинства из них, как говорил покойный Данила Багров из фильма «Брат» в роли какого-то телевизионного ведущего:

— Всё ещё только начинается!

Помыкался и переехал жить в мастерскую восковых фигур к скульптору Саше, в виссарионовский центр.

Саша делает заказ,

явно не от Бога Отца.

Сцена убийства Распутина

в подвале Юсуповского дворца.

Сначала жил в одной комнате с Распутиным, потом с Феликсом Юсуповым, Пуришкевичем, любил пить с ними чай. Прочитал про них и Россию, что мог тогда. Когда установили всю композицию, в Питере была в гостях английская королева, которая видела в детстве Распутина. И наш Распутин, я с ним уже так сжился, пока Саша его делал, произвёл на неё шокирующее впечатление, ей подурнело, и она упала рядом с ним в обморок, драматически воскликнув:

— Он!

* * *

Весной вернулся из Сибири Слива, и с места в карьер, вроде бы венчался духовным браком, а всё такое же голодное уёбище, начал пожирать десятками граммов наркоту. Я трезвый, не ем мясо, делаю сложный комплекс аутогенных тренировок и медитаций каждый день, изучать гипноз устроился, и он такой явился. Жить им с Алёной негде, покружились у его родителей, Слива выкурил пару стаканов травы, поторчал на винте, и они уехали назад, за вещами, чтобы возвращаться и накопить денег на дом. Доходит слух, что утопили в Кызыре, реке, что отделяет Мульгу от мира, все вещи. Не отпускала его Мульга, говорила:

— Не надо тебе туда!

Но командир семейного корабля Слива всё-таки настоял, и они снова вернулись в Питер, к его маме и брату, в двушку.

Я чистый, не курю, не торчу, второй год медитации каждый день. Слива опять с парохода ныряет в торч. Алёна целыми днями работает в ларьке, Слива сливает заработанные ею бабки барыгам, сначала «белое» и трава. Опиуху, мол, не понимает, зато жрёт чипсы с Херши-колой, изображает потребление.

* * *

Я, помаявшись, таки развязал на траве и куреве, а потом и на ширке, и на герыче. Подрабатывали со Славой на рынке, помогали ларёчникам таскать ящики с фруктами:

— Памдор, агурэц.

— Манан-манан-манан-манан.

— Тересня-тересня-тересня.

Слива быстро начал охуевать. Купил себе килошник травы на Алёнкины деньги, ходит постоянно укуренный и говорит, что травы у него нету. Сам всё время шкерится домой и долбит под одеялом. Потом выяснили, что трава у него-таки есть, и я даже заменял ему магнитофон на траву, Слава так отчаянно торговался и жадничал, что я взял стакан вместо полутора. Собственно, тогда и случился наш с ним, фатальный для них с Алёнкой разговор, разговор циничного опиушника с наивным марцефальщиком. Явился ко мне после этого обмена Слива, весь в лучах, накуренный, и говорит среди прочего:

— Заебало долбить, сейчас, только что, косяк сдолбил перед выходом и мало прёт, прикурилась, а фена не хочется. Хочу купить три грамма герыча, распробовать с Алёнкой.

— Ты чё, дурак? Подсядешь.

— Я фен по десять граммов протарчивал за неделю, и живой, а он сильнее.

Многие винтовые «хмурый» презирают и не понимают, какой кайф рубиться, блевать и оставаться без их любимого прихода с мурашками и шевелением волос. А поэтому не верят, что могут на герыч подсесть и начать маниакально жрать его каждый день.

— Герик это не фен, Слава.

— Не хочешь помочь, познакомь с Виталиком или с ещё каким-нибудь барыгой.

— Мне вас с Алёной жалко. Подумай.

Но хотелось травы, и у Сливы она была, он всю эту игру прекрасно понимал:

— Чего ты душишься? Я тебе травы насыплю.

— Ок.

Виталик, непотопляемый торчок из моих ровесников, втянулся, как я помню, тоже, когда познакомился с барыгой. Любитель хард- и даб-коров быстро нашёл со Сливой общий язык. Через месяц, как по часам, Слива уже на дозняке, через два уже на пару с Алёной. Сначала думают, простудились, сопли, спину ломит, типа надо подлечиться от затянувшегося ОРЗ. Я стучу пальцем по голове и кручу им у виска. Но Слива самый умный, культ Сливы в Семье, и герыч продолжает бесперебойное поступление в вены молодой ячейки общества.

* * *

Сижу как-то у Виталика, раскумарились, стук в окно. Виталик живёт на первом этаже и торгует героином в окно. Виталик, не глядя, кто там:

— Это Слива. Будет просить чек пожирнее.

— Откуда ты знаешь?

— Он каждый день в это время приходит, после работы.

Открывает окно, и действительно, Сливин голос:

— Привет, мне Гарыныча, на 100 рублей, подлечиться.

— Давай бабки.

— Ты только посмотри чек пожирнее.

— Конечно, — Виталик берёт обычный чек на 0,1, хладнокровно с блуждающей улыбкой отсыпает половину и забодяживает туда 0,2 сахарной пудры. Я, удивлённый такими пропорциями, говорю ему, смеясь:

— Виталик, как ты можешь так много пудры сыпать? Он ведь заметит, что это бадяг! Палево.

— Ничего, Слива любит чеки «пожирнее»! Он всегда просит пожирнее, я ему раньше как всем продавал, но он всегда жаловался, а теперь всегда рад.

И, передавая ему чек, заговорщицки говорит:

— Вот, са-амый жирный!

* * *

Потом как-то получилось, что Виталик задолжал Сливе двести рублей. А я Виталику должен был четыреста за ворованный велосипед, который я у него купил в кредит, но не успел отдать деньги, так как Виталик сел в тюрьму. И вдруг, погожим утром, ко мне приходит некое наркотское уёбище Костя Левин и говорит, что он, мол, от Сливы, и что он хочет зачётом у меня виталиковский долг забрать! Видимо, они как-то так договорились, что Слива как бы нанял себе боевика. Так вот, этот Костя так раздухарился, что даже неосторожно намекнул, что я что-то там продинамил, и что, мол, не хочу ли я получить за это динамо пиздюлей?! Сам же еле на ногах стоит от отходняков.

И действительно, Слива чего-то мямлил пару недель назад, пытаясь переводить стрелки туда-сюда, но не до такой же степени, чтобы ко мне тревожных доходяг присылать. Посылаю Левина вежливо нахуй, встретив сомнение в необходимости мгновенно исчезнуть, вспыхиваю приступом ярости. Он сразу же получает ногой в пах и, когда начинает сгибаться, по лицу. Даю дружеское напутствие для Сливы:

— Передай Славику, чтобы лучше мне не попадался. — А Левин чего-то уже мычит, мол, нет ли у меня курнуть или немного ширева. Даю ему пинок, он раскручивает пропеллеры и исчезает в глубине лестничных пролётов, закрываю дверь.

Костину кровь в парадняке убирает моя бывшая бригада дворничих, неудобно. Очень сильно обиделся на Сливу, вывел его из гравитации, шокированный мыслью, что его придётся бить.

* * *

Как-то, пару месяцев спустя, шёл мимо беккеровского дома на шевчуковский рок-фестиваль, и во дворе увидел Сливу и Алёну. Оба раскумаренные, Слива с бутылкой лимонада «Буратино» и чипсами, в дебильных, зеркальных велосипедных очках с розово-фиолетовыми дужками. Что-то было в них тогда не то, да и встреча была неприятна всем. Бить я его, конечно, не стал, но как-то пыталась сохранить былое только Алёна, я вяло её поддерживал, Слива наполовину ссал, наполовину говнился. Но что-то в этом всём было не то. У Алёны были какие-то слишком красные губы, какая-то плоскость и двухмерка, как-то всё было сочно и вместе с тем смазано. Я списал на то, что они заметно поисторчались. Но оказалось, это была уже «печать смерти». Сказали, что живут на Приморском проспекте в съёмной комнате, оставили телефон, про долг ничего. Звонить не собирался. Ушёл побыстрее с невнятным осадком, впереди был «Юбилейный» и мой последний в жизни концерт Свиньи. А через месяц доходит слух, что оба умерли.

Я, как старый торчок, сразу подумал, что Слива гасится, спёр что-нибудь или взял на реализацию — и уехал в Сибирь или ещё куда. Звоню Сливиной матушке:

— Славу или Алёну можно?

— Вы знаете, они умерли, не звоните сюда больше.

Я прихуел, но надеялся, что всё-таки разводка, многие торчки так шифровались. Потом встретил Вику, Славину «половинку» по дианетике, она была на похоронах и рассказала:

— Алёнка ушла с утра на работу, в ларёк. Кажется, поссорились они. Не могли найти её несколько дней. Нашли на чердаке через три дня, повесилась. Оказалось, беременная, на пятом месяце. Слава неделю из комнаты этой съёмной не выходил. Сломали дверь, а он тоже уже три дня как висит. Золотая осень, девяносто восемь.

Глава 15

Стукачи

Хлипкий юноша Митя, тот самый, что сдал Антона, был обладателем очаровательных глаз с пушистыми ресницами, веснушек и западлянного характера, сформированного в значительной мере намажоренным семейным бытом мамы, сотрудницы «Интуриста». Небесной голубизной своих очей и показной покладистостью Митя пробивал себе дружеское отношение в социуме, в честном же бою всегда трусил.

Знакомство с ним началось с сексуально-подростковой эпопеи, развернувшейся над только оформившимся телом Ани Гуровой, у которой мы и пересеклись с Митяем впервые. Аня любила моего друга по двору, Вову Саара — Сардину, её одноклассника. Как оказалось, Митя тоже учился в их классе, правда не в нашей «немецкой», а в соседней «английской» школе, было нам всем по двенадцать, что ли, лет, почти дети.

Сардина часто запросто приглашал нас в гости к Гуровой, когда у неё никого не было дома. «В гости» приходили всегда по одной и той же схеме — Сардина звонит ей в дверь, когда мамы нет дома, мы прячемся внизу, она спрашивает:

— Ты один?

— Один. — Дверь открывается, в проём вставляется нога, и в квартиру врывается пять, а иногда и десять трудных, спермоточивых мальчиков-подростков.

Сначала опустошение холодильника, а потом издевательские сексуальные домогательства к возбуждённой, разрумянившейся хозяйке. Гурова была девка акселерированная и крутобокая, и ей положительно всё это нравилось, так как она всегда прощала Володю за мелочи в виде нарисованного на её лобке члена, стволом и головкой вылезающего из первого девичьего пушка, оказавшегося там в процессе похотливого тискания её юного тела в разорванной одежде друзьями Володи, при его активном в этом участии, а иногда и без такового.

Как скоро выяснилось, Сардина поставил дело на поток, и стали доходить слухи, что Гурова имеет популярность не только во дворе, но и в классе, где в подростковых крепнувших членах зрел интерес к дискурсу телесности и преодолению границ ауто-сексуальности. Скоро «одноклассники» Сарыча и Анюты уже присоединились к «ребятам со двора» у неё дома. Среди них оказался и Митя.

Стеснительный онанист, Митя в своре один из первых мял пухлые сиськи Гуровой. Контраст его пунцовых щёк на фоне её дебелого, юного тела с алыми крупными сосцами, демонические взгляды, которые он бросал на неё, когда тёрся об сиськи членом. Короче, познакомились.

* * *

Они начали курить траву не сразу. Они — это Митя, Ванчур и Саша Елисеев, три товарища-одноклассника. Это было счастливое время конца восьмидесятых — начала девяностых, розовый кайф. Ребята приходили ко мне, а я «гонцом» ходил в общагу на Пархоменко, покупал пакет за чирик, отсыпал половину и раскуривался за их счёт. Пили только что появившуюся фанту и курили «Магну», когда оставались бабки с травы. Потом, в Садике, Митя & Co тоже пытались приторговывать травой. Перепродавая только что купленные у других пакеты, они за несколько недель накопили денег на стакан. И как-то так получилось, что оптимально было его купить через меня, о чём они и попросили. Долго торговались: кто пойдёт со мной, кто останется, где будут ждать, сколько стоит? По риску, или стакан будет до краёв, или с горочкой? Хотелось бы с горочкой. В общем, допрепирались, что меня чуть тошнить от них не начало, и я взбесился так, что их кинул. Не то, чтобы меня даже кумарило, а просто потому, что они стали раздражать не только меня, но и всех своим заумным скобарством и марамойством, должен их был кто-то проучить. Попытались на меня натравить Толика Мамедова, но не получилось.

* * *

Всё сильно изменилось, когда Митя попробовал Его Величество Ширево. Сначала всё как обычно, как с травой, ходил за дынными жвачками и колой к метро. Кока-колой удобнее блевать, она сладкая, выходит из жерла пенящимся, слегка газированным фонтаном, а дынные жевачки удачно оттеняют вкус cola-вращения.

Дозняк обычно приходит осенью, и после первой зимы с ним — запоминаешь его на всю жизнь. Неслись девяностые, один из августов, стало рано темнеть. У метро «Пионерская» был целый ларёчный лабиринт. Помимо сигарет, колы и жевачек, там продавались хорошие шприцы. В аптеках нормальных шприцев не было, а вот ларёчники, почувствовав спрос, пошли на встречу конъюнктуре, почти все ларьки имели уголок с баянами. Наркоманы, чтобы каждый раз не спрашивать и не палиться, учились боковым зрением находить места в ларьках, в которых были шприцы и даже определять их марки, не подходя к витрине, просто по силуэту, бело-прозрачному оттенку.

* * *

Этика и эстетика внутривенного употребления при ежедневной практике быстро открывают вам, что шприцы бывают трёх типов:

1. «Луер» — с пластмассовым поршнем и иглой девяткой — это худший вариант из возможных. Поршень из цельной пластмассы не ходит, а если ходит, то рывками, и ссыт ширку внутрь баяна. Игла «девятка» существует, чтобы колоть ей в жопу, и оставляет в веняке такое дупло, что можно сдохнуть от потери кайфа, который весь рискует вытечь вместе с кровью. Баян «Луер» — говно по всем параметрам, и пользоваться им можно только в экстремальных случаях.

2. Баяны с резиновыми поршнями — наши клиенты. Поршень ходит мягко, без рывков, послушно исполняя отточенное веление тренированных пальцев. Таких было много видов, любого калибра, от одного до ста кубиков. По тем дознякам, самый грамотный для ширки баян был на пятёрку «квадратов». Всё, что больше десятки, это к марцефальщикам. Для ширки десятками пользовались только те, кто брал «воду» или «мочу» на Некрасовском и в гостинице «Октябрьская». Колючки в этих боингах были получше, хорошей стали и заточки — тройки, четвёрки и шестёрки. Но для нежных, исколотых колодцами ручек, с выжженными ангидридом и демидролом венами, для ширяния в капилляры на пальцах и оборотках рук они тоже годились хуёво. Что уж говорить о ширянии в пах и хуй, столь жизненно необходимом некоторым особенно продвинутым товарищам. Для таких существовал пункт 3.

3. Инсулиновые однушки — тогда, когда герыча ещё не было, однокубовые шприцы использовались только для «кислоты», но этого нельзя сказать об инсулиновых съёмных иглах. Эти шприцы покупались торчками именно из-за этих игл-капиллярок, которые практически не оставляют следов, если, конечно, не ширяться каждый день по три-четыре раза. В этом случае от инсулинок «дороги» возникают по очереди, а не в виде десятибалльных перманентных пробок в запёкшихся корках, ветвящихся на все руки и ноги, и «колодцев» во всех узловых центрах. Считать себя оборудованным можно было после покупки инсулиновой колючки и прорезиненного баяна, естественно, пользовались им многоразово, старались индивидуально.

* * *

Сначала Митя по-простому начал покупать ширку у Бадяла, которого знал по садику. Но надо было видеть всю эту компанию! Ах, как это было круто — торчать! Ах, как это было круто — заморачиваться!!! Митяй предался наркотикам всей душой, сначала следуя общей моде, а потом уже втянулся и самоидентифицировал себя с ними абсолютно.

Я в то время взял отпуск, тусовался в сектах и путешествиях по Сибири и Туве. А по приезду, когда увидел Митю, нарко-кармические силы, видимо, уже необратимо ухватили его за то тайное местечко, ту тайную струночку, которую так нежно согревают внутри наркомана опиуха и герыч. Уж не помню, за что, но с ещё парочкой человек для комплекта Митю первый раз приняли на кичу, кажется, украли они что-то. В тюрьме на Металке Митя сидел не очень, но была в прошлом мажорская мама, которая по жизни Митю спонсорила. Не оставила она его и в тюрьме, в трудную годину. Загоняла ему хавчик, курево и бабки, он делился и сидел путём. Прошёл срок, Митя откидывается с зоны, мама его одела и обула:

— Митенька, родной, я скоро уезжаю в Америку работать, ты уж веди себя хорошо.

— Конечно, мамочка! — Через неделю у Мити уже дозняк, через два месяца — первое дело в ментовке, ещё через две недели Митя снова закрывается в Кресты, и светит двушка. Мама собрала вещи и свалила в Штаты работать бэбиситтером. Впрочем, положняком загоняла ему в зону по сто пятьдесят — двести баксов в месяц. В этот раз на тюрьме Митя пересёкся с Варёным, он же Тело, он же Кутузов. Варёный его подтянул на тюрьме, но Митя, увы, тяни не тяни, по жизни был крыса и стукач. Короче, прошло ещё два года, всем уже нормально за двадцать, я уже прихожу к окончательному прощанию с торчем, многие гикнулись, многие сидят, многие ещё торчат. Митя выходит из тюрьмы.

Тем временем его мама приезжала за два года один раз, сделала «евроремонт», купила мебель, технику, положила на столик в кухне две штуки баксов для Митеньки и свалила назад, работать в Америке, так и не повстречавшись с сыном. Митя пришёл домой, дома видео, аудио, компьютер стоит, но он видит только бабос — и сразу его весь меняет на герандос…

Получилось граммов сто с хвостом, кажется. И через месяц у Мити был такой дозняк, что герыч в ложке не помещался, когда он его готовил, приходилось ширять Митю в обе руки, двустволкой, чтобы его пробирало. Ещё за месяц ушла техника, потом мебель, потом раковина и унитаз, ссать надо было прямо в фановую трубу. Подумывали о снятии стеклопакетов и железной двери для продажи, но Митя решил сдать квартиру в наём. На хате постоянно висели барыги, ворохи шприцев хрустели под ногами как осколки девичьих сердец. Митяй подписал какую-то бумажку с хачиками, отсыпали ему герыча граммов пятьдесят за первые три месяца, а за остальным сказали: «Через год приходи», и заехали в Митину хату всем аулом, такая вышла математика с переменой мест слагаемых.

* * *

Сначала Митя ночевал у друзей, потом у друзей начали пропадать вещи. Так, например, когда он жил у Антона, случилась характерная ситуация. Антон ширнулся и начал синеть, хрипеть и умирать на передозе. Митя, увидев сей прискорбный факт, а именно, что его друг помирает у него на глазах, не начал поливать его водой, делать искусственное дыхание и массаж сердца, зачем!? Митя упаковал видеомагнитофон Антона и поменял его барыге из соседнего дома на героин. После того, как Антон «проснулся» и у ближайшего барыги нашёл своё видео, некоторое время Мите было больно, стыдно и негде жить, он ночевал в коробке из-под телевизора на месте дуэли Пушкина.

Потом он начал ночевать у друзей, у которых нет вещей, которые могли бы пропасть, а если и есть что-то, то держат они это всегда при себе. Таков был, например, Костя Левин — протёкшая Сливина крыша, но после того, как он вымел из-под дивана горы фантиков от шоколада и очисток от фруктов, он понял, что Митя ночью один жрёт под одеялом и складывает шкурки за диван. Потом Митя стал жить под лестницей на улице Школьной. Ванчур как-то, после того как к нему заходил Митя, друг детства не разлей вода, перед выходом поставил его к стенке, обшмонал, достал свою пачку сигарет, мамины духи и кассету с Dead Kennedys.

Когда я видел Митяя последний раз, он пытался торговать перебадяженным герычем, который ему давали на продажу хачики арендаторы. Рассказывали, что Митя с другом очень много проторчали комиссионного герыча, и поехали на дачу к такому же, как и они, другу перекумариваться. Что, несомненно, похвально. Заодно и загасились на той даче от кредиторов. Но что-то пошло не так, нашли их на берегу озера, очень сильно избитых, без передних зубов и ногтей.

Причина смерти — передозировка героина, по ходу, вкололи им столько, что даже бывалый Митин организм не справился. Думаю, Митя так и умер с мыслью: заморачиваться — это круто! Погиб в крутой переделке. Помню его всегда вопросительный взгляд, мол: «Всё правильно? Правильно я говорю и делаю?»

— Нихуя, Митя, неправильно! Не-пра-виль-но!

* * *

Примерно в то же время, когда Митя простукивал ментам, он познакомился с малолетним Стасиком. Стасика я видел только один раз, и то с точки зрения человековедческой, интересно было, кто меня и кучу моих приятелей наркотов в ментовку вломил.

Был у меня хачик знакомый, Хаким. Торговал отличной ханкой и вообще всем — таблами, порошком, гашиком. Но душный в общении до невозможности, меня с ним Лысый познакомил. Собственно, хули там познакомил, принёс Лысый два колеса и говорит: «Купи одно», — я купил, закинулись вместе, всё о’кей. Но на следующий день ко мне этот Хаким является и требует бабки за второе колесо, хуйня какая!

А у нас на районе жопа была с ширевом, нигде ханки не взять, только если в шесть утра на Дыбах говённую. А этот пень из кармана достаёт плюху на десяток граммов, говорит, можешь продать? И смотрю, ханка явно пиздатая, не бадяженная мукой с циклодолом, душистая. Ну, взял, заварил дома потихому, на десятку квадратов получилось конкретных, с двушки уже нормально подогрело. Раскидал за час, сам раскумарился, ханки в загашник закинул, ещё и бабок на курево срубил.

Через день поднимаюсь домой с корешем, хуяк, спит кто-то перед дверью. Блядина Хаким лежит на газете!

Я на него наехал, говорю:

— Не делай больше так!

А он, ссука, опять десятку граммов достаёт.

— Пусти переночевать, я те два грамма откачу, и остальное помоги скинуть?

Прилипалово, банчить не хочется, но бабки нужны, и приторчался уже. Короче, я заказы с утра собираю, вечером он подтягивается, полчаса банчим, потом бабки делим и ханку оставшуюся. И нахуй его с района, хоть в подвал, хоть к жене и детям, которые от него были совсем не в восторге. Хакимка оказался изгоем по жизни, сам-то он не торчал, но конкретно на бухыче зависал, его за синьку в диаспоре слили и жена домой не пускала, харамный, короче, хачик.

* * *

Я с этой халявной ханки на ширево залез плотно, с утра просыпался — сразу варить, ширнусь иногда и вырубаюсь, пару раз дознулся. Открываешь глаза — баян в руке, из руки кровищи натекло, выпавшая сигарета на груди дырку прожгла, а слюней столько, что весь пожар, едва начавшийся на свитере или футболке, обильно залит слюной изо рта. Полное моральное и физическое разложение. И так через день с полгода, но организм не сдавался.

Как-то открываю дверь Сардине, он стоит бледный на лестнице, у меня его ханка, пять граммов, я ему её отдал, поднимаются какие-то дяди и начинают меня очень сильно бить в живот, надевают наручники. Система обычная, кто-то сдал Сардину, Сардина на условно-досрочном сдал меня.

Врываются в квартиру. В квартире к бабке приехали подруги. Менты сломали телефон, раз двадцать ударили меня под дых с вопросом:

— Где ханка?! Где ханка?! Где ханка?! Где бабки, что он тебе отдал?!!

А у меня и нету особо ничего, а бабки в нычку убрал, там их слишком много для ментов, хуй скажу.

— Сам не торгую, только достать помогаю! Бабки барыга забрал, вообще ничего нету, думал на халяву с Сардиной раскумариться! — А сам упоротый в ноль.

Они рыскать. Ваток, полиэтиленок и вторяков набрали, видят, что их клиент, а ханки нету больше. Поехали в их отдел на Приморском проспекте. Ох, они и мудохали меня там.

* * *

Было 23 февраля, День Советской армии, менты все служили, и, как водится у ментов, набухались по случаю праздника. Раздели меня до трусов, тощего, поставили к стенке и всем отделом били пыром по промежности, там точка есть между яйцами и жопой, болезненная точка, и следов не оставляет. Печень-почки пробили, напильником по зубам поскрести хотели, говорили, слишком белые для наркомана.

Но самое охуительное — это наручники, с ними можно столько всего интересного творить! Если застегнуть их на кистях рук, чуть повыше костяшек, потом положить на стол и несколько раз уебать по ним, они защёлкиваются намертво на костях, и через десять минут пальцы синеют, и становится непрерывно больно от того, что металл сжимает податливую плоть и давит на кость. Это тот момент, когда можно взять за цепочку и начать выламывать руки, доставляя подследственному особенно острые болевые ощущения. Они хотели, чтобы я всё, что знаю, рассказал, а я, как выяснилось, и не знаю ничего толком для них интересного. С этим шайтаном Хакимкой познакомился после Сибири уже, года 22 мне было, зима 96-го, что ли? Дык я и не в курсе был районных дел, знакомым только скидывал, может, и слил бы всех, а не знаю никого, кроме Хакима. К тому же я усаженный и практиковал всё-таки, боль умею терпеть, ментов это ещё больше выбесило.

Я им сразу сказал, что Хакима сдам без вопросов, заебал он меня, один хуй, не отвяжется по-другому. Менты эти Хакимку знали давно, за ним, видимо, и приехали. Не знали только, что он прозванивался перед встречей всегда. Но поскольку я-то у них гость не частый, решили за всю хуйню порасспросить.

Через часик наручников из-под ногтей начала капать кровь, менты устали топтаться на одном месте и пристегнули меня в оружейке на ночь. А утром поехали брать Хакима. Он парень жжённый, я им сразу сказал, что скорее всего уже беспонт с ним морочиться, он в курсе, что я на палеве. Телефона у него нет, забивались на Яхтенной, 10, в одном из парадняков на шестом этаже. Приехали, стою, ботинки без шнурков, со мной мент, на лестнице за мусоропроводом ещё двое с пушками, постояли час, Хаким не приехал. Меня молча отправили в ИВС на улице Хрулёва.

* * *

Захожу в камеру, там человек шесть. Один, смотрю, знакомый, Янис, наркот из пацанов постарше с соседней школы. Говорит, его и меня с Сардиной один и тот же уёбок сдал, называется Стасик, торчок-малолетка:

— Стасика этого менты из райотдела давно уже ханкой прикормили, он стучит, они изымают и ему ширнуться дают, типа премия. Он так уже нескольких человек вломил, — поведал мне Янис.

Сам он там уже второй день сидит на жёстких кумарах, и у него гниёт исколотая нога. Каждые пять минут Янис стучит в дверь, просится в туалет, врачей, таблетку «хоть какую-нибудь». Всем понятно, по какой «таблетке» стонут кости Яниса, и это веселит всю камеру. Один раз в день он ездил на перевязку и там размучивал пару таблеток демидрола, которые тут же съедал, чтобы не делиться с другими торчками, коих было больше половины камеры. После перевязки он полудремал-полурубился пару часов, а потом жалобы начинались с новой силой и звучали всё отчаяннее.

* * *

Среди прочих, в подавленности и депрессии, в камере сидел семейный парень. Рассказал, что какая-то тёлка его под изнасилование подставляет. Типа друг уехал, дал ключи от хаты, он жене лапши навешал, снял какую-то бабу, сходили в магазин и пошли ебаться. Не успели закончить, она с него бабок просить, он ей:

— А нету! — утром дал на метро и выгнал с приятельской хаты. А она опс, и с ментами пришла. Чувак в жёстком семейном напряге. Постоянно допрашивают. Что да как дело было? Он в камере чуть не плачет.

Заехал в один день со мной какой-то мужик взрослый, авторитетный, но по хуйне какой-то заехал. Давай учить чувака, всем на потеху:

— Свидетели в магазине были, когда бухло покупали, продавщицы?

— Да, продавщицы были.

— Вот и расскажи, как ты ей в магазине и то и это предлагал: и коньяк? или, может, шампанское? может быть, икры? или конфет шоколадных, а она всё привередничала. Пусть чек из магазина сверят, пусть работают.

— Следачка — баба молодая, всё расспрашивает, как мы к сексу перешли.

— Вот и расскажи ей, как перешли. Что встретил девушку. Есть квартира. У неё проблемы дома какие-то, муж бьёт, пустил переночевать. Поужинали. Лёг отдельно! Ничего не собирался, ты не из таких! У тебя жена-дети, завтра на работу!!! Просыпаешься, бааа!!! По видику порнуха играет, а она, голая, у тебя уже хуй сосёт. И она вся такая в макияже, извивается как змея, в чёрных чулках, загипнотизировала тебя, что ли? А она: «Давай так?! Или теперь, может быть, вот так попробуем? Или так — сбоку, сверху, снизу? Как ты хочешь милый?!» Ты, главное, такие вещи говори, чтоб следачке самой захотелось так попробовать! Но, типа, что тебе, отцу и кормильцу, такое и в голову не могло прийти. Ты даже про такое и не слыхал ничего! Понятное дело, не устоял, поддался на уговоры, на красоту женскую, душой отдохнул, сердцем оттаял. А она тебе потом сцену закатила: «Давай деньги!» Ты обиделся, не думал, что она такая, из этих, думал, по любви у вас всё, как у людей… Потом как нормальный мужик дал денег на метро, хотел цветов купить, да уже как-то расхотелось после истерик этих. Проводил по-хорошему вроде, и вдруг менты, заявление, изнасилование!..

* * *

День на второй Янис начал, хромая, метаться по камере и как юродивая бабка причитать:

— Стасик, я сломаю тебе руки! Стасик, я сломаю тебе руки! Я положу их на лестницу, буду прыгать на них и смеяться! Прыгать и смеяться!

Я рассказал про своего дядьку, который на строгаче в Форносово церковь расписал, старшие прониклись, выразили респект.

Один молодой пацанчик, угонщик, первый раз в Кресты ехал, всё расспрашивал, как там и чо будет с новичком в камере?

Семейный всё грамотно следачке исполнил и съехал на «подписку», счастливый побежал домой, жена встречать приехала.

Заезжает новый пацан, тоже наркоша. Тоже по ханочным делам. Рассказал байку, как он первый раз купил себе грамм «кислоты», обсадился ей и посмотрел фильм «Небо над Берлином» Вима Вендерса. Вышел на улицу, шёл-шёл и нашёл себя посередине Пулковского шоссе, у аэропорта, на самолёт в Берлин собирающимся. Остановились какие-то пацаны на немецкой машине BMW, как ему показалось, ангелы, но на самом деле бандиты, поржали, дали сто баксов и отвезли его домой, но он-таки опять пошёл и попал в ментовку. В ментовке в то время никто не знал, что такое «кислота», видят, чувак невменяемый, фурик есть, баян есть, а по тестам всем — вода. Тогда чуваку повезло, но не в этот раз, в этот раз у него с собой было ширево.

Выяснилось, что у нас общий знакомый есть с Чёрной Речки — Игорь. Игорь на Пиратском ТВ техником тёрся, потом на знакомой рыжей панкушке Саше женился и свалил в Израиль. И как-то подумалось тогда нам обоим, какой он молодец, сейчас в тепле, а мы тут зимой в Питере в камере валяемся.

* * *

Меня, как и ожидалось, отпустили после трёх суток на подписку о невыезде. Вышел из ИВСа, купил пачку «Кэмел» и понял, что ну его нахуй, всех этих Хакимов, торчков и прочую мрачную поебень. Пришёл домой, дома бухыч, передач мне никто не носил. Смотрю, нычка моя ограблена, кто-то спиздил бабки и ханку. Оказывается, друг Сардина, который знал, где нычка, привёл Купца и уебана Диму, которые подвинули бабку и забрали то, что не нашли менты, уроды. Типа спасли меня от обыска.

Слава богу, что была ещё одна нычка с тысячей финских марок, я взял бабки и слился жить к тётке на Васильевский.

Как-то через месяца два по телефону меня случайно поймал Хаким, я ему остался должен денег за пять граммов, мелочь:

— Верни мои бабки.

— Твои бабки в ментовке.

— Я приеду и сделаю тебе проблемы.

— Я сегодня уезжаю в область на дачу, чувак, прощай.

Хаким, по словам родителей, ещё звонил, но нарвавшись пару раз на бабушку, перестал. Никаких проблем, кроме перечисленных, он не сделал.

* * *

Лето. Судили меня просто. Адвокат государственный, возиться никто не хотел, хотя, наверное, можно было совсем съехать, документы лепились ментами по пьяни. Заседание не проводили, просто поставили штампы в приговоре, год условно, и отпустили. Забавный факт, что по делу проходило два с половиной грамма ханки из пяти реально изъятых, видимо, Стасику отдали за наводку. Получил приговор и поехал купаться с Соней и её подругами моделями, нихуя у меня с ними не получилось тогда.

* * *

Я встретил Ванчура около моста через Чёрную речку. Стоим, пиздим, и вдруг Ванчур показывает в толпу и говорит:

— Смотри, вон этот уёбок Стасик, который Сардину сдал, когда Сардина тебя сдал.

Я не могу разобрать где, я же его ни разу не видел.

— Да вон же, с двумя сломанными руками, рыжий!

И правда, смотрю, рыжее существо какое-то, косоглазое и с двумя сломанными руками! Я его сразу простил.

Глава 16

Нинель

Нина-Нина, там картина,

Это трактор и мотор!

Нина Хаген

Нина Астафьева, моя ровесница, училась в соседней школе, с Сардиной в одном классе, и жила через несколько дворов от меня. Она ещё в детстве начала западать на плохих парней, но, поскольку красавицей не была и быстро пристрастилась к наркотикам, на них ей вечно не везло. Из тех bad boys, что были в доступе, она находила самое ужасное и шла на поводу самых тёмных женских и мужских инстинктов, строя свою любовь.

На точках в садике и Арке при её приближении все знали, что прежде чем поздороваться, она спросит закурить, и иногда обкуривали её до изнеможения. Несколько раз ради прикола вдували ей десять и даже пятнадцать паровозов травы подряд, у Нины была высокая толерантность к марихуане.

Нина сначала, лет до пятнадцати, жила на Васильевском острове и только потом переехала к нам на район. Но ещё до переезда у неё появились проблемы с тем, что она наедалась таблеток и галлюцинировала тараканами и мышами. Проживая на общей жилплощади с мамой и старшей сестрой, Нина вызывала у них своими галлюцинациями и увлечениями большие опасения.

Познакомились мы, когда Нина как подруга одноклассница привела Гурову, зная, что мы будем с ней делать, в засаду к Сардине домой. Но увы, сама Нина не была столь же очаровательна и акселератична, как рдевшая от возбуждения, сисястая Гурова. Она, видимо, сразу запала на меня и нашу дурную компанию, но ответного интереса, естественно, не вызвала. По моему совету она набрала музыки и начала активно слушать Нину Хаген, пытаясь привить себе её имя, Нина Гадина, и слегка панковать. А ещё Нина с подругами взяли привычку сидеть перед моей парадной на скамеечке и поджидать меня, возвращающегося откуда-нибудь вечером.

Правильно прочувствовав вектор общего интереса, Нинэль обнаружила дома медицинскую энциклопедию и, ознакомившись с её содержимым, составила список из пятисот препаратов, которые её интересовали. Поскольку мама давно закрыла от неё аптечку и дверь в свою комнату, Нина обошла всех знакомых подруг и, сверяясь со списком, выгребла всё, что хоть как-то походило на психоактивность. Большей частью полученного стафа были феназепам и демидрол, гораздо меньшей — барбитураты типа реладорма и радедорма, и как корона во главе коллекции красовалась банка солутана —

Нинин билет попробовать «белое», конфискованный во имя этой цели у её соседки, Светки Лулу.

Сексоголичка Света не хотела отдавать мамин солутан. Но когда узнала для кого, выдвинула непременное требование, что она будет присутствовать и смотреть, как мы ширяемся. Отдавать банку Нина ни в какую не соглашалась, потому что пообещала Светке, и заманивала к себе домой утром, где можно будет всё сварить на кухне, пока мама на работе. Долго уговаривать меня тогда на это было не надо, все причиндалы были в доступе.

* * *

Вся извиваясь, Света уверяла, что ей просто интересно, она ни в чём не помешает, и что наоборот, если в чём-то понадобится её помощь, я смогу на неё всецело рассчитывать. Я сразу вспомнил, как в прошлом году, летней ночью, после торговли в Садике мы сидели на спортивной площадке у теннисных столов. С Ниной, Светой, Беккером и ещё какой-то компанией ровесников и малолеток. На мне были спортивные тренировочные штаны, и мы со Светой сидели рядом. Она вся аж тряслась и рассказывала какие-то охуенные истории про то, как лучше брить киску:

— Когда сбриваешь только с боков, это называется «блядская дорожка», но лучше брить совсем, я каждый день брею, когда в ванной моюсь. Недавно у меня парень был, так он увидел, что у меня побрита, и ушёл. А по-моему, когда побрита, гораздо лучше и удобнее. — Тогда этот дискурс ещё только формировался, и ещё не повально все девушки брили свои бородки.

А потом Света как-то стихла и так ловко свернулась у меня под боком, что незаметно легла головой на колени, а потом медленно начала сползать к хую, который стал откликаться на её провокации через треники. Ребята играли в теннис, Нина покосилась, но потом заболталась в общем шуме и в ночном полумраке. Как только Нина отошла, Света, делая вид, что спит, всё откровеннее тыкалась носом мне в мудя и стала пытаться его укусить. Я возбудился и, прикрывая её плечи курточкой, говорил всем, чтобы её не будили. Нина, поняв, что что-то происходит, заговорщицки утащила Беккера и других в ночной магазин, мы остались их подождать. Не успели они раствориться в ночи, как Света подняла голову и спросила:

— Ушли?

— Да, — ответил я и приспустил тренировочные штаны, она обеими руками жадно схватила хуй и всосала его, на сколько могла, мыча от удовольствия. Он стоял во всю мощь, на тот момент я ещё не встречал настолько исступлённо голодных сучек, столь горячо мотивированных на мой член, Света была настоящее животное.

— Какой большой, кончи мне в рот поскорее, а то они скоро вернутся. Ммм… — и Света начала делать полупрофессиональные попытки заглотить хуй целиком в глотку, потряхивая головой, облизывая его во всю длину специально так, чтобы я видел, и заглядывая в глаза. Часть спермы ей сразу проглотить не удалось, и она слизывала её с рук, штанов и лобка как собака.

Потом, когда подросла, она стала подрабатывать стриптизёршей в «Хали Гали» у Романа Трахтенберга, который работал у нас на районе, и даже выступала в «Порно Театре» Елены Смирновой как солистка пары номеров.

* * *

Утром я пришёл к Нине варить и обнаружил там томящуюся Свету Лулу.

— Зачем тут Света? — для виду спросил я, чтобы Света напряглась и не мешала.

— Ну, она посмотреть хочет, она ширяться не будет, просто мне так спокойнее будет.

— Ну, хорошо. Только, Света, веди себя хорошо! Не мешай!

— Да-да, конечно, — затрясла чахлыми блондинистыми кудряшками Света, нарядившаяся в голубенькое дурацкое платьице, оголяющее коленки, и периодически сосущая палец, откровенно смотря прямо в глаза.

У девчонок явно был план обсадить меня «белым» и оттрахать. Поэтому, пока я варил, объяснил Нине:

— Понимаешь, между нами дружба, и секс скорее всего её разрушит, потому что вряд ли мне понравится, так как сексуально ты меня не привлекаешь. Но как с человеком мне с тобой интересно.

Лулу глупо улыбалась и смотрела на часы с кукушкой, пока я всё это объяснял Нине. А потом врезала свои пять копеек.

— Я тут на днях шла, в маечке такая, ну и за мной мужик увязался. Ходит и ходит, ну, я ему говорю: «Ты что, на жопу мою пялишься? Подрочить хочешь?» Он мне: «Ну да». Пошли с ним на чердак, я ему пизду показала и сиськи, говорю: «Ну, дрочи». А у него не стоит.

— Ну, может переволновался, бывает такое.

— Ой, ну что ты, это я тебе такое прощу, а ему за что? Какой-то мужик, извращенец, страшный к тому же. Ну я и ушла, а его оставила без штанов на этом чердаке. Может, хоть так у него встанет.

— Он хоть симпатичный был? — спросила шокированная Нина.

— Не, страшный, лет пятьдесят, прыщавый весь.

— А если бы он тебя изнасиловал? Ты что, дура?

— Да кого он изнасилует? Он задрот!

Честно говоря, они мне обе не нравились, просто в Свете было что-то, что называется, «по пачке хуёв в каждом глазу» и полезно в сексе, но в душе оставляет после себя выжженную землю.

За этими разговорами сварили. Пока ставил Нину, внезапно пришёл Беккер, который позвонил мне, бабка ему сказала, что я ушёл после того, как созвонился с Ниной. Дима стал беззастенчиво падать на хвост, не гнушаясь даже шантажом. Ему сначала просто не открыли дверь, и он начал в неё барабанить:

— Вмажьте меня десяточкой! А то я сейчас соседям начну звонить и скажу им, что тут наркотики варят.

Девчонки испугались, пришлось впустить.

Пока Беккер делил с Ниной остатки раствора, Света очень хотела посмотреть, как ширяются, и особенно, как ширяюсь я, о чём мы отдельно договорились. И я, как знак особого к ней доверия, предложил ей помочь мне подержать и убрать ремешок, пока я буду колоться, наедине, у Нины в комнате. Света попросила Нину нас не беспокоить и локализовать Беккера на кухне.

— Чтобы нормально приходнуться!

Расстегнул чёрную рубашку от норвежских ВМС, закатав рукав, быстро поставился и, накрываясь приходом разбегающихся мурашек и шевелящихся волос, понял, что Света меня гладит по груди.

— Я тебя так хочу, очень хочу. Я думаю, я тебя так люблю. Я дрочу каждый день и представляю тебя, у тебя такой хуй, — и расстегнув до конца рубашку, распахнув штаны, деловито достала член, в совершенном гипнозе от него.

— Не стесняйся, будь животным, ты мне такой нравишься.

Света была фанаткой Мадонны и косила под неё, как могла, и когда сосала, закатывала глаза от блаженства, как Мадонна на некоторых постерах, и явно сублимировала тему молитвы и грехопадения.

Беккер и Нина сначала затихли, а потом, когда я кончил и повернул голову в сторону двери, оказалось, они молча стояли и какое-то время смотрели, как худенькое тело Светы, пружинисто работая спиной, попискивая и мыча, обжирается, давится долгожданным членом, а потом вылизывает сперму с моего лобка и облизывает губы. Беккер после этой сцены только ухмыльнулся, а несильно пуританская Нина больше никогда не поджидала меня у парадной на скамеечке и не звала Свету, когда я был у неё дома. Зато потом у неё же я познакомился с Мариной, подругой детства Вовы Вируса.

* * *

Марина особенно любила горячие тусовки и даже иногда увлекала Нину при помощи алкоголя с собой в какие-нибудь приключения на дискотеках, хотя всё-таки душой Нина, конечно, предпочитала бытовую наркоманию.

В отношениях с подругами Нина всегда была вторым номером, более симпатичные девушки держали её при себе, чтобы она выгодно оттеняла их прелести своим упадком. Хотя Нина часто остро шутила, изящно владела жаргонами и невероятно грязно и тонко материлась. Известный симбиоз, одна девочка показывает, какая она красивая, на фоне другой, менее красивой, а другая, получая право собирать крошки со стола первой, ловит на неё второсортных мужиков как на живца, одновременно пытаясь умом и сообразительностью произвести хороший эффект и на первосортных, обычно достающихся первой. Хотя Нина частенько цепляла своих женихов не при помощи других тёлок, а при помощи общего с мужиками интереса к наркоте и безумию.

Первый Нинин парень, в смысле парень, с которым она жила, Лёша Дивнов, тощенький наркоман с Академической, упоротый, был невероятно похож на крота. Им было лет по двадцать, и Нина тогда устроилась работать на Сортировочную учётчицей товарных вагонов на железной дороге. Два через два, по двенадцать часов в день она сидела в специальной просмотровой будке в дебрях Московского вокзала и записывала в учётную тетрадь номера вагонов, которые проезжали перед ней. Нина получала зарплату и соцпакет, бесплатный проезд, как все работники транспорта, и оплаченный отпуск, потом иногда она вспоминала это время как лучшее в её жизни. В вечернее время она сидела там одна, и втресканный Дивнов бегал к ней по рельсам, принося в клюве ширево и ветки сирени.

— Обсадится и смотрит на меня как поросёночек, такой верный, всё, что я говорила, тогда делал!

Тогда она на него и подсела, в смысле на ширево, хотя и на Дивнова тоже. С год всё было прекрасно, ждали лета, дождались. И вот однажды, когда Нина шагала в круглых «ленноновских» очках с Дивновым под ручку по Академической, их окрикнул какой-то грубый голос. Дивнов обернулся, одновременно произнося:

— Пиздец, это Саша Мухин.

— Та-а-ак! Алёшенька! А ты что же пропал? Почему долг не отдаёшь? — надвинулся на них, как грозовая туча, огромный и на редкость безобразного вида детина, на лице которого не было живого места от шрамов. Лёша сразу струхнул, намокло всё и у Нины.

— Привет. Ну, я, собирался, но…

— Плохо собирался, сколько у тебя сейчас есть?

— Да вот, мелочь…

— Ну, тогда придётся твою тёлку в аренду сдать. Ты готов её в аренду сдать? — спросил новый знакомый, одобрительно разглядывая Нину, тыча ей в лицо обильно шрамированным со всех сторон черепом с бусинками косящих глаз.

— Как это?

— Ну, смотри, где я живу, ты знаешь?

— Да.

— Я беру, как тебя звать?

— Нина, — сказала Нина.

— Вот, беру Нину к себе, а ты идёшь искать деньги и приносишь их мне с процентами, либо мы выставим её на продажу, и она отработает твой долг, — явно глумился над испугавшимся Лёшенькой пацан.

— Ну, зачем ты так, может быть, как-то договоримся?

— Как?

— Не знаю…

— Дивнов, ну что ты за человек, тебе предлагают выгодную сделку, а ты ломаешься. О’кей, я сейчас беру Нину, мы идём ко мне, а ты приносишь мне из дома, сколько у тебя там есть? Договорились?

— Хорошо, — говорит Лёша и понуро идёт домой.

* * *

Как только Леша отошёл, Нина послушно пошла к незнакомому дяденьке, хотя, потом выяснилось, её ровеснику. Ей и Дивнову, конечно же, было ясно, что он её, как минимум, сейчас изнасилует. А когда за ними закрылась дверь дома, и она увидела там двоих не менее опасных по виду татуированных типов, сразу на глаз решила, что изнасилуют все трое, что те двое Саше сразу и предложили. Так Нина познакомилась со своим роковым мужчиной, Сашей Мухиным, который её насиловать, кстати, в тот раз почему-то не стал и мужикам запретил, а они послушались. Сердце Нины треснуло, и она обратилась во внимание.

— Ну что ты за дура, Нина! Симпатичная вроде девица, а тусуешься с этим лохом и задротом! Ну, куда он пошёл? Куда тебя отпустил, ты что, не видишь, какие тут люди? — спрашивал Нину новый знакомый.

— Не знаю, ну, он же тебе должен.

— Да, бля, я этот долг на него от нефиг делать повесил, а он и ведётся, отдаёт мне его. Нахуй он тебе нужен? Давай со мной живи, или мы тебя сейчас втроём изнасилуем, и Лёшу твоего заодно. Смотри, он мне денег должен, нужной суммы он всё равно не найдёт, и отдал мне тебя, чтобы ты отработала, вот я тебя и заберу, а денег мне его не надо.

Нина поняла, что парень перед ней серьёзный, практически предложение сделал, да так ловко, что хуй откажешься, она подумала минуточку и согласилась:

— Давай.

Когда пришёл Дивнов, Саша ему так всё и сказал:

— Что ты пришёл? Я же забрал её в счёт долга, иди лучше принеси её вещи.

* * *

Весь тамошний район знал, что Саша состоял на учёте в психдиспансере и много, очень много раз лежал в дурдоме. И так как Саша брил голову налысо, то на его черепе красноречиво располагались следы трёх трепанаций, которые ему проводили периодически.

Первую трепанацию ему сделали в шестнадцать лет, когда он врезался на мотоцикле в автобусную остановку и сильно ударился головой, повредив тот самый череп. Поскольку под ним начала скапливаться гематома, пришлось его вскрыть, чтобы удалить излишки крови хирургически, специальным отсосом. Кажется, даже вырезали кусочек мозга. После трепанации, не спеша, провели психиатрическую экспертизу, которая тут же показала сильные психопатологические сдвиги Сашиного сознания на фоне дебильности поведения и олигофрении, его поставили на учёт в психдиспансер.

Вторую трепанацию черепа ему сделали через три года. Его как-то особенно неудачно ударили по голове табуреткой при совершении им, вооружённым монтировкой, ограбления квартиры. В квартире продавали эфедрин, а он очень его любил, и раскрошить дверь ломиком был кратчайший путь к его любви. Саша во всём был настоящий мужчина — «Пришёл. Увидел. Победил». Тогда пришлось сложно перебирать осколки черепа, которые частично попали в мозговую ткань, он потерял ещё кусочек мозга и еле выкарабкался.

И уже перед самым знакомством с Ниной, годам к двадцати, ему сделали третью трепанацию черепа после того, как его сбила машина — он пытался остановить её на ночном шоссе. Пребывая в грибном трипе, он выскочил на дорогу с топором, найденным на одной из пустующих дач на карельском перешейке. Как он потом рассказывал, этот топор объяснил ему, что он викинг.

Следы от всех трёх трепанаций делали его бритую голову похожей на странный шерстяной глобус. Он очень гордился этими следами и иногда называл себя рейвером, имея в виду причёски, которые выстригают себе бороздками представители субкультур. Нина его голову с трижды снятой крышкой называла «Планетарий», как главную рейверскую дискотеку того времени, или «Кольца Сатурна».

* * *

Однажды Нина появилась на районе сильно похудевшая и с синяком, спрятанным под теми же круглыми очками, на нефорском black style, в новых мартинсах и очень деловая.

— Скинула пятнадцать килограммов на винте, вообще так никогда не выглядела! — прикрывая очками и прядкой волос огромный сине-зелёно-жёлтый синяк, хвасталась Нина, тараторя дальше:

— Ну, Саша, конечно, пиздец! Мудак! Ёбнул мне, я с ним три дня не разговаривала! Сказала, ещё раз — и уйду от него! Он на коленях стоял, а потом пошёл на улицу злой и нескольких человек отпиздил. Что с ним поделаешь, убьёт ещё кого-нибудь, простила, конечно.

Я тогда как раз подружился с хачиком Хакимом, ну и подогрел её «чёрненьким», по старой памяти. И неосторожно пообещал помочь купить, если что. Через пару дней она и нарисовалась.

— Алё, Кирилл? Ну что, поможешь нам взять? Нам пять граммов надо? — каким-то непривычным, тревожным голосом спросила Нина по телефону. Я как-то сразу почувствовал что-то неладное, менты или ещё какой стремак. Вспомнил её фингал и трепанированную голову Саши, съехал короче:

— Да, привет, ничего нету, ничего не знаю, хачик? А, хачик пропал, всё кончилось, сам по делам срочно в центр уезжаю, извини, может в другой раз?

Но они были довольно настойчивы и даже специально приехали на район. Видимо, за пару дней Саша её сюда специально запускал казачком с разведывательной целью, а теперь приехал пожинать плоды наводки на барыг и лёжки. Беккер по телефону сразу сообщил, что они побили и ограбили на чек Ванчура, который шёл и никого не трогал, и стихийно перемещаются по району в мою сторону. Навестили, естественно, и меня, Нина зашла одна, Саша прятался на пролёт ниже, чтобы внезапно выскочить, но бабка с порога их залечила:

— Нет его дома, гулять куда-то побежал! Наркоман ёбаный! И ты сюда больше не ходи, шлюха! Наркоманка!!! Убирайся отсюда! — И Нина со спалившимся Сашей со смехом спорхнули вниз по лестнице. В общем, Нина стала опасна.

* * *

Долго ли, коротко ль верёвочке не виться, а нашла Сашина коса опять на камень. Он кого-то ограбил, избил, угрожал ножом, в общем, снова закрылся в тюремной больнице, и по совокупности с заслуженным до этого выходило, что надолго. Нина, естественно, оплачивать передачи не могла и не хотела, поэтому Сашина мама сдала его квартиру и на эти деньги содержала в тюрьме сына и жила сама, а Нина вернулась назад на район. Нет, ну иногда и она ходила к Саше на свидания, особенно любопытно ей было, когда его перевели в психиатрическое отделение Крестов, где он, как выяснилось, сидит со Стеничем, убившим давеча Гришу, и компанией самых безбашенных насильников, убийц и каннибалов в городе.

Скитаться Саше по этим пенатам выходило лет пять, поэтому энтузиазм у Нины в хождении к нему был не большой. Однако видно было, что в целом она заскучала, мы с ней помирились, и даже всплыл откуда-то Лёша Дивнов. Речи же все были про Мухина.

* * *

К тому времени с ширева все окончательно перешли на героин, и мы с Ниной по старой памяти решили мутнуть. У неё была одноклассница по василеостровской школе. Ныне проститутка и при делах на тему герыча, с дозняком под два грамма в день, Ира. Нина иногда ездила к ней покупать гэ или просто бесплатно раскумариться, ну и чтобы отдохнуть от Мухина. И, как выяснилось, к этой Ире через Нину уже натоптал дорогу мой знакомый по району Артём Русаков.

Артём к тому времени уже сильно сдал, но начинал красавчиком-псайкобильщиком, любителем The Meteors и Public Image Ltd. Кажется, всё бы было хорошо, но с Артёмом случился поход в армию.

Я помню, зашёл к Стеничу, и мы встретили Артёма в косухе и казаках, с рокобильным коком на голове. Он передал Стеничу пластинку «Сеньоры Краковяки» от «Нож для фрау Мюллер» выпуска SNC Records и сообщил, что уже завтра будет в армии.

Про армию потом был грустный рассказ его друзей одноклассников, поведанный мне Ниной, пока мы ехали на сороковом трамвае с Чёрной Речки на Васильевский.

— Он, когда в армию попал, понял, что там пиздец и он не хочет там оставаться, съел тридцать таблеток феназепама и отправился на построение с мыслью «будь, что будет!». А потом оказался в дурдоме и там постоянно опять и опять ел таблетки, а когда его выпустили-таки, начал торчать как угорелый. Ну, сейчас сам всё увидишь.

Действительно, внешний вид Артёма внушал не самые лучшие предположения. В прошлом красивый голубоглазый парень к двадцати пяти, после армии и дурки, имел явные отпечатки испытаний и порока на лице. Один передний зуб выпал, губа была рассечена шрамом, и всё лицо подёрнуто патиной героиновой печали. Ребята очень обрадовались нашему приезду, отказались от бабок и выкатили нам с Ниной грамм просто так, чего нам было явно многовато даже на двоих.

Тогда у меня и у Нинэль был период полинаркомании, я с опиатов перелезал на «кислоту» и обратно, а Нина несколько лет постоянно висела на винте, дозняк на герыче тоже был не очевиден. Короче, мы выгребли в ложку на глаз около половины, развели и вмазались. Нина первой, чуть меньше; а я второй, чуть больше.

Сел я, ловлю приход, а Ира так озабоченно мне говорит:

— Кирилл, кажется, Нина умирает.

И действительно, Нина явно синела и начинала немного хрипеть. Тем не менее я не смог оторваться от кресла и, сообщив, по Ириным словам, ей только:

— Это всё хуйня! — сам тоже потерял сознание. К счастью для нас, вовремя пришёл Артём, и они вдвоём, сильно перестремавшись, нас откачали. Помню из того вечера только, как выходим из парадной и пьём лимонад «Киви», как потом блевал в урну на Среднем проспекте Васильевского острова, на углу с Шестнадцатой линией.

* * *

Уже ночью у Иры дома мы спали с Ниной в одной из комнат. Я проснулся от того, что, как не сразу в темноте выяснилось, Ира, которая знала меня по Нининым рассказам уже десяток лет, жарко целовала меня спящего в губы. А рука её, видимо, уже давно была у меня в трусах и разминала вялостоящий член. На соседнем диване спала в глубоком отрубе Нина, в соседней комнате Ирин парень Артём.

— Ира, какая ты горячая, ты чего?!

— Да, тебе нравится? — зашептала она. — Вы оба как вырубились в кресле, мне так понравилось искусственное дыхание тебе делать, что я решила повторить. Ты такой красивый, глазки закрыл и заснул как ребёночек, я так возбудилась. Артём Нину спас, а я тебя, я теперь тебе получается как мама, да?! Можно я тебе пососу, сыночек? Мне про тебя Нина столько рассказывала, и про Свету, и видишь, как она крепко спит? Она ничего не заметит.

Трахаться мы даже не пытались, от герыча расслабляются какие-то мышцы в члене, он из-за этого практически не стоит, и невозможно кончить. Пока Ира играла с моим бобиком, я провалился в сон.

* * *

Артёма через пару месяцев за кражу в магазине приняли менты. И как-то так получилось, что через месяц нахождения в Крестах он оказался на нашем любимом психиатрическом отделении, на Арсенальной, где томились Стенич и Мухин! Нина, собрав и сопоставив сведения от Иры и Мухина, выяснила, что Артём сидит в палате с круглосуточным наблюдением, где сидят членовредители.

— Ты прикинь, он себе чуть руку не отгрыз!

— Что? В каком смысле «отгрыз»?

— Короче, его там прессанули в камере, но не сильно, закинули на третью полку, даже не под шконарь, и он там лежал и грыз руку по чуть-чуть, и прогрыз до кости! Одно сухожилие разгрыз даже, и когда это заметили, его на психиатрическую экспертизу отправили. И Тёма теперь там.

— Бляя! Это же пиздец!

— Так он сейчас лежит и продолжает! Мухин говорит, на прошлой неделе он сгрыз кожу, оголил вену на кисти и начал всасывать эту вену в рот, в ней скопилась кровь, и он тогда эту получившуюся капсулу раскусил, прямо в палате. Всем показывал и объяснял, что это не больно. Ну его опять на усиление режима наблюдения отправили, в другой блок.

— Охуенно.

Поскольку статья у Артёма была не опасная, как только рука начала зарастать, его перевели на послабление режима, и он довольно-таки быстро вышел из тюрьмы. Его любовь, Ира, работала всё это время проституткой, торчала и родила сына, пока Артём был в тюрьме и по больницам. Сын был не от него и с отклонениями, но Артём его принял и воспитывал как своего, в меру собственного понимания и полученного образования, ну, в смысле, часть из наворованного тратил на ребёнка Иры. Ира постоянно бросала его, так казалось Артёму, на самом деле она подрабатывала проституткой, просто он не догонял. Она периодически не ходила к нему на свидания и главное — не отвечала на письма, которые он, уже будучи на воле и даже живя у неё, слал ей почти ежедневно, подкладывая их в почтовый ящик.

Как-то по очередному выходу из больнички он много понял, выходило так, что жить ему больше незачем. Жизнь как гирлянда из тюрьмы и психиатрии, с просветами на Иру и её ребёнка, выросшего акселерированным дауном, ему совершенно перестала казаться привлекательной, и он, основательно подготовившись, решил совершить самоубийство. К тому моменту, так как Артём вышел на свою финишную прямую, дозняк уже доходил до грамма героина, и он предусмотрительно всем задолжал и всё, что мог, продал. Место он определил легко — квартира бабушки, которая на выходные уезжала на дачу и оставляла ему иногда ключи.

И вот в субботу вечером, купив для верности два грамма герыча и достав несколько платформ снотворных таблеток, он приехал к ней на квартиру. Сразу, естественно, поставился полочкой грамма, чтобы сняться, и сборы проходили нормально, в удовольствие. Помылся не спеша в ванной, оделся в чистое бельё, белую рубашку, надел костюмную пару, чистые носки и начищенные ботинки. Выкурил последнюю сигарету, и, застелив бабушкину кровать чистым лоскутным покрывалом, он написал прощальную записку.

«Дорогие родители и любимая бабуля. Я дабравольно ухожу из жизни, так как жить так больше не могу. Ира бросила миня и никому я не нужен. Преношу одни проблемы. Прошу никого не винить в моей смерти. Прощайте!

Артём»

Положив записку на стол с кружевной салфеточкой и хрустальной вазочкой с бабушкиными конфетами, он горько заплакал, принял двадцать таблеток феназепама и десять демидрола, запив их стаканом воды. Закатал рукав и, пока таблетки не подействовали, проставился полторашкой грамма герыча, после чего лёг умирать, наложив предварительно на себя руки, и вырубился.

На следующий день вечером бабушка вернулась с дачи. Внучек Артём в костюме так и лежал почти два дня без сознания, на её кровати, с наложенными руками, только описался и обкакался, но вроде бы живой. Все-таки его тренированный организм справился с катастрофической для нескольких человек дозой бадяженного герыча. Наверное, тот же механизм, как у людей, которые пьют яд по чуть-чуть и становятся не чувствительны к яду. Пришёл в себя Артём уже снова в сумасшедшем доме и долго потом не мог из него выкарабкаться.

* * *

Тем временем Нина, у которой дело явно склонялось к тридцатнику, нашла себе девятнадцатилетнего Костика. Накаченный парень сошёл со спортивной дороги и выбрал торч с Ниной. Утром он уходил вырубать, а вечером приносил к Нине ширево, чтобы она его ширнула, и ебал её.

Всё было бы хорошо, но у Костика нашли ВИЧ, и, мелькнув всего пару раз перед глазами, он, наслушавшись рассказов про Артёма, тоже решил выбрать суицид и внезапно для всех действительно повесился. Костику это удалось лучше, чем Артёму, и он отправился на тот свет без промежуточных остановок, освободив вакансию Нининого парня. Нина и Ира снова сдружились на волне общих тем и как-то обратно приблизили одинокого, периодически грызущего руку в психиатрическом застенке Артёма, съездили к нему на свидание и собрали передачу.

Ира, которая так и не нашла отца для своего ребёнка, особенно прониклась к Артёму, когда узнала, что он написал в предсмертной записке её имя, и стала иногда к нему приезжать. Артём снова увидел свет в конце туннеля и снова начал жить.

За всеми этими перипетиями прошло несколько лет, и из психушки освободились сначала Стенич, который сразу же с головой ушёл в разведение кактусов и больше ни с кем не общался, и главное — Мухин, который мгновенно возник у Нины на пороге, выломал дверь и ударил её несколько раз по лицу за то, что она мало его посещала и ебалась тут чёрт знает с кем. После чего Мухин вызвал тачку и силой увёз её к себе на Академическую. Жизнь снова завертелась.

* * *

Сначала она попала в больницу со сломанными рёбрами, потом со сломанной рукой, пальцы которой так правильно и не срослись, и большой палец был с тех пор неестественно оттопырен в сторону. Через пару лет она всё-таки сбежала от Мухина, и он удивительно быстро оставил её в покое сразу после того, как она первый раз в жизни вызвала на него ментов. Усталая и полуразрушенная, наркоманка за тридцать, Нина работала то в магазине промтоваров, то в супермаркете на кассе, но ни счастья, ни покоя не было и в помине. Понимала, что у её подруг появились дети, и пускай, может, и всё наперекосяк, но есть какая-то жизнь, а у неё — наркотики, Мухин и мама, тройной капкан, гепатит, хламидиоз, начинающийся цирроз. И в этот момент, как последний лучик заходящего солнца с картины Куинджи, словно из-под земли появился тосковавший и, как оказалось, любивший её все это время Дивнов, стоило ему один раз позвонить.

Только тогда Нина поняла, как он ей был на самом деле дорог, хотя раньше она обвиняла его во всём, что именно из-за него она потеряла работу на железной дороге, и именно он её подсадил на наркотики, а потом отдал монстру Мухину, который за семь лет изуродовал её душу и тело. У Дивнова на фоне любви к Нине сформировалось великолепное чувство вины, хотя он и от природы был робкий: не бил Нину, не кричал на неё в ответ. Она устраивала ему риторические истерики, чтобы проверять его на прочность и держать в тонусе. Дивнов это терпел с улыбкой и упорно всё, что зарабатывал, приносил ей и делил с ней все горести и печали поздненаркоманского быта.

А печалей у них двоих поднакопилось. У обоих были ВИЧ и гепатит, а у Нины к нему добавился уже запущенный цирроз печени. Она трижды пережила лечение венерических заболеваний, аборт и множественные переломы от избиений Мухина, которые начинали ныть зимой и когда её ломало без героина. Пару раз они вместе плакали от депрессии и отчаяния, и эта горечь цементировала их отношения не хуже добываемого Лёшей героина. Пока Нина была с Мухиным и другими, Дивнов, помимо того что торчал, тоже отсидел в тюрьме. Там немного заматерел и пообтёрся из совсем уж задрота. В авторитеты он так и не пробился, но всё-таки хотя бы не трясся теперь, когда с ним разговариваешь.

* * *

Нина была как местное радио, у неё всегда можно было узнать все новости, которые она собирала сразу из нескольких сарафанных сетей. Когда кто-нибудь умирал или садился, она всегда одна из первых была в курсе, что, как и почему.

— Прикинь, Мухина опять посадили, — рассказывает мне как-то Нина. — Как ты думаешь, сколько у Мухина квартира стоит? Он из тюрьмы мне обещает её отписать, у него мама умерла, и ему передачи носить некому.

— У тебя же Дивнов! Нахуй Мухина!

— Ну, а чего Дивнов, живёт с мамой, я тоже с мамой, а так мы с Дивновым поселились бы у Саши в квартире, зажили бы. Или продала б, хоть вылечилась бы.

— Да он тебя грохнет, когда выйдет, ты чо?! — смеялись мы с ней, когда виделись в последний раз.

— А, да, ты в курсе? Беккер помер! Машина сбила! — сообщает мне Нина.

— Да, в курсе. Беккер, Лёня Бадяг, все мрут.

— Скоро и мы, наверное, сдохнем? Интересно, я первая или ты? Как думаешь?

— Не знаю.

Я постоянно агитировал её заняться собой, но, так как мой пример в те годы тоже был не позитивно заразительный, трудно было быть убедительным, да и она не особенно рвалась «браться за ум».

— Да я, конечно, ты не винтил, ВИЧа у тебя нет, а с гепатитом до семидесяти живут.

— Нина, представь себя в семьдесят?

— Нахуй надо, на коляске или прикованной к постели с капельницей из винта и герыча, ага! У меня уже цирроз на две третьих печени, что там к семидесяти от неё останется? — грустно смеялась Нина.

— Нина, а если серьёзно, ты же сдохнешь до сорока.

— Да и похуй.

* * *

Мы с ней практически не пересекались, так как я не торчал и делал карьеру, но как-то я встретил Свету Лулу в центре. Света съездила в Лондон с порнографическим театром на гастроли, в гости к тому самому продюсеру англичанину, который тусовался в Петербурге какое-то время. Как всегда блядски улыбаясь и дергая тощими ляжками, Света сообщила мне, что Нина умерла:

— Её мама утром пришла будить, а она мёртвая, так и не поняли, почему она умерла, вроде как просто сердце остановилось. Не ширялась вечером, может, и правда, заебало её всё. Блин, я всегда ей говорила, нахуй эти наркотики, когда ебля есть? Наркотики вредные, а ебля полезная. Я вот наркотики не пробовала даже ни разу и сто лет проживу ещё! Господи, спасибо тебе, что есть ебля! Это же каким надо быть гениальным, чтобы придумать такое!?

— Света, а как тебе Лондон?

— Да всё круто, на дне рождения Pet Shop Boys выступала, но там все симпатичные парни педерасты! Не, я не против этого, даже наоборот, но это же пиздец, когда ты видишь парня и не можешь его выебать!!!

Зашёл к Нининой маме, она рассказала, что на могиле бывают цветы и рюмочки, наверное, Дивнов ходит.

Глава 17

Castaneda Jazz

Однажды, когда меня уже выгнали из школы, а мои одноклассники учились, кажется, в восьмом, я — панк и начинающий наркоша, явился на школьную дискотеку. Мероприятие — полный отстой, почти сразу началась драка. Цыганчик Шура бился за углом с каким-то чуваком за какую-то тёлочку Марину. Причина была такая: пацанчик, зная, что Марина тусует с Шурой и моими приятелями спортсменами, так и не останавливал качения яиц к упомянутой. За что Шурик, как настоящий олень, и решил парнишку измудохать. Получалось у Шурика плохо, и, насиняченный, я решил помочь — обоим дал по ебальнику и разлепил их. Потом уже оказалось, что пацанчик этот Вова Вирус, но всё по порядку.

Тусовалась в соседнем дворе лоховская компания металлистов и ботанов. Поставили скамеечку в кустиках, но на солнышке, и сидели сопли жевали, косухами и хаерами мерялись. Я, накуренный или вмазанный, любил миролюбиво постебать их обросшие патлы — вечная панковская ирония к металлюгам. Там и познакомился с Вовкой. Он был на год или два меня младше, с симпатичными карими глазами и пухлыми румяными губками, любил потолкать фашистские телеги, но сугубо теоретически, ибо сам был еврей. Денег Вовка не имел, но сразу проявил большой интерес к халявному кайфу и стал серьёзным союзником по раскрутке других товарищей на покупку пакета-другого травы.

Главной моей проблемой жизни были шмотки, которых не было. «Не было» — значит были треснувшие на подошве советские армейские башмаки, из которых вываливался мизинец, убитые в мясо джинсы, коричневая синтетическая курточка и свитер, одна майка, пара расползающихся по швам трусов и масса вязанных мамой носочков. Я полгода читал книги по визуализации и активно практиковал, крича в изобильную Вселенную: «Шмоток, шмоток!!!» И, надо отдать должное, Вселенная ответила мне приходом тёти, которая как раз продала свою комнату на Петроградке и решила потратить на меня аж триста баксов.

* * *

Приподнявшись по шмоткам и дав себе слово не торчать и не курить траву, разбив головой стекло у Бадяла в парадной, я закрепил слово действием. И тогда же познакомился с алма-атинским Юрой, который жил в соседнем доме, и в квартире у которого меньше центнера хэша не водилось. Как сейчас помню, он открывает свою кладовку, забитую кубометрами травы до потолка, и запах…

Короче, за месяц неупотребления при совмещении с активной посреднической деятельностью в распространении травы, на фоне полученных от тёти и докупленных на нетрудовые доходы шмоток, я стал размажоренным пацаном, и в моей жизни впервые появилась девушка-конфета.

И это оказалась та самая Марина, из-за которой за три года до того бились смертным боем Шура и Вова. Марина была Вовиной подругой детства, дочерью подруги мамы, а Шура был её амбициозный поклонник и сосед. У неё был высокий рост, стройное тело при третьем размере груди, и это в пятнадцать-то лет. Мозгов у Марины не хватало катастрофически, но это не мешало и даже помогало ей активно «тусоваться по дэнсинг-холлам», — она с таким шиком это говорила! И восхищаться «мальчиками-на-машинах», кикбоксерами, каратистами, кунгфуистами, тайквондистами, самбистами и тому подобными типами. Марина любила грейпфрутовый ликёр, паприку, дрочить хуй и засовывать его себе между огромных для её возраста сисек — играть в «Деда Мороза». Как вы, наверное, уже догадались, Марина была на писю девственница.

* * *

«I’m too sexy for my love» — была песня того лета, хорошая песня, кстати. То, что Марина и Вова знакомы и сызмальства дружат семьями, я понял гораздо позже, а увидев её во дворе, просто подошёл к ней с Ниной и увёл пить ликёр. Ей не нравилось только, когда я употреблял наркотики и особенно «кислоту».

Однажды я, Марина, Вова и Никита Доронин купили ящик чешского пива и сели в эвакуированном летом на дачу детском доме, рядом со школой, его, ящик пива, осваивать. Я на спор выпил залпом бутылку, а после пятой увидел, что Марина начала заигрывать и крутить у Вовы перед носом пиздой, норовить сесть ему на колени, вскрикивая: «А у Вовки-то как штык!» Не желая бить девушку, я покинул честную компанию, намереваясь отправиться немедленно в «TaMtAm», заглотить пару доз «кислоты» и снять там голубоглазую суку с татуировкой паука на шее или ещё кого-нибудь.

Набуханный, по пути встретил Матвея с Лёшей Осиповым, которые шли пропивать магнитофон, украденный у Дениса Навалова — нашего общего приятеля. Они мне сообщили, что Марина, Нина, Вова и Никита замечены где-то в начале Торжковской. У меня перемкнуло, и я одним броском оказался там. Столкнувшись со всей честной компанией нос к носу, я сразу дал Вове головой в лицо на глазах у нескольких десятков людей. Пошла кровь, я продолжил бить ногами согнувшегося Вову. Прибежали Матвей и Лёша и оттащили меня, пьяного, от него. Марина убежала, и я в страстях побежал за ней, а ребята успокоили толпу и напрягли Вову психологически. Матвей объяснил Вове, что клеить чужих тёлок нехорошо, и что он Вову запомнил ещё за Шуру, а теперь Вове последнее предупреждение, дескать, его счастье, что у него уже лицо было разбито.

* * *

С Мариной потусили ещё пару месяцев, и я от неё сбежал. Она пыталась меня травить какими-то кикбоксёрами, но быстро растворилась, оставив за собой мотивы своих любимых групп — Ace of Base и 2 Unlimited.

Дело в том, что у неё ещё был один парень, собственно для которого она хранила девственность в своей писечке уже почти 16 лет, одноклассник Саша Ануфриев. Боксёр-бандит акселератического вида, который ходил постоянно с таким же акселератом Серёжей Ефимовым. Марина ему нажаловалась и про «Деда Мороза», и про всякие другие вещи, которые я с ней делал, не нарушая очерченных границ девственности, к её полному восторгу и удовольствию, но передала она ему эту, и без того скользкую информацию, в окончательно извращённом виде. Они потом меня очень не любили, и особенно жгуче презирали, что я наркоман. Серёжа и Саша даже пытались отнять у меня однажды велосипед, но намёка на проблемы им всегда оказывалось более, чем достаточно. Они долго кружили по району и терроризировали окрестности, пока не сторчались.

Однажды, когда Саша Мухин сидел в тюрьме, я у Нины встретил Мариночку. Мы крепко выпили и после того, как я её проводил домой, коряво поебались на скамеечке и потом в парадной стоя. Взяли ещё вина и пришли спать к Нине, а утром все втроём поехали в Кресты, к Марининому парню Саше Ануфриеву и Нининому Саше Мухину — передавать передачи.

Я прятался за больницей, пока Марина и Нина, овладевшие полуфлажковой азбукой, намахали Саше в окно по буквам сообщения и послали воздушные поцелуи. Думаю, я там стоял не первый, у Марины с Ниной так всё оказалось ловко отработано…

Когда я расстался с ещё девственной Мариной, у Вовы разбилась на машине сестра. Родители сильно переживали, ей уже было двадцать два года, и она вела нормальную жизнь. Вова привёз с дачи пару килошников маковой соломы, и давай ей торговать, сам при этом ширево не пробовал. Помирились.

Замешал ему за стакан первые три тома Кастанеды, издательство «София». Читали вместе, наперебой покупали новые тома. Кто первый «остановит диалог», кто первый увидит руки во сне, кто первый вступит в контакт с «неорганическими существами». Меня это в какой-то момент даже подзаебало, я много читал другого, но Вова Кастанедой заболел, все разговоры постепенно сводились к нему.

Правда, когда я вступил в секту Виссариона, Вова внезапно тоже метнулся за мной — прочитав базовые виссарионовские книги, тут же начал интерпретировать их через Кастанеду. Я замечал безуминку, но хули, сам ебанашка, а чужая душа потёмки, не судите, да не судимы будете.

* * *

Уехал я, в тайгу за туманом уехал, к Виссарионам, буддистам и шаманам, хули, книжки читать. Путь так Путь, терять всё равно было нечего, кроме цепей. А когда приехал назад, оказалось, Вова секту посещает исправно, и вообще один из немногих, кто меня реально рад видеть. Состояние у меня было специфическое. Я полгода ничего не употреблял, поправился на 19 килограммов на веганской диете, очистил организм, накачался от работы с лопатой и топором. В ежедневной практике медитаций и аутогенных тренировок осознал некоторые свои внутренние проблемы и продолжал практику ещё год после приезда.

Вова стратегически был безоружен, когда затевал старые разговоры «кто первый Эго смирит» и т. п. Наверно, надо было нашу дружбу перевести в педерастию, думаю, всё бы было путём. Но я не думал о сексе вообще, полуторагодичное воздержание и дисциплина ума отклонили меня от сексуального курса в принципе, мне вообще-то действительно нравилась аскеза. Пример Сливы не давал покоя, хотелось жениться по-настоящему, венчание, все дела, жизнь без греха, прости Господи. И появилась из сектантских недр некая Аня, мне девятнадцать, ей двадцать семь. Учится в Институте культуры на джазовую певицу и руководителя оркестра, музыкант, пианист, вокалист. И тут опять Вова! У него, вишь ли, тоже любовь, и, естественно, тоже к этой Ане!

Я Аню спрашиваю, тебе кого надо, меня или его? Сейчас-то понимаю, хотела, чтоб я её просто отодрал, но, бля, я ж верующий и практикующий. Всё через жопу, в смысле душу хочу, чтоб было по любви типа.

Перетёрли с Виссарионом, который оказался в Петербурге с проповедью, он говорит:

— Живите.

Первая ночь, ебля. Я полтора года практически не ёбан, и в торче тоже невесть что имел, соответственно, толком не ебабелен. Сначала она чего-то ломалась, потом раскочегарились.

Полгода дрючил её у неё в съемной хате, всё вроде наладилось, а потом она ко мне переехала, и опять Вова. Приходит, очи свои влажные выпятит и вздыхает. Аня сразу вся колебается, сука. Сама течёт, но меня на духовное высаживает:

— Вова хороший, Вова настоящий духовный друг! Как ты можешь про него так думать!? — Ебёт мозг в эзотерической терминологии, прикрывающей блядскую психологию.

Полгода пожили, и ебать её надоело. Фригидная, кончишь ей на лицо, она малафью по ебалу размажет и лежит, типа полезно. выгнал её.

Думаю, интересно, как поведёт себя Вова? Он хату имел на Просвете, отцовскую. Она обычно в сдаче стояла, а тут опустела. Он её, Аньку-то, туда. Сам весь из себя джентльмен, приезжает только поговорить и жратвы вегетарианской приготовить. Аня нихуя не умеет делать, кроме как на рояле тренькать, и бабок, естественно, нет никогда. Я пару раз приезжал к ней, поебались в жёстком стиле, с презрением таким животным. В общем, совсем чмом она мне показалась тогда. И Вова, смотрю, как-то тоже к ней сразу быстро схлынул, она потом в клуб подростковый жить переехала, на Московскую, Вова совсем соскочил, а потом и замуж вышла за кого-то другого.

* * *

Я к тому времени развязал по полной, и главная тема была поганки, куда же в таком деле без Вовы?! Тот, как понял, что они в Ленинградской области растут, так на весь сезон пропал в Щеглово и насобирал аж три стакана перетёртого в порошок грибного концентрата. На поля как на работу ходил. Жаден, ох жаден до кайфа!

С них хоть и не кумарит, но дозняк быстро растёт, сегодня тридцать, завтра пятьдесят, а послезавтра и соточка не прорубает. Короче, началось с того, что Вова все свои видеокассеты и книжки с балкона на Ланское шоссе как бумеранги запустил. Потом костёр в комнате развёл, избил маму и папу палкой от швабры, когда они потушить огонь пытались. Вызванного врача ударил ногой в грудь и сбежал из дома, пока санитары не приехали.

* * *

Пришёл ко мне. Принёс телевизор, гору дебильных шмоток, какие-то торшерчики самопальные, телефонный аппарат:

— Я только что родителей отпиздил, хотел дом спалить, помешали, суки, теперь у тебя жить буду. Вот тебе телек, я его для тебя специально сглазил, и ты сдохнешь. Нужен телек? Знаю, нужен. Так бери, помни мою щедрость и сдохни.

Я вижу, хуйня с пацаном, говорю ему:

— Ничего Вова, всё образумится. Ты переночуй сегодня, а завтра уёбывай с утра на все стороны.

Было что-то около шести вечера, не поздно совсем, а он уже, смотрю, начинает вырубаться и говорит внезапно:

— Пойду-ка я домой, посплю часок. — А дома, понятно, дурка с санитарами в засаде.

— Ты не парься, когда всё пройдёт, я тебе шмотки верну.

— Да, наверное. Ну, я пошёл, — встаёт и уходит.

Назавтра пацаны мне рассказывают весь расклад. Мол, Вова свою хату обнёс, и его родители в дурке закрыли. Я объявился по понятиям, что, мол, шмотки его у меня и что пусть родаки приходят и забирают.

Звонок в дверь, открываю, на пороге две мрачные тени, Стенич и Вовин батька.

— Отдавай шмотки, мы знаем, что они у тебя. — И смотрят из темноты как на волка. Стенич давно про меня слухи распространял, что я сектант и чёрный маг. Проходят, видят шмотки стоят упакованные, как Вова их притащил. Ругаться и драться пришли, до чего Стенич накрутил батю Вовиного! Не ожидал от него. Забрали, что действительно ценное, и ушли. Мне, главное, куртку военную оставили, шведскую, зима была, а у меня всё в заторче было.

* * *

Прошёл месяц или два, вышел Вова. В этот же день ко мне с предъявами:

— Где шмотки, ты батьке не всё отдал?

Я прихуел, конечно. Пустил его. Он всю свою самопальную лабуду собрал, книжки и куртку, смотрю, берёт.

— Вова, оставь куртку потаскать. А то зима, у меня нет нихуя, все шмотки тебе вернул, а куртку притормози хоть на время. Мне ширево морочить, «пассажиров катать», воровать, а если ходить обсосом, так нихуя не намутишь, сразу выпаливают.

— Не-не-не, не могу, мне самому надо! — и шкерится сразу, съёбывает. Хотя родители ему после психушки всё новое купили, типа всё дурное оставим в прошлом, и в новую жизнь с новым Вовой в новых шмотках. Ну ладно, думаю, сука, успехов тебе.

Через пару дней смотрю, ещё какая-то его поебота, документы от телека и плеера. Плеер-то он Купцу отдал, так же как мне, но, как я выяснил, приссал забирать, и папа со Стеничем тоже приссали к одноглазому ветерану Афганской кампании с дурацкими вопросами приставать, ну-ну.

Звоню Вове, говорю:

— Документы то нужны?

— Нужны-нужны. Принеси, пожалуйста.

Приношу доки. Вдруг его батон видит меня на лестнице, и давай кидаться. Мол, подонок я, чёрный маг, да здравствует Стеничевская пропаганда, и всякое такое кричит. Я, конечно, подонок, я всё понимаю — надо было Вову конкретней пасти, когда он маковую солому и поганки килошниками в духовке сушил у всей семьи на глазах. Короче, сказал ему, что ещё две минуты, и оставлю их семейство навсегда.

— Вова, выручи курткой, у тебя их до хуя, а мне таскать нечего, последний раз прошу. Оставь о себе хорошее воспоминание.

— Ты заебал, хуй тебе, а не куртка! Я в ней работать буду.

— Отольётся тебе, Вова, это говном, что ты охуеешь, сука, запомни мои слова.

— Да-да, пока, — и дверь закрыл.

* * *

Побрёл я с копеечками на секонд-хенд на Удельную, купил себе уебанское клетчатое пальто, за пять, что ли, рублей. Очень мне было плохо тогда, противно было это пальто таскать, по этому поводу даже гоголевскую «Шинель» перечитал в припадке духовно-физического единения с Акакием Акакиевичем. Через неделю обновлённый Вова снова развёл костёр и напал на врача, снова дурка на два месяца.

Через месяц Вова пришёл на сутки из «Скворцов» домой, помыться. Позвал в гости, и я зачем-то пошёл. Орёт музыка, дверь в квартиру открыта нараспашку, Вова курит Marlboro Gold на лестнице. Говорит, что проходит спецподготовку для наёмных убийц, ага.

— Ты думаешь, это дурка? Нихуя, там столько нормальных людей. Скоро у меня всё будет, джип будет, мы там курим только Marlboro Gold — наёмные убийства, вот наше дело! Нас там столько! Реальных пацанов, которым теперь ничего не будет, кроме справки. Я теперь Бог!

— Бог ведь говорит «Не убий» вроде?

— Это людям говорится, вам, рабам. Или тебе, может, понятнее будет — я днём Бог, а ночью дьявол! Как Инь и Ян, читал Кастанеду? Тональ и нагуаль. Я понял непостижимое, оно аморально, и теперь у меня с ним нет никаких границ, Единая Воля.

Я всё понял и просто ушёл поскорее, стараясь не пересечься с папой и мамой.

* * *

То ли май, то ли июнь. Заходит Стенич, который тоже много раз захлопывал передо мной дверь, пытался душить и поливал говном в глаза и за, привёл с собой Вову. Вова тихий, очередной раз после больницы, вроде вменяемый. Пошли гулять в Удельный парк, как раньше. Разговор не клеится, а надо. Стенич говорит тему, с которой они зашли.

— Хуёвое у нас общение, и всем оно вредно. Вове от него плохо, мне тоже, тебе, наверное, тоже. Мог бы ты больше не звонить нам, и мы тебе тоже не будем. Давай прекратим общение.

На душе камень не только от Вовиного сумасшествия, корни которого в его семейных травмах, осложнённых съеденными килограммами сушёных поганок. Плохо от психиатрического рецидивиста Стенича, превратившегося из остроумного, самоироничного панка в законченного параноика, — но одновременно светило солнце, начиналось лето, и поскольку всем было нечего сказать, никто ничего и не говорил. Все трое остро чувствовали, что развязывается наш кармический узел, и стёжки-дорожки наши, возможно, расходятся навсегда.

Мы сели в парке неподалёку от огромной лиственницы и зачем-то хотелось пережить этот момент максимально глубоко, сделать что-то необычное. Мне захотелось залезть на эту лиственницу, Стенич выразил сомнение, Вова промолчал, зная, что я смогу. Я залез на неё, широкие ветви изнутри выглядели как структура в форме яйца, я в яйце. Посмотрел сверху на ребят, молча сидящих на скамейке. Деревья — это моё место силы, но я не стал об этом говорить, чтобы не провоцировать Вову на давно постылые эзотерические разговоры. Спустился. Пошли домой. Все чувствовали печаль и облегчение, особенно почему-то Стенич.

* * *

Вова на всё лето был увезён родителями на дачу. Случайно встреченный на улице Стенич рассказал полученную от отца информацию: Вова вегетарианствует, всех, кто ест мясо, обзывает мясоедами. Каждое утро бегает голый на речку купаться, короче, ему там нравится. Всё как будто хорошо.

С дачи он приехал только к ноябрю, встретились случайно. От побритого налысо, в длинном белом плаще и плеере, Вовы исходила какая-то плотная демоническая сила. Безумие так бросалось в глаза, что трудно было даже просто находиться рядом, и в этом безумии чувствовалась какая-то фатальная отрешённость. Поскольку брил голову он несколько дней назад, волосы начали отрастать, и голова Вовы стала отливать серебром, присмотревшись, я понял, что Вова сед, практически полностью сед, в двадцать два года.

Его сосед, Лёха, рассказал, что Вова каждый день в течение последних двух месяцев на даче собирал и ел поганки по четыре раза в день в геометрически прогрессирующей дозировке. С утра под грибами купался в замерзающей речке, потом под грибами занимался штангой, читал Кастанеду, писал стихи, рисовал шизофренические абстракции ручкой и ни с кем не разговаривал. Ещё полгода в больнице имени Степана Скворцова. Снова лето. И снова дело к осени.

* * *

Я перебежал наискосок перекрёсток Ланского шоссе и улицы Новосибирской и около дома Беккера наткнулся на Вову. Вова в той самой куртке, выглядит хорошо, седина даже в чём-то ему идёт — если можно так сказать, загорелый и вменяемый. Говорю, поправляя на нём воротничок:

— Хорошо выглядишь.

Он, поправляя воротничок на мне:

— Ты тоже.

Я знал, что это правда, у меня тоже хороший прикид и загар, улыбаемся. Но Вова при этом какой-то не такой. Снова эта отрешённость, но безумия нет, или это предрешённость? Как-то даже начал по нему скучать, по старому, когда ходили к Виссариону, читали друг другу вслух Хармса наизусть и смеялись до коликов, когда по радио «Маяк» слушали выступление профессора Жопова у него на Просвете.

— Володя, а как вы думаете, как Профессора называли одноклассники в школе?

— Ээээ… Жопа?!

На вопросы о здоровье начинает улыбается, хули, говорит, бывает. Расстались. Несколько раз оборачивался. Он так и стоял на перекрёстке и смотрел на то место, с которого я появился, ждал, наверное, кого-то?

* * *

Декабрь девяносто восьмого. Был с оказией на районе, снова встретил его соседа. Первая новость — Вова умер!

— В чём дело? Как? Шутишь?

— Пришли они с батей на вторую квартиру на Просвете. По плану была уборка. Почти закончили. Вова вышел на кухню. Долго нет. Папа пошёл посмотреть. У окна стоят тапки. Выглянул в окно. Девятый этаж. Внизу человек. Вова. Бегом вниз. Неделя в коме. Умер от разрыва внутренних органов. Падал на дерево, оно смягчило удар, но истыкало сучьями. Искали кровь, тебя искали, но не нашли, ты же тут не живёшь, да и наркоман ты, гепатит. А телефон знал только Стенич, который всех посылал нахуй, типа всё враньё и Вова выздоровеет, а вы не общаетесь больше.

После смерти Вовы прямо на Вовиных похоронах, на которые я тоже не пришёл, Стенич снова говорил родителям, что это я околдовал Вову чёрной магией, и даже пытался как-то снять с себя и Вовы мои заклятья, кинув какой-то мешочек в Вовину могилу. Пацаны чуть не набили ему ебальник прямо там. Но всё-таки непонятно, насколько человек выбирает свою судьбу сам?

Спустя год, Лёха, ещё пара металлюг и я собрались и приехали на кладбище в городе Пушкин. Там Вову подхоронили к сестре. Когда я увидел это место, я вспомнил, что видел его во сне несколько раз. Именно так, забор кладбища и огородные участки с домиками для инвентаря за этим забором. Во сне были могилы вперемешку со сквотерскими, советскими огородами, ярко-зелёная трава, жирная земля и песок, только что переварившие смерть. Торчали не то могильные кресты, не то огородные чучела, какие-то советские, могильные таблички, колышки, и ощущение рвотного рефлекса от появляющихся тут и там из земли созревающих овощей с черепами и костями. Засаженное диким огородом, заброшенное кладбище. И пах этот сон, как после сотрясения мозга в четвёртом классе в тот момент, когда я понял, что такое сукровица.

Глава 18

Кайфономикон

С Валерочкой броуновское сближение произошло в позднеторчковый период и в период выхода из торча. То есть очень давно, но не очень-очень. Я от полного нечего делать и желания разрушить замкнутый круг начал волонтерить в «Анонимных наркоманах», сидеть там на горячем телефоне, трезвиться и прописывать шаги, занимаясь параллельно медитациями. А Валера был там частым гостем, хотя услыхали мы все о нём намного раньше.

Родившись первого января 1975-го, в Новый год, он стал поздним подарком для мамы в примажоренной советской еврейской семье. Его дедушка был капитаном то ли ледокола «Ленин», то ли ледокола «Красин».

Парень с детства не оправдывал надежды на себя, одну за другой, и уже в подростковом возрасте развился в обычного питерского торчка-задрота, избалованного терпеливостью родителей до крайней степени. По складу Валера был похож на капризного Варёного, но с выраженным комическим даром. Когда Валере было шестнадцать, он ещё ни разу не был с девушками, но уже плотно торчал на ширеве, подворовывая из дома по мелочи. И тут скоропостижно его еврейская мама, психиатр, решила эмигрировать с семьёй в Америку.

В туалете Аэропорта перед вылетом в Нью-Йорк Валера раскурил здоровенный косяк, а в нагрудном кармане рубашки, чтобы не сдавать в багаж, пронёс на борт шприц с раствором ширева обыкновенного. Через пару часов полёта над Атлантикой он отправился в туалет, ширнуться. На стремаке перед американской таможней он решил, что лучше предстать без палева в карманах. И на измене, чтобы не выбрасывать, проставил себе всё, что было. От этого, на грани передоза, он всю оставшуюся дорогу блевал в чёрный пакетик. Охотно принимая помощь бортпроводниц, вытираясь гигиеническими салфетками, он разыгрывал перед мамой сцену, как будто его укачало, и требовал то свежего воздуха, то водички и невинно смыкал упоротые глазки, когда его зарубало.

* * *

Самолёт приземлился в Нью-Йорке, городе наркотиков и всяческих соблазнов, но машина сразу же отвезла Валеру и маму в Детройт, в африканскую Америку, в город автомобилей и… крэка.

Сначала мама хорошо зарабатывала, психоанализируя еврейскую диаспору Детройта, и давала Валере достаточно большие для него на тот момент суммы, которых ему хватало на шмотки и марихуану. Но он, конечно же, попробовал и ему, конечно же, так понравился крэк, что, конечно же, понадобилось ещё и ещё, да и просто хотелось влиться в местную жизнь. Для начала, пока достаточно не изучил язык, затусовавшись с ушлыми эмигрантами из Украины, он занялся подделкой чеков. Дела какое-то время шли неплохо, и переработка навара через потребление колумбийского товара пошла как по маслу. Крэк сначала приобретался у уличных пушеров, а потом, поскольку иногда у него бывали деньги, он познакомился и с оптовиками. Барыги таких как Валера любят, поскольку такие покупают оптом, но не для распространения, а для себя.

Валера всегда хотел испытать пределы, поэтому, несмотря на пару передозировок ещё в России, он и крэком обкуривался до исступления. А когда хотел ещё, и мама не давала деньги, просто брал первую попавшуюся вещь в доме и замешивал в гетто на товар. Однако с подделкой чеков хохлы его подставили, и Валеру быстро поймали и посадили, для начала на месяц в тюрьму. Потом ещё на два, потом ещё и ещё: то за нарушение правил дорожного движения, то за то, что непотребно себя вёл и т. п. Всё смешалось в кутерьме жизни.

Как-то он вышел очередной раз, мама встречала его на машине около тюрьмы, а Валере, как можно быстрее, ну очень очень-очень-очень хотелось крэка. Так вот, из-за этого, когда он вышел, и выяснилось, что мама не хочет везти его к барыгам и давать денег на наркотики, он просто пересел за руль, оставил маму на дороге и уехал. У него возник отличный план — поехать к новым друзьям из тюрьмы в Нью-Йорк, поменять машину на стаф и остаться там. Что он немедленно и решил осуществить.

* * *

И вот подъезжает он к этим чёрным кентам в гарлемских районах Большого яблока, они его принимают, и, находясь в отчаянных обстоятельствах, Валера немедленно предлагает им обменять мамину тачку на крэк и бабло, по супердемпинговой цене. Им ништяк, дали ему розницей на пару штук баксов с последующим выкупом и привет, да Валера не был так голоден, чувства его были обострены как у японского самурая на охоте. Он приметил, где в хате у негров-барыг припрятан вес крэка, и, пока те собирались выходить пробовать тачку, спиздил незаметно большую банку, вылез через окно в туалете, прыгнул прямо перед их носом в машину и поддал газку.

Все складывалось неплохо, и он, довольный, с крэком, поехал домой в Детройт к маме. Но негры-пушеры заметили исчезновение крэка и денег, тоже прыгнули в тачку и, угрожая пистолетами, кинулись в погоню за ним, начали стрелять. Погоню увидели полицейские на машине, включили мигалки и присоединились. Валера, как неопытный и обдолбанный водитель, занервничал под градом бандитских пуль и прессингом полиции, не справился с управлением и врезался в дорожный отбойник, после чего попытался сбежать с банкой крэка под мышкой. Негры уехали подальше от палева, и копы приняли Валеру в момент, когда он пытался закопать драгоценный крэк в землю, с поличным.

Cops быстро выяснили, что он, уголовник-рецидивист, до сих пор не получил американского паспорта, у него проблемы с полицией, налоговой и эмиграционной службами и даже торговцами крэком. Америка подумала-подумала, пока Валера сидел в тюрьме, отказала ему в гражданстве и сказала:

— Thank you, bro. Goodbye!

* * *

Особо опасного международного преступника Валеру, в оранжевом комбинезоне, в самолёте сопровождали в Россию два американских копа в форме и с жетонами, как в кино. В обычном пассажирском рейсе на задних сидениях, его, в наручниках, посадили посередине, а сами сидели весь рейс по бокам и молчали.

Только в камере, когда было принято решение о депортации, Валера узнал, что его имя открывает новую сторону российско-американских отношений. Как-то так получилось, что он, по иронии судьбы, в истории этих отношений оказался первым, впервые депортированным назад в Россию из Америки.

Уже в американском аэропорту началась атака журналистов, этих пираний на информационные поводы, а в Москве его встречали спецназ МВД и камеры со всего света. Русская тюрьма ждала его как нашего парня, успевшего меньше чем за пять лет так заебать Америку, что та его выставила. Всё это было задолго до легендарного Япончика. Невольно, как Форрест Гамп, он стал исторической личностью и побежал дальше.

Все криминальные хроники России и мира показали сюжеты про него, даже Discovery включили интервью с ним в какой-то из своих фильмов. Я видел один из этих сюжетов по НТВ, как копы выводят его из самолёта и передают русским ментам, а те жёстко выворачивают руки наверх и задницей кверху сажают нашего парня в автозак.

Во всех тюрьмах Валеру встречали чуть ли не аплодисментами, но он, всем отулыбавшись и угостившись, чем мог, переставал общаться с аудиторией, а как только наладился трафик передач от мамы, замкнулся в себе. Из Москвы его отправили на поезде в Петербург, в Кресты, по месту предыдущей прописки. Поскольку в России за ним никакого криминала не было, и мама из Америки, конечно же, сразу оплатила всех адвокатов, через два месяца, забрав на улице в Нью-Йорке, выпустили на Арсенальной набережной на все четыре стороны, за исключением американской.

* * *

Мама присылала Валере штуку баксов каждый месяц на то, чтобы снимать жилье и питаться. Но он очень скоро обнаружил, что весь Петербург давно перешёл с ширева на героин. А ведь именно героин в Америке так хорошо успокаивал его воспалённые крэком нервы… Быстро распробовав местный товар, Валерий согрел замёрзшую на тюрьме и чужбине душу, заодно освоился в среде старых знакомых и быстро завёл новых. Все мамины бабки непрерывным потоком под разными предлогами потекли мутной речкой на наркоту. Валеру, конечно, частенько кидали на деньги и стаф, вдруг он оказался в милиции и, чтобы не сесть в тюрьму, оказалось, срочно надо заплатить штраф — незаметно и главное очень срочно передать милиционерам четыре тысячи долларов. Как он помнил по Америке и фильмам, надо попросить у cops один звонок и позвонил, конечно же, маме в Америку.

Мама оплатила все издержки разрыдавшегося прямо в опорном пункте по телефону сына и настоятельно уложила его в платную больницу, а потом на реабилитацию за несколько тысяч долларов, на два месяца санаторной жизни в Зеленогорске. Из Зеленогорска, правда, Валера быстро сбежал, ибо «не мог находиться под одной крышей с наркоманами». Так, кстати, повторялось несколько раз, пока его однажды не нашли в состоянии комы и долго кормили через трубочки. После этого он-таки прошёл реабилитацию и начал ходить на «Анонимных наркоманов». Часто Валера ошивался на группе и днём, так как делать по жизни без наркотиков ему было решительно нечего, вот тогда-то мы и сошлись.

* * *

Одеваясь гораздо ярче всех, смешно выстригая и крася волосы, Валера становился похож на попугайчика Кешу в озвучке Геннадия Хазанова из советского мультфильма и очень смешно его пародировал. Поскольку все знали его историю, Валеру окружал ареол международного проходимца и авантюриста. Почему-то, несмотря на искренние складывания бровей домиком, трезвиться у него как-то не получалось. То на том, то на этом Валера всегда срывался и трезвым не оставался дольше месяца ни разу. Балансируя то на грани реабилитации, то на грани передоза, он, периодически заходя днём ко мне в гости на Пушкарскую, где я дежурил почти каждое утро и день, слушая мои проповеди про современное искусство, почему-то не начал ходить со мной в Фонд Сороса, где обучение было бесплатным. Он сразу взял выше, выпросил у мамы в подарок зеркальный фотоаппарат Nikon и поступил в какую-то платную питерскую фотошколу на Новочеркасской:

— Я хочу серьёзно заняться искусством, а для этого надо начать с азов, а уже потом что-то делать для того, чтобы выставляться.

Серьёзно заняться фотографией для него в какой-то момент стало означать, что он должен резко противопоставить себя contemporary art-у в моём лице и в лице лично Сороса. Видимо, сочувствуя речам своих преподавателей или завидуя моим успехам, он сильно заговнился на мою деятельность. Часто, когда я заходил в гости, он со своим приятелем-фотографом Димой Повторовым идиотски хихикал, ладно надо мной, но и над Тимуром Новиковым, Владиком Монро и другими очевидно более интересными, чем они, персонажами, с которыми я иногда общался в Фонде Сороса и на выставках, которые им так не нравились. Якобы исповедуя ценности «качественной» фотографии, они копировали питерских авторов, которые копировали иностранных, и когда я находил параллель между Мохоревым и Мэпплторпом, они бывало ржали как кони.

— Кто такой Мохорев и кто такой, этот, как его, Мэпплторп? Тимур Новиков? Мудак! Что он сделал? Новоакадемизм? Говно!

— Бугаев? Лошара!

— Гурьянов? Пидрила!

И потом шла кавалькада никому не ведомых питерских фотографов как светил фотографии и искусства в самом «высшем» смысле этого слова.

— Вот кто крутой! Как он работает с фактурой снимка! Какие композиции, как всё отпушировано!!! Вот это дааа! — Листали они фотки с какого-то бесплатного фото-блога, спешно перематывая там же куда более интересные и популярные фотографии Мохорева.

* * *

Однако, зная Валерину экстремальность и то, что он ревновал к успехам в искусстве и жизни как ребёнок, было интересно наблюдать его творческие движения. На третий год изучения азов фото-композиции он, понимая, что снова наснимал говна, взял молоток и начал стучать им по пачке негативов, потом начал некоторые из них жечь зажигалкой, и так напечатал. Эффект превзошёл все ожидания, работы произвели фурор, родилась авторская техника, о Валере заговорили всерьёз, правда пока только в питерской фото среде. Ему даже предложили выставку в каком-то арт-центре, напечатали небольшого размера фотографию и анонс в городском журнале. Валера весь лучился триумфом, это был прорыв! После этого знаменательного случая, опоздав года на три, Валерий всё-таки начал иногда ходить на лекции по современному искусству, в голове его закрепилось слово «экспрессия» и «метод».

* * *

Для фотографирования базовых композиций Валере периодически нужны были модели. Естественно, как в целом гетеросексуальный мальчик, в организм которого с некоторых пор перестал ежедневно поступать героин, он понял, что наконец-то, к двадцати шести годам, пора потерять девственность. Валера для пущей привлекательности покрыл половину тела художественной татуировкой, с рыбами и цветами, за мамин счёт. И, о чудо! Ему, молодому фотографу, дала сначала одна, а когда состоялась выставка, и вторая, и даже третья тёлка! А потом даже та, которую он пытался уболтать на фотосессию уже два месяца на сайте знакомств, каждый вечер звоня ей по домашнему телефону, не только наконец-то отфоткалась в довольно радикальных позах, но и дала, и взяла в рот. Он выебал её прямо под софитами, в фотографическом гриме и костюме девочки-подростка, который Валера несколько дней лично подбирал специально для этой фотосессии на барахолке и секонд хенде.

— Как в кино! А потом мы разыгрывали сцены из порнографического хентай-мультика. — демонстрируя фотографии прямо на фоне декораций, он с горящими глазами в лицах показывал, как это было.

В общем, к Валериному удивлению, оказалось, что если не торчать и не оплачивать раз в три месяца детоксы и реабилитационные центры, то маминых денег, по-прежнему непрерывно поступающих из Америки, хватает и на пару просторных комнат с огромным балконом на Старо-Невском, и на то, чтобы есть, и чтобы содержать девочку-музу-модель и даже ездить летом на Черное море. Мама была очень довольна, что Валера героин поменял на фотографию и теперь пропадает на лекциях и в фото-лабораториях, а не в понятно каких лабораториях, в больнице или в ментовке.

Все шло хорошо. Мама купила Валере телефон Skylink, звонила ему каждый день и выясняла, что он ел и где он находится. Валерочка говорил с ней всегда одинаково грустным виноватым голосом, делал всё, что она ему приказывала как робот, но когда вешал трубку, мгновенно слетал с накрученных мамой бигудей.

* * *

Сделав одну выставку, а потом вторую, сексуально удовлетворившись, Валерий выяснил, что это ничего сильно не изменило в его творческой судьбе. И он обратил свои взоры на Москву.

Сначала он приехал на ярмарку «Арт-Москва» и прямо на стендах начал приставать к галеристам и раскладывать на полу свои работы. Устраивая то ли перформанс, то ли истерику, он собрал вокруг себя несколько человек. Некоторые неосторожно, некоторые со смехом, видимо, чтобы от него отвязаться поскорее, ему что-то пообещали и дали визитки. Это был триумф! На нервной почве Валера для вдохновения разнюхался кокаином и бухнул вискаря. А приехав в Питер, сразу начал морально готовить маму к переезду в Москву и паковать чемодан с негативами.

Однако, внезапно для самого себя, почему-то решил на прощание ширнуться «хмуреньким» и обнаружил себя через две недели не в Москве, а в Питере, на проспекте Просвещения, в торчковой хате уже проторчавшим и подаренный мамой фотоаппарат, и подаренный ей же MacBook и потерявшим её спасительный телефон. А ещё у Валеры была мамина карточка, и он, видимо в каком-то полусне, снял оттуда несколько тысяч долларов и угощал полусгнивших торчков героином на эти деньги неделю, так как не хотел возвращаться в реальную жизнь. Короче, очнулся Валера без денег, с дозой и чувством вины перед мамой, как раньше. Москва временно отложилась.

Он всегда начинал с кокаина, желая взбодриться или находясь на волне какого-то нового приобретения, вещи или девушки, когда всё вроде бы хорошо и любой нормальный человек счастлив. Но ему «чего-то» не хватало, порошок вставлял недостающий пазл, а потом, будучи абсолютно эмоционально неуправляем и дестабилизирован, чтобы сняться, он заменял кокаин героином. Сначала понемногу, а потом и на длительное время, пока в очередной раз не оказывался в реабилитации, например.

* * *

Эффективен как художник он бывал только периодически, в основном, когда курил траву и не употреблял ничего тяжелее пива. Какое-то количество его фотографий того периода остались у меня в коллекции. Черно-белые андрогинные силуэты на грани абстракции, какие-то шумы, надувные игрушки и пупсы, продам как-нибудь дорого, при случае.

Впрочем, он делал и какие-то арт-проекты, я даже по дружбе ему писал тексты к ним, пытаясь одновременно исследовать любопытное Валерино бессознательное. В какой-то момент он сильно привязался ко мне, и даже, когда к нему приехала его мама, познакомил нас. Сказал, что я его спонсор по «Анонимным наркоманам» и помогаю ему оставаться трезвым. Отчасти это действительно было так, поскольку со свойственным мне сарказмом я систематически издевался над Валериными срывами и избалованностью, призывал его к сознательности. И он как будто бы прислушивался, делал работы и проекты, но иногда в сговоре со мной же балансировал свои косяки перед мамой. У неё, как оказалось, возникло ко мне доверие, и она несколько раз даже звонила мне, когда Валера куда-нибудь очередной раз исчезал.

Будучи психиатром и разумной в целом женщиной при определённых средствах, которые зарабатывала в Америке, она понимала, что Валера полностью неуправляем, компульсивен — живёт себе и окружающим во вред. Но, видимо, ничего не могла сделать со своим просторным еврейским материнским инстинктом и сначала избаловала до изнеможения своего младшенького, а потом восприняла его как свою пожизненную ношу. У Валеры в Америке ещё был старший брат, у которого всё было хорошо, с Валерой он не общался.

* * *

У себя в коммуналке, полу-сквоте, с покрашенным красной краской полом, где в одной из соседних комнат ночевало сразу по 15 готов-малолеток, которые периодически резали вены в засранном туалете, маму селить он не стал. Снял для неё квартиру, на её деньги естественно, но приличную, где она остановилась на те две недели, что была в России, чтобы повидаться с ним и потрепать за ушком своего любимого пупсика Валерочку, которому перевалило за тридцать, и которого она не видела несколько лет.

Мама готовила еду и каждый день кормила Валеру супом и котлетами, пила с ним вечерами чай как в детстве, а Валера, беспокоясь только о деньгах и том, что не может свалить по быстрому, ширялся ночью в туалете, то же как в детстве.

Мама привезла вещей и новый MacBook в подарок. Валера, в новой одёжке, чистенький и почти трезвый, порхал как голубок, познакомился через новый ноутбук на сайте знакомств с новой тёлочкой-архитекторшей, Дашей. Уже и собрался переехать к ней после отъезда мамы, и мама вроде как даже одобрила его новое трёхдневное знакомство. Но как только мама уехала, вместо переезда он, конечно, сразу снова заторчал. Вроде как в тоске по её, маминой, ласке, которая только что была так близко, но пропала. Душа его, естественно, сразу же исстрадалась, иссохла, и всем назло, за то, что люди, мама, весь мир с ним так поступают, он проторчал ноутбук, фотоаппарат и все деньги, что мама оставила.

В этот раз оправданием побега из реабилитации, откуда Валера сбежал через пару недель пребывания из пяти, стало то, что одна из питерских галерей продала несколько его фотографий, и ему надо было срочно забрать деньги.

Он сразу списался с тёлочкой-архитекторшей и договорился поехать с ней в Крым, ведь было лето. Списался с мамой, мама только одобряла, ведь Валера там поест фруктов, к полученной тысяче долларов за фотографии мама накинула ещё две, и он с тёлочкой и её подругой отправился на море.

Перед самым отъездом очень мучился, что зря он проторчал второй MacBook и третий фотоаппарат и просил маму прислать ещё, надо же в Крыму тёлок голыми чем-то фотографировать. И мама даже согласилась прислать, да шёл он через океан долго, не успевал из-за срочности отъезда. А деньги не хотела присылать и переплачивать, в Америке техника стоит в два раза дешевле, чем в России. Короче, Валера сильно на всех расстроился, но ни затарчивать, ни покупать фотоаппарат не стал. «Взял пофотографировать» общий, который стоял в студии, где он раньше учился фотографическому ремеслу и напечатал большую часть своего фотографического наследия, короче, украл.

* * *

Не прошло и недели пасторальных фотосессий с тёлками и фруктами в Крыму, которых никто так и не увидел, как Валера уже снова оказался в Питере. Он покинул Дашу и Лизу на диком пляже — взяв с собой все их общие деньги и документы, исчез. Девочки думали, что он вернётся, остались какие-то его вещи, но он, как оказалось, сразу же улетел в Питер торчать. А когда девочки, вырубив у родителей переводом денег на билет, приехали в Питер, милый Валера пришёл к Даше и её друзьям архитекторам в гости. Сначала он украл ключи от квартиры, а потом, на следующий день, когда все были на работе и учёбе, украл все их ноутбуки, деньги и ценности, что были. Устроил там бардак и разве что не испражнялся им на кровати, хотя, кажется, испорожнялся. Кажется, он приревновал Дашу за то, что она не хотела с ним встречаться после случая в Крыму, это была его месть.

Когда ему потом за это предъявляли, он никогда не понимал, как можно поднимать такую грязь? Ведь деньги, вырученные с пусть и краденых ноутбуков, он потратил на поездку в Москву, в которой он сделал свою первую тамошнюю выставку. Для этой выставки, кстати, я написал небольшой текст за два грамма гашиша. Не имея ноутбука и будучи не в состоянии читать и писать больше трёх слов, Валера слёзно и, конечно же, срочно упросил меня это сделать. Даже как собачка специально ждал во дворе, пока я закончу, почти три часа.

Выставка «Я лучший!» действительно состоялась в одном из московских музеев современного искусства с нечитабельной аббревиатурой в названии. Пара сайтов вывесили мой текст без подписи в анонсах. Публики было немного: три его знакомых московских девочки — бывшая, нынешняя и на перспективу; задротка-кураторша, которая принарядилась — к своему обычному неряшливому свитеру добавила брошь с агатом, напудрилась пятнами и подкрасила реснички; пришёл и одинокий арт-критик гомосексуалист, который свёл Валеру с этой кураторшей. Телевидения и журналистов ждали, но их почему-то не было.

Залеваченная феминистка и кураторша Эльвира интересовалась гендером и антропологией маргинальных сообществ. В проекте Валеры она разглядела сразу несколько манифестаций протестного сознания травмированной идентичности автора с эпизодическими всполохами трансгендерной сексуальности. Она перехихикивалась насчёт Валеры с критиком, но внятный текст написать так и не смогла.

Когда я спросил его, как он попал на эту выставку, Валера сразу так насупился, что стало ясно — я лезу не в своё дело, затронуты «сферы». А суть была ясна как день — критик-гомик Серёжа, видимо рассчитывая на взаимность собственной креатуры, был приведён в возбуждение и заблуждение его мелькающей в дырках индиго-джинс жопкой в пёстреньких трусиках с комиксами. Критик замолвил за талантливого питерского автора словечко своей старой приятельнице из института. Но теперь он, разъинтригованный в пух и прах, всё больше и больше жался к кураторше, пугаясь искрящего Валериного обаяния, полностью переключившегося на женский пол, и уже тайно вынашивая планы мщения ему как молодому художнику-гетеросексуалу.

* * *

Стоит, однако, сказать пару слов о самой выставке. Она называлась просто и ёмко — «Я лучший!», где сейчас работы с неё — неизвестно, наверное, утрачены. Валера напечатал семь фотографий, на которых языком жестов было по буквам написано: «Я лучший», а потом с ними пришёл ко мне:

— Понимаешь, есть предложение сделать выставку, и я хочу её просто сделать! — так он пытался выразить суть проекта, когда мы писали текст.

Он рассказал в лицах, как изложил эту идею в песочнице на детской площадке критику Серёже, и как они омыли её с возлиянием любимого Серёжиного напитка «Трофи», как со слезами пьяного братания они кричали ночью в московском дворе на Зоологической улице, наверное даже целовались:

— Валера великий художник!

— Серёжа самый крутой арт-критик!

— Мы лучшие!!!

Несмотря на то, что у него был сформировавшийся в фотографии стиль, под натиском Серёжи Валера решил сделать новый проект как актуальное искусство. Идея как бы есть, и, опять-таки, вроде хорошая, но как её осуществить? В голову к нему ничего не шло, пока он не понял, что сам выбор критиком Серёжей его как автора в ответ на его чистое художническое желание эксгибиционировать свои произведения — это и есть Идея! И когда он спросил у кураторши и критика, почему они его взяли, те сказали ему:

— Потому, что ты лучший! У нас выставляются только лучшие художники.

Валеру ещё пару раз чем-то осеняло, но что значит осенившая его идея и её контексты для выставки, должен был письменно объяснить я, так как у московских кураторов и критиков нет времени писать тексты к выставкам, идеи которых приходят им в голову.

— Да вот же фотки, что тут непонятного, просто напиши две страницы текста!

И Валера выкатил из уворованного у архитекторов пару граммов гашиша. Я решил из художнической солидарности поддержать непутёвого брата художника, написать ему внятный пресс-релиз.

— Ты во всей своей работе беззвучно кричишь, что ты лучший, но не на том языке, на котором надо кричать, и не в том месте. Это свидетельствует об афазии, расщеплении между тем, что человек, или группа людей, говорит и тем, что он имеет в виду.

— Да, да, это именно так, все как у нас с Эльвирой и Серёжей! — кивал и вторил Валера, когда я разжёвывал ему абзацы текста.

Так и написали в концепции, что эта выставка «Крик не по адресу из афатического, почти клинического Зазеркалья автора к людям, которые не могут не только его услышать, но и существовать вне непрерывной идеализации автором». Валера был счастлив и пропал в Москве на пару месяцев.

* * *

Однажды его кредиторам позвонили, дескать, тот самый Валера, который украл четыре MacBook-а, лежит около Аничкова моста то ли пьяный, то ли обдолбанный, то ли мёртвый. Когда они прибежали, накрутив себя стребовать с Валеры долг, действительно обнаружили его синеющее тело без признаков сознания и жизнедеятельности, лежащее прямо под конём. Умирающего от передоза собирались бить и терзать, но внезапно пришлось делать ему искусственное дыхание и спасать жизнь, чтобы добиться от него хотя бы какой-то вменяемости. Фрустрированные и сбитые с толку ребята, делая ему массаж сердца и искусственное дыхание через тряпочку, не знали, что и думать. Они никогда не сталкивались с такими ситуациями, а пришедший в себя Валера уже грамотно выруливал их разговоры на то, чтобы они взяли над ним шефство, отвезли его в больницу и дали ему уже для начала чтонибудь выпить, наконец.

Чтобы оживить Валерино чувство ответственности, сначала его били по лицу, поливали водой и макали головой в Фонтанку. Но в результате всё-таки отвезли в больницу за свой счёт, сделали ему детокс за счёт мамы, до которой дозвонились, и которая была счастлива, что Валерочка наконец-то нашёлся живой. Мама, в шоке от его перипетий, понимала только, что он находится в больнице, а в количестве проёбанных им MacBook-ов запуталась, долго не могла их сосчитать и платить ребятам отказалась.

* * *

После очередной реабилитации Валера встряхнулся и решил всерьёз попытаться расправиться с зависимостью. Стал ходить на группу «Анонимных наркоманов», куда я уже ходить прекратил, развязав на пятом году трезвости на алкоголе и дудке. Поскольку другие реабилитации Валеру уже не брали даже за деньги, в этот раз реабилитация попалась с православно-христианским уклоном. Валера, переломавшись на таблетках и детоксе, прочитал несколько глав Библии и с кристальной ясностью осознал, что только Господь сможет изменить его жизнь.

Поскольку прокосячился перед мамой он по полной, жить было негде, а на улице ждали кредиторы, это придало силы отбыть-таки на оплаченной мамой реабилиташке все сорок дней. А потом то ли от искреннего раскаяния, то ли потому, что не хотел оставаться в Питере, выйдя после реабилитации православным человеком, Валера решил совершить паломничество в Оптину пустынь. Добрая еврейская мама, естественно, поддержала и эту идею, ведь поездка к православным старцам могла вылечить сына от наркотиков, и прислала очередной кэш.

Валера уехал и появился через месяц снова пьяный. Что удивительно, до Оптиной пустыни он действительно доехал, пришёл к какому-то старцу, имени которого он не помнил. Там, оглядывая полумрак, Валера встал на колени и просто сказал старцу:

— Отче! Хочу я, чтобы жизнь моя изменилась, чтобы Бог дал сил и поддержки справиться с зависимостью от наркотиков и отвёл от меня искушения.

Старец посмотрел на Валеру и начал смеяться:

— Иди, сынок, твоя жизнь со следующего года изменится. Иди и не греши. — Сказал многозначительно старец, лучезарно улыбаясь, и Валера, просветлённый, сразу по выходу купил бутылочку местного монастырского «Кагора» и стартанул в Крым на бархатный сезон забирать брошенные в начале лета вещи.

* * *

К зиме, поскольку Америка, несмотря на прошедшие годы, назад не брала, он твёрдо решил поехать жить в Израиль, на Святую Землю. Но, кажется, через месяц после отъезда в Крым он обнаружился в Харькове без денег и документов, обзванивал знакомых и на жалость выпрашивал хоть сколько-нибудь денег, видимо, опять заторчал.

«Привет, это Валера, я в Харькове, все деньги и документы украли, перезвони срочно!» — пришла мне СМС. Я даже волноваться не стал, всё ясно было, с Валерой всё в порядке.

Потом, когда он появился в интернете, выяснилось, что приехал в Москву и собирается ехать уже не в Израиль, а в Таиланд. О Таиланде он уже говорил, в промежутках между речами о великом Православном Израиле, чуде сошествия божественного огня, дешёвой траве и т. п. Но когда он говорил о Тайланде, глаза его вспыхивали неподдельной увлечённостью:

— Там проститутки по тридцать батов, это как у нас тридцать рублей! Один доллар! Хочу с трансвеститом попробовать, я тут порнушку тайскую смотрел, тёлки с трансами трахаются, ахуенно! Хочу туда к ним!!!

— Валера, хочешь я тебе тут за 30 рублей найду старушек и наркоманок ВИЧ-инфицированных, они тебе и бесплатно всё сделают. Ты же православный человек, еврей по маме! Как ты можешь такие некошерные речи вести!? — посмеивался над ним я.

Но обработка мамы уже пошла по таиландскому фронту полным ходом, всё упиралось в стоимость билетов на самолёт. Договорились, что Валера закончит все дела в Питере и Москве, съедет со всех квартир, а Новый год, он же день его рождения и тридцатитрёхлетия встретит уже с теплом в Таиланде, а в Израиль он окончательно расхотел.

* * *

И вот, дело к декабрю, Валера с большим трудом, так как он всё это время, семь лет, жил со справкой из крестов, выправил себе обычный российский паспорт. Так как предыдущий его загранпаспорт остался навеки в американской тюрьме, с большим трудом и большими мамиными тратами, выправил и загранпаспорт. Но за неделю до отъезда Валеры мама неожиданно заболела и куда-то пропала с радаров. То есть она, когда приезжала, что-то такое Валере говорила, что нездорова, но Валера не придал этому значения. А тут её положили в Детройте в больницу, и с ней резко нарушилась связь. Почему-то брат, который был в это время с мамой, не хотел переводить Валере какие бы то ни было деньги вообще, не то, что две тысячи долларов на билеты в Таиланд.

Валера, естественно, разнервничался, раскапризничался и, хоть до этого побухивал, тут совершенно отпустил всякие рамки своего поведения, опять же, приближался Новый год, начал употреблять всё подряд, но мама почему-то опять не позвонила.

И вот первого января, в Валерин день рожденья, у него звонит телефон, американский номер, мама. Он снимает трубку, законно ожидая не только поздравлений и подарков от мамы, но и извинений за долгое молчание, но в трубке мужской голос, звонит брат:

— Валера, это ты?

— Да.

— Это Стас… Мама умерла.

— Да? Как это?

— Вот так, у неё уже три года был рак, она же тебе сказала, когда была в России.

— Да, я не помню, кажется, что-то… И что, её больше нет? — растерялся Валера.

— Валера, послушай меня внимательно. У нас совершенно разная жизнь, мамы больше нет, дом заложен, все деньги она потратила на лечение и на тебя. Я тебе помогать, как ты понимаешь, не буду, справляйся сам, тебе уже 33 года. И больше не звони мне и не приезжай. Я буду очень рад, если никогда тебя не увижу больше. Прощай.

* * *

Такого крутого поворота Валера, конечно, не ожидал, все планы шли прахом, и в перспективе замаячила какая-то новая, страшная угроза, о которой не хотелось и думать. Но почему-то тяжёлые мысли не развеялись ни когда он вмазался, ни когда бухнул. В голове постоянно мелькали то слова мамы, которые теперь он понимал совершенно иначе, то слова оптинского старца, обещавшего в новом году необратимые изменения.

— Последний раз наверное видимся, сыночек. — стояла перед ним картина. Как он много раз слышал эти слова за то время, пока мама собиралась приехать в Россию и за последний её приезд. Он-то думал, что это обычные причитания и сожаления, что она просто переживает, что они вынуждены жить столько лет раздельно, хочет его вернуть в Америку, домой.

— Да, собственно, как будто и раньше она так говорила, или не она, а она про кого-то тогда рассказывала. Я и не думал, что всё может быть так. А старец этот?! «Всё изменится в новом году, иди и не греши», мудак. Что же теперь будет? — Делился он, растерянный, прихлёбывая виски из маленькой стеклянной фляжки и ковыряя пол своим раздолбанным Найком десяти цветов в «Бургер Кинге».

— Ну как что, теперь ты будешь жить как все, без ежемесячного гранта из Америки, работать пойдёшь или искусством торговать будешь. — Я посмеивался, поскольку у меня с искусством дела шли всё лучше, я засветился на нескольких обложках газет и журналов и периодически что-то продавал, ездил за границу и вставал на ноги после собственного ада, которого Валера никогда не замечал. Мне теперь даже не надо было проситься ночевать к друзьям или девушкам и искать уютные чердаки, поскольку бабка наконец-то умерла и оставила мне квартиру.

— Всё равно я поеду в Тайланд! Теперь тем более поеду, тут всё дорого, а там… Я всё посчитал, даже с проститутками…

— Да ты заебал с этими проститутками!

— Ну неважно, короче, получается всего триста баксов в месяц. У меня туда знакомые едут, я, наверное, поеду за ними на год или два, или навсегда, если понравится, всяко лучше чем здесь.

— А где ты бабки возьмёшь?

— Попробую насобирать в интернете.

* * *

Жалостливые друзья и малознакомые с ним девушки иногда присылали Валере суммы от пятисот рублей до тысячи, но он тратил их понятно на что. И вот Валера как-то стоял в Сбербанке в очереди в кассу за получением такого перевода на пятьсот рублей, в мыслях решая, где бы ему раздобыть денег на самолёт в солнечный рай с голыми островитянками и жаждущими его страсти трансвеститами. И тут, как бы невзначай, стоящая прямо перед ним старушенция, прямо перед его алчными глазами, сняла со своего счета сто двадцать тысяч рублей. Валера побледнел и чуть не подавился слюной, пока смотрел, как бабка заворачивает деньги в авоську и засовывает под плащ. Получил свой чахлый кэш и на онемевших ногах вышел из банка прямо за ней.

На улице было темно и мерзко, бабка скользила между лужами разъедающего снег и лёд реагента. По черным ледяным надолбам, нашпигованным собачьим дерьмом, прощупывая себе дорогу палочкой, она направилась в сторону близлежащей группы аляповатых домов. Валера тёмной тенью Родиона Раскольникова, бесшумно двинулся за ней стороной улицы, не освещённой фонарём. Бабка зашла за угол, где её и её похоронные накопления как коршун настиг наш милый, хрупкий, ранимый, тонко чувствующий мальчик. Выверенным движением показал ей нож и, забрав пачку денег из-под плаща, растворился в ночи как Зорро. А потом сразу же, пока кредиторы не выстроились в очередь, действительно улетел в Тайланд.

* * *

Пару месяцев в интернете появлялись его счастливые фотографии на море, а потом он снова пропал. Скоро пришло очередное слёзное письмо:

— Сижу в тайской тюрьме за то, что поймали с наркотиками. Все деньги, что были, отобрали, документы забрали, пришли денег, сколько можешь, чтобы спасти друга!

— Валера, дорогой, я же не ребёнок, пиши это одиноким девушкам от пятнадцати до тридцати девяти. Мой тебе совет: напиши хорошо, тщательно одно письмо, скопируй его и разошли им всем. Но внимательно, не забывай вставлять в письмо соответствующее имя.

Он ответил:

— Спасибо.

И действительно, потом практически все наши общие знакомые, и особенно телки, меня спрашивали:

— Привеет! А что там с Валерой? Он мне писал, что он сидит в ужасных условиях в тайской тюрьме, ему грозит смертная казнь! Как ему помочь? Может быть, выслать ему немного денег? Он написал, что они ему очень нужны!

— Я не посылаю, он всё равно проторчит.

Однажды в интернете мне написала его бывшая поклонница Саша, которая активно пыталась ему помогать, когда его последний раз положили в наркологическую больницу на Васильевском. Разговорились и среди прочего она спрашивает:

— Кир, а ты знаешь, что значит, если на обложке Валериной медицинской карты стоит красный штамп «ВИЧ+»?

— ЧТО?!!

— Ну, я когда ходила к Валере в больницу, видела его медкарту, и там вот так. Ты не знал?

— Данунахуй, это значит, что у него он есть! Ты с ним ебалась?

— Ну, да.

— Давно? С гондонами?

— Нет, он говорил, что он с гондонами не любит. С полгода назад, перед его отъездом, пару раз.

— Бляяя… Иди проверяйся.

— Да я уже три раза проверилась, сразу после и сейчас недавно, вроде ничего не нашли. Там вроде не обязательно с первого раза заражаешься.

«Вот ведь какой мудак! Интересно, мама знала?» — подумалось мне тогда.

* * *

Давно зная Валеру, я, хотя и опекал его и ему подобных и занимался с ними контр-наркотической терапией, но всегда держался на расстоянии. Ясно было, что он неуправляем и совершенно не понимает, в каком мире находится, кому и какую боль может причинить. А поскольку я сам только приходил в себя, и пришёл ли полностью сейчас, сказать твёрдо не могу до сих пор, такие ребята как Валера часто попадали «в границы». Так говорят в «Анонимных наркоманах», когда какие-то люди и места в общении не показаны и исключены.

Всегда удивлялся людям, которые дают Валере ключи от квартир и оставляют его одного у себя дома, доверяют ему деньги или ценные вещи, трахаются с ним или планируют общие дела. До какой-то поры его друзья не верили мне, и я слыл желчным, злоязыким придурком, но позже, когда увидели Валеру в действии, многие оттаяли и переменились кардинально.

По логике своей жизни Валера конечно должен был, пьяный и упоротый, утонуть в бассейне, или быть растерзанным кайманами в балийской канаве, или сгнить в тамошней тюрьме на худой конец. Однако, после полугода интернет попрошайничества и гей-проституции, подвернулась хорошая тема с перепродажей наркотиков русским туристам. Ребятам из Москвы нужно было всё, одна из девочек, кажется, была знакома с Валерой по Фейсбуку, и ему дали тысячу долларов, чтобы он всё принёс.

— Возьми травы на половину, а на остальное таблеток.

— Да, пацаны, понял. Давайте деньги, ждите здесь, только никуда не уходите. Я скоро приду. — сказал Валера, допил остатки пива и отправился в авиа кассы, где немедленно купил билет на ближайший самолёт и улетел в Москву. Не прощаясь и бросив все шмотки в норе с сороконожками, которую он снимал за тридцать батов в день.

* * *

Прилетев в Москву, уже пообтёршись без мамы, Валера понял, насколько суров этот мир, и что для того, чтобы выжить в нем, «нужно уметь лаять и кусаться», как он как-то прочитал в каталоге одной из выставок Олега Кулика. Кажется, это единственная книга, что он вообще когда-то читал, кроме, может быть, лекций Лакана, подаренных ему директором Петербургского музея сновидений Зигмунда Фрейда. В любом случае, он их так и не дочитал.

Итак, для того чтобы быть художником, выходить в интернет и окучивать тёлок, а это именно то, чем Валера намеревался заниматься, ему срочно нужен был ноутбук или планшет. Для начала, по новой таиландской памяти, Валера решил немного заработать гей-проституткой.

Пришёл к памятнику героев Плевны в Москве и живописно устроился на его ступеньках. Его глаза быстро нашли контакт и начали перемигиваться в сети активно перемигивающихся. Денег у него не было ни копейки, хотелось пить и есть. Его поманил один из вроде бы упакованных мужиков. Валера подсел и быстро договорился на вполне устраивающую его после дешёвого Таиланда сумму, но чувак не хотел платить за отель. Решили пойти на один из чердаков и сделать всё там, ушлый мужик, как оказалось, знает рядом подходящий. В одном из домов неподалёку действительно был открыт чердак, Валера вошёл в дверь первым, и всё сразу же померкло.

Он очнулся на чердаке со спущенными штанами, в кармане не было даже последней алко-нокии. По боли в затылке он догадался, что мужик ударил его по голове сзади, по боли в заднице — что мужик также бесплатно надругался над его телом, тут и там забрызганном спермой. Вокруг никого не было, была только глубокая ночь и сталактиты голубиного говна на чердаке.

* * *

Утром, стараясь не терять остатков оптимизма, он накрутил себя на решительность и геройство. Пришёл в компьютерный магазин, а там девочка с мамой как раз покупали себе такой, как нужно Валере, планшет. Горящие глазки, румяные щёчки, новый долгожданный дружок у ребёнка.

— А как к нему подключать вай-фай? — Выясняла у консультанта девочка.

— А не дороговато ли за такую игрушку? — Выясняла у девочки мама.

Опасный Валера подкараулил их на выходе и вырвал новый планшет прямо у неизвестной девочки из рук, прямо в новом пакете из магазина, и убежал. Так и жил то в Наркомфине, то у очередной подружки. Периодически приезжал в Петербург, где, как известно, наркотики дешевле и возил отсюда плитки гашиша и кокаин в Москву.

Однажды поиздержавшись в столице, он сошёл с поезда на Московском вокзале, и отправился в центр мобильной связи получить новую, петербургскую сим-карту. А там подпитый мужик покупает новый мобильник и засветил заманчивый пресс денег в кошельке. Валера ждёт на выходе и идёт за ним. Мужик зашёл в подворотню и углубился в проходные дворы — то, что надо. Валера, взяв кусок асфальта, догнал мужика и решительным движением опустил асфальт ему на затылок. Быстро забрав кошелёк и новый телефон, он развернулся и начал стремительное удаление. Однако мужик, придя в себя и неожиданно быстро сориентировавшись в ситуации, взял брошенный Валерой кусок асфальта и кинул ему вслед. Так получилось, что асфальт с поразительной меткостью попал Валере прямо в голову, и он потерял сознание.

Когда Валера пришёл в себя, он уже был в наручниках, и ему вяло оказывали медицинскую помощь. Менты оформляли дело, мужика в скорой повезли в больницу, а его, залепив пластырем голову, отвезли в отдел. В отделе всё понятно, грабёж, самооборона, поличное, заява, терпила и обвиняемый типок, не хватает только признания Валеры — и полный ментовской флеш-рояль для суда. Отпираться бессмысленно, Валера идёт с повинной и едет сначала в Кресты, а потом в Выборг, там хорошая, большая тюрьма.

Передач почти не было, от пары его бывших девочек иногда приходили деньги. Байки все американские поистрепались, а по виду Валера был больше похож на исторченного бомжа педераста, а не на американского проходимца. Уже не тот, конечно, авторитет, ВИЧ, но на самое днище его не спихнули, камеру ему выбрали умеренную. Америка его знает, может, впряжётся кто, третья полка не у окна.

* * *

Отсидев полочку и соскочив на условно, Валера вышел из тюрьмы в Выборге, с проходной позвонил мне, по справке об освобождении бесплатно приехал на электричке в город и зашёл в гости. Бледный и тощий от недостатка витаминов и ультрафиолета после тюрьмы на свежем воздухе всё равно источал энтузиазм и энергию. За время путешествия на электричке уже с кем-то выпил, и я быстро его выставил из дома. Бодрый и оптимистичный Валера буквально на минуту залез в интернет, списался с какой-то девицей, которая была онлайн, и полетел к ней.

— Валера, а почему ты не говорил никому, что у тебя ВИЧ? Давно он у тебя?

— Года два-три, меня проверяли на последней реабилитации и не было, а потом, в больнице когда был, снова проверили, и вот, нашли.

— Ну понятно, слушай, а вот ты едешь к телке после тюрьмы и наверное будешь её ебать? Она это знает? Про ВИЧ?

— Да надо просто осторожно.

— Ты гандоны-то купил? Может тебе денег дать?

— Я не ебусь с гандонами, мне не нравится. Давай денег.

Ушёл и оставил открытыми свои профайлы у меня на компьютере. Я сразу же залез к нему в переписку. Девочка, к которой он поехал, девятнадцати лет, жила одна без родителей в Петербурге. Училась в Университете технологии и дизайна на дизайнера украшений, не красавица, но тоже вроде бы человек. Решил написать ей со своего профиля.

— Привет! Я друг Валеры, извини, что пишу так, но я знаю, что он поехал к тебе, и надеюсь, ты в курсе, что он только что освободился из тюрьмы и скорее всего инфицирован ВИЧ.

— Ээээ… Да ладно!

— Ну ты во всяком случае спроси сама у него, чтобы потом не жалеть, что не спросила.

* * *

Все понимали, рано или поздно с ним должно было что-то случиться. То, что Валера любил обтарчиваться до потери признаков первичной эволюции и смешивать всё это с алкоголем, не было секретом ни для кого. И вот через пару дней после освобождения Валера пришёл к своему любимому барыге Эдику, с которым он начинал торчать ещё в путяге, замешивать новенький телефон. Перистальтика его трещала и хрустела после тюрьмы, в душе было смятение и сладкая боль предвкушения долгожданной раскумарки после почти года нар и допросов. Хотя, кажется, в тюрьме он тоже несколько раз ставился.

Раскумаренный, но грустный, Валера выплыл из подъезда и по пути до метро купил бутылку водки и воды, он всегда только запивал и никогда не закусывал, берёг фигуру. Встав напротив метро «Проспект Просвещения», Валера понял, что у него есть водка, есть героин, а идти ему с этим всем совсем некуда, только тоска, печаль и пепел кругом, никто не ждёт его такого, и никуда не хочется. Покружил по району и вернулся к другу-барыге.

Выпили водочки, приятель пошёл на улицу по своим делам. А Валера решил поставиться ещё. С ним сыграли дурную шутку простые законы физиологии. Обычно, когда он валялся в невменяемом состоянии алкогольно-наркотического перебора, все жидкости вытекали из него на пол произвольно, и все было в порядке. Но тут он вырубился в кресле и с запрокинутой головой, так бывает иногда с наркоманами. Когда приятель вернулся, по обнаруженной картине сразу догадался, как обстояло дело. Валера догнался, откинулся без сознания на спинку кресла и начал умирать. Его могучий организм, сопротивляясь, стал отторгать принятые излишества, но рвота, вырываясь из пищевода наверх, попадала в дыхательные пути, говоря грубо, парень захлебнулся собственной блевотиной и стремительно синел, надо было срочно спасать ему жизнь.

— Так и сидел, с баяном из руки не вытащенным, и блевотина по шее за воротник стекает. — Описывал потом Эдик увиденную картину.

— И ты прикинь, мне этому заблёванному пидарасу пришлось искусственное дыхание делать! Рот в рот! Чтобы это говно не сдохло у меня на хате! Обоссался на кресле и заблевал всё, ублюдок! — В отчаянии вещал Валерин друг детства.

Валера закашлялся и, очухавшись, начал плакать. Заблёванный, в обоссаных штанах, с новой справкой из следственного изолятора, лежа на балконе восьмого этажа на крайнем севере Петербурга, Валера с телефона барыги набрал Соню, его старую знакомую, ту, которая как будто бы была его девушкой до того как он потерял девственность, и немного после этого, и просто стал плакать в трубку, говоря, что он только что чуть не умер и никому не нужен, и мама умерла.

Соня уже несколько лет не торчала, хотя начинали они вместе, у неё тоже был ВИЧ, может быть, он её и заразил? Она давно любила Валеру-дурачка, ещё со школьной скамьи, и пару раз присылала ему деньги в Тайланд и в тюрьму, была, что называется, девчонкой с района, но жила давно за городом, на даче. Рыдания Валеры разорвали ей сердце, и она на машине, с чистыми штанами, выехала по адресу, чтобы эвакуировать умирающего лебедя из наполненного смертельными соблазнами мира и приютить на первое время. Кажется Валера у неё прижился, вроде как, действительно, нашли друг друга, кажется, даже скоро откроет выставку. Неутомимый.

Глава 19

Армейская, дополнительная

Армия жизни, дети могил…

Поскольку торчал я сызмальства, все мои знакомые к заветным восемнадцати годам уже по несколько раз отлежали в дурке или наркологии, многие сидели, слыхал и про таких, кто поступал в ВУЗы, но я, как всегда — ни то не сё. Забрать меня могли в любой момент, но я с детства страдаю несколькими болезнями, такими как нейродермит и аллергия, в связи с чем никогда не ем некоторые важные продукты, например, рыбу. Собственно, если я съедаю кусочек, то начинаю распухать, как Пьер Ришар после укуса пчелы в каком-то своём очередном идиотском фильме, — распухать и срывать с себя лоскуты кожи. Довольно быстро я задыхаюсь от отёка дыхательных путей, если не вогнать мне в глотку специальную трубку, не дать пригоршню таблов, не наколоть специальными лекарствами и сыворотками. В связи с этими печальными обстоятельствами на повестки из военкомата я реагировал спокойно, проводя с ними всегда один и тот же ритуал, а именно, вытирая ими задницу.

Первые проблемы начались с семнадцати лет, это был девяносто второй год. Я торчал, а моя бабка настояла, чтобы я встал на учёт на бирже труда, и там потребовали приписной листок из военкомата. Это какая-то бумажка, которая выдаётся призывнику за год-два до отъятия от мамкиных титек и припадания нежными юношескими устами к кирзовому сапогу. Я по причине не целевого использования повестки и презрения, смешанного со страхом, не явился на какую-то там комиссию и сего жизненно важного листка не имел. Собственно, особых проблем с этим и не испытывал, кроме того, что бабке не давали какой-то мешок с немецкой тушёнкой и галетами из гуманитарной помощи, и она по этому поводу непрерывно на меня пиздела, к чему я давно привык.

История зависла до лет девятнадцати. Военкомат периодически снабжал меня туалетной бумагой, и я уже порядком привык к её жестковатой фактуре, научился мастерски разминать желтоватые листочки для мягкости. Но однажды в почтовом ящике обнаружилось аж целое письмо в конверте, подписанное не кем иным как… полковником Исаевым! Он оказался не телевизионным персонажем актёра Тихонова Штирлицем, а руководителем моего районного военкомата или и тем, и другим, и третьим в одном лице.

Это письмо, в котором мне разъяснялась моя уголовная ответственность за неявку, произвело на меня впечатление. Я решил-таки сходить в военкомат объясниться и возможно отлежать в больнице на обследовании, чтобы армия отъебалась от меня навсегда, а бабка получила-таки свою справку с тушёнкой и сменила пластинку.

Военкомат наш находился на Петроградской стороне, на улице Шамшева в доме 8. С трудом разлепив после ночного дознячка и косячка перед сном глаза, я, изнурённый нищетой и наркоманией, притащился туда.

Лабиринт дворов-колодцев… В одном из переделанных под парадный черных ходов на цокольном этаже, под лестницей обнаружилась невысокая дверь, это был наш районный военкомат. В свои девятнадцать лет и сорок пять килограммов веса я вёл уединённый образ жизни, почти не выходя из дома, уже несколько лет практиковал бытовую наркоманию в стиле дней, месяцев и лет сурка и только собирался поехать в тайгу на спасение или хотя бы излечение.

Отворив дверь этого полуподвала, я оказался в поистине удивительном месте. Сразу же за дверью начинался длиннющий коридор, по правую руку которого в мелкую нарезку располагались крашенные белой краской по стеклу двери в кабинеты, идентичные по стилистике Кабаковскому «Туалету». Но самое трогательное — всё это пространство было нашпиговано полностью обнажёнными семнадцатилетними мальчишками, пришедшими получать тот самый приписной на медкомиссию. Их было человек сто, и среди них, жмущихся по стенам, одетых было только двое: я и медсестра в белом халате на голое тело.

В поисках комнаты номер 23 я вынужден был пройти весь коридор, обтираясь и обжимаясь с ребятами, стоявшими около кабинетов врачей, но коридор закончился аккурат на комнате номер 22. Майор, который сидел в двадцать второй, сообщил мне, что заветная двадцать третья, в которой меня ожидает штандартенфюрер Исаев, находится в другом месте, а именно — в комендатуре по адресу: улица Шамшева дом 9, через дорогу. Я напрягся, шутки в сторону.

* * *

Дом девять стоит прямо напротив бывшего магазина «Океан», в нём находился городской офис Сбербанка. Но если зайти через двор и подняться на четвёртый этаж, на двери из карельской берёзы элитной дореволюционной квартиры с пятиметровыми потолками можно было легко обнаружить заветную табличку «Комендатура военкомата Приморского района».

Часы приёма совпадали, сердечко забилось в груди как пойманный воробей. Моих сил и массы едва хватило, чтобы надавить на огромную бронзовую ручку, и, напрягшись изо всех сил, я сдвинул на несколько сантиметров гигантскую дверь. Образовавшейся щели мне как раз хватило, чтобы пропихнуть внутрь своё субтильное тельце, после чего я тихонечко прикрыл дверь и обернулся…

Беззащитный и истощённый, я оказался в циклопических размеров прихожей, с потолками в три раза выше потолков моей хрущёвки, у меня за спиной была дверь высотой метра четыре, справа, слева и прямо напротив меня было ещё три таких же двери. Все они были открыты и вели в одинаковые комнаты, в которых стояли одинаковые, огромные столы, покрытые одинаковым зелёным сукном. За каждым столом сидели одинаковые полковники в одинаковых зелёных форменных пиджаках, которые мгновенно устремили на меня взоры своих одинаково ледяных глаз. Я вспомнил сказку про солдата и огниво.

Их почти идеально прямоугольные тела с бульдожьими головами и идентичной обстановкой кабинетов создали у меня эффект троения в глазах. Мне показалось, что если я сделаю ещё шаг, то потеряюсь в зеркальном лабиринте этого психоделического портала «в армию». Заглянув в глаза каждому из полковников по очереди, в полном молчании я осознал, что говорить мне с этими людьми решительно не о чем, и, собрав все свои сэкономленные на общении с ними силы, выдавил в двери новую щель и вытек оттуда на лестницу. Молча, с радостным ускорением, я запрыгал шариком ртути вниз по лестнице, преследования не последовало.

* * *

После описанных событий повестки почему-то перестали приходить. Видимо, моё дело потерялось в сюрреалистическом Зазеркалье комендатуры.

В двадцать шесть лет я поступил учиться на медиа-художника в Институт «ПРО АРТЕ», что в Петропавловской крепости, контора не государственная, военной кафедры не было, и я активно начал добиваться первых успехов на поприще современного искусства. В частности, когда мне исполнилось двадцать семь лет, и один из скандинавских фондов, который возглавляет шведская королева, выдал мне грант на поездку в Швецию как молодому и перспективному художнику, остро возникла проблема заграничного паспорта, который выдают в России только по предъявлении военного билета. Я был в розыске, и даже обычный паспорт имел ещё от СССР. Надо было срочно что-то делать.

Сначала я пришёл к «Солдатским матерям», и они подтвердили мои лучшие надежды — мне было двадцать семь, и срок военной обязанности я уже прогулял. Потом я пошёл в паспортный стол, где меня тут же посадили в аквариум как скрывающегося от армии, долго что-то обсуждали по телефону с военкоматом, но все-таки, скрипя зубами, выдали мне паспорт и отпустили. Оставалось только прийти в военкомат и просто получить военник.

Военкомат к тому времени из полуподвала на Шамшева перевели на Чёрную Речку и после потока оскорблений в справочном:

— Явился! Дезертир! Уклонист! Предатель Родины! — меня-таки заставили пройти медицинскую комиссию. Снова голые мальчишки и новое, более утончённо художественное их восприятие. Терапевт записал, что я аллергик, окулист обнаружил, что зрение хорошее, единица и ноль семьдесят пять сотых, невропатолог постучал по коленочке. А вот с психиатром, тёткой лет восьмидесяти, состоялся долгий разговор с чаепитием.

— Где вы всё это время были, Кирилл Михайлович?

Я красноречиво достал справку из наркологического диспансера, в котором я принудительно состоял на учёте в течение года, после ментовки.

— Торчал. Мне уже двадцать восемь лет, военный билет нужен для загранпаспорта. Сказали, надо медкомиссию пройти.

— Вы что же, за границу собираетесь?

— Да, в Швецию еду на несколько месяцев, искусству учиться.

Она обнаружила во мне хорошего собеседника и начала разводить меня на разговоры, типа, что как из наркотиков воздействует, и на этой основе выяснять мои склонности.

— Ну и что же, вот вы употребляли, и что, сейчас не хочется? Вам же это нравилось?

— Ну, хочется иногда, но сейчас есть чем заняться.

— И что, после этого никаких отклонений? Да быть не может!

— Да до хрена отклонений: нервы, психоз, паранойя, тяга… Раньше было, но сейчас уже третий год трезвости пошёл, уже отпускает немного. — А после рассказа про современное искусство и международный грант она наконец-то растаяла и пожелала мне успехов.

Через пару недель я получил военник, в котором написано, что я годен к нестроевой: в войну буду копать или пушечным мясом в пехоте.

* * *

Несколько тысяч евро из Швеции пришли быстро, и туристическое агентство мигом склепало мне заграничный паспорт, железный занавес рухнул на русско-финской пограничной Торфяновке. А когда мы с моей тогдашней doping-girl Ирочкой сидели в Стокгольме в открытом кафе и попивали кофе из огромных чашек, мне казалось, что я смотрю на всю эту историю с документами, ментами, медицинскими комиссиями в перевёрнутый бинокль — настолько несопоставимы кабинеты военкомата и это кафе в Старом городе.

За границей, помимо ощущения, что кончилась война, и чистоты на улицах, которой мне, неожиданно для самого себя, сильно не хватало в СССР и России, выяснилось, что у меня очень быстро формируются привычки и вкусы среднего европейца. По собственной инициативе я вставал утром, завтракал дома или на встрече, работал пару часов на компьютере и отправлялся в магазин за свежими фруктами. Так мы прожили несколько недель и, казалось бы, я был готов жить всю жизнь, жаль, грант был не бесконечен.

* * *

В преддверии двухсотлетнего юбилея Ганса Христиана Андерсена мы решили на выходных из Гётеборга, где мы обосновались в местечке Кунстэпидемия, съездить в Копенгаген. Благо от нас до него было три часа на автобусе. О датской столице у меня были самые примитивные представления, мне приходили на ум три вещи: принц Датский, Ганс Христиан — в особенности его сказка «Снежная Королева», и хипанская Мекка — Христиания.

В «Information» нам сказали, что Андерсен жил не в Копенгагене, а в небольшом городке рядом, и переориентировали на памятник Русалочке, как на главное андерсоновское место в городе:

— Только её на месте сейчас нет, она на реставрации, её этой ночью взорвали.

Из газет по пути в Христианию мы узнали, что акция с Русалочкой сделана руками местных феминисток, протестующих против «сексистского», по их мнению, памятника. Они не первый раз взрывали Русалочку, а однажды даже отпилили ей голову. К нашему удивлению оказалось, что Ганс Христиан Андерсен до сих пор находится на пике общественной дискуссии, примерно как у нас Достоевский, кстати, современник Андерсена.

Вообще, Копенгаген после Гётеборга показался в чём-то очень похожим на Петербург. Как будто в 1918-м году из Петербурга столицу не переводили, и не было коммунистических семидесяти лет, а были те же семьдесят лет, но вполне благополучных, европейских.

Христиания, названная в честь Иисуса Христа, представляла из себя район бывших казарм, которые в семидесятых захватили сквоттеры-хиппи. Надо отдать должное местным сквоттерам, по энергии они не уступают феминисткам и умудрились оттяпать целый кусок города у правительства и даже легализовать на этой территории продажу лёгких наркотиков. Хотя атмосфера там оказалась кислая, самое оживлённое место — это рынок. Для меня было приятным шоком увидеть несколько десятков лотков, заваленных килограммовыми брикетами гашиша со всего света по сходной цене. Осознав это и посидев в гостях в кафе у местных аборигенов, мы отправились посмотреть на останки Русалочки.

* * *

В живописном парке, в месте, где он изогнутой косой врезается в воды пролива, на натуралистичной каменной композиции должна сидеть Русалочка. Но её нет, к нашей, общей с группой японских туристов, печали её взорвали феминистки. И вот я, к восторгу всех присутствующих, увенчал каменную композицию своей очаровательной спутницей, эффектно обскакав парочку долго пытавшихся оседлать камень шведов-молодожёнов. Японские туристы пришли в экстаз и запестрили бриллиантовыми вспышками своих фотоаппаратов. Мы улыбались друг другу, и даже индустриальный пейзаж на другом берегу, на который вынуждена вечно любоваться Русалочка, скорее акцентировал свободу гигантских ветряков, расставленных там повсюду, чем унылые промзоны питерского Парнаса. Вопрос «быть или не быть Русалочке?» решался однозначно в пользу юной и прекрасной девочки, сердце твердило с пылающей убеждённостью:

— Русалочке быть! И никаких гвоздей! И к черту этих идиотских феминисток!

Для меня, как для обычного советского школьника, Копенгаген и Андерсен навеки связаны со сказкой «Снежная королева». К тому же получилось так, что мы с Ирочкой прибыли в город с севера, точно по обратному маршруту Герды, это нагнетало острый романтический аспект. В голову полезли параллели с Достоевским, и в особенности с «Преступлением и наказанием».

Отношения Раскольникова и Сони Мармеладовой, как оказалось, имеют глубинные параллели с отношениями Герды и Кая. Каю-Раскольникову попадает в сердце «осколок зеркала/идея». В результате чего он «черствеет» и «совершает жестокое преступление/уезжает со злой снежной королевой». А Герда-Соня идёт за ним в «Сибирь/на Север», чтобы растопить в его сердце поселившийся там «холод», так я рассказывал Ирочке. Впрочем, все эти совпадения должны быть интересны литературоведам, а на нас тогда они навевали тень светлой печали и остроты жизни на фоне сентябрьского скандинавского пейзажа.

Когда мы из Дании ехали назад в Швецию, автобус прошёл подробный контроль на наркотики. Двое ребят-норвежцев, которых утром мы видели на рынке, поимели проблемы, но всё вроде обошлось штрафом. Позже я узнал, что на этом переезде недавно поймали с половиной килограмма марихуаны Богдана Титомира.

* * *

После двух месяцев в Гётеборге, где после отъезда Иры я ещё месяц жил один, почти ни с кем не общаясь, так как не знал языков, как помесь молчаливого буддийского монаха или педантичного немца, я подчинил свою жизнь распорядку и был рад поехать наконец-то домой. Ехал на автобусе из Гётеборга и в Стокгольме оказался в шесть утра. Стоял октябрь, и туман был такой плотный, что если вытянуть руку, она была не видна. Оставив багаж в камере хранения, по памяти, сверяясь с картой, решил побродить в этом молоке по старому городу, у меня было время до часа дня, когда отходил мой паром в Хельсинки, начинало светать…

Я бродил по узким улочкам в бейсболке и клёшах, впервые за два месяца пообщался с русскими туристами, бегающими сворой, привязанными к автобусу, как сторожевые собаки к будке. В этот день в Ратуше было вручение Нобелевской премии, но никто не думал перегораживать там движение, несмотря на то, что месяц назад сумасшедший серб эмигрант убил в магазине премьер-министра Швеции Анну Линн.

Встало солнце, и, отланчевав в очаровательном еврейском ресторанчике, я отправился на автовокзал. Переходя один из мостов, невольно заметил, как навстречу мне едет Rolls Royce с двумя мотоциклистами по бокам. Стёкла в нём были прозрачные, и вот так запросто я увидел Её Величество, она ехала на вручение премии по математике. В какой-то момент мы находились всего в паре метров друг от друга. Жгучая, моложавая брюнетка с карими глазами, представительница испанских голубых кровей оглядела меня с ног до головы поставленным взглядом опытной женщины. Увиденным, надеюсь, осталась довольна, а может из политкорректной вежливости, её губы и глаза расцвели в улыбке.

Водитель моего автобуса, холёный гомик лет пятидесяти, с синим сапфиром в правом ухе, в синей рубашке и с небесно-голубыми глазами, помог мне погрузить рулон с работами из камеры хранения и одного довез на Сити Терминал. Он же помог всё выгрузить и погрузить на тележку к другому ослепительно улыбчивому гомику, который закатил все мое хозяйство на паром. Швеция, небо, море, глаза и серьга водителя улыбались мне на прощание огромным количеством здоровых зубов, переливаясь всеми оттенками синего

Content

Кир Шаманов
Дурные дети Перестройки

Предисловие

ПДД

Дурные дети Перестройки

Пролог

Глава 1 Зоопарк

Глава 2 Политическая

Глава 3 Рашид

Глава 4 Трудовая

Глава 5 Underground

Глава 6 19 августа 1991-го

Глава 7 Punk Head, или Пионеры OutDoor

Глава 8 Кадило

Глава 9 Офицерская

Глава 10 Варёнка

Глава 11 Тевтон

Глава 12 В первый раз…

Глава 13 Планетарий

Глава 14 Джаланджа

Глава 15 Стукачи

Глава 16 Нинель

Глава 17 Castaneda Jazz

Глава 18 Кайфономикон

Глава 19 Армейская, дополнительная