Джамал Сахиб

Черные розы

«Самая благородная, самая возвышенная и самая индивидуальная из мук — мука любви».

Ф. Энгельс

СЫН ШАТРА

Афганистан — край высоких гор и цветущих садов, край черных шатров кочевников. Подобно всем вольным скитальцам бесконечных долин и неоглядных гор они блуждают по миру со своими караванами, играют на бубнах, флейтах и на простых самодельных сазах. Хозяева черных шатров любят петь. В песнях они славят красоту, которая ласкает взор человека и приносит ему радость. Больше всего они поют о любви. Они обоготворяют ту любовь, которая чиста, как капля утренней росы, горяча, как пламя большого костра, волнующа, как песня соловья.

Двадцать лет прошло с тех пор, как в одном из черных шатров родился мальчик. Отец ребенка дал ему имя Надир, что значит «Редкий» или «Необычайный». Ведь мальчик был единственным ребенком Дин-Мухаммеда. Судьба редко бывает щедра!

Если ребенок один, он всегда растет избалованным, изнеженным, ни к чему не приспособленным. Родители Надира знали это и позаботились о том, чтобы их сын рос здоровым, сильным, бесстрашным. Не в пример многим отцам и матерям они не пугали Надира ни злыми духами, ни зубастыми волками, не угощали и розгами. Мальчик рос выносливым, как горный цветок, не боялся ни дождя, ни бури, ни града.

В четырнадцать лет он уже умел ездить на горячих конях, стрелять из ружья, отлично натягивать тетиву, метко пускать стрелу. С малых лет он врастал в несложное хозяйство, был хорошим работником и помощником семьи. Охотно собирал хворост для топки, колол дрова, ухаживал за скотиной, охотился за фазанами и горными джейранами.

Родители мальчика были счастливы тем, что вырастили сына неизбалованным и трудолюбивым. Радовались они и тому, что природа одарила ребенка звонким голосом и тонким слухом. В пять лет он виртуозно играл на свирели, знал множество любимых в народе мелодий, замечательно пел. Своими песнями Надир нередко вызывал слезы у слушателей. Но когда он в экстазе забывал наставления отца и переходил на трогательные, зажигающие душу песни любви, отец резко обрывал его. Дин-Мухаммед не хотел, чтобы его Надир находился под «развращающим» влиянием этих песен. Он требовал от жены, чтобы и она предостерегала сына от любовного яда. «Сама знаешь, любовь — это болезнь, от которой нет лекарства, — говорил он. — Год блаженства с милой не стоит мук разлуки, которые способны насмерть свалить человека. Наш долг с помощью аллаха уберечь сына от недугов любви».

Надо сказать, что заботы родителей не пропали даром. Надир относился к ним почтительно, с трогательной нежностью. Он глубоко сознавал, что отец и мать самые близкие его друзья. Особенно привязался он к матери — ведь она дала ему жизнь, вскормила и вырастила. И за ее честь и покой он готов был отдать свою жизнь.

Юному кочевнику были чужды ложь, хитрость и жадность. Не знал он кокетства девушек и коварства города с его заманчивыми тайнами. Отец редко брал его на базары. Да и сам он бывал в городе только для того, чтобы продать пушнину, добытую охотой, или купить что-нибудь для семьи.

Но и за короткие часы мальчик получал в городе массу впечатлений, оставлявших в его душе неизгладимый след. Жадно впивался он взглядом в автомобили, с шумом мчавшиеся по улицам, с безотчетным волнением вслушивался в музыку, льющуюся из громкоговорителей, завороженными глазами следил за живой театрализованной кинорекламой. С тоской покидал Надир майданы Пешавара, где кочующие цыгане давали представления с обезьянами. В городе все для него было интересным, новым и необычным.

Воображение часто переносило его в яркий, сияющий мир города, и он, тоскливо вздыхая, думал: «Город, город! До чего же там весело и занятно». Но как ни притягивали его красивые базары и шумные майданы, ни в двенадцать, ни в шестнадцать и ни в восемнадцать лет Надир не осмеливался сказать об этом отцу. Он не выходил из-под власти строгих нравов и обычаев своего кочующего народа.

Шли дни. Охватившая мир жестокая, кровопролитная война подходила к концу. Советские войска громили фашистские орды уже за Варшавой. Но кочевники были в стороне от событий, волновавших в те дни народы земного шара.

Жизнь в семье Дин-Мухаммеда текла тихим, привычным руслом. Изо дня в день кочевники навьючивали на спину верблюдов, мулов и ослов черные шатры из самотканой шерсти, кошмы и циновки, котлы и одежду, связки сухих веток и плитки засушенного помета для костров, сотни кур со связанными ногами и кувшины с питьем. Караван трогался в путь с восходом солнца и располагался на ночлег, когда темнота расстилала перед ним свой ковер, а в небе загоралась свеча путников — луна.

Афганские кочевники — вольные птицы, для них не существует ни горных, ни водных преград. Из года в год, из века в век их полчища переходят из одного края в другой, и никто не осмеливается преградить им путь. Костры кочевников сегодня дымят в зеленых долинах родной земли, а завтра они зажгут их на вершинах Сулейманских гор в Пакистане.

Однажды лагерь кочевников расположился на отдых неподалеку от границы Индии, и здесь к отцу Надира подкралась смерть. Сильный, крепкий горец Дин-Мухаммед, укушенный ядовитой змеей, свалился, словно от удара кинжала бесчестного противника.

Мать Надира рыдала всю ночь, и плач ее ветер разносил по всему стану. Сын не плакал. Тяжелое горе будто клещами сжало сердце юноши, заволокло туманом печали его веселые, излучающие радость глаза. А Биби, сколько ни утешали ее люди, продолжала рыдать, била себя в грудь, проклинала свою судьбу и кочевую жизнь. Живи они оседло там, в Лагмане, где она родилась и провела годы до замужества, горе могло бы миновать их.

Женские вопли докатились и до пути, ведущего в Джалалабад, по которому следовали в Индию врачи из Советской России. Услышав этот голос отчаяния, они свернули к стану кочевников и подошли к шатру.

Заслышав иноземную речь, Надир торопливо вышел из шатра. Перед путниками встал высокий юноша со смуглым мужественным лицом. Копна кудрявых густых волос словно шапка высилась на его голове. Бязевая сорочка с воротником, завязанным алыми шнурками с помпонами на концах, облегала его стройное, сильное тело. В правом ухе поблескивала большая, изогнутая лунным серпом костяная серьга.

Заметив устремленные на него взгляды, Надир смутился и еле-еле ответил на вопрос переводчика.

— Умер отец, змея укусила! — сказал он тихо, опустив глаза.

Советский врач Саадат-ханум Хашимова спросила его на языке фарси:

— Можно на него взглянуть, сынок?

Секунду подумав, Надир вернулся в шатер и вскоре, отбросив завесу, прикрывающую вход, широким жестом руки пригласил гостей:

— Пожалуйте…

Саадат Хашимова и ее коллега Акпер Сулейманов вошли в шатер.

С трудом удерживая вопли, глазами, полными отчаяния и мольбы, взглянула Биби на входящих. Взор ее на секунду задержался на незнакомой женщине. «Возьмите все, что у нас есть, отрубите мои руки, но верните его!» — прочла в этом взгляде Хашимова.

Сулейманов подошел к Дин-Мухаммеду, лежащему на старом, потертом ковре. Он опустился на колени, пощупал пульс, заглянул в зрачки и, чтобы окончательно убедить себя, пустил в ход фонендоскоп. В остывшей груди уже не было признаков жизни. Яд сделал свое черное дело.

Тяжело вздохнув, Сулейманов поднял на Хашимову взгляд. Бедной афганке уже ничем нельзя помочь. Саадат-ханум с нежностью обняла Биби за плечи.

— Я понимаю, вам очень тяжело… Тяжело лишиться близкого, родного человека. Я тоже потеряла на войне мужа и двух сыновей. Но что делать — слезами горю не поможешь. У вас есть еще сын. И какой сын! — Она повернулась к Надиру. — Мальчик мой, помни: нет у человека друга ближе, чем мать. Охраняй ее покой, утешай в несчастье, будь ей опорой во всем!..

Саадат-ханум говорила неторопливо, отчеканивая каждое слово, чтобы афганец мог хорошо понять ее. И каждое слово чужестранки, разговаривающей на его родном языке, находило отзвук в душе Надира.

Когда советские врачи вместе с Надиром и матерью вышли из шатра, из-за горизонта уже поднимался огненный диск солнца. Вместе с солнцем поднялся и стан кочевников. У костров копошились женщины в черных одеждах, готовили пищу, доили у шатров коз. Неподалеку развьюченные верблюды, мулы и ослы, лежа на земле, лениво пережевывали корм, между шатрами резвились щенята, надрывали горло петухи.

Созерцая эту картину, Хашимова вздохнула и, как бы размышляя вслух, задумчиво произнесла:

— Наверное, так же красочно выглядели тысячи лет тому назад и станы кочевников в Туркестане. Так же вот и наши предки скитались в поисках лучшей доли…

Слух о лекарях облетел весь стан. От шатров потянулись больные. Одни шли с ребятами, болеющими корью, другие показывали своих чахнущих дочерей, третьи просили средства от бесплодия жен. Больше всего оказалось больных трахомой. Перед врачами стояли люди с выпавшими ресницами, распухшими, до крови воспаленными веками; их глаза слезились, и казалось, кочевники плачут кровавыми слезами.

Советские врачи работали, словно в прифронтовом госпитале. Но далекий путь в Индию, куда они ехали на долгие месяцы работы, торопил их, и скоро они простились с афганскими друзьями.

На прощанье врачи защелкали затворами фотоаппаратов. Заметив, с каким жарким любопытством присматривался Надир к загадочным «одноглазым» машинкам, Саадат-ханум сфотографировала его.

Через несколько минут Надир уже держал в руках свой портрет с надписью на его родном языке: «Нашему хорошему другу от советских друзей!» — и подпись: «Саадат».

Надир без конца всматривался в снимок и все спрашивал:

— Неужели это я?.. Как же так получается, что такой большой человек помещается на клочке бумаги? Вот так чудо!

Схоронив мужа, Биби сочла неприличным скитаться с чужими мужчинами по горным тропам кочевников. Распродав домашний скот, ненужную и жалкую утварь, она стала собираться в дорогу. Ей казалось, что в Лагмане, этом безбрежном океане садов и высоких зубчатых гор, они найдут покой от невзгод и мытарств, которые пришлось им испытать за долгие годы кочевой жизни. Ведь там ей знаком каждый дом, каждый камень, каждое дерево.

Родной рубат[1] встретил гостей весенним убранством, ярким сиянием утренней зари. Горы словно охвачены пожаром. Все вокруг сверкало, лучилось шелковым живописным ковром.

Сады каскадами спускались к дорогам. Рядом с апельсинами, грушами, яблоками, каштанами качались пышные распустившиеся бутоны шиповника. Набегавший ветерок ласкал пушистые ветви деревьев, и воздух казался чуть сладковатым. Вся природа была наполнена звуками: пели соловьи, где-то жалобно и возбужденно заливались канарейки, за высокими заборами густым басом кричали павлины. Прозрачные ледяные ручьи, бегущие с гор, то ласково журча, то сердито пенясь, вливались в эту весеннюю симфонию. Они бежали в сады, бассейны ханских имений, водоемы дворов, откуда жители Лагмана брали воду.

Казалось, все вокруг радовалось приходу в Лагман Надира и его матери. Юноша сиял от восторга. Душа его слилась с природой, с ее неповторимой музыкой. Ему хотелось забраться на самую высокую горную вершину и оттуда взглянуть на этот волшебный уголок.

Биби и Надир спускались в предгорную долину, и сады постепенно скрывались за высокими каменными и глиняными заборами, широкие просторы сменялись тесным лабиринтом улиц.

Биби шла молча, не разделяя восторгов сына. Зрелище родных мест вызвало иное настроение. Она выразила его в таких словах:

— Сколько раз со слезами умоляла я твоего отца вернуться сюда, не скитаться по миру! Но разве он когда-нибудь считался со мной? И все твердил только одно: «Нет, хочу жить в горах, долинах, там легче дышится!»

Хотелось сказать что-то еще, но она не выдержала, заплакала и, махнув рукой, снова погрузилась в молчание. Шли они медленно, не торопясь. Их ведь никто не ждал.

Кто и где приютит ее с сыном?

Попадавшиеся навстречу женщины, мужчины, полуголые дети сочувственно смотрели на одиноких, будто отбившихся от каравана, путников. Некоторые принимали их за бродячих цыган и провожали недоверчивыми взглядами. Занятая своими мыслями, Биби ничего не замечала и ни на кого не обращала внимания. Все ее думы поглотила тревога о завтрашнем дне, о Надире. Перенесет ли он жизнь в Лагмане, сумеет ли перебороть свою вольную натуру, привыкшую к просторным долинам и необъятным горам?

Они подошли к мечети. На открытой веранде сидели знатные люди Лагмана со своим хакимом[2]. Странные путники показались подозрительными хакиму, и он приказал остановить их.

— Эй, вы! Стойте! — раздался окрик.

Мать прикрыла платком нижнюю часть лица.

— Куда держите путь? — спросил хаким, недоверчиво осматривая их с головы до ног.

— Мы здешние, саиб[3]… — ответила Биби с дрожью в голосе.

— Здешние? Чьи же?

— Я дочь покойного плотника Садык-Назара. Мы жили вон там, возле чинары, что стоит недалеко от могилы Хазрат-саиба!

— Кто вас здесь знает?

— Садовник саиба Азиз-хана…

— Саид-баба? — переспросил хаким.

— Да, саиб!

Начальник послал за садовником слугу.

— Есть ли у вас здесь родственники?

— Нет, саиб. Муж был испокон веков кочевником, а из моих родных никого в живых не осталось. Мы с сыном круглые сироты.

Хаким вопросительно посмотрел на присутствующих.

— Если так, то почему же вы пришли в Лагман? Разве кочевникам не все равно, где жить?

Эти слова больно задели сердце Биби. А у Надира гневно засверкали глаза. Биби сделала шаг вперед, отбросила с лица платок и с жаром заговорила:

— Пусть, по-вашему, хаким-саиб… мы бесприютные кочевники, у нас в Лагмане никого, кроме аллаха. Но я афганка, и его отец, — она показала на Надира, — сын этой земли. Мы вернулись в свое родное село… Я думаю, руки прокормят нас и здесь, милостыню мы просить не будем. А когда придет срок, на кладбище найдется и для нас местечко. К счастью, земля там не продается и не покупается.

Простосердечная, искренняя речь Биби тронула собравшихся батраков и дехкан. Вдруг из толпы раздался голос:

— О сестра моя, Биби, вы вернулись!

Человек с библейской бородой, в синей чалме, белой длинной рубашке, подпоясанной синим батистом, пробирался сквозь ряды зевак. Биби с трудом узнала садовника местного богача Азиз-хана.

Саид подошел к хакиму, отдал ему поклон уважения и покорности.

— Хаким-саиб, я ее хорошо знаю, она дочь покойного плотника Назара. Позвольте мне приютить этих обездоленных. С вашего позволения, я поручусь за них своей сединой.

В толпе любопытных кто-то громко и едко хихикнул.

— Эй ты, бесстыдник, побойся кары всевышнего! — строго прикрикнул садовник, повернувшись к толпе.

Стало тихо. Молчал и хаким. Он думал и после долгого колебания вынес решение:

— Ладно, Саид, я верю в твое благородство. Верной службой Азиз-хану отрастил ты седую бороду. Бери их!

Вознеся глаза к небу, Саид-баба прошептал молитву и пригласил гостей следовать за ним.

Все трое шли молча, погруженные каждый в свои думы. Расспросы хакима пришлись не по душе Надиру. С тех пор как он помнит себя, еще никто не допрашивал их подобным образом.

По дороге встретился человек в поношенном европейском костюме, в белой чалме, с очками на носу. Борода этого пожилого мужчины, вопреки правилам шариата, сбрита, лицо украшали только коротко подстриженные усы. Встречный поздоровался первым.

— И вам мир, саиб! — вежливо поклонился ему Саид. — Это наш муаллим, — пояснил он удивленным пришельцам. — Очень почтенный человек.

— Что-то я не помню такого.

— Откуда же тебе помнить! Он приехал из Кабула, когда ты уже не жила в Лагмане.

— О, из Кабула!

— Не пугайся! Он не из тех кабульцев, что опасны для бедных. Наш учитель Наджиб-саиб очень добрый и отзывчивый человек. Он бесплатно пишет прошения беднякам, а если у кого случается несчастье — первым приходит на помощь.

— Да продлит аллах его жизнь на многие годы!

Саид вздохнул.

— Да… — заговорил он спустя минуту, — много воды утекло с тех пор, как мы жили добрыми соседями с твоим отцом… Ты помнишь это?

— Еще бы! Ведь вы были друзьями! И поссорились из-за того, что он выдал меня замуж за кочевника.

Садовник смутился и утвердительно кивнул головой.

— Да, да, было такое. Скажу честно, тогда я многого не понимал… — Помолчав с минуту, он добавил: — Впрочем, тогда не один я, весь Лагман не одобрял вашего брака: боялись, что этот буйноголовый кочевник обманет тебя.

В то далекое время никто не знал, что Биби полюбила Дин-Мухаммеда и тайком встречалась с ним. И если бы отец отверг этот брак, все равно она без его согласия убежала бы со своим Дином. Она верила в него и знала, что ее любимый способен на любой подвиг, лишь бы она стала его женой.

— Дин… Дин… Как он безумствовал тогда! — снова после долгого безмолвия начал вспоминать Саид-баба. — Ему ничего не жаль было отдать за тебя. Двадцать баранов, три золотые рупии, отрезы шелка… Отец получил все, что хотел… Впрочем, что стоит по сравнению со всем этим его душа! Кто бы мог подумать, что кочевник окажется порядочным, честным семьянином.

Биби слушала, а сама думала: «А ведь и ты, Саид, мало чем отличался от моего Дин-Мухаммеда. Оказавшись здесь, на чужбине, вдалеке от своей родины, ты взял себе в жены афганку, свил с ней гнездо и, наверное, по сей день оплакиваешь ее смерть, тоскуешь по ней…»

Садовник был послушным, исполнительным рабом своих господ. В 1919 году, накануне последней англо-афганской освободительной войны, мистер Кардон, опасаясь надвигающейся грозы, за бесценок продал свое хозяйство вместе со слугой Саидом молодому афганскому купцу Азиз-хану.

Купив живую Душу, новый хозяин привез Саида в Лагман и сразу же пустил в дело геркулесову силу Саида. С тех пор прошло более тридцати лет. Саид и по сей день живет в имении Азиз-хана и честно, преданно служит ему. В первые годы, когда хан только еще создавал свой сказочный сад, Саид копал водоемы, распахивал участок, проводил арыки для орошения, делал кирпичи — словом, все, что ему приказывал хозяин. Узнав силу и золотые руки Саида, Азиз-хан постарался удержать его в своем обширном хозяйстве. Для этого он женил его на сироте, служанке в его гареме. Так на всю жизнь Саид стал придатком хозяйства хана, садовником в его поместье.

Недаром говорят, что араб — сын терпения. У Саида оно было неиссякаемым. Он работал, не зная дня и ночи, сажал плодовые деревья, создавал новые сорта винограда, груш, яблок. И люди, глядя на плоды его труда, диву давались.

Больше всего Саид удивлял лагманцев своими розами. Огромные, яркие, ароматные, они поражали своим цветом и оттенками. И из всех сортов совершенно сказочными казались его черные розы. Большие нежные лепестки их трудно отличить от черного бархата. Кого только не приводили в восхищение эти черные розы! И только Саид не придавал им значения. Единственной его любовью на земле была его несчастная дочка Амаль.

Саид жил в жалкой лачуге, которую выделил ему Азиз-хан, рядом с конюшней. В летние месяцы в ней было невыносимо душно. Назойливые мухи налетали тучами, не давая покоя. Саид не жаловался на свою жизнь. «Такова уж воля аллаха», — убеждал он себя.

— Вот, наконец, и мой дом… — приветливо обратился он к своим гостям. — Располагайтесь, как вам будет удобно.

Биби вошла в лачугу. Легким движением плеча Надир сбросил на землю мешок.

— Положи вещи вон туда, сынок. — Саид показал место за дверью и, взявшись за кувшин, добавил: — Я принесу воды, поставим чай… Отдыхайте, скоро явится Амаль — моя дочь. Дверь не закрыта — значит, она бродит где-то поблизости.

Оставшись одна с сыном, Биби окинула взглядом жилье. Оно было почти пусто. В нишах — несколько глиняных мисок и чашек, чайник и пиалы. В глубине, в углу, аккуратно сложены ватные одеяла с разноцветными заплатками, матрацы. На стене — давно потерявшее блеск зеркало. Часть земляного пола укрыта циновками и старыми кошмами.

— Бедный Саид, вся его жизнь прошла на ханском дворе, здесь поседела его голова, сгорбилась спина, а что он нажил? — проговорила, вздохнув, Биби. — И до чего же эти заминдары[4] жестоки! — Она озабоченно посмотрела на сына и добавила: — Как-то у нас с тобой сложится жизнь, сынок, как мы будем… — Не закончив мысли, она припала к его груди и тихо заплакала.

— Ну будет, мама, — нежно обнял ее Надир. — Не отчаивайся, я во всем буду помогать тебе. Мы всегда будем вместе, и я никому не позволю обижать тебя. Слышишь? Не плачь, успокойся!

КАШТАНОВЫЕ КОСЫ, ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА

Погруженные в свои переживания, мать с сыном не заметили, как у порога появилась дочь садовника Амаль. Она подошла совсем тихо, беззвучно, словно котенок. Остановилась у входа и почему-то не решалась перешагнуть порог. Девушка была без чадры и головного платка. Сквозь ярко-красное ситцевое платье с цветами лучи солнца обрисовывали линии ее стройной фигуры. Вся она походила на живой, пламенеющий тюльпан. Две тяжелые светло-каштановые косы спускались по спине ниже пояса. Большие темно-голубые, как весеннее небо, глаза с длинными темными ресницами замерли в напряженном внимании.

Надир, вместо того чтобы отвернуться и опустить глаза, как этого требует закон ислама, любовался этим видением. Кровь теплой волной хлынула к его сердцу, он стоял как завороженный, боясь пошевелиться. Сердце его колотилось. Казалось, вот-вот оно вырвется из груди и покатится к ногам девушки… Волнение, перемешанное с непонятным страхом, возрастало с каждой секундой. Его удивляло, почему дочь мусульманина глядит на чужого мужчину, а не убегает и не закрывает лица, почему в ее странно застывших зрачках не заметно даже и тени девичьего смущения. Уж не привидение ли это? Но «привидение» вдруг протянуло руку вперед и двинулось прямо на него.

— Мадар[5]!.. — закричал в смятении Надир.

— Кто тут? — вскрикнула Амаль и, закрыв лицо ладонями, легким порывистым движением метнулась назад, во двор.

— Амаль, дочь моя! — бросилась за ней Биби. «Слепая», — догадалась она, дрожа от волнения.

Она обняла девушку и, успокаивая, принялась целовать ее глаза, гладила руки, шептала нежные слова. Ведь они росли вместе с ее матерью, вместе с нею играли, радовались, горевали, ссорились. Как родные сестры, делили кусок хлеба. Слезы градинками скатывались по щекам доброй женщины.

Саид, вернувшись, увидел свою дочь в объятиях Биби, заметил ее слезы и, расстроенный, молча отвернулся.

— Где же Надир? — нарочно громко спросил он, чтобы дать знать дочери о своем присутствии.

— Падар[6]! — бросилась к отцу Амаль.

— Надир, сынок, выйди сюда! — позвала Биби сына.

Не поднимая головы, юноша вышел из лачуги во двор и отошел в сторонку.

— Амаль, свет моих очей, аллах послал нам гостей, поставь чай…

Дочь поспешно впорхнула в лачугу, накинула на голову платок, вернулась во двор и принялась хлопотать по хозяйству. Быстро развела огонь в очаге, налила в медный чайник воды и поставила кипятить. Движения ее были настолько уверенными и точными, что трудно было поверить в ее слепоту.

— Сядем-ка вон там, — указал садовник на свое излюбленное место под чинарой, вынося из помещения циновки.

— Разрешите, отец… — заторопился Надир и, схватив циновки, расстелил их под чинарой.

Спустя некоторое время все трое сидели под тенью ветвей огромного дерева, ели лепешки, пили крепкий черный чай. Саид рассказывал о минувших днях, о том, что было пережито и выстрадано за двадцать лет.

Слушая Саида с глубоким вниманием и сочувствием, Биби часто и тревожно оглядывалась туда, где у очага продолжала хлопотать Амаль.

— Уж очень она проворна. Как бы не случилось беды! — вырвалось у нее.

Саид улыбнулся.

— Не волнуйся, с помощью аллаха она справляется со всем, как зрячая.

Находясь все еще во власти охватившего его волнения, Надир сидел молча и только украдкой посматривал туда, где ярко горел и потрескивал сухой, как спички, хворост. «Неужели она и в самом деле слепая, не видит?» — спрашивал он себя. Он почти не слушал беседу и только думал о ней, об Амаль.

Первый день встречи пролетел в густых, черных облаках воспоминаний. Наступила звездная ночь Лагмана. Биби и Амаль ушли в лачугу, а Саид с Надиром устроились вместе с конюхом Дивана в конюшне на нарах.

Сон не приходил к Надиру. О чем он только не думал, какие только мысли не бередили его душу! В памяти всплывал стан кочевников, когда на закате солнца караваны становились на привал, зажигались костры, девушки пели песни, и его голос вплетался в их хор. Вспоминал он и тот день, когда шатер посетили русские врачи, и Саадат-ханум, обрадовавшую его своим подарком.

Но встреча с дочерью Саида Амаль не давала ему покоя. В просторной конюшне ему не хватало воздуха, хотелось броситься в сад, любоваться на звездное бархатное небо, то самое, которое он видел не раз, кочуя из края в край. И без конца бы петь песни — песни любви!

Однако здравый смысл и уважение к спокойствию матери крепкими цепями удерживали его от такого опрометчивого шага. Впервые время для него тянулось медленней, чем шаг каравана. Если бы мог, он одним взмахом руки раздвинул бы шторы ночи, чтобы скорей наступил рассвет.

Так пролежал Надир, не смыкая глаз, до зари. И как только садовник встал для утреннего намаза, он вскочил на ноги.

Подобно многим кочевникам Надир соблюдал религиозные обряды от случая к случаю. В Лагмане же нельзя вести себя так, как он привык. И Надир, совершив омовение, встал за спиной Саида рядом с конюхом.

— Аллах акбар! — начал сосредоточенно Саид. Затем закрыл уши ладонями и зашептал годами заученные слова корана.

У Надира все шло как будто гладко. Он садился на пятки, целовал землю, прикладывался к ней лбом, поднимался и снова повторял эти движения вслед за Саидом. Вместо молитвы с губ его срывалось одно неизменное: «О рабби, если все в твоих руках, если ты всемогущ, помоги ей, верни ей зрение, пусть она видит!»

Вдруг мимо него в своем красном платье пылающим факелом пронеслась Амаль. Он онемел от волнения, сбился и перепутал порядок моления. Вместо того чтобы опуститься на ковер и поцеловать землю, он стоял и глядел туда, где скрылось видение. Неслыханное поведение Надира возмутило конюха, и он, не прерывая молитвы, чтобы не прогневить аллаха, дернул его за подол рубахи.

Юноша опомнился, опустился на коврик и сидел молча, склонив голову. К счастью, Саид не заметил этого. Воздав должное аллаху, он нашептывал что-то в усы, потом подул через правое и левое плечо, отгоняя от себя нечистых духов, и, сказав «аминь», степенно огладил бороду.

После намаза садовник ушел в господскую кухню за хлебом, а конюх взял Надира за руку, потащил в конюшню.

— Ты смотри у меня!.. — заговорил он строго. — Здесь не степь и не дикие горы… Веди себя приличней!

Смущенный Надир молчал, не зная, что ответить.

— Да, да, — продолжал конюх, нахмурившись. — Я все заметил, и ты не прикидывайся… Аллах покарает тебя, если ты вздумаешь обидеть Амаль. Всемогущий бережет и направляет ее шаги. Она у нас святая!

Любовь! Ее не надо искать, за ней не приходится бегать. Она сама находит человека незаметно, властно охватывает его душу и делает все, что ей захочется. Особенно жестока она к тому, кто впервые вкушает ее муки и радости.

Так случилось и с Надиром. Он чувствовал, что встреча с Амаль принесла ему что-то, еще не изведанное, сладкое, волнующее. При мысли о ней у него трепетало сердце. Имя ее звенело в его ушах нежным колокольчиком. Заслышав чьи-то шаги, конюх оборвал разговор и выглянул из конюшни. Это вернулся Саид.

— Горячие лепешки? — обрадовался Дивана, окидывая жадным взглядом хлеб в руках садовника.

Саид кивнул головой. Конюх взял в руки лепешки, и лицо его омрачилось. Они были черствые, твердые, как засохшая глина.

— Вот так всегда! Ни ночью ни днем не имеешь отдыха и покоя! Как осел таскаешь навоз, чистишь лошадей, делаешь кирпичи для разрисованных особняков, бережешь покой гарема, отгоняешь шакалов, чтобы они не выли, а тебя хоть бы раз покормили свежим хлебом!

Надиру было не до еды, и конюх, не найдя сочувствия, мрачно буркнул:

— Эх, парень, не понять тебе нашей жизни! Ты вырос в горах свободным, как птица. Над тобой было только небо аллаха. — Он поднял голову кверху и запричитал: — О аллах, я устал жевать черствый хлеб, а когда его помочишь в чае, он делается таким невкусным!

Саид молча слушал эти стенания. За завтраком, обращаясь к Надиру, он сказал:

— Я доложил о вас хану… Хан-саиб распорядился, чтобы по ночам ты охранял сад, а днем помогал мне.

Конюх лукаво подмигнул Надиру.

— Ты что, недоволен? — спросил Саид, заметив замешательство Надира.

— Как вам будет угодно, — уклончиво, но покорно ответил юноша.

— Ничего не поделаешь, сынок: простого человека кормят его руки. Мать поедет в горы, к отарам. Сейчас там варят брынзу. Она поработает месяца три и вернется.

Отъезд матери Надиру и вовсе пришелся не по душе. Ему не хотелось расставаться с нею. Саид словно угадал его мысли.

— Ты не грудной ребенок, поживешь и без нее. Тебе доверяют винтовку, сын мой, ты должен гордиться этим.

— Да умеет ли он стрелять-то? — язвительно буркнул конюх.

— Может, посостязаемся?.. — добродушно улыбнулся Надир.

Саид покосился на Дивана.

— И что ты за глупое существо, как я посмотрю! Какой же кочевник не умеет стрелять? Каждый одним выстрелом снимает с неба орла. — Допив чай, садовник встал: ему надо было собрать букет цветов для ханум. — Пошли! — кивнул он Надиру.

Они прошли мимо бассейна, по которому величественно скользила пара белых лебедей, а в глубине резвились красные рыбки. Миновали виноградную аллею и вышли к розарию. Надир никогда не видел такого моря огромных живых роз. Впервые видел он и черные розы. Юноша не в силах был оторвать от них глаз. Только теперь раскрылась перед ним вся красота и прелесть цветов!

Кусты черных роз были окружены широким бордюром из белых роз, чтобы к ним никто не посмел подойти даже близко. Азиз-хан дорожил ими, как мать дорожит своим ребенком. Их было всего лишь пять кустов.

Не знал Надир, сколько труда и любви вложил садовник в эти розы и как много он претерпел из-за них…

— Держи! — Саид протянул несколько срезанных бутонов.

Надир осторожно взял цветы.

— Нравятся?

— Очень!

— Будь зорким по ночам, сын мой, чтобы не навлечь гнева хана: он дорожит черными розами.

— Падар! — раздался за спиной Надира тихий голос.

Амаль остановилась почти рядом с ним. В руках у нее поднос под цветы, которые отец собирал для ханского гарема.

Надир опустил голову и всеми силами старался не взглянуть на девушку.

Уложив на поднос срезанные розы, садовник поторопил дочь:

— Неси скорее в женскую половину.

Амаль было восемь лет, когда она лишилась материнской ласки. Саиду советовали взять вторую жену. Но он так любил мать Амаль, что и думать не хотел об этом. После смерти жены все свои чувства, все свое свободное время Саид отдал дочери. Окруженная его вниманием и заботой, дочь росла самостоятельной, гордой и независимой.

Амаль не любила чадры, и ее лицо не знало покрывала. И отец не лишал ее этой свободы. Девушка часами сидела в саду, слушала пение птиц и сама искусно подражала им. В арыках тихо бежала вода. Амаль распускала косы, мыла волосы и подставляла их ветру. Пока он сушил их, девушка переговаривалась с журчащей водой. Часто она убегала в безлюдный уголок в саду, присев на траву, прижимала колени к груди и, опустив на них голову, тихо плача и напевая печальные мелодии, тосковала по матери. Так было не всегда. Амаль — веселая девушка. Она играла на бубне, хорошо танцевала. Но чаще всего пела песни, и такие задушевные, что у слушавших женщин градом катились слезы.

Пение Амаль не прочь был послушать даже сам Азиз-хан. Он часто заставлял ее петь молитвы из корана. И упаси бог, если кто-нибудь осмеливался нарушить этот торжественный час.

У хана появилось дерзкое желание: взять дочь садовника в свой гарем. К тому же за бедную и слепую девушку ему не пришлось бы платить калыма. И пошла бы про него добрая молва, как о благодетеле: вот, мол, наперекор своему положению хан женился на простой, несчастной девушке и осчастливил ее, какой же он святой человек!

За его доброту и аллах ниспослал бы ему свою милость: Амаль родила бы ему сына — наследника. Все три его жены оказались неудачными: одна — бесплодная смоковница, а две другие награждают его только дочерьми. Слепота Амаль не огорчала хана, а радовала: не видя его старого, морщинистого лица, седой бороды и облысевшей головы, она не будет испытывать отвращения к нему.

На четвертый день после приезда в Лагман Биби вместе с батраками отправилась в горы, варить овечий сыр.

Был полдень, когда она разыскала Надира в дальнем углу сада. Он вместе с батраками выкорчевывал огромные пни и очищал участок для закладки питомника фруктовых деревьев. Надир был в широченных штанах и без рубашки. По его бронзовому телу струями катился пот. Широкая крепкая спина блестела под лучами солнца Во всем его теле чувствовалась недюжинная сила. Густые вьющиеся волосы отливали чернью, словно перья грача. Он легко вскидывал тяжелую кирку и со всего маха вонзал ее в твердую, каменистую почву. «Я-хак!» — вырывалось из его груди при каждом ударе.

Биби несколько минут любовалась сыном, восхищаясь его пахлеванской[7] силой. Наконец подошла поближе и дрогнувшим голосом окликнула:

— Сынок!

Надир обернулся, увидел мать и сверкнул в улыбке зубами. Оставив кирку, он приблизился к ней, посмотрел на нее грустным взглядом.

— Уезжаешь?..

Биби кивнула головой, у нее не было сил начать разговор. Она не знала, что ему сказать и как говорить. А расстаться без слов на целых три месяца просто невозможно!

Так они оба молчали и смотрели друг на друга. На ресницах Биби засверкали капельки слезинок. Впервые в жизни она оставляла его одного, разлучалась с ним. «Мальчик мой, ведь ты еще совсем не знаешь жизни, — думала она, не спуская с сына глаз. — Как-то ты будешь жить среди чужих? Кто поможет тебе, если ты заболеешь, кто подаст тебе воды? Сумеешь ли ты защитить себя от обидчиков?..»

— А может быть, тебе лучше не ехать? — первым прервал молчание Надир.

— Нет, сынок, не могу, — с трудом выговорила мать. — Если не ехать, то как же мы будем жить?.. Ведь наших сбережений ненадолго хватит. — Взяв руку сына, она глазами, полными тревоги, глядела в его глаза.

Бедная мать не знала, что ее Надир уже заболел, и заболел тем самым недугом, от которого многие годы она с отцом оберегала его. Ее сын потерял волю над своим сердцем, горячее чувство к Амаль жарким огнем растеклось по его жилам.

— Помни, сынок, — продолжала Биби, — в Лагмане все не так, как на кочевьях. Там мы с тобой не знали ни господ, ни дубинок. Здесь надо ходить с опущенной головой. И прошу тебя, мой мальчик, забудь свои песни, пусть умолкнет твоя флейта. Веди себя, как маленький, безобидный птенчик, — тихо, спокойно… Помни: меня долго не будет с тобой, и ты останешься один со своим сердцем и разумом. Пусть во всем они направляют твои поступки, твою жизнь…

С волнением слушал Надир напутствие матери и пообещал ей вести себя так, как она того хотела.

Крепко обняв сына, Биби поцеловала его в лоб и, с трудом оторвавшись, зашагала торопливо, как будто в этой поспешности заключались ее спасение и покой Надира.

ПЕСНЯ СОЛОВЬЯ

Густые облака желтой дорожной пыли скрыли Биби от задумчивого взора сына. Уехала!..

Теперь он во всем должен рассчитывать только на себя. И Надир весь ушел в кипучую жизнь обширного хозяйства Азиз-хана. Как только наступали сумерки и батраки покидали поля, он, взяв ружье, отправлялся охранять сад.

Надир осматривал все уголки и аллеи, проверял, нет ли постороннего человека в саду, не подкрался ли кто к любимым хозяином черным розам. Потом обходил вокруг гарема, где жили жены Азиз-хана.

А после восхода солнца, немного отдохнув, он выходил в сад и помогал садовнику.

Хозяин часто посылал Надира на постройку особняка. Там он таскал кирпичи, месил глину для обмазки плоских глинобитных крыш и штукатурки стен. Не оставлял его без внимания и Дивана. Надир чистил конюшню, мыл лошадей, косил клевер. Юноша делал все, что ему приказывали, лишь бы не прогнали из дома. Он считал себя счастливым — ведь он работает там, где живет и дышит одним с ним воздухом Амаль! Это казалось ему безмерной добротой судьбы, составляло радость его жизни.

Думы об Амаль согревали его душу, смягчали его тоску по матери, облегчали тяжелую жизнь в усадьбе.

Когда он замечал красоту природы или слушал перекличку соловьев, ему хотелось взять в руки свою флейту и заиграть так, чтобы все волнения сердца отхлынули от его груди. Но слово, данное матери, сдерживало его порывы, заглушало огонь души.

Предполагала ли бедная мать, на какие лишения обрекала она сына? Нет!.. Если бы она знала, что жизнь в Лагмане становилась Надиру с каждым днем тяжелей!.. Вольнолюбивый дух его восставал против рабской судьбы и унижений в помещичьем доме.

Он ушел в себя, ни с кем не делился — не открывал своего сердца и тяжелых дум.

Не знала Биби, что, не будь дочери садовника, он давно убежал бы к ней в горы, вернулся бы в стан кочевников, навсегда покинул бы Лагман, который так пленил его в первый день их прихода. Амаль, образ которой днем и ночью преследовал его, словно сковала его по рукам и ногам. Иногда ему хотелось остановить ее, раскрыть душу, наговорить тысячу теплых и ласковых слов. Средневековая строгость обычаев, господствовавшая в доме, вместе с врожденной скромностью юноши сдерживали его порывы. И при встрече с Амаль он редко, очень редко поднимал на нее взгляд, чаще же опускал голову, словно не видел девушки. Глубоко запрятав свою любовь в сердце, он метался по саду из стороны в сторону. Если бы мать была рядом с ним, рассказал бы ей о своей любви, и она помогла бы ему. А не совестно ли говорить матери о женитьбе, когда у них нет ни лачуги, ни клочка земли? Да и согласится ли Амаль выйти замуж за бесприютного кочевника?.. Разумеется, нет!

Эти мысли утомляли и угнетали Надира. Люди начинали замечать его замкнутость и нелюдимость, по-своему объясняли его состояние. «Соскучился по матери, тоскует по горам. Как бы ни был красив Лагман, все же вольная, кочевая жизнь для него куда приятней, чем жизнь батрака!» — так говорили они, глядя на юношу, который худел на глазах, мрачнел, словно человек, потерявший всякую надежду на просвет в своей судьбе.

Никто, даже Саид, человек большого жизненного опыта, не догадывался, что творится с сыном Биби. А сам Надир молчал, как молчат люди, умеющие владеть своими чувствами, волей и языком. Да и сама любовь становится гораздо глубже и краше, когда она живет в тайниках человеческой души. Искренняя любовь ненавидит огласку.

Надир и не подозревал, что и сам он стал предметом девичьей тоски. Дочь Азиз-хана — красавица Гюльшан — бредила им, он стал ее кумиром, и она строила отчаянные, дерзкие планы. Надир показался ей героем, спустившимся к ней со страниц английских и французских романов: она немало прочитала их за свою короткую жизнь. Только он, Надир, и поможет ей оставить гнетущий, тоскливый дом отца и жить так, как живут люди в Париже, Риме, Дели с их ресторанами, театрами, балами…

Мрачность Надира беспокоила Гюльшан. Через конюха Дивана и через слуг женской половины она старалась хоть что-нибудь узнать о причинах его тоски и как-нибудь облегчить его участь. Но все ее попытки оставались безуспешными. В голову Гюльшан не раз приходила дерзкая мысль самой поговорить с Надиром, расспросить его, не болен ли он. Страх перед отцом и законами шариата[8] преграждал ей путь к юноше.

В своем страстном желании познакомиться с Надиром она решила воспользоваться любовью Биби к своему сыну. И как только та вернулась с гор, Гюльшан уговорила Биби вместе с нею поговорить с Надиром. Кристально чистая, бесхитростная Биби не догадывалась о глубоко затаенных намерениях ханской дочери. Поверив ее ласковым словам и доброте ее сердца, она пришла вместе с нею в сад, и они обе пытались вызвать Надира на разговор по душам. Надир даже и не взглянул на Гюльшан. Опустив глаза в землю, он отрывисто отвечал на вопросы женщин, уклоняясь от всяких признаний. Ведь если он скажет хоть одно слово об Амаль, то причинит матери горькую боль, а Саид сейчас же прогонит его. Нет, уж лучше молчать!

А между тем все в нем кипело и бурлило. Подобно тому как под могучим натиском весны молодая трава упорно пробивается из-под кирпичей, руин или груд камней, стремясь к свету, к лучам солнца, к простору, так и его любовь искала выхода, звала его к подвигу.

Так продолжалось до одной роковой летней ночи. Она наступила какая-то особенная, тихая, на землю лился серебряный свет огромного диска луны, а воздух напоен ароматом душистых цветов. Сердце Надира затрепетало, глаза запылали огнем, и, словно бросая вызов судьбе, он, забыв все на свете, вытащил свою флейту. Звуки нежной грусти полились по саду, пробуждая спящих людей. Повсюду на крышах, на верандах, под ветвями деревьев поднимались люди и прислушивались к чудесной музыке.

Проснулась и Амаль, поднялась Биби. Они спали на крыше лачуги Саида. Потрясенная мать не верила своим ушам. Неужели Надир? Она ведь просила его не играть и не петь. Нет. Это не он! Его флейта никогда так не рыдала. Да и не мог он тревожить покой людей в такой поздний час.

Флейта умолкла, ее сменил тоскующий голос.

— О аллах, что же это такое?! — воскликнула Биби в отчаянии.

Теперь уже сомнения не было — пел Надир, но песня какая-то новая и необыкновенная.

Отец мой кочевник, он горя не знал,

Вольною птицей по степи гулял… —

доносил до них ветер.

Широко раскрыв глаза и напрягая слух, Амаль старалась запомнить каждое слово песни.

— Ой, до чего же хорошо поет! — восхищенно прошептала она, словно боясь спугнуть соловья. — Кто это?

Но вот в Лагман меня привели,

В край садов и нежной любви!

Здесь я Лейли свою повстречал

И навеки Меджнуном стал… —

лилась песня в ночной тишине.

— О аллах, он сошел с ума! — содрогнулась мать. — Что он поет?

— Кто это «он»? — трепетно спросила Амаль.

— Мой сын.

— Надир?! — радостно воскликнула Амаль.

— Он, он… — вся в слезах ответила Биби. — О горе, горе мне, — повторяла она, крепко прижимая руки к груди, — теперь нас хан прогонит! Надо остановить его…

— Нет, нет, что вы! — удержала ее Амаль. — Вы только послушайте, как он поет! О, это самый счастливый из всех людей на земле! Какой чудесный голос дал ему аллах!

Саид спал внизу у лестницы, ведущей на крышу. Он тоже проснулся и услышал сетования Биби.

— Зря ты его ругаешь, хорошо поет. А о хане-саибе не беспокойся. Он любит музыку и частенько заставляет Амаль петь ему суры из корана… — Помолчал и добавил: — Да и можно ли в такую ночь не петь!.. И почему же он до сих пор молчал, не радовал нас своими песнями?.. Хороший голос дал аллах твоему сыну, Биби! От его флейты и песни можно все позабыть…

Редко, очень редко судьба балует бедный люд Лагмана музыкой и пением. О театрах и концертах они не имеют понятия. Никогда не видели кино и тех сказочных индийских фильмов, которые не сходят с экранов Кабула. Только свадебные карнавалы да игры девочек, в которых они, подражая взрослым, устраивают свадьбы своих кукол, скрашивают их жизнь, помогают забыться и отдохнуть. Вот почему люди Лагмана были в восторге от музыки и песни, которые неожиданно прозвучали в эту лунную ночь. Мало кто догадывался, что это поет «дикий» кочевник, сын Биби.

Биби с нетерпением ждала рассвета, чтобы как можно строже поговорить с сыном.

Вглядываясь в небо и одиноко плывущую луну, она непрестанно спрашивала себя: «Аллах, кто же это его Лейли, кто она, помутившая его разум?»

Этот же вопрос почему-то тревожил и Амаль. «Кто же его Лейли? Наверное, Гюльшан. Говорят, она очень красивая… Ах, послушать бы еще его голос!» Амаль ждала песни Надира, а мать его тихо жаловалась богу: «Какое новое несчастье, аллах, ты гонишь на меня? Неужели сын унаследовал от отца его безумство? Неужели он влюблен? О аллах, спаси его от огня любви!.. У меня нет никого на свете, кроме сына».

В тяжких терзаниях прошла для Биби эта ночь…

Наутро, когда сквозь листья тенистых аллей солнце осветило землю золотыми лучами, Азиз-хан, узнав, что ночью пел Надир, встревожился не меньше Биби. Отец Гюльшан уже заметил повышенный интерес дочери к батраку. Ему уже казалось, что между его дочерью и бесприютным кочевником вспыхнула любовь. Уж не сама ли строптивая Гюльшан толкнула Надира на это? От своенравной девчонки можно всего ожидать. Вот возьмет да и объявит нищего раба своим женихом? И тогда никто, даже он, Азиз-хан, не в силах разрушить нежелательный брак.

Вероятность такого позорного исхода показалась Азиз-хану до того реальной, что он даже вздрогнул. «Подумать только, что скажут люди!.. Дочь Азиз-хана взяла себе в мужья босяка!» И повелитель приказал позвать к себе певца.

Надира разыскали во дворе и привели в особняк.

Азиз-хан направил на него свой суровый взгляд… и ничего не сказал. Облик юноши покорил его взор. «Гм… не мудрено, если Гюльшан и в самом деле полюбит его», — подумал он, и гнев его растаял.

Любуясь выточенными щедрой природой чертами лица Надира, его руками и телом, Азиз-хан возненавидел своих жен, которые не смогли порадовать его хотя бы одним таким сыном.

Хан и не подозревал, что на втором этаже дома за тюлевой занавеской гостиной сидят его жены и вместе с Гюльшан любуются Надиром, восторгаются его буйными кудрями и серьгой, которая так шла к нему.

Азиз-хан не ошибался: Гюльшан готова была схватить все свои драгоценности и убежать с Надиром куда угодно, хоть за океан.

Она с жадностью ловила каждый жест, каждое движение юноши и даже распахнула окно, чтобы лучше слышать разговор.

— Ты что это вздумал ночью выть, как шакал? — спросил хозяин невольно смягчившимся тоном.

Юноша оробел и виновато опустил голову. Наступила долгая пауза. Надир не осмеливался поднять голову и взглянуть на хозяина.

Азиз-хан был в зеленом атласном халате на шелковой подкладке такого же цвета, в домашних шароварах из белого шелкового полотна. Макушка бритой головы прикрыта кружевным белоснежным чепчиком, на босых ногах цветастые парчовые сандалии. Аккуратно подстриженная, черная от басмы бородка и прямая фигура делали хана намного моложе своих лет, ему можно дать не больше пятидесяти.

— Ну, что ж ты молчишь? — продолжал хан уже с наигранным участием. — Скажи, кто твоя Лейли? Может быть, я и помогу тебе.

Взгляд Азиз-хана упал на вышедшую во двор Биби. Жестом руки он остановил ее.

— Ну, я жду, скажи, кому ты пел так сердечно, так жалобно? Чье сердце хотел смягчить своей флейтой? Играл ты хорошо, твоя музыка даже растрогала меня… — Он подошел к Надиру и вытащил у него из-за пояса флейту.

Не поднимая головы, Надир тихо ответил:

— Нет, саиб, я вам ничего не скажу.

— Как не скажешь, бродяга! — вспылил Азиз-хан.

— Не смейте обзывать меня бродягой, саиб! У меня есть мать, и живем мы не подаянием людей. Мы работаем!

Азиз-хан опешил. Двести человек работают на его полях, в его конторе, и никто никогда не осмеливался так дерзко отвечать ему. Биби бросилась к сыну, но, поймав суровый взгляд хана, остановилась.

«Ну и времена настали! — думал между тем хан. — Молодой ястребенок выпустил когти на старого орла!» — и он разразился громким хохотом.

Успокоившись, Азиз-хан начал разглядывать флейту. Ничего особенного, обыкновенная дудочка из бамбука, украшенная бирюзовыми камушками, серебряным орнаментом и золотым наконечником. Но какие чудесные звуки она издает! Этот одержимый, дай ему только волю, способен завлечь не только его дочь, но и всех девушек Лагмана. Нет, он не позволит ему больше играть, этот голос должен умолкнуть.

Азиз-хан поднял колено, чтобы сломать флейту, как вдруг увидел направленное на него дуло ружья.

— Не смейте, хан… или я убью вас. Эта флейта — подарок моего отца!

С отчаянным криком: «Сынок!» — Биби бросилась к ногам хана. Женщины наверху заахали от испуга. И только Гюльшан, оцепенев от восторга, не двинулась с места.

Азиз-хан знал нравы кочевников и не испугался. Сжав кулаки, он злобно смотрел на Надира, не замечая плачущей у его ног женщины.

— Ла… хавле[9]!.. — закричал он на Биби и оттолкнул ее ногой.

— Саиб, он еще глупый ребенок, — причитала бедная мать, дрожа за судьбу сына, свою жизнь и работу в поместье. — Будьте милостивы к нему, он единственный мой сын, он безумный, он еще не знает городских нравов, он ничего не знает… Эта флейта — подарок его отца, он играет с пяти лет и никогда не разлучается с ней… Поймите это, саиб, и простите его… Не выгоняйте нас, прошу вас… Мы ваши рабы, он разрубит вам скалы, натаскает горы камней, сделает все, что нужно вашей душе, только смените гнев на милость, не выгоняйте нас…

Унижение матери больно задело Надира. Душа его возмутилась. Он бросился к ней и поднял с земли. Но Биби все еще продолжала плакать и умолять Азиз-хана.

— Ну, будет, мама, будет! — заговорил Надир, обнимая мать. — Ты же сама мне говорила, что человек не должен терять гордость и достоинство, уйдем отсюда…

— Неужели из-за этой дудочки ты мог убить меня? — восхищаясь Надиром и завидуя матери, с улыбкой заговорил Азиз-хан. — Это меня-то, приютившего тебя и мать мусульманина!

Пересилив себя, Надир шагнул к хозяину, протянул ему винтовку.

— Саиб, спасибо за ваш хлеб. Возьмите ружье, я не хочу жить в вашем доме. Мы уйдем отсюда. Верните флейту, прошу вас, она дорога мне, как любовь матери…

Никто никогда так не покорял душу Азиз-хана, как Надир. Слова юноши развеяли его гнев. Хан был в восторге и от его смелости и от почтительного отношения к родителям.

«О, если бы мои дети были такими же сердечными, как этот кочевник к своим родителям, — думал Азиз-хан, не спуская глаз с Надира. — А мои дочки ждут не дождутся, когда аллах возьмет мою душу, чтобы размотать годами накопленное добро. Нет, такого молодца нельзя упускать! Такой джигит может защитить дом от сотен врагов». Он протянул юноше флейту и уже совсем ласково проговорил:

— Молодец! Сын афганца не должен знать страха. Разрешаю тебе отныне петь, только не в полночь, а на заре, чтобы твои песни будили людей на молитву и работу. Понял?

— Да, саиб!

Схватив флейту, Надир провел по ней трепещущей рукой и облегченно вздохнул.

— Ты счастливей меня, Биби, — продолжал Азиз-хан, — у тебя львенок, а не сын. Идите. Я все ему прощаю… Идите и спокойно работайте.

Низко поклонившись, Биби вместе с сыном покинули двор. Азиз-хан глядел им вслед и кипел от жгучей зависти. И снова он простить себе не мог, что не купил Амаль в свой гарем. Эта красивая арабка непременно подарила бы ему вот такого парня, как Надир!

БЕЗУМСТВО НЕ ИМЕЕТ ГРАНИЦ

У беспокойной и непоседливой Гюльшан был свой мир, свои стремления. Уже в четырнадцать лет она влюбилась в богатого юношу Шарифа, жившего по соседству. Ему было двадцать лет, и он больше походил на девушку, чем на мужчину. Но он оказался трусом, и она быстро разлюбила его. В поисках развлечений Гюльшан часто ездила в Кабул, к родственникам, которые вели в столице светский образ жизни. Там под защитой чадры она выходила гулять на набережную, где были расположены апартаменты иностранцев, любовалась белокурыми немками, чернобровыми, как и сама она, турчанками. «Удастся ли мне когда-нибудь ходить также без чадры, щеголять в нарядных платьях, открыто и свободно гулять, веселиться и разговаривать с молодыми людьми?» — думала Гюльшан. Возвращаясь в Лагман, она проклинала затворническую жизнь, девичью участь и называла свой дом тюрьмой.

А между тем годы шли. К отцу Гюльшан стали наезжать женихи и сваты. Но никто из них не занимал ее мыслей: они были не из тех, кого она ждала. От этих женихов нельзя ждать ничего необычного, героического. А она жаждала романтики, приключений и просила у судьбы героя, о которых пишут в книгах, рассказывают в сказках.

Уже двадцать лет жизни ушли за плечи Гюльшан, а ее желания и мечты остались при ней. Увидев Надира, она возблагодарила судьбу, и восторгам ее не было предела. «Да, только такой достоин моей любви, только мужчина с храбрым сердцем мог поднять винтовку на человека, который имеет свободный вход в королевский дворец».

Как она обрадовалась, что отец оказался милостив к этому горцу! В нем она видела свое спасение. Теперь ее счастье и будущее зависят от нее самой, от ее решимости. Ее герой живет здесь, в их доме, работает в саду!

Одна только встреча с ним, и она заворожит его душу. Сама первая обнимет, первая поцелует его. Нет, она никому не отдаст его буйную кудрявую голову! Как хорошо, что под рукой находится Амаль! Она поможет ей добиться желанного, долгожданного часа свидания с Надиром. Обязана помочь!

Потеряв покой после ночи, Гюльшан решила действовать. За завтраком, когда Амаль принесла цветы, Гюльшан, опередив мать, взяла у нее розы и потянула девушку в столовую. Она угощала дочь садовника всем, чем был богат ханский стол. Несмотря на уговоры, Амаль отказалась от угощения. Схватив с вазы шоколад, Гюльшан сунула его в рот девушке.

— Ешь, ешь… — весело смеялась она. — Ну как, вкусно?

— Угу, — отвечала Амаль, улыбаясь и кивая головой.

Встреча с Надиром могла бы состояться в комнате Амаль, но как сделать, чтобы она ни о чем не догадалась? И Гюльшан решила подействовать на слабую струнку девушки. Амаль любила слушать рассказы, стихи…

— Ты знаешь, Амаль, я получила новую книжку. Хочешь, я тебе почитаю?

Амаль собиралась в этот день стирать белье, но соблазн был настолько велик, что она заколебалась.

— Ох, маленькая ханум…

— Мы с тобой друзья… — ласково прервала ее Гюльшан. — У меня есть имя, и ты, кажется, его знаешь. Ну-ка, скажи, как меня зовут?

Девушки рассмеялись. Они ушли в сад и нашли там укромное, укрытое от глаз местечко. Гюльшан посадила напротив себя Амаль и открыла рассказ Рабиндраната Тагора «Азади» («Освобождение»).

— Ну, слушай внимательно!

— Хорошо, маленькая… Нет, нет, милая Гюльшан, читай, пожалуйста… Буду слушать, как песню Надира.

«Ах вот как! Значит, и ты пленена его пением!» — подумала Гюльшан и хотела уже начать разговор, из-за которого пришла в сад, но Амаль заторопила ее, и Гюльшан начала читать. Дойдя до песенки, которую герой рассказа Факирчанд поет своей возлюбленной, Гюльшан продекламировала ее.

Амаль слушала затаив дыхание.

— Поняла? — с лукавым кокетством спросила ее Гюльшан.

Амаль кивнула головой.

— Все?…

— Не знаю. Я поняла так: блаженство человека в свободе. Каждый человек должен найти путь к своему освобождению. — И после небольшой паузы закончила: — Знаешь, Гюль… об этом же пел и сын Биби. — Дочь хана вспыхнула, Амаль не могла увидеть ее залитых краской щек. — Я проснулась и больше уже не могла уснуть. Он пел так хорошо…

— А… ты запомнила слова его песни?

— И слова и мелодия не выходят у меня из головы.

— А ну-ка, спой…

Амаль вполголоса повторила песню Надира.

— О, как чудесно! — воскликнула Гюльшан и, порывисто обняв девушку, принялась целовать ее.

Амаль смущенно вытерла губы. Дочь садовника не понимала, почему дочь хана так нежна с ней.

— Ах, Амаль, если бы ты видела, какой он красивый, мужественный, стройный, какой он!.. Хочешь, я тебе обрисую его внешность? — И, не дождавшись согласия, начала рассказывать: — Небесные ангелы в кольца завили его длинные волосы. На правом ухе у него, словно серп луны, висит костяная серьга. Он высок и строен, как кипарис, плечи его, будто раскрытые крылья орла, глаза горят, словно звезды на небе, а губы — лепестки алой розы… — И, с секунду помолчав, она спросила: — Теперь ты видишь его?

Амаль молча и внимательно слушала ее, стараясь представить и запомнить внешность Надира.

— Ты не назвала еще одного достоинства, — сказала она. — Голос у него, как у соловья!

— Ты просто молодец, Амаль! — восхитилась Гюльшан. — За завтраком отец так и сказал: «Он не поет, а состязается с соловьем». — И, как бы испытывая Амаль, спросила. — А что ты думаешь о словах его песни? Кто, по-твоему, его Лейли?..

Поглощенная созерцанием облика Надира, Амаль ответила не сразу. Гюльшан тронула ее за руку.

— Ну, что ж ты молчишь, а?

— Кто же может быть, кроме вас, Гюль…

Дочь хана звонко засмеялась.

— Но, Амаль, он ведь ни разу не взглянул на меня!

— Возможно, вы просто не заметили. Кто знает, может быть, тигренок уже подкрался к джейрану?

— Ха, ха!.. Джейран… — весело рассмеялась Гюльшан. — Ты что, смеешься надо мной, старой совой?..

— Ах, что вы! Отец говорит, вы самая красивая девушка в Лагмане. А мужчины любят красивых…

— Нет, Амаль, ты еще многого не знаешь. У любви нет выбора, красивая или рябая, богатая или нищая. У нее свои законы…

— Может быть, ханум, может быть… — печально проговорила Амаль. — Ко мне еще не приходила любовь. Да и совестно мне, девушке, окутанной вечным мраком, думать об этом…

Наступила длинная пауза. Сквозь тьму незрячих глаз Амаль мысленным взором видела Надира, слышала его песню о нежной любви и думала: «Что это за счастье, о котором так много слагают песен? Что такое молодость, которой так дорожат люди? В чем сила любви, если она и старых и молодых сводит с ума? Неужели все это доступно только свету живых человеческих глаз?» Так остро и так больно она еще никогда не ощущала своего несчастья. Ветер играл ее волосами, щеки ее разрумянились, а на ресницах повисли слезы, но она ничего не видела и не чувствовала.

Не спуская взора с Амаль, дочь хана злилась, что ничего не может прочесть в ее глазах. Наконец она решила, что дочь садовника ей не соперница, но кто же тогда та злодейка, которая встала на ее пути? Кто?..

Амаль неожиданно встала и в невыразимом смятении обвела вокруг невидящими глазами.

— Кругом тьма! Мрак!.. — прошептала она с глубокой горечью. — Ханум, пожалуйста, пойдемте отсюда…

Гюльшан заметила, как длинные ресницы Амаль задрожали и на них повисли блестящие капли слез.

Она впервые видела ее в таком волнении.

— Пойдем, — ласково откликнулась она и взяла Амаль под руку. — Я приду к тебе… хорошо?

— Нет, нет, маленькая ханум…

— Опять?..

— Ну, а как же? Вы же госпожа!

— Ну, пусть будет так, — поспешно согласилась дочь хана. — А почему ты не хочешь, чтобы я вошла в твой дом?

Амаль ответила не сразу. Ей казалось, дочь хана не дорожит именем своего отца и своей честью.

— Что же ты молчишь?

— Дочери Азиз-хана нечего делать там, где живут их слуги.

— Глупости! Мне надо пойти к тебе, я хочу поговорить с Надиром… И ты должна мне помочь! Я подарю тебе куклу…

— У меня цела еще и та.

— Нет, я подарю тебе свою куклу, гуттаперчевую, большую-пребольшую.

— И вам не жаль с нею расстаться?

— Нет. Ради него мне ничего не жаль.

«Сколько в ней безумства!» — подумала Амаль, и ей сделалось страшно за нее.

— Гюль… вы понимаете, что говорите?

— Я-то, милая, понимаю, а вот тебе трудно меня понять, — в отчаянии заговорила Гюльшан. — Пусть будет что будет, мне все равно… Я измучилась… Я люблю его. Сама судьба послала его в наш дом…

— Да, поет он замечательно.

— Меня мало интересует его голос. Только он сам…

— Вот ведь как бывает на свете! Вы без ума от его внешности, а я покорена его голосом. Как же нам его делить? — рассмеялась вдруг Амаль.

Гюльшан вскипела и, зло взглянув на Амаль, подумала: «Ах вот как? Беспомощный котенок выпускает когти!» Но она пересилила себя и ласково сказала:

— Ладно, не будем ссориться… Ты должна помочь мне! — и, круто повернувшись, быстро направилась к дому.

Вбежав в свою комнату, Гюльшан дала волю чувствам. Заломив руки, она быстро ходила по пушистому ковру взад и вперед, а потом подошла к раскрытому окну и задумалась. Как жаль, что Надир неграмотный! Написала бы ему обжигающее душу письмо. Но кочевник не умеет читать. Впрочем, порок ли это? Таких, как он, тысячи, сотни тысяч на земле. Взгляд ее упал на дорогое покрывало из черного шелка, висевшее у дверей.

— О чадра, как ты мешаешь мне жить!.. Предать бы тебя огню незамедлительно и без сожаления!

Целый день металась Гюльшан по дому в ожидании ночи. Лихорадочная страсть и жажда романтики толкали ее на дерзость, неслыханную для афганской девушки. Она решила выйти к Надиру в сад.

И вот долгожданный час наступил. Сад опустел. В Лагмане зажглись многочисленные огни. Закончился вечерний намаз, а вслед за ним и ужин. Притворившись больной, Гюльшан отказалась от ужина и молитвы. Запершись в своей комнате, она обдумала план свидания с Надиром. Напротив ее двери — комната матери, самой молодой, тридцативосьмилетней, жены ее отца. Комнаты расположены одна против другой, и обе выходили в большую гостиную. На дверях гостиной широкие тяжелые портьеры, гипсовый пол закрывал громадный ковер.

Гюльшан ждала, пока все в доме уснут. В двенадцатом часу слуги погасили свет и ушли вниз в свои каморки. Гюльшан подошла к дверям, приоткрыла портьеру гостиной. В хрустальной люстре играла луна.

Гюльшан все же решила повременить и вернулась обратно. Сердце ее колотилось, огонь любви звал ее в сад. Может быть, и сегодня Надир будет петь, и она по песне найдет его.

Минуты тянулись, как бесконечный путь каравана в пустыне. А Надир молчал. «Надир! Надир!.. Мой храбрый витязь, где ты? Как мне тебя найти?» — шептала Гюльшан.

Наконец она поднялась, тихо вышла в гостиную и, как кошка, крадучись подошла к дверям комнаты матери. Та спала крепким сном. Гюльшан опять вернулась в свою комнату, села у окна и стала смотреть в сад и ждала голоса Надира. «О, если бы он повторил свою чудную песню! Я мигом нашла бы его. Но песни нет, и в этом виноват отец. Я должна видеть его! — Она снова встала, подошла к двери, остановилась. — Что же делать? Как быть? — схватилась она за голову. — У девушки ведь всего одна честь!.. Честь!..» — повторяла она. Время шло. Часы тикали и будто говорили настойчиво и твердо: «И-ди! И-ди!..»

«А где же искать его в этом необъятном зеленом просторе?!» Она опять вернулась к окну, начала прислушиваться.

Из полуночной тьмы будто кто звал ее: «Я жду тебя, моя Лейли. Я здесь, твой Меджнун! Отбрось колебания… Ты же знаешь, что любовь не знает преграды страха… Смелей!..»

Влажные глаза Гюльшан обратились к небу.

— О Иллахи! Мой любимый зовет меня, помоги!..

Часы звонким боем начали новый счет времени. Третий час! Больше ждать невозможно. Чадра окутала ее стройный стан, спрятала шелковую ночную рубашку. Мягкий ковер скрадывал шаги босых ног. Подобно человеку, шагающему к виселице, волнуясь и дрожа, Гюльшан спустилась по кирпичным ступенькам на первый этаж. Остановилась, пугливо прислушалась, посмотрела на дверь. Надо пройти через кухню, а к ней ведет длинный коридор.

«Вдруг кто-нибудь из слуг проснется, примет меня за вора, поднимет крик на весь дом? Смерть и вечный позор!.. О Надир, и кто тебя послал на мое несчастье!» «Вернись, опомнись», — говорил ей разум. А безумство шептало свое: «Фу, какая ты жалкая!.. Будь же львицей, ты дочь афганца! Иди, тебя зовет любовь, зовет огонь в его груди!»

Тихо, беззвучно, как змея, проскользнула она по коридору, бросилась к окну и легким прыжком очутилась в саду.

Луна светила так ярко, что тени деревьев казались живыми фигурами, одетыми в черные накидки. А что, если в саду ее подстерегают злые духи? Нет, она ничего не боится! Ей все равно. И, преодолев девичью стыдливость и гордость, Гюльшан устремилась вперед.

Ветер шевелил ветви, освещенные лупой, они качались, пугая девушку. Раздался плач совы, и ночная птица пролетела над ее головой, бросая на землю огромную тень. Девушке стало страшно. Она съежилась, прильнула к дереву.

Откуда-то доносились далекие, неясные звуки. Шептались кусты. Мимо пробежал какой-то зверек. Она вздрогнула. «Куда идти? Где искать? А что, если побежать к черным розам?» Отбросив назад чадру, чтобы не мешала, Гюльшан побежала. Грудь ее бурно дышала, мысли путались. Ничего уже не соображая, она добежала до черных роз. Надира там не было. От досады Гюльшан готова была разрыдаться.

Неожиданно застучала колотушка, из-за деревьев показались два черных силуэта. Гюльшан ринулась в кусты. Люди прошли мимо, не заметив ее. «О рок мой! Это Надир с какой-то женщиной». Они остановились в нескольких шагах от нее. Горячее волнение охватило Гюльшан. Женщина положила Надиру руку на плечо, потом взяла за руки… И оба молча пошли.

«Какой жестокий урок! — бесновалась Гюльшан. — Ради такого плута я рискую жизнью, добрым именем отца? Стоит ли он моих волнений!.. Да не обманываю ли я сама себя? Люблю ли я этого дикого, безграмотного кочевника? Какая же я безумная! Люблю человека, который любит другую!.. Боже, и что только будет теперь со мною?!»

Прячась за деревьями, Гюльшан пошла за парочкой, не упуская их из поля зрения. Спотыкаясь, до крови царапала босые ноги, руки, лицо.

Чтобы приглушить готовый вырваться из груди стон, она больно укусила руку. «Несчастное существо, если не можешь за себя постоять, так уйди с пути, не мешай другим… — говорила она себе. — Ну нет, добровольно я никому не уступлю его! Но кто же это? Уж не Амаль ли? О, если это она! — Безумные, дикие мысли запылали в ее мозгу. — Она меня узнает!.. Я отравлю ее, злодейку-притворщицу».

Услышав шаги, женщина обернулась, и Гюльшан онемела. Это была Биби.

— Ханум! В такой поздний час! — в испуге воскликнула Биби.

Задыхаясь от волнения и усталости, Гюльшан бросилась к Надиру и, покрывая его лицо, руки, одежду поцелуями, залепетала:

— Убей меня или возьми в жены. За тебя я… я… на смерть пойду! Я люблю тебя!..

Не помня себя от страха, Биби оторвала девушку от сына.

— Вы с ума сошли!.. Вы… — зашептала она, дрожа от волнения. — Ой, господи, какое несчастье!.. — И, повернувшись к сыну, приказала ему уйти.

— О нет, я не отпущу его! — воскликнула Гюльшан. — Он мой! Все возможно… все мыслимо… Давайте бежим все вместе. Вот сейчас, сию минуту… Прошу вас, милая, добрая Биби, будьте милостивы. Я достану все… деньги, золото, все, что понадобится… Я отдам все свои драгоценности за вашего сына, только не отнимайте его у меня. Не отнимайте…

Биби зажала ей рот рукой. Надир повернулся и ушел.

«Вот они, барские дети! — думала Биби, прижимая к себе Гюльшан. — Не зная тяжести труда, не ведая страха за завтрашний день, за хлеб, они способны сгубить и себя и других! Подумать только, какие слова она говорит: «влюблена…», «давай убежим».

— Дочь моя, — говорила она, стараясь сдерживать охватившее ее волнение, — вы умеете читать коран и большие, хорошие книги. Вы не такая, как мы, темные, безграмотные люди. Рассудите вашим умом. Ваш отец приютил нас, он наш кормилец, дал нам работу, а вместе с нею и хлеб. Можно ли в благодарность за добро украсть у него дочь? Простят ли люди и аллах такое преступление? И как вы можете порочить честь и имя своего отца? Нет, это ужасно! Лучше покончить с жизнью, чем идти на такое страшное преступление.

— Люблю!.. Люблю его!.. — плача, твердила Гюльшан, не слушая Биби.

— Но, Гюль… он еще молод! — взмолилась Биби с рыданиями в голосе. — Ему совсем неведомо чувство любви. Он еще не знает девичьей ласки и никогда не слышал нежных слов. Разве вам такой нужен муж? Вам надо богатого, именитого молодого человека. Опомнитесь, будьте благоразумной, не губите себя, прошу вас! У меня всего один сын. Ради аллаха, пожалейте меня…

— Нет, нет Биби, не говорите мне этого, не говорите, — повторяла, всхлипывая, Гюльшан. — Я и слушать не хочу, лучше молчите!

Но разве Биби могла молчать? Вчера она всю ночь провела без сна, думая о Надире. А эту ночь решила быть с ним вместе, чтобы он не пел и не играл на флейте. А получилось еще хуже. О, какая же это страшная для Биби ночь! И что принесет ей утро?

— Пойдемте, нас могут увидеть. Пожалейте голову моего сына. Его убьют, если заметят с вами, клянусь аллахом, нам не миновать гнева хана… — в страхе шептала Биби.

— Хорошо, — вдруг согласилась Гюльшан. — Только проводите меня домой, прошу вас.

— Хоть на край света, ханум, торопитесь!

Сердце Биби разрывалось на части в тревоге за сына. Страх за последствия этой ночи жег ее сознание, и она готова рыдать, призывать на помощь всех богов. «Теперь мне все понятно, — думала она, шагая рядом с замолкшей Гюльшан. — Вот она, его Лейли! Вот кто сделал его Меджнуном! Нет, никогда, ни за что на свете не быть ей его женой. Лучше прочь из Лагмана! Скорее, скорее! Но куда же бежать? Где скрываться? О, как тесен мир для бедных людей!»

Добежав до дома, Гюльшан бросилась в свою комнату, упала на тахту и горько зарыдала. «Как посмел этот кочевник отвернуться от меня? — в ужасе спрашивала она себя. — Зачем я так унизила себя перед этим невеждой? Как я смела так безумно целовать его руки!..» Ей было стыдно.

Но это продолжалось недолго. Облик Надира встал перед ней, и она, словно милосердный судья, уже искала оправдание его поведению. «Ах, зачем я его осуждаю напрасно? Разве мог он вести себя иначе в присутствии этой властной женщины?..»

И дочь хана начала утешать себя, что после ее горячих поцелуев Надир будет думать только о ней. О, теперь-то уж она властна распоряжаться его дикой, неотесанной душой, его сердцем!

Поглощенная мыслями о Надире, Гюльшан не заметила, как давно уже взошло солнце, не слыхала шагов вошедшей матери.

— Ты проспала утренний намаз и завтракать не идешь. Уж не заболела ли?

Гюльшан вздрогнула от неожиданности. Увидев нарядно одетую мать, овладела собой и, даже не поднявшись с тахты, раздраженно буркнула:

— Ах, мама, оставьте меня в покое, мне не до молитвы!

Мать с испугом взглянула на дочь, присела рядом и хотела обнять ее. Гюльшан отшатнулась.

— Что с тобой происходит? Ты совсем сбилась с пути. Никого не признаешь: ни бога, ни отца, ни мать! — сказала она с ласковой грустью. — Может, расскажешь, что с тобой?

— Ничего я вам не расскажу, мама, — раздраженно ответила Гюльшан. — А богу я в полночь помолилась…

— В ночной сорочке? — в ужасе воскликнула мать. — Да ты просто обезумела!..

— Может быть, может быть… — быстро и зло заговорила Гюльшан. — Вот и отправьте меня в дом умалишенных. Там мне, наверное, будет легче, чем в этом доме.

— О аллах, что она говорит! — разгневалась мать. — Я отцу скажу, пусть он выдаст тебя замуж. Только замужество спасет тебя!

— Хорошо, я выйду замуж! Но только за любимого, а не за того, за кого вам вздумается выдать меня. Я сама определю свою судьбу.

Мать онемела от этих необычных для афганской девушки слов и в страшной тревоге выбежала из комнаты.

Гюльшан проводила ее презрительным взглядом.

— Хватит с меня вашего опекунства! Хочу сама любить и сама выбирать себе мужа. Сама! Сама!.. — кричала она в истерике.

НЕТ ДРУГА ЛУЧШЕ МАТЕРИ

Биби были знакомы чувства, способные раздавить человека, который потерял волю над собою. Хорошо знала она и жизнь с ее превратностями. Изо дня в день, двигая тяжелое колесо бытия, она свыклась с его скрипом. Знала, сколько терпения и упорства нужно для того, чтобы противостоять тяжелой доле. Жизнь никогда не была для нее сладкой. С раннего детства эта женщина много видела, испытала, выстрадала. Но любовь к мужу все скрашивала, и Биби безропотно несла бремя своего существования. Дин-Мухаммед понимал это и говорил ей: «Твоя любовь, словно ветер, гонит мой парус по жизни, не дает мне горевать, скучать и печалиться. Жить без тебя невозможно. Любовь — это бог!» А как пела, как ликовала его душа, когда родился Надир! «Лишь такая любовь, как наша, могла создать Надира! — говорил он. — Женщины, подобные тебе, украшают жизнь. Подумай сама, что было бы со мной без твоей любви! С тобой я делаюсь сильным, могущественным. Ни один хищник не посмеет преградить мне путь!»

Биби понимала, что рано или поздно и у Надира должна быть жена и своя семья. Но она и думать не хотела о Гюльшан.

Уверенная, что Надир влюбился в дочь хана, она проклинала эту любовь. Боже, как ей оторвать сына от Гюльшан?! Не всякое сердце выдержит ее капризы и привычки. Разве такая жена нужна ему? И что только прельстило его в этой ветренице?

Биби видела, что Надир способен на чувства сильные, возвышенные и благородные. С самого раннего детства мальчик рос в презрении ко лжи и в любви к своему обездоленному народу. Песни, в которых кочевники воспевали бескорыстную, яркую и чистую любовь, облагородили его душу и сердце. И Биби знала нравственную чистоту Надира, понимала, что между Гюльшан и Надиром не будет ни дружбы, ни любви.

Под палящим солнцем, обливаясь потом, Биби крепко нажимала руками на тяжелую соху, которую тащили хозяйские буйволы. Изредка она хриплым голосом покрикивала на животных и снова погружалась в свои мысли.

Она с нетерпением ждала короткого обеденного перерыва. Ей непременно надо поговорить с сыном. Ведь она еще ни словом не обмолвилась с ним о Гюльшан, не спросила его, о чем рыдала ночью флейта. И как только муэдзин запел, призывая правоверных к полуденному намазу, Биби покинула поле и, усталая, с трудом передвигая ноги, поспешила к сыну.

Увидев Надира, она бросилась к нему и долгим взглядом сквозь слезы молча глядела на него.

И Надир опустил глаза.

— Сынок… — почти простонала она.

— Что, мадар? — тихо произнес Надир, не поднимая головы.

— Взгляни на меня!

Надир не в силах был поднять на нее глаза. Он готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не вспоминать вчерашнюю ночь.

Биби поняла его состояние.

— Ты один у меня, мой мальчик, и я для тебя единственный близкий друг, с которым ты можешь поделиться своими тайнами, — сказала она, глядя на него. — Пойдем, я хочу поговорить с тобой.

— О чем, мадар? — с трудом выдавил из себя Надир.

— О любви! — с болью воскликнула мать.

Лицо Надира залилось краской стыда, он отвернулся.

— Да, дитя мое, мать самый лучший твой друг и товарищ. Нет друга лучше матери. Давай-ка поговорим сердечно и откровенно. Может быть, я помогу тебе, облегчу твои муки, твое горе. — Она робко поднесла руку к его лицу. — Прошу тебя, будь со мной откровенен, скажи, как давно полюбил ты дочь хана?

Пораженный Надир взглянул на мать. Сколько нежности и грусти было в ее голосе, сколько следов глубоких переживаний на лице! Он понял ее состояние, и ему стало больно смотреть на нее.

— Не терзай себя, мама, — тихо проговорил он.

Задыхаясь от волнения, мать перебила его:

— Нет, нет, и не думай отрицать, я все знаю и все вижу! С тобой творится что-то неладное. Чья-то жестокая рука душит тебя. Я все вижу в твоих глазах, сынок, и хочу узнать от тебя всю правду. Молчанием ты усиливаешь мои страдания!

Надир шел молча. День был великолепный, солнце обрушивало каскады своих лучей на сады, обнимая деревья жаркими объятиями. Воздух напоен запахом созревающих фруктов, цветов. Биби ничего этого не замечала. Ее тревожило только одно: судьба сына. Ведь он не знает жизни, не знает людей. Он наивен как младенец.

— Присядем, сынок, — остановилась она у высокого ветвистого орешника. — Здесь нам никто не помешает…

Она села на землю, прижала колени к груди и задумалась. Все еще смущенный, Надир сорвал веточку и сел рядом с матерью.

— Надир, сын мой, — порывисто обняв сына за плечи, начала Биби. — Когда же ты объяснишь мне свое поведение?

Надир отвернулся. Он не знал, что сказать, и ему было жаль мать. У нее теперь новое горе. Как она стала печальна, молчалива, покорна судьбе! Поймет ли она его? Он любит Амаль больше своей жизни. Поймет ли она это?

И он кусал в смущении губы, мял сорванную веточку.

— Знаешь ли ты, сынок, что такое любовь? — тихонько спросила Биби.

Надир поднял глаза на мать. Что ему делать, как быть? Он знает песни любви, но она не встречалась на его пути, и он не испытал ее. Ему известно, что девушки выходят замуж, а парни женятся. Чтобы взять в жены девушку, надо платить выкуп: верблюдами, коровами, конями, золотом, землею, шелком. А ведь он ничего не может дать за Амаль. Где ему все это взять? У него есть только сердце да душа… Но люди почему-то не ценят этого.

— Молчишь? Натворил, а теперь не знаешь, что сказать! — рассердилась Биби.

— Ничего я не натворил. И не знаю, что такое любовь. Но душа моя тянется к Амаль. Если бы мне аллах дал крылья орла, я схватил бы ее и унес на недоступные вершины! Она всюду со мной: и во сне и наяву… Не знаю, что это — любовь или что другое…

— Сынок!.. — ахнула мать. — Ты это серьезно говоришь?

— Да, мама! Для Амаль я готов день и ночь таскать камни, рубить скалы, копать канавы. Я могу от зари до темноты петь о ней.

— Тихо, тихо, сын мой… — Биби прижала ладонь к его губам. — Нас услышат.

Надир отстранил ее руку.

— Хорошо, я буду говорить тихо. Только выслушай меня спокойно. — И, понизив голос, он с жаром продолжал: — Знай, что Гюльшан для меня, как сухая трава на пути каравана. Моя роза — Амаль! Уезжая в горы, ты просила меня не петь, и я исполнил твое желание, а теперь не могу молчать, мне душно без песни. Буду петь только для моей Лейли. Ты моя мать, ты вскормила и вырастила меня. Но я люблю ее, как любил тебя мой отец! — Он схватил руку Биби и прижал ее к своим губам. — Ну, что я могу сделать с собой, прости меня, не сердись…

Растерянная Биби молчала и думала: «Разве слепая девушка может стать женой, матерью?! Аллах мой, за что ты шлешь на мою голову новые испытания? За какие грехи?»

— Разве ты не знаешь, что она не видит, как новорожденный котенок? — почти вскрикнула она в отчаянии. — Аллах мой, какая безрассудность!.. Какое безумство!..

— Она мне нужна такая, какая есть! Амаль как чудесная сказка! Я уже многое передумал и почти все разрешил. Готов для нее на любую жертву! Радость, что она рядом со мной, будет согревать мою Душу!

Устами Надира говорила еще чистая, непорочная любовь. Душа его тянулась к высокой, красивой, как песня, дружбе. Несмотря на свой дикий нрав и повышенную, как и у всех южан, чувствительность к красоте, он обожествлял Амаль. Тайны любви были ему неведомы.

— Поверь мне, мадар, — взяв руку матери, уже спокойнее продолжал Надир, — у меня и в мыслях нет ничего, что могло бы опозорить тебя. Мне все равно, что скажут люди, как будут судить их злые, колючие языки. Пусть говорят…

Растроганная мать обняла его кудрявую голову, поцеловала.

— Верю, сынок, и понимаю тебя!

Надир прижал мать к груди, и она услышала толчки его сердца. И в эту минуту ей показалось, что она самая счастливая мать на земле.

— Надир, я постараюсь помочь тебе. Любовь, как ласковое солнце, греет нас и зимой. Но никогда не играй с нею… Любовь к Амаль принесет тебе много слез и горя. Ты сам видел, до чего довела любовь Гюльшан. А я-то, грешная, подумала, что это она опутала тебя. Слава аллаху, что оказалось не так! Будь осторожен, остерегайся ее. От нее всего можно ждать. — Она провела по его кудрям рукой и добавила: — Вот мы и объяснились, как двое друзей, переговорили обо всем. Теперь мне легче… Ну, мне пора на работу. Не забывай же, родной мой, что живем мы у Саида, а работу получаем от Азиз-хана…

Расставшись с сыном, Биби шла, не замечая дороги. Страх, что Гюльшан из ревности может покуситься на жизнь Надира, давила ей грудь и окутала путь ее сплошным мраком.

«Спасибо тебе, мама, спасибо, мой верный, хороший друг!» — шептал Надир, провожая мать любящим взглядом. «Будь осторожен, остерегайся любви Гюльшан, ее любовь буйная и может сразить тебя», — звучали у него в ушах ее слова.

Встреча с Гюльшан, ее отважный поступок не прошли для Надира бесследно. Ему хотелось вот так же, круша препятствия, поставленные исламом между мужчиной и женщиной, ринуться к Амаль.

«Однако мужество ли это, любовь ли? — думал он. — Забыть девичий стыд и в полночь выйти в сад, плакать перед мужчиной, признаваться ему? Но если это не любовь, тогда что же это? Что нужно богатой девушке от бедного кочевника?»

И снова мысли его возвратились к Амаль. Он понимал, что молчанием и тоской ему не добиться счастья, надо поступить так, как Гюльшан, — остановить Амаль и раскрыть ей свою душу. «Теперь моя судьба зависит от меня самого, от моей решительности, смелости! О небо, помоги! Дай мне силы!»

Лавина молодой, горячей крови хлынула к сердцу, ему стало не по себе. Казалось, сам воздух настолько раскалился, что нечем стало дышать — мир стал для него тесен. Несколько мгновений он растерянно смотрел на батраков, возвращающихся после обеденного отдыха к полям, на деревья, которым не было до него никакого дела, на дорожку, ведущую к лачуге, где жила Амаль. И ему захотелось нарушить все приличия — побежать к ней, поцеловать ее порог и раскрыть ей свою душу. На языке уже вертелись слова признания, и, возможно, он так и поступил бы, если бы на его пути не появился конюх Дивана.

— Где ты пропадаешь? — набросился он на Надира. — Целый час разыскиваю тебя по всему саду. Идем скорей, нам прислали обед с ханской кухни. — И, радуясь предстоящему пиршеству, добавил: — Будем кушать плов с шафраном и цыплятами да вдобавок пить шербет. Пойдем скорей, мой быстрее руки.

Надиру было не до еды.

— Ешь один, я не хочу, — сказал он угрюмо.

— Как ты смеешь отказываться? — вскипел конюх. — Мне приказали обедать только с тобой. Понимаешь ты это? Дикарь ты, а не человек! Разве можно отказываться от ханского плова? Впервые они так раздобрились, а ты ломаешься как девка. — И хотя Надир его не слушал, он продолжал: — А, видать, ты понравился хану-саибу, хоть и хотел его убить. — Он с изумлением посмотрел на Надира и покачал головой. — Ну и герой!.. Всех удивил. Сказать тебе правду, если бы я был Азиз-хан, я бы прогнал тебя.

Надир молча провел рукой по флейте, заткнутой за кушаком, и вздохнул.

Большое блюдо с едой стояло на скатерти. Вокруг него Дивана разложил разломленные пшеничные лепешки. Рядом глиняный кувшин с ледяной водой из горного источника и целая гора зелени: лук, редис, огурцы. Захватив пятерней белый пушистый рис, окрашенный ароматным шафраном, конюх, дразня Надира, проглотил его.

— Хорошо, я поем, но только сначала ты угостишь Амаль.

Дивана удивленно взглянул на Надира, секунду поколебался, потом проворно вскочил, положил еду на другое блюдо и умчался в лачугу.

— Ты молодец, — сказал он, вернувшись обратно, — правильно поступил. Амаль — хорошая девушка и заслуживает самого большого внимания. Ну, а теперь пообедаем и мы.

Надир неохотно потянулся к еде. Когда вкусное блюдо было съедено, Дивана поставил кипятить чай.

Вдруг откуда-то донеслась колыбельная песня. Чистый, приятный девичий голос заставил Надира встрепенуться.

— Это Амаль, — тихо, словно боясь спугнуть соловья, произнес конюх. — Укладывает спать свою куклу…

Надир с трепещущим сердцем вслушивался.

Тьма укрыла шалью

Наш Лагман родной.

Спи, моя малютка,

Спи, бенгали мой.

Алля-яр, эй, алля-яр, эй!

Тихо пою —

Алля-яр, эй, алля-яр, эй! —

Песню мою.

Пела мать, бывало,

Песню надо мной.

Плача, горевала

Над моей судьбой.

Мы с тобой несчастны

И не видим дня.

Спи, моя родная,

Спи, мое дитя!

— Как поет, как поет!.. — восторженно заговорил Дивана, повернувшись к Надиру, и осекся.

Из сомкнутых глаз Надира по щекам скатывались крупные слезинки…

— Ты что, сумасшедший? — резко тряхнул его за плечи конюх. — Она играет с куклой, а ты…

Надир не ответил. Растянувшись под тенью чинары, подложив под голову руки, он до боли в глазах разглядывал небо, продолжая прислушиваться к голосу Амаль. Перед его глазами дрожал знойный воздух, и в нем расплывался, то уходя, то вновь возникая, облик Амаль.

— Я отнесу хозяевам блюдо, а ты следи за чайником. Как закипит, завари зеленого чаю, — дал ему поручение Дивана и тут же наставительно добавил: — Да только смотри не давай чаю кипеть, не то испортишь.

Конюх давно ушел. Вода в чайнике наполовину выкипела, а Надир все лежал. Машинально он достал свою флейту и поднес ее к губам. Вдруг вспомнил о просьбе матери, вскочил, минуту поколебался и стремглав бросился в лачугу, к Амаль. Остановившись у ее дверей, он затаив дыхание наблюдал за девушкой. Та сидела посреди комнаты и баюкала куклу. Кукла была большая и лежала на ее руках, словно ребенок. В Надире все перевернулось, затрепетало. Он почувствовал себя, словно в зарослях, охваченных огнем: найти спасение можно было, лишь пройдя сквозь пламя, презирая смерть.

Вокруг ни единой души, а Амаль всего в трех шагах… Они одни, и кукла им не помешает. Что делать? «Воздержись, не входи…» — шептал ему рассудок. А сердце толкало вперед: «Иди, будь смелей! Не бойся гнева родителей. Любовь требует подвига!»

И, прошептав «бисмиллах», Надир громко кашлянул и перешагнул порог. Амаль в страхе прижала куклу к себе, громко спросила:

— Дивана, это ты?

— Нет, это я, Надир!

Голос его так дрожал, что Амаль сразу почувствовала неладное.

— Что с тобой? Что случилось? — не менее взволнованно спросила девушка, прикрывая лицо руками. — Опять неприятности с ханом?

— Нет, Амаль! — застенчиво и виновато ответил Надир. — Я пришел узнать… Спросить тебя… — Он замялся и после секундной паузы, овладев собой, выпалил: — Ты — моя Лейли, и я хочу отдать тебе свои глаза, сердце, всего себя. Я люблю тебя!.. — Сказав это, он почувствовал себя проваливающимся в бездну, сердце его бешено колотилось.

Девушку охватил страх. «От безумца, который чуть не убил хана, всего можно ожидать», — мелькнуло у нее в голове. «Ну, нет! Я не допущу, чтобы он опозорил меня, осрамил седую бороду отца».

— Выйди за порог! — произнесла она громко. Голос ее звучал твердо, повелительно.

— Хорошо, я выйду, но мне нужно поговорить с тобой.

— Я выслушаю тебя, но сначала за порог!

— Амаль, я люблю тебя больше всего на свете. Я готов день и ночь петь для тебя… для своей Лейли, — говорил Надир, стоя у порога лачуги.

Бессвязная речь Надира волновала девушку. Но вместе с тем она дрожала от страха, краснела от стыда. Слова Надира отдавались в ее груди подобно далекому глухому звону колокольчика каравана. Ей было и приятно и жутко.

Амаль сознавала, что кочевник — свободный человек. Душа его, как вольная птица, легкой стрелой несется к небу. Любовь кочевника горит ярким, чистым огнем, властно притягивает к себе. Но она не ответит ему взаимностью.

— Надир, я признательна судьбе за твою любовь, — заговорила она, — но мне нельзя думать о любви. Ищи себе девушку зрячую, красивую.

— Ты самая красивая, Амаль.

— Ты заблуждаешься, Надир.

— Амаль! Ну будем, как брат с сестрой!

— Нет, это невозможно.

— Жизнь моя!..

— Горе твое!

— Счастье мое!..

— Печаль твоя!

— Люблю тебя!..

— Не мучай меня!

Суровый отпор девушки острым копьем пронзил сердце Надира. Подобно тому как буря заволакивает небо черной мглой, так и разум его помутился. О судьба! Тысячи огней жгут его душу. Неужели он должен отступить? Нет, невозможно! Он бросился к Амаль, поймал ее руку, начал осыпать поцелуями.

— Отец! — закричала Амаль, вырывая руку, вся дрожа, прижимаясь к стене.

— Амаль, я готов на все… Моя решимость тверда, как булат… Как оленю не уйти от моей пули, так тебе не спастись от моей любви. Клянусь молоком матери, прахом отца, клянусь чистотой своей любви — приму тысячи ран от врага, но не откажусь от тебя! Не откажусь!..

Сказав это, Надир метнулся в сад и исчез в его густой листве.

Случается в жизни, человек, как бутон цветка, схваченный морозом, не может раскрыться. Так было и с Амаль. В груди у нее зеленел росток жизни, который тянулся к свету, солнцу и цветам. Но слепота сковывала все ее стремления и обрекала на страдания. Греться у костра любви и обжигаться ее огнем, как это делает дочь хана, для нее, приговоренной судьбой к вечной темноте, невозможно! Любовь — это злой демон, от которого надо обороняться всеми молитвами даже таким, как Гюльшан.

Однако «злой демон» не рассыпался от ее молитв. Наоборот, все сильней и сильней полонил ее своими прочными, невидимыми сетями. Волшебный голос Надира околдовал ее. Все чаще и чаще ловила она себя на желании услышать снова хоть раз его пение. Отчетливо и часто представлялась ей и внешность Надира… А теперь, после жаркого его признания, она терзалась оттого, что лишена счастья видеть его лицо, глаза, не может, не вправе ответить на его чувства.

День ото дня Амаль все больше утрачивала душевный покой, теряла власть над собой.

«Азраил[10], что ты медлишь? Где же твоя прославленная жестокость? Приди, возьми мою жизнь, освободи мою душу. Я больше не в состоянии терпеть эти адские пытки…» — молилась она.

Но небо молчало.

МУКИ ЛЮБВИ

В Лагмане заговорили о новой женитьбе Азиз-хана. Люди не верили.

— Не может быть? Ведь он же старик!

— Клянусь аллахом!

— На ком же?

— На Амаль — дочери своего садовника Саида!

— И она согласилась?.. Ведь ему уже под семьдесят, а ей…

— Она ровесница его дочери Гюльшан.

— Ох, уж эти богачи!.. Не изведав горя в юности, они сеют его по земле, став взрослыми, а на старости и вовсе с ума сходят.

Так восприняли жители Лагмана известие о женитьбе Азиз-хана. Только мулла Башир — высшее духовное лицо в Лагмане — не считал зазорным, что хан обзаводится четвертой женой. Ведь по шариату он может иметь семь жен! Мулла Башир считал даже, что, женясь на дочери садовника, да к тому же еще и слепой, хан поступает как истинный мусульманин.

— Наш хан-саиб совершает богоугодное дело! — проповедовал он в мечети, стараясь смягчить впечатление и пересуды. — Это с его стороны не прихоть, а проявление милосердия к несчастной девушке. И хан обязан исполнить волю аллаха! Обязан!..

Большинство жителей Лагмана мало верили тому, что решение Азиз-хана — воля аллаха. Хан — хитрая лисица и не зря остановил свой выбор на Амаль. Дочь садовника — красивая и скромная, а ее слепота хану на пользу: не будет испытывать к нему отвращения. Лучшей невесты ему не найти даже при всем его богатстве. Прошли уже времена, когда дети принадлежали родителям и покорно выполняли их волю. Ни одна девушка из богатого дома теперь не согласится выйти замуж за дряхлого старика. Азиз-хан понимал, что даже и ему трудно сейчас купить человеческую душу, молодую жену, способную родить ему сына. А ему очень хотелось иметь сына, такого же красивого и сильного, как юный кочевник Надир.

Весть о женитьбе Азиз-хана не вызвала особенного переполоха в гареме. И самая старшая его жена, которой было уже за пятьдесят, и самая младшая, подарившая ему Гюльшан, были рады, что он выбрал дочь Саида. Ее все знали с самого детства, любили и сочувствовали. Они даже обрадовались этой затее хана: авось после женитьбы смягчится в характере, успокоится и хоть немного будет считаться с ними, как с людьми.

Отец Гюльшан не блистал здоровьем. У него часто бывали тяжелые сердечные приступы, и врачи рекомендовали поехать полечиться в Швейцарию. Привязанность к своему дому и саду приковали его к Лагману. Он хотел встретить смерть на родине, чтобы быть похороненным в своем саду, у своих любимых черных роз. Его преклонные годы омрачало лишь одно — отсутствие наследника. Бесплодность его жен была несчастьем всей его жизни.

— Три жены, — жаловался он мулле Баширу, — и все никудышные. Мать Гюльшан и та, кроме этой взбалмошной девчонки, ничем не обрадовала мою душу. Почему она не родила мальчика?!

Мулла Башир сочувственно ему поддакивал:

— Бесплодная жена что пустоцвет!.. Такие цветы не следует держать в цветнике, их надо с корнем вырывать и выбрасывать из сада.

Честолюбивого хана такой совет не устраивал. Зачем выбрасывать: пусть живут и ухаживают за ним, как рабыни. Гюльшан, видя такое отношение отца к своей матери и другим женам, часто заступалась за них, угрожала убежать из дому. А теперь решение отца жениться на Амаль приняла с затаенным восторгом. Она считала, что это сама судьба очищает ей путь от соперницы. Да и для Амаль брак с ханом будет великим счастьем. Если она с помощью аллаха подарит отцу сына, он с головы до ног осыплет ее золотом, украсит грудь дорогими камнями и жемчугом.

А Саиду даже завидовали. Шутка ли сказать — сам Азиз-хан будет у него зятем!.. Теперь босые, обветренные, растрескавшиеся ноги садовника украсят пешаварские сандалии с орнаментом, вышитым шелком и позолоченными нитками. Он бросит свой старый халат из белой бязи, наденет шелковый, и ему уже не надо будет думать о завтрашнем дне и куске хлеба.

Азиз-хан не торопил Саида с ответом. Пусть подумает вместе с Амаль.

Он был уверен в положительном ответе, и ему уже мерещился крошечный мальчуган с искрящимися, как черные бусы, глазенками. Он сидит на его коленях, лепечет и крошечными пальцами играет его бородой.

В Лагмане тоже никто не допускал мысли, что на столь лестное предложение Амаль ответит отказом. Многие даже опасались, как бы от такого неожиданного дара судьбы дочь садовника не сошла с ума.

И вдруг, ко всеобщему удивлению, «беспомощный цыпленок», как звал Амаль Азиз-хан, в ответ на щедрость судьбы и милость аллаха объявил войну!..

Вот как это произошло.

Старшая жена хана принесла Амаль первые подарки жениха. Амаль взяла с подноса шелковую чадру и дорогое белое платье, потрогала их, улыбнулась и, вернув, ответила:

— Я скорей надену марлевый саван покойника, чем эти ханские шелка. Только из гроба он может поднять меня и отнести в свою спальню. Живой я ему не дамся… Никогда, никогда я не буду его женой!

В ответ на уговоры отца, что она затаптывает свое счастье и лучшего мужа ей не найти, Амаль отказалась от пищи. Три дня она ничего не брала в рот, лежала в лачуге, никого не принимала.

Биби, вся в слезах, часами не отходила от девушки, уговаривала ее выпить хоть несколько глотков сладкого чая, не мучить себя. Биби знала крутой нрав Азиз-хана, никто в Лагмане не посмеет перечить ему. В гневе хан выгонит Саида и Амаль из дома, а заодно и ее с Надиром. Уж лучше бы ее сын молчал о своей любви к Амаль, прятал бы ее поглубже в груди, пока не остынет сумасбродное желание хана…

Шли дни. Азиз-хан надеялся, что аллах пошлет, наконец, разум его избраннице. Все в Лагмане с нетерпением ждали, чем кончится борьба всесильного хана и маленькой слепой рабыни. Неужели хан отступится от своих намерений? Тихий, всегда спокойный Лагман был встревожен и взбудоражен.

Надир не находил себе места. Он был счастлив, что Амаль отказала Азиз-хану, но он не знал, как поступит Саид. Садовник не насиловал волю дочери, но вместе с тем настоятельно уговаривал ее не отказываться от выгодного брака. Ему было и лестно и приятно, что у Амаль будет своя прислуга, которая убережет ее от всяких напастей.

И Надир каждую ночь шагал по саду из одной аллеи в другую, в тревоге и волнениях встречал рассвет наступающего дня. Чем больше проходило времени, тем настойчивее одолевало его желание поговорить с Саидом. Кто знает, может быть, он благословит их брак?

Однажды, когда бесшумно и незаметно подкралась ночь, потемнело небо и начали выступать сначала робко, потом все смелее яркие звезды, Надир в тревоге бродил по саду. Вокруг не было слышно ни единого шороха. Даже ветер гулял где-то далеко. Вдруг тонкий слух Надира уловил грустную мелодию, едва-едва доносившуюся откуда-то из тьмы. Он ринулся на поиски, но в саду никого не было. Или ему так только показалось? Прошли уже целые часы, а музыка продолжала неотступно преследовать его. Ему уже начинало мерещиться, что это природа завела вокруг него хоровод: поет густая зелень листвы, поют розы и далекие звезды, поет вся земля.

Еще долго бродил он, пока не убедился, что поет он сам, поет его душа, наполненная любовью к Амаль. Такая музыка есть в каждом человеке — и горе тому, кто не слышит ее! Значит, так тому и быть, он должен рассказать Саиду!

Ночь прошла в мучительных ожиданиях рассвета. И как только в мечети подошел к концу утренний намаз и лучи восходящего солнца, спустившись с вершин деревьев, обласкали его смуглое лицо, он, подняв глаза к небу, промолвил:

— О Амаль, на тебя вся моя надежда… Помоги!

Не найдя Саида в саду, у черных роз, Надир пришел во двор к его жилищу.

— Что случилось, сын мой? — забеспокоился тот, заметив его возбужденное состояние.

Надир молча в нерешительности смотрел на человека, с которым он так хотел поговорить.

— Уж не обидел ли кто тебя?

— Нет, никто…

— Может быть, с матерью плохо? Где она?

— Не знаю…

— Говори же скорее, в чем дело!

— Я люблю вашу дочь и прошу ее руки… — едва слышно сказал, наконец, он, не спуская глаз с отца Амаль.

Саид опешил. Потом рассмеялся так громко, что проснулась Амаль. Уж очень забавно было слышать от Надира такое предложение. Смех садовника еще больше взволновал Надира.

— Не смейтесь, отец!.. Я не шучу! — строго, с достоинством продолжал Надир. — У меня нет ни золота, ни дома, ни земли. Но в груди я совью гнездо для Амаль, я снесу горы, создам дом и куплю землю. У нас с Амаль будет все… Все!..

Услышав эти слова, девушка затрепетала. Но ни единым шорохом не выдала себя.

Распотешенный Саид хотел было уйти в лачугу. Надир крепко схватил его за кисть руки и закричал как безумный:

— Будьте мне отцом, возьмите меня в сыновья!.. Верьте мне! Наши души с нею зацветут, как розы в вашем саду. Я отдам ей свои глаза, свою жизнь!.. Отдам всего себя!

Ветер далеко разносил его голос. Со двора начали собираться батраки, прибежала Гюльшан.

Словно огненными брызгами обжигали его слова душу дочери хана. Ревность безжалостно сдавила ее сердце. «Так вот кто его Лейли! — шептали ее губы. Ночь, когда она унижалась и плакала перед Надиром, вымаливая его любовь, всплыла в ее сознании. — О аллах, какой волшебной силой одарил ты дочь садовника?… Почему эта слепая нравится всем — от старого до молодого? Чем эта хитрая лиса опутала сердце Надира? Амаль, нищая Амаль оказалась счастливей меня, дочери хана!»

— Я люблю ее, люблю, как любил Меджнун свою Лейли!.. — продолжал между тем Надир, обнимая ноги садовника.

Вконец озадаченный Саид только беспомощно оглядывался и разводил руками.

— Сын мой, стыдись людей, не позорь мою седую голову, — пробовал он урезонить его, делая попытки высвободить свои ноги из его скрещенных рук.

Это еще больше распаляло Надира:

— Ведь пророк тоже любил? Хозрати Фатима была его любимой женой, вы же это знаете! Вы сами тоже любили мать Амаль, не так ли? Самой судьбой суждено каждому иметь свою возлюбленную, каждый выбирает себе по душе… И только увидев Амаль, я понял, что значит радость и муки любви… Я ее Меджнун, она моя Лейли! Моя Лейли…

Безумный лепет Надира разжигал костер ненависти Гюльшан, когти ревности разрывали ее сердце. Она не могла больше слушать его бесстыдные признания и в полном смятении побежала прочь.

Саид глядел на батраков, словно призывая их на помощь. Но никто не спешил к нему. Сочувственно, с сердечной болью все слушали любовную исповедь кочевника.

— Нет, сын мой, ты не найдешь с ней счастье. Жизнь для вас будет пыткой, — начал Саид, — послушай голос разума, данного нам аллахом. Ну зачем тебе слепая жена? Чтобы весь век мучиться с ней? Посмотри на себя, ты красивый бахадур[11]! А она? Беспомощное существо. Я верю, что аллах пошлет тебе девушку достойную. Отпусти меня… Пожалей мои годы…

Наконец на шум прибежала Биби. Чадра ее висела на плечах, голова обнажена, но она ничего не замечала. Расталкивая людей, она с протянутыми руками бросилась к Надиру.

— Сын мой, родной мой!.. Что с тобой? Аллах, помоги… — Вся дрожа от волнения, она обняла Надира. — Мой безумец, пойдем, пойдем со мной, пожалей свою мать… Пожалей нас всех, пойдем… — С трудом оторвав сына от Саида, она потащила его в глубь сада.

— Мама, мама… Ты же знаешь, как я люблю Амаль, ты же обещала, мама, — доносился его голос. — Где же ваша милость, ваше сердце, ваша душа?

И потом вдруг на весь сад, по всему Лагману разнеслась его песня:

О как отрадна, сладка любовь!

За нее я на муки готов.

Ярче солнца, светлее луны

Улыбка моей Лейли!..

Амаль упала на подушку и неудержимо зарыдала.

Казалось бы, что особенного в том, что два юных сердца полюбили друг друга? Женитьба молодых людей была бы естественной, как призыв самой жизни, как восход солнца, как пышное цветение весны.

Однако весть о любви Надира наделала не меньше шума, чем слух о женитьбе Азиз-хана. Вспыхнули и разгорелись страсти, вспенились мечты, заклокотали споры. Романтика любви юного кочевника затронула многие сердца.

Лагман раскололся на два враждующих стана. Один — во главе которого стал местный учитель Наджиб-саиб — за любовь Надира, за счастье Амаль. Другой — с муллой Баширом в качестве предводителя — на стороне Азиз-хана и его прислужников.

Среди этого стана оказался и Саид. Нет, нет, дочь его может быть счастлива только с богатым ханом. Даже мнение уважаемого Наджиб-саиба не поколебало его. «Попробуй дать совет невежде, и он сочтет тебя врагом», — говорит арабская пословица. Так случилось и с Саидом. Хотя он и не был невеждой, каждого, кто сочувствовал Надиру и желал его брака с Амаль, он презирал, считал за недруга. У него были свои взгляды на счастье дочери: с голым как сокол кочевником его Амаль будет несчастлива.

Наджиб-саиб решил сам поговорить с Саидом и для этого пришел к нему прямо в сад.

Араб — гостеприимный хозяин. Он никогда не откажет в куске хлеба, в чашке кофе человеку, который с добрым сердцем переступает порог его дома. Он примет и угостит даже неприятного ему человека. И Саид с раскрытым сердцем принял учителя Наджиб-саиба.

Угощая гостя крепким черным чаем, который приготовила Амаль, Саид терпеливо слушал его.

— Да такой парень добудет себе хлеб из камня! — горячо убеждал его учитель. — Амаль и Надир будут самыми счастливыми людьми во всем Лагмане Да ты и сам, наверное, не меньше убежден в правоте моих слов. Такую любовь, как у Надира, с ее чистотой и искренностью, трудно найти.

— Любовь!.. — иронически протянул садовник.

— Да, любовь!

Шумно вздохнув, Саид уставился на учителя.

— Не смотрите на меня так сердито, — улыбнулся Наджиб. — Белый мрамор тоже покрывается слоем грязи. Но стоит только приложить к нему руки, и он снова заблестит как зеркало.

— Жизнь — не камень! — буркнул в ответ Саид.

— Согласен. Но если человек охвачен таким искренним чувством, если Амаль также искренно любит его, то ты можешь считать себя самым счастливым отцом. Пойми, Саид, счастье не покупается золотом, оно дар судьбы… А потом, скажу я тебе, слепота ее не препятствие, современная медицина делает чудеса! Врачи делают то, в чем бессилен сам «он», — кивком головы учитель показал на небо.

— Лахавле! — вытаращил на учителя глаза Саид. — Послушайте только, что он говорит? Для него рука табиба сильней мощи аллаха! Тауба, тауба! Каюсь, каюсь, аллах мой! — в ужасе прошептал он и отвернулся.

Наджиб-саиб понял, что его правдивые слова пришлись не по душе рабу аллаха. Но не хотел отступать.

Амаль, притаившись у порога своей комнаты, напряженно прислушивалась к их разговору. Сумеет ли учитель убедить отца и вырвать у него дорогое для нее слово? Да или нет? Да или нет?

— Я говорю, — спокойно продолжал гость, — что сейчас многим незрячим возвращают зрение. Я сам читал в газетах, как во время войны русские врачи возвращали зрение бойцам, ослепшим в боях. Об этих чудесах весь мир сейчас говорит. К ним едут теперь учиться. Почему бы и тебе не обратиться к врачам? Может, они и помогут Амаль?

Заметив в глазах Саида недобрые огоньки, Наджиб замолк и укоризненно посмотрел на собеседника.

— Вот ты злишься на меня и говоришь, что в Амаль — твоя жизнь. Так почему бы тебе не поехать в Кабул, в Алиабадскую больницу за советом? Главный врач этой больницы саиб Давуд славится по всему Афганистану. К нему за помощью приезжают даже из Герата, из Мазари-Шарифа!

Саид не мог больше выслушивать безбожные речи гостя.

— Брат мой, вы хотите, чтобы я вмешивался в дела аллаха?! — В знак покаяния за грешные слова учителя он, отвернувшись, плюнул трижды через левое плечо и, подняв глаза к небу, виновато произнес: — О рабби! Ты слышишь и видишь все… Я не осмеливаюсь сомневаться в твоей мудрости…

И он принялся торопливо глотать чай.

— Саид, ты живешь по шариату, не так ли? — после долгой паузы спросил Наджиб.

— Истинно так, саиб.

— Так скажи мне тогда, где, в каком параграфе шариата сказано, что отец может лишить свою дочь замужества с любимым человеком? Почему ты принуждаешь ее выйти за Азиз-хана?

Саид в недоумении поднял глаза.

— Разве над желанием хана не воля аллаха? И разве я принуждаю Амаль к этому браку?! — удивленно воскликнул он. — Дочь у меня разумная и должна понимать, что в ее положении самое лучшее выйти за хана, чем за этого бродячего босяка. Ведь у него же за душой…

— Друг мой, ты ошибаешься, — оборвал его Наджиб на полуслове. — Чувство, которое дала природа всем людям, человеческое, и оно не чуждо твоей дочери. Ведь верно я говорю?

Саид молча расчесывал бороду. Еретик и в самом деле был кое в чем прав!

— Ты когда-нибудь разговаривал с нею, как отец, как самый близкий и родной человек? Наверное, нет! Так вот, исполни свой долг, поговори с нею ласково. Амаль я знаю, таких девушек надо ценить. Ах, если бы!.. — Наджиб спохватился и замолчал. Он хотел сказать: «Если бы не наши нравы, девушки могли бы жить без чадры, свободно учиться, пользоваться духовными благами культуры, посещать кино, библиотеки, и жизнь выглядела бы иначе». Но разве способен понять это Саид? Тяжело вздохнув, учитель тихо произнес: — Если бы ты опомнился, весь Лагман восславил бы твою мудрость.

Саид волновался: «А вдруг учитель прав? Если Амаль действительно любит Надира, тогда я совершаю непростительный грех?!» Он внимательно, потеплевшим взглядом посмотрел на Наджиба. «Лучше с умным ворочать камни и голодать, чем с дураком распивать шербет и есть жареную курицу», — вспомнилось ему изречение народной мудрости.

— Ну, мне пора, — встал, наконец, Наджиб. — Спасибо, что ты выслушал меня. Мне очень хочется, чтобы ты продумал весь наш разговор наедине со своей совестью. Она лучший советник человека!

— Мир вам, саиб!

— Мир и твоему дому. Ты бедный садовник, я простой сельский учитель. Мы должны помогать друг другу, чем можем, иначе жизнь задавит нас…

Проводив учителя почти до дому, Саид возвратился домой. У порога открытой двери он замер от удивления — дочь сидела на коленях, в молитвенной позе, и, воздев руки к небу, говорила:

— О всевышний, прошу тебя, умоляю тебя, на один миг верни мне зрение, чтобы я могла видеть лицо Надира. За этот миг греха и счастья я готова отдать жизнь, превратиться в бесчувственный камень, в осенний листок, в вечно странствующий бесприютный ветер!

Саид тихо вернулся во двор и, громко кашлянув, снова вошел в комнату.

— Доченька!

— Падар! — воскликнула Амаль и, вскочив с пола, протянула к нему руки.

— Что, сердце мое?

— Правда ли, что таким, как я, возвращают зрение?

Весь охваченный нервной дрожью, Саид обнял дочь, прижал ее к себе.

— Отец, что с вами, вам плохо?

— Нет, доченька, я просто устал от тяжести жизни, очень устал.

«Бедный отец, — подумала Амаль, — как тебе, родной, не устать! Ни отдыха, ни душевного покоя за всю полувековую жизнь. А тут еще мое горе пало несчастьем на твою голову».

— Ведь сегодня пятница, отец, все должны отдыхать, почему же ты работаешь?

— Дочь моя, хан недоволен моей работой. Он упрекнул меня, что сад запущен и я стал невнимательным к работе…

— Теперь он будет придираться к тебе, это обычай господ. Достаточно не подчиниться им в чем-то, и они стараются уничтожить тебя…

— Да, ты, пожалуй, права… О боже, сколько в них зла и до чего безмерна их жадность!

— Ну вот, а ты хочешь, чтобы я сама, по своей воле бросилась в этот костер… — с упреком в голосе заметила Амаль.

— Нет, свет моих очей, я так не хочу. Я думаю только, что у хана тебе легче будет жить. Мне хочется верить, что его предложение идет от аллаха. Иначе почему же он выбрал тебя, а не другую? Разве мало на свете здоровых и красивых девушек?

— Отец! — воскликнула Амаль. — Умоляю тебя, я и слышать не хочу больше о нем…

— Пойми, дочка, лучшей доли тебе не найти. Вчера Гюльшан приходила ко мне в сад и умоляла уговорить тебя.

— О, как устроен этот мир! — стоном вырвалось из груди Амаль. — Каждый, думая о себе, готов утопить другого.

— Не говори глупостей, Гюльшан — хорошая девушка. «Если Амаль будет моей матерью, я сделаю все для ее счастья!» — сказала она.

— Ха-ха!.. — разразилась саркастическим смехом Амаль. — Нет, этого никогда не будет… Никогда!..

— А за Надира готова выйти хоть сейчас?..

Круто поставленный вопрос отца смутил и озадачил Амаль. Она не знала, спрашивает ли он от доброго сердца или только из злости.

— А что вы сами думаете о Надире? — решила она атаковать отца. — Может ли быть такая любовь, как у него? Верите ли вы ему?

Саид сжал губы и в раздумье покачал головой.

— Гм… Верю ли я ему? Может ли быть такая любовь, как у Надира? — повторил он вопрос дочери и после долгой паузы признался: — Сказать по правде, твою мать я любил не меньше, чем любит тебя Надир. И я знаю, что такое любовь! Такая любовь дается самим аллахом, она чиста как ключевая вода и как дух бессмертна. Все это я понимаю, но, если бы… — он запнулся на полуслове.

— Ну, говорите скорей, отец, говорите, что «если бы»? Хотите сказать, если бы Надир был бы ханом и имел бы десяток слуг?

— Нет… нет, не это! — сделал над собой отчаянное усилие Саид. — Если бы ты не лишена была света дня, дочь моя… Я не могу глядеть, как ты будешь бедствовать с детьми на руках. Не думай, что мне нужны от него богатые подарки или выкупы. Мне ничего не надо… И я не собираюсь продавать тебя хану. В душе, которую покупают за золото, землю или отдают за подарки, не бывает человеческого чувства. Она полна холода и смертельной тоски! — Он порывисто обнял дочь за плечи и продолжал, словно про себя: — Да, Наджиб-саиб прав, такую любовь ни за какие драгоценности не приобретешь, она рождается у человека по велению сердца. Но… — спохватившись, что проговорился, он снова взял себя в руки. — Но я не смогу благословить твой брак с этим одержимым. Ты слепа, и ни один врач не в силах изменить того, что предопределено волей аллаха… — Саид тяжело вздохнул и растерянно развел руками.

Единственным утешением для него было только то, что, поговорив с дочерью, он очистил свою душу перед аллахом.

А дочь, подняв к небу свои невидящие глаза, молилась:

— Дай мне возможность увидеть белый свет, свет солнца и луны, зелень садов и краски цветов! Неужели ты так беспомощен и не можешь облегчить мои страдания? Зачем же тогда люди пять раз в день молятся тебе?

Беседа учителя с отцом зажгла в ней веру в силу образованного человека. «Нет, Наджиб-саид должен быть прав. Он все знает, все понимает, он учитель», — думала она.

Амаль было пятнадцать лет, когда она во время сбора урожая тутовых ягод сорвалась с дерева и ударилась головой о землю.

День ото дня она видела все хуже и хуже и, наконец, совсем потеряла зрение. Никто не знал, как помочь бедной девушке. Деревенские знахарки лечили ее травами, молитвами и заклинаниями. Саид то молился у могилы святого Хазрата, то сидел у постели больной дочери и просил у неба милости. Он отрывал от себя последний грош на жертвоприношения, кормил голодных, а сам голодал, смазывал глаза дочери святой глиной. Он купил ее у муллы Башира, вернувшегося из Мекки. Но судьба оставалась жестокой, и никто не смог облегчить участь Амаль.

С тех пор прошло пять лет. Девушка свыклась с мыслью, что, видимо, так угодно всевышнему… Он один определяет судьбу людей. Оставалось только терпеть и смириться с тьмой.

— Может быть, — утешал дочь Саид, — взамен твоим мукам и страданиям в этом мире ты получишь радость и просветление на том свете.

После появления Надира Амаль не желала больше ждать счастья на том свете. Молодое сердце, полное сил, стремилось к солнцу и свету, к свободе и счастью.

ЧЕРНОЗУБАЯ КОЛДУНЬЯ

Кромешная тьма и тишина вокруг. Где-то раздается плач шакалов. Ветер изредка залетает в хибарку, поднимает густую пыль с черных, закопченных стен и, понатешившись с горящей лампой, опять через отверстие в крыше улетает в ночной простор. Посреди лачуги на мангале[12] ярко пылает древесный уголь. У огня, на мягком маленьком матрасике, скрестив ноги, сидит старуха с худым лицом и черными блестящими зубами[13]. Она слушает Биби, время от времени отрывает взгляд от огня и задумчиво смотрит на Надира. Губы ее что-то беспрерывно шепчут.

Терпеливо выслушав Биби, колдунья недовольно пробубнила:

— Все вы равны, что бедные, что богатые. Только в беде и находите ко мне тропинку. — И, воздев руки кверху, проговорила: — Аллах, ты милостив ко мне! — повернулась к Биби, заговорила с укором: — Зачем ты привела своего сына насильно? Он не верит в силу моего духа?

Биби страдальчески взглянула на Надира.

— О раба божья, — заторопилась она, — он еще ребенок. С детства вырос без страха перед дивами. Не боится ни ночи, ни могильных камней. Да я и сама не думала, что когда-нибудь постучусь в вашу дверь.

— В том-то и несчастье, что твой парень не знает страха ни перед дивами, ни перед ангелом смерти, — с раздражением заскрипела колдунья и поднесла костлявую с длинными ногтями руку прямо к лицу Надира. — А знаешь ли ты, храбрый заяц, что дочь хана помышляет задушить тебя в своих объятьях? — Биби встрепенулась. Заметив это, колдунья еще больше подбавила страху. — Она щедро вознаградила меня за то, чтобы я приворожила тебя.

По лицу Надира скользнула еле уловимая улыбка.

— Чему улыбаешься? — начала выходить из себя колдунья. — Рад, что приворот не действует? Плакать тебе надо, за твоей спиной тень смерти… — и, чуточку смягчив голос, указала на Биби. — Взгляни на свою мать, разве ты ослеп и не видишь, как она терзается?!

Надир смущенно опустил голову. Он молчал, но в душе у него все кипело. «И зачем это мать привела меня сюда?!» — думал он.

— С твоих губ, о раба божья, сыплются слова истины, — поспешно заговорила Биби. — Откуда ему знать, что Гюльшан не дает мне проходу?.. То обливает слезами мне руки и обещает золотые горы, а то угрожает. Недавно она сказала мне: «Или твой сын будет моим мужем, или падет от ножа моей ненависти!..»

— Да, дочь хана без ума от твоего парня, — подтвердила колдунья. — И она свяжет его цепями моих талисманов, если…

Старуха остановилась и снова начала сверлить Надира своим злым, обжигающим взглядом. Надир готов был броситься к выходу и стремглав унестись прочь от хижины.

Наступила недолгая, но угнетающая пауза. Женщина с черными зубами, взяв стоящий рядом с нею чилим[14], протянула его Биби.

— Мать своего сына, я вижу, ты не куришь, а я без табака, как рыба без воды. Ради аллаха, зажги этот чилим, дай мне жизнь.

Биби с готовностью исполнила ее просьбу. Положив в набитую табаком головку чилима горящий уголек, она протянула его хозяйке. Затянувшись горьким табачным дымом, колдунья продолжала:

— Напрасно ты, юноша, не веришь в силу моего волшебства. Оно может потягаться с самим дьяволом. Отныне дочь хана начнет презирать тебя, — и, повернувшись к Биби, добавила: — А ты, мать, не беспокойся, я заставлю врага отступить, она уйдет с его пути, я спасу его и от ненависти и от любви Гюльшан… — Биби схватила ее темную руку и прижала к своим губам. Та отдернула ее назад. — Глупая женщина, я не святая, и незачем целовать мне руку, лучше как следует отблагодари. А сейчас подай-ка мне вон тот сундучок, — она указала на нишу.

Надир хотел было сделать это за мать, но колдунья зашипела на него:

— Ты… ты сиди смирно!

Она наклонилась к огню, потом подняла глаза на Надира.

— О тебе идет славная молва, мальчик мой… — и снова приникла к огню. — О… что только творится вокруг тебя! Вот Гюльшан — она беснуется… — Брови ее нахмурились, и она продолжала: — Видел бы ты, с каким факелом она бежит за тобой!..

Испуганно глядя в огонь, Биби поставила сундучок возле колдуньи.

— Ну-ка, парень, наклонись ко мне!

Не поднимаясь с места, Надир наклонил голову. Достав из сундука большие ножницы, колдунья трясущимися руками отрезала у него небольшой пучок волос. Потом, что-то нашептывая, подула на них и положила рядом с собой.

— Красивый ты малый, — заговорила она вдруг громко и весело, — жаль, что прошли мои годы и время согнуло меня… А то я сама тебе проходу не дала бы. Или поженила бы на дочери самого султана Кашмира…

— На… — колдунья протянула ножницы Биби. — Остриги ногти с его левой ноги.

Когда ногти были острижены, старуха велела Биби разделить их на две части. Биби покорно исполнила приказание.

Одобрительно кивнув головой, колдунья протянула Биби красный лоскутик, потом щепотку волос Надира, его ногти и небольшой тонкий листок, исписанный крючковатыми арабскими буквами.

— Возьми это, мать своего сына, и зашей вместе…

Вскоре талисман был готов.

— Незаметно спрячь его под порогом комнаты дочери хана, — продолжала колдунья, — и он освободит душу твоего парня от сетей его врага… Дочь хана потеряет свою власть над ним!

Облегченно вздохнув, Биби протянула руку за талисманом.

— Еще не все… — остановила ее колдунья. — Юноша, смотри на огонь…

Надир повернул голову к огню, и в глазах его задрожали отблески. Колдунья опять зашевелила губами, взяла из сундучка маленький мешочек, достала из него щепотку порошка из высохшей травы, смешала с остатком волос Надира и бросила в огонь.

Удушливый запах вместе с запахом паленой шерсти распространился по хижине. Старуха подняла руки кверху, опять что-то быстро-быстро забормотала и принялась дуть на Надира, отгоняя от него злых духов Гюльшан.

— Выйдемте наружу! — Колдунья взяла палку и, опираясь на нее, вышла из хибарки.

На черном небе ярко лучились звезды. Колдунья подняла голову к небу и несколько мгновений блуждала глазами по созвездиям.

— Вот она! — воскликнула колдунья. — Нашла, наконец, звезду счастья твоего сына! — Схватив за руку Биби, она потянула ее к себе. — Видишь вон ту одинокую звездочку? — ткнула она своей сучковатой палкой куда-то между созвездиями Близнецов, Большой Медведицы и Льва.

От волнения Биби не видела ничего, кроме тысяч рассеянных звезд.

— Смотри внимательно, мать своего сына, — строгим тоном приказала старуха. — Гляди на кончик моей палки, вон та одинокая лучистая звезда!

Биби с напряженным вниманием глядела на небо.

— Вижу! Вижу! — обрадовалась Биби. — Вижу одинокую звезду.

— То-то, тебе сорок два года, а мне семьдесят, не сравнить твои глаза с моими. Так вот запомни: чтобы навсегда расколдовать твоего парня от любви и ненависти дочери хана, отыскивай каждую ночь эту звезду и гляди на нее до самого рассвета. Десять ночей подряд смотри на эту звезду! Поняла?

— Да, раба божья, поняла.

— Найди белого петуха с черным пером на хвосте. Сумеешь?

— Постараюсь…

— Не так-то легко найти такого петуха, — посмотрев на Надира, медленно проговорила колдунья. — Пусть сын твой поможет тебе. Когда найдешь, разведи костер, зажарь живым на огне и еще горячим подай сыну, пусть он съест его. Кости зарой на кладбище, да так, чтобы ни одна живая душа этого не видела.

«И зачем только мать позволяет себя так одурачивать?» — думал между тем Надир, морщаясь от досады.

— Вот и все! — закончила колдунья и уже деловым тоном сказала: — За чародейство не торгуются, отнеси твои дары в жилье и положи под матрас, на котором я сидела.

Биби вошла в хибарку, развязала узелок платка, достала свое обручальное золотое кольцо и вместе с пятью афгани поспешно сунула под матрас.

— Мир вам! — попрощалась колдунья. — Можете идти… Смотрите, чтобы никто не видел вас на моей тропинке, блюдите тайну. А когда все уладится, надеюсь — не забудете еще раз отблагодарить меня.

Никем не замеченные Биби с сыном под покровом ночи вернулись в Лагман.

И уже на следующий день Биби, уловив удобную минуту, пробралась в спальню Гюльшан и спрятала талисман под ковром у порога.

— Талисман лежит на месте, — сказала она сыну. — Он непременно поможет нам. А завтра примусь за поиски белого петуха…

Надир обнял мать за плечи и, с нежностью глядя ей в глаза, сказал:

— Мама, лучше бы ты не напоминала мне об этой чернозубой старухе, не обманывала бы себя ее фокусами. Ничему не помогут ни ее талисманы… ни петухи, ни даже звезда моего счастья. Иди-ка лучше спи.

«Может быть, мальчик мой, ты и прав, — думала Биби, вглядываясь в ласковые глаза сына, — но у меня ты один. И я не могу спокойно относиться к твоей судьбе!»

— И все же, сынок, — ответила она, — ты должен смириться, вести себя разумно и унять свой пыл… Дочь хана, наверно, оставит теперь нас в покое.

— Успокойся, мама, я не буду больше огорчать тебя.

И Надир ушел, как всегда, оберегать черные розы и обширный сад хана. Биби прошла к лачуге Саида и поднялась на крышу, где в теплое время года она спала вместе с Амаль.

— Ой, тетя Биби? Как я вас жду!.. — обрадовалась девушка, заслышав шаги Биби.

— А что случилось?

— Ничего не случилось, просто так, соскучилась.

Амали очень хотелось рассказать, как Гюльшан ходила к чернозубой чародейке. Но, вспомнив о данном священном слове никому об этом не говорить, она решила молчать.

Девушка всегда радовалась приходу Биби. Улегшись рядышком, они только перед сном могли пошептаться обо всем, что их тревожило и волновало. Биби взяла руку Амаль и, не отпуская ее, глядела на небо, ни о чем не спрашивая, ничего не рассказывая.

— Биби?

Ответа не последовало.

— Неужели вы уже заснули? — И опять не услышав ответа, Амаль сочувственно проговорила: — Бедняжка, устала очень…

Мать Надира не спала. Она отыскивала ту самую звезду, которую ей показала колдунья. Но не так-то легко среди бесчисленных небесных светил найти эту одинокую «звезду счастья»!

Занятая созерцанием звездного неба, Биби погрузилась в горестные думы о сыне. Веря и не веря, что спасение Надира находится далеко от земли, Биби боялась сомкнуть глаза. «Отныне дочь хана будет презирать твоего сына, она разлюбит его и уйдет с его дороги», — звучали в ее ушах слова чернозубой старухи. А что, если любовь Гюльшан перейдет в ненависть, и она подобно кровным врагам начнет преследовать его, станет мстить? Если у самой рука дрогнет, так найдет убийц за деньги. Разве богачи знают цену человеческой жизни?»

Горькие думы овладели Биби, и она забыла о звезде и молитве, которую должна шептать, глядя в темное небо.

Амаль, думая, что Биби уснула, осторожно высвободила свою руку из ее руки и тихо отодвинулась.

Амаль думала о Надире. «Неужели колдунья и в самом деле обладает такой силой, что может заставить его жениться на дочери хана? — спрашивала она себя. — Нет, не может этого быть! Ведь Надир не любит ее! Мой отец ходил по святым местам, к магам и чародейкам, и никто, никто не помог моим глазам. Нет! Ни Биби, ни Надир не должны верить талисманам. Не должны!»

Вскоре сон взял свое, и Амаль уснула. Утром, когда отец разбудил ее для утреннего намаза, Биби уже не было. Она топила тонир[15], чтобы повара испекли свежие лепешки на завтрак хану.

Время текло незаметным ручейком. Большие часы в зале Азиз-хана показывали девять утра, когда семья собралась за утренней трапезой. Скрестив ноги, все чинно расселись вокруг огромной шелковой скатерти, растянутой на ковре посредине комнаты. За завтраком всегда стояла тишина. Только хан время от времени задавал какой-нибудь вопрос, и ему отвечали робко, не поднимая головы.

Стоя у порога, молодая служанка принимала все, что приносили с кухни, и ставила на скатерть, а мать Гюльшан передавала еду мужу.

Завтрак подходил к концу, когда Амаль, выполняя свою обязанность, принесла букет роз, собранный отцом.

Все заметили, как встрепенулся Азиз-хан, увидев дочь садовника. Гюльшан лукаво из-под бровей посмотрела на отца и опустила глаза.

— Ханум, прошу! — сказала Амаль, протягивая поднос.

— Амаль, милая, садись-ка с нами! — воскликнул Азиз-хан дрогнувшим голосом. — Ну-ка, Гюль, посади подругу рядом с собой.

Гюльшан проворно вскочила на ноги и, взяв с подноса розы, хотела подвести Амаль к скатерти, но та повернулась и со словами:

— Нет, нет, спасибо, я уже пила чай… — исчезла из комнаты.

— Амаль!.. Амаль!.. — попытался остановить ее хан.

Но Амаль будто ничего не слышала. Хан бросил салфетку, отодвинул стакан с недопитым чаем и поднялся.

Все поняли, почему испортилось настроение их повелителя, но никто не осмелился произнести ни слова. Мать Гюльшан больше всех волновалась; она знала все и не хотела, чтобы хан взял себе Амаль. Чем бы только не пожертвовала она, лишь бы Надир вместе с ней покинул Лагман! Но она ничего не могла сделать и молчала, видя, как Азиз-хан унижался перед Амаль.

«Надо самой поговорить с Надиром, — думала она. — А что, если кто-нибудь увидит меня с ним и слух дойдет до хана? Он обвинит меня в связи с посторонним мужчиной и по закону шариата убьет своими руками!» Не один раз она пыталась уговорить дочь оставить мысль о Надире. Но что слова матери для Гюльшан!

Заметив ее состояние, Гюльшан вышла из дому и долго бродила по саду. Она знала, что мать готова любой ценой женить Надира на Амаль и тем лишить ее надежды стать женой кочевника. Это лишь подбавляло масла в огонь, и Гюльшан усилила свою охоту за Надиром. Почти каждый день она находила его в саду, но он не слушал ее. И теперь, после заклинаний колдуньи, дочь хана еще с большей настойчивостью стремилась к достижению своей заветной цели.

Она нашла его у бассейна. Надир любовался золотыми рыбками и белыми лебедями. Она тихонько подошла и окликнула его:

— Надир!

Юноша оглянулся. Не шевелясь, как приготовившаяся к атаке змея, Гюльшан глядела на него огненным взором. Ему показалось, что она вот-вот бросится на него.

— Надир, прошу тебя…

Он не ответил. Помня предостережения матери, Надир решил и на этот раз уйти, не вступая в разговор.

Гюльшан схватила его за руку. Саид, работавший с дочерью неподалеку, увидев это, пришел в ужас. «О боже, да она совсем сошла с ума!»

— Уйди! — Надир отбросил от себя руку девушки. — Я пожалуюсь хану-саибу…

— А я не боюсь его! — расхохоталась Гюльшан. — Он ненавидит тебя за Амаль и прогонит, как только я скажу ему одно слово!

— Я сам уйду от вас!

— А как же Амаль? — ехидно спросила Гюльшан.

— Молчи! — со злостью бросил Надир и пошел по дорожке.

— Что ты за мужчина, если отказываешься от девичьей любви? — полетело ему вдогонку. — Уж лучше надень чадру да и ходи в ней!

Надир обернулся, задержав шаг. Дочь хана заметила, что он изменился в лице.

— Надир, милый, любимый, — заговорила Гюльшан, пытаясь ослабить его ярость, — отец осчастливит нас, поможет во всем. Он даст большое состояние, землю, людей. Ты станешь ханом, сделаешься богатым купцом. И мать твоя не будет гнуть спину под солнцем от зари до темноты. Взгляни на меня! — она сбросила с головы чадру, открыла ему свое красивое, пламенеющее лицо. В ушах сверкнули дорогие серьги. — За кем ты гонишься? Или не знаешь, что…

— Не надо мне твоего! — оборвал ее Надир. — Не хочу я ни твоей любви, ни твоего богатства. Уйди с моего пути. Я люблю только Амаль!

— Одержимый, ты ничего не понимаешь!

— Пусть будет так!

— Глупый ты парень, дикарь… Что ты нашел в слепой девушке? Если луна с тобой, зачем тебе думать о звездах?

Глядя на свою преследовательницу глазами разъяренного тигра, Надир готов был ударить ее. Он повернулся, она снова удержала его.

Саид, наблюдавший эту сцену, встрепенулся. «О господи, она погубит его!» И, желая хоть чем-нибудь отпугнуть дочь хана, громко воскликнул:

— Лахавле!

Гюльшан будто не слышала и продолжала еще настойчивее:

— Ты будешь только моим!

— Никогда!

— Ах, вот как?! — взбешенно крикнула она и ударила его по щеке.

Надир опешил. Он уже поднял было кулак, чтобы проучить ее, как грозный, испуганный крик садовника остановил его:

— Надир, не смей!

Рука юноши повисла в воздухе. Закрыв лицо руками, Гюльшан бросилась бежать, истерически хохоча и взвизгивая.

— В чем дело, отец? — заволновалась Амаль.

— Ничего, дочь моя, иди-ка домой.

Амаль покорилась. «Почему отец так закричал на него?! — тревожно думала она дорогой. — И как помочь ему? Чем облегчить его горькую долю?»

Отослав дочь, Саид подошел к Надиру.

— Сын мой, как ты напугал меня! За что она ударила тебя?

Надир, взволнованный и смущенный, молчал.

— Больше спокойствия и благоразумия, сын мой, — обняв его за плечи, продолжал Саид, успокаивая его. — Слава аллаху, что ты не ударил ее!.. Остерегайся ее, от нее можно всего ждать. Однажды она так излупила своего жениха Шарифа, что он от позора не мог на улицу показаться. Ты добр к нам, аллах, ты милостив! Ты сжалился над нами! — заключил он, патетически воздев руки к небу.

Надир продолжал молчать. «Вот тебе цена твоего талисмана, мать, — пронеслось у него в голове. — И зачем только она потянула меня к этой старой ведьме?»

— Вот видишь, сынок, — продолжал Саид, успокоившись, — небо видит твои муки и послало тебе Гюльшан взамен Амаль. Может быть, это и к лучшему? Она сделает тебя зятем богатого человека. Караваны его машин развозят товар по всему Афганистану.

— Пусть развозят, мне не надо ни их богатства, ни ее любви. Я хочу только Амаль.

— Наладил как попугай: Амаль да Амаль! — рассердился Саид. — Когда, наконец, ты выбросишь ее из головы?

Надир посмотрел на садовника долгим, глубоким взглядом.

— Скорей я лишусь жизни, чем… — не докончив фразы, он бросился прочь от Саида.

Глядя ему вслед, Саид вспомнил свою молодость. Что там греха таить, ему была приятна преданность юноши его дочери. Ведь он сам так любил свою жену, мать Амаль! «Что мне делать с тобою, Надир? День за днем ты все больше и больше проникаешь в мою душу. Да и как можно тебя не любить, не уважать за такую пылкую любовь! Да и Амаль молчит, что-то скрывает, уж не без ума ли и она от тебя? О аллах, помоги направить на верный путь мою бедную дочь!»

Несчастный отец метался между двух огней. Как найти выход из такого, как ему казалось, безвыходного положения?

ТОМУ, КТО ПРИВЫК К ТРУДУ, ЖИЗНЬ НЕ СТРАШНА

Азиз-хан был поражен гордостью Амаль и в то же время считал себя чуть ли не оскорбленным ею. Впрочем, тут он винил и самого себя, к чему все эти церемонии и любезности? Зачем заниматься пустой тратой времени в столь серьезных делах, как женитьба? Не деньгами, так подарками, не подарками, так угрозами сломить ее волю, сделать своей женой!

Третий месяц уже ведутся переговоры с Саидом. До чего же изменился мир, если дочь нищего садовника вместо благодарности за лестное предложение отвечает дерзкими выходками! Ведь подумать только — отказалась сесть с ним за один стол и выпить чаю! Неужели и в самом деле она без ума от сына Биби? Если Гюльшан говорит правду, то придется отказаться от услуг этого молодца. Хоть парень он трудолюбивый, бесстрашный и честный, а все-таки…

Был конец дня последней четверти апреля, когда Азиз-хан пригласил Саида поужинать с ним. Он решил закончить затянувшийся торг, договориться о калыме и дне свадьбы.

Небо уже улыбалось первыми звездами, и в комнатах ярко горел белый свет газовых ламп, когда Саид вошел в дом хозяина. Не поднимаясь с места, Азиз-хан приветливо принял отца Амаль, предложил ему сесть поближе. Но Саид опустился на ковер возле дверей.

Гостя в этот вечер обслуживала сама Гюльшан. Хан не хотел, чтобы кто-нибудь из посторонних был свидетелем его разговора с Саидом.

Гюльшан вошла на террасу в домашней цветной чадре, поставила крепкий чай перед Саидом и тут же скрылась за портьерой.

— Я тебя уважаю, Саид, и отношусь с почтением, хоть ты и тянешь с нашим родством. Неужели ты не хочешь, чтобы я стал твоим зятем, не хочешь жить так, как живу я сам? Кроме выгоды, клянусь именем пророка, я здесь ничего не вижу для тебя!

— Я же не отказываю вам, хан-саиб, — ответил Саид спокойно.

— Однако я не вижу, чтобы ты помогал делу. Может, помеха этому бродяга Надир?

В сердце Гюльшан что-то больно кольнуло. Затаив дыхание она жадно слушала разговор.

«Аллах послал этому бродяге богатую невесту, вашу дочь, — подумал Саид, но вслух ничего не сказал. — Зачем губить парня? Хан все равно не даст дочери согласия на брак с ним».

— Как ты считаешь, Саид, Амаль любит его? — продолжал допытываться Азиз-хан.

Гюльшан замерла в ожидании ответа. А Саид продолжал молчать. Да и как ответить хану? Сказать «да» — значит огорчить его, сказать «нет» — все равно что обнадежить.

— Ну, что ты молчишь?

— Хан-саиб, пусть аллах ответит за меня, только он владеет ее мыслями и сердцем.

Азиз-хан из-под густых, крашенных хной бровей пристально посмотрел на Саида.

— Эй, там… подайте ужин! — крикнул он.

Гюльшан вошла, чтобы забрать чайную посуду, и, увидев нетронутый Саидом чай, язвительно заметила:

— Что Амаль, что Саид — оба боятся у нас стакан чаю выпить!

— Нет, нет, маленькая ханум, не говорите так… — заволновался Саид и быстро выпил холодный чай.

Подали ужин. Саид собрался уходить, но хан удержал его. Отца поддержала и дочь.

— А говорите, что вы хотите сродниться с нами? — кокетливо и с упреком в голосе проговорила она. — Разве искренно любящий человек откажется от нашего хлеба?

Саиду оставалось только подчиниться. Но разговор не клеился и за ужином. Так они и расстались, ни о чем не договорившись. «Убрать бродягу с пути, — решил Азиз-хан. — И тогда Амаль по собственной воле войдет в мой гарем».

— Если хочешь защитить свою честь, отец, прогони сына Биби! — словно угадав его мысли, сказала Гюльшан. — Он твой враг… Я знаю о нем больше, чем ты. Не оставляй его ни минуты в нашем доме!

Как ей было завидно, что отец беспокоился о таком «ничтожестве», как Амаль! Ах, если бы Надир хоть капельку думал о ней! Но его ответ «Никогда!» в ее ушах, словно колокол каравана: «Никогда! Никогда!.. Никогда!..»

— Ну уж если так, я не дам тебе жизни! Ты не увидишь Амаль, не услышишь ее голоса! Разлучу тебя и с матерью, буду мстить тебе всем огнем своей ненависти! — шептали ее губы.

Утром отец Гюльшан послал за Надиром, а сам сел во дворе и любовался павлинами, которые, распустив хвосты, расхаживали по двору.

Завидев подходившего Надира, он нахмурил брови и опустил голову.

— Вы меня звали, саиб, чем могу служить вам? — спросил Надир, остановившись на почтительном расстоянии.

Азиз-хан молчал. Надир смотрел на него не спуская глаз. За окном, под которым он сидел, шевельнулась тюлевая занавеска, и на миг показалась Гюльшан. Показав Надиру язык, она тут же скрылась за шторой.

— Подай сюда ружье! — хрипло пророкотал, наконец, Азиз-хан.

Надир доверчиво протянул ему винтовку, с которой не расставался по ночам, охраняя сад.

Азиз-хан взял ружье, погладил его рукой и, повернувшись к Надиру, зарычал уже резко и грозно:

— Я презираю тебя, как нечестивого пса, и не хочу, чтобы ты отравлял воздух моего дома! Убирайся отсюда ко всем чертям!

Надир опешил. Как? За что? Вот они, произвол и бессердечие властителей! И все это в благодарность за то, что добросовестно и с чистым сердцем служил хозяину, уберег от позора его собственную дочь! И как он смеет обзывать его нечестивой собакой?! Надир, еле сдерживая гнев, молчал.

— Запомни, — продолжал греметь на весь двор Азиз-хан, — я скажу моим слугам, чтобы они, как только увидят тебя в моем саду, поступили с тобой, как с вором, и, не раздумывая, уничтожили! — И, не слыша ответа, добавил: — Понял, что тебя ждет здесь?

Надир всеми силами сдерживал себя, чтобы не нагрубить человеку, старшему по возрасту.

— Саиб, я уйду от вас, — начал он, наконец, сдерживая волнение. — Свой хлеб я заработаю и за вашими стенами. Тому, кто с детства привык кочевать, ничего не страшно. В вашем доме я не бездельничал, а трудился как вол, изо всех своих сил. Я знаю, почему вы меня гоните. Но я не боюсь ваших угроз и все равно не покину Амаль. Я не отдам ее вам, запомните это!

Тон, которым было это сказано, и горделиво-независимая поза кочевника привели хозяина в неописуемую ярость.

— Вон! Вон отсюда! — завопил он в бешенстве, схватил ружье с намерением убить Надира, как вдруг побледнел, зашатался и свалился на ковер.

Надир повернулся и, не оглядываясь, медленным, спокойным шагом вышел со двора.

Слух, что хан прогнал сына Биби, мигом облетел весь дом. После завтрака Гюльшан спустилась вниз и услышала горячий разговор на кухне. Она задержалась у двери, прислушалась.

— И такого работягу прогнал? — сокрушенно вздыхала старая повариха Хадиджа.

— Да, представь себе, хан чуть не убил его.

— Это вчера Саид перестарался, — вмешалась в разговор третья. — Уж очень ему хочется сосватать хану свою дочь. Бедняжка Амаль!

— Вот уж и неправда! Саид тут ни при чем, он не станет неволить свою дочь. Если Амаль не захочет, хану никогда не видать ее в своей постели…

— До чего же ты наивна, тетя Хадиджа!.. Все это одни только слова. Хан прогнал Надира после разговора с Саидом. Саид пожаловался, что Надир не дает прохода Амаль.

— Нет, нет, тут что-то другое…

— Вам только бы чесать языки, — не выдержала Гюльшан и вышла из-за дверей. — Саид тут ни при чем. Это я убедила отца избавиться от этого бродяги. Пусть поголодает за забором и смягчит свой дикий нрав. Потом, может быть, и возьмем его обратно.

Женщины сразу же прикусили языки.

— Зейнаб, согрей хаммам[16]. Только чтобы вода была не очень горячей.

— Слушаюсь, ханум!

Гюльшан прошла в сад, чтобы на досуге обдумать свои интриги против Надира. «А что, если пойти к Амаль и «обрадовать» ее свежей новостью о Надире? — вдруг пришла ей в голову злорадная мысль. — Интересно, как отнесется дочь садовника к изгнанию своего Меджнуна?»

Амаль работала во дворе, когда дочь хана подошла к ней. Как всегда, притворно ласково обняв ее, Гюльшан поцеловала девушку в щеку, прижала к себе и заворковала:

— Вот так и отец, когда ты станешь его женой, прижмется к тебе, горячо поцелует, — и, уже непритворно рассмеявшись, добавила: — Какая ты счастливая, Амаль, как любит тебя отец, он даже прогнал Надира, и теперь его Лейли может спокойно отпраздновать свадьбу со своим богатым суженым! Наконец-то избавилась от своего непрошеного жениха. Мне, по совести, жалко, что парень так из-за тебя пострадал…

— Из-за меня? — пролепетала потрясенная известием Амаль.

— А из-за кого же? Отец не захотел, чтобы он смотрел на тебя даже издали… — уже со злостью продолжала Гюльшан. — Еще бы! Ты невеста Азиз-хана, а какой-то кочевник объясняется тебе в любви!

— Ханум, — сказала Амаль, дрожа словно от озноба, — передай своему отцу, что я никогда не стану его женой. Так и передай. И пусть он оставит в покое и меня и моего отца…

— Ах вот как! — воскликнула пораженная Гюльшан.

— Да, так! — уже более спокойно ответила Амаль. — Вы сами понимаете, что в моем положении нельзя выходить замуж, — попыталась смягчить она свою резкость.

— Ой, лукавишь! — крикнула Гюльшан.

— Зачем же так говорить, ханум! — стараясь сохранить хладнокровие, возразила Амаль. Она помолчала, а потом тихо спросила: — А Биби, неужели и ее прогнали?

— Нет, мой отец справедлив и милосерден. Он пока не лишил ее работы.

«Еще бы, летом вам нужны рабы», — подумала Амаль.

— Завтра день твоего рождения, не правда ли? — продолжала Гюльшан.

— Скажи — день моего несчастья!

— Не говори так. Ты счастливей меня. В честь этого события хан приказал угостить тебя сладостями. Я просто завидую! Старик готов нас бросить и все свое состояние отдать тебе, — тараторила Гюльшан.

Она была раздосадована, что ни обморока и ни истерики с Амаль не случилось. Чем ужалить эту слепую так, чтобы она запомнила на всю жизнь? Зная, что Амаль в раннем детстве лишилась матери, она решила ударить ее с этой стороны. Гюльшан обняла девушку и, прижавшись к ней, проговорила:

— Ах, Амаль, тебе можно только завидовать! Молодые тебя любят, пожилые, вроде моего отца, без ума от тебя. А Надир?! Твоя мама, если бы была жива, никогда не позволила бы Саиду отказать такому красавцу! Она всем бы пожертвовала ради счастья дочери. А в чем же счастье женщины, как не в любви? Как жаль, что мать так рано покинула тебя, бедняжку!..

Притворный вздох ее был настолько натурален, что в душе Амаль все перевернулось. Не угасавший огонь жгучей тоски по матери вспыхнул в ее груди. Девушка разрыдалась, убежала в лачугу и, упав на циновку, жалобно запричитала:

— Мама!.. Мама!.. Где ты, моя бедная мама, моя любимая мама!..

Гюльшан, злорадно улыбаясь, отправилась в хаммам.

…Очутившись на улице, Надир растерянно стоял перед воротами дома Азиз-хана, не зная, что ему делать, куда идти. Из калитки выбежала Биби. «Бедная мама, вот и новое несчастье свалилось на тебя!» — подумал Надир, бросился к матери и обнял ее.

— Сынок, — почти застонала Биби, — ты здесь!.. Ой, как аллах милостив ко мне!.. Не волнуйся, мальчик мой, не пропадем и без него. Его бесит твердое сердце Амаль!

— И тебя… тебя тоже?

— Нет, нет. Мне и слова не сказали, мои руки пока им очень нужны, но настанет время. Да я и сама уйду от них. Скоро в его доме друг другу горло перегрызут из-за его богатства… — говорила Биби. А сама, не отрывая от сына заплаканных глаз, думала: «Ну куда же ты теперь пойдешь, мой ненаглядный? Что будет с тобой? Под чьим крылышком найдешь ты приют?.. Вот ведь до чего доводит любовь!» И, оборвав свои мысли, снова заговорила: — Пойдешь ночевать в мечеть, сынок. Дом аллаха открыт для всех бесприютных. И, пожалуйста, не показывайся здесь. С ханом плохо. Дивана послали за врачом.

Надир слушал мать, а думал об Амаль: он боялся за нее.

— Об Амаль не волнуйся, — словно угадала его мысли мать. — Она любит тебя. Я женщина, сама любила и понимаю Амаль. Она не Гюльшан и никогда не бросится тебе на шею. Надо потерпеть. Прошу тебя, ни перед кем не унижайся и не робей. Я хочу всегда видеть тебя таким, каким ты есть.

— Мама, эти слова ты запомни и для себя!

— Сын мой, — строго оборвала она его, — разве не ради тебя я вернулась в Лагман, не ради тебя надела это ярмо и делаю все, что мне велят? — Она протянула сыну узелок. — Возьми, здесь лепешки, и уходи подальше от этих ворот. Будем встречаться с тобой вон там, у зеленых холмов, поздно вечером или на рассвете. Подальше от людских глаз — так будет спокойнее.

— Хорошо, хорошо, мама. Только не волнуйся…

— Ну, я побегу! — Она обняла сына и поцеловала его в лоб. — Прошу тебя, Надир, будь умницей…

На пути к мечети, у лавчонки торговца Исмаила, Надир услышал его голос:

— Эй, парень!

Не успел Надир закончить положенное приветствие, как Исмаил попросил его:

— Надир, сынок, ради аллаха, принеси мне кувшин холодной воды. — И, протянув ему глиняный сосуд, добавил: — Не забудь только прополоскать.

— Бачашм![17] — ответил Надир и, взяв кувшин, направился к источнику.

На тропинке, по которой шел Надир, озабоченно воркуя возле своих подруг, гуляли голуби. Из домов доносились песни канареек и крики перепелок. С вершин высоких чинар раздавался клекот аистов. Слушая эти звуки, Надир и сам не прочь дать волю своему голосу. Но он сдержал себя, молча подошел к источнику, умылся, вытер краешком рубашки лицо и, наполнив кувшин, вернулся в лавку.

— О сын мой, пусть аллах даст тебе силы и здоровья! — поблагодарил лавочник и, взяв с прилавка леденец, протянул ему. — Ну-ка, посласти свой рот… Ты заслужил это.

— Спасибо, спасибо, саиб, я ничего не хочу.

Надир хотел продолжить свой путь, однако лавочник не отпустил его.

— Мальчик мой, сделай еще одну милость аллаху: подмети возле лавки. Пусть путь покупателя будет чист — ведь каждому приятно, когда он идет по чистой дорожке. Не так ли?

— Так, саиб, — ответил Надир и спросил: — А где взять веник?

— Веник?.. Вон там, в кладовке. — И, вдруг спохватившись, спросил: — А что это ты разгуливаешь по улице? Ушел от хана, что ли?

Надир кивнул головой.

— Набедокурил? Опозорился?

Надир покраснел и отрицательно покачал головой.

— Нет, ничего плохого я не совершил, — тихо и смущенно сказал он.

— Ну, что же, скрывай! Через час все равно весь Лагман узнает. — И, недоверчиво посмотрев на Надира, добавил: — Раз тебе нечего делать, тогда полей и подмети вокруг лавки. Сделаешь — попою тебя чайком.

Надир обрадовался, что у него с утра есть работа. И вскоре вокруг лавки все было подметено и полито, а кувшины стояли наполненные свежей водой. Это понравилось лавочнику, и его осенила новая мысль.

— Послушай, джигит, я могу выручить тебя, если ты мне поможешь, — участливо заговорил он. — Я найду тебе напарника и буду кормить вас, а вы мне выроете ямы для зерна глубиной в десять-двенадцать аршин. Таких ям мне нужно четыре!

Надир не знал, что ответить. Он никогда не занимался такой работой.

— О чем задумался? Работа нетрудная, ума для нее не требуется. Чем голодать, так лучше работать. А кормить я вас буду сытно, три раза в день.

— Хорошо, я согласен.

— Вот и молодец! — обрадовался хозяин и тут же заставил его ставить самовар. — Будем пировать с тобой: пить индийский чай с домашними сдобными лепешками.

— Бачашм, саиб! — ответил Надир и, ловко подхватив самовар и щепки, прошел за лавку.

Пока Надир возился с самоваром, лавочника начало одолевать сомнение: «Зачем я сразу предложил ему работу? А вдруг он нечист на руку! Его прогнал Азиз-хан, почему же должен доверять ему я? Однако за одни харчи он согласился копать такие ямы, за которые рабочие из Кабула запросили бы в придачу к еде еще две сотни афгани. Как можно упускать такой удобный случай?»

И лавочник решил проверить честность Надира. Скомкав бумажку в два афгани, он забросил ее в щепки для самовара.

— Эй, парень, как там твои дела? — крикнул он немного погодя.

— Самовар уже закипел, саиб!

— Иди сюда, я отсыплю тебе чаю.

Лавочник насыпал в фарфоровый чайник индийского чая и протянул Надиру.

— Заваривать умеешь?

— Да, саиб. Еще покойный отец научил меня.

Вскоре крепкий, ароматный чай стоял возле лавочника, а сам он, улыбаясь, смотрел на Надира и думал: «Сейчас я узнаю, насколько чиста твоя душа».

— Щепки ты все пожег?

— Нет, саиб, немного осталось.

— Надо подобрать остатки.

— Сейчас соберу, саиб.

— Подбирай, мальчик мой. Богатство люди приобретают только бережливостью… И вообще приведи в порядок дрова, они разбросаны. А уж потом будешь пить чай.

— Бачашм, саиб! — сказал Надир, выходя из лавки.

Лавочник принялся за чай, но тревога за свои два афгани испортила ему аппетит. «Кочевники — маловеры, не почитают многих святых. Пожалуй, можно и распрощаться с подброшенными деньгами». Обслуживая покупателей, Исмаил то и дело оглядывался, не идет ли парень с найденными деньгами. Занятый этими неприятными мыслями, он невпопад отвечал на вопросы покупателей.

— Вот вам порошки от головной боли.

— Какие порошки? Я стиральное мыло прошу!

— Хорошо, друг мой, дам тебе и мыло. У меня с самого утра болит голова.

— Это и видно…

Надир принялся подбирать остатки щепок, переложил дрова и увидел скомканную бумажку. Развернув ее, он удивился: «Откуда здесь деньги? Когда брал дрова для самовара, их здесь не было. Два афгани!.. Бедному человеку хватит прожить целый день», — думал он и, наклонившись еще раз, внимательно посмотрел, нет ли в дровах еще денег. Осмотрел кругом так тщательно, как ищут иголку, проверил даже на улице, но нигде ничего, кроме этих двух афгани, не нашел. И вдруг, словно молния, его пронзила догадка. Покраснев от обиды, он бросился в лавку, но, услышав приветственный возглас хозяина, остановился.

— А, доктор-саиб, прошу, прошу!.. Где это вы были так рано? Кого спасали от смерти?

— Иду от Азиз-хана, ему опять плохо.

— Что же это с ним приключилось?

— Постоянная его болезнь, сердечные припадки. Не поделили со своим сторожем дочь садовника. На закате жизни хан с ума сошел. Такого хорошего парня, как Надир, прогнал из-за ревности. Ну, а тот, говорят, не боясь, дал ему сдачи.

Лавочник расхохотался.

— Да, бывает, всякое бывает на свете. — И, налив чашку чая, протянул ее лекарю. — Прошу, только что заваренный!

Лекарь взял чай. Лавочник подвинул поближе к нему мелко накрошенный сахар.

— И надолго хан свалился?

— Недели на две, а может, и больше… Куда ему спешить? Доходы и без него идут. Лежи себе да отдыхай, копи силы для молодой жены.

Лавочник и лекарь рассмеялись.

— Заверните мне, Исмаил-саиб, десять пачек сигарет и бутылку лимонного сиропа, ну и, пожалуй, метров пять вон того красного ситца, что лежит направо от вас.

Лавочник выполнил заказ.

— Записать, саиб, или…

— Нет, нет, рассчитаюсь сейчас.

Лекарь достал из бумажника Красную бумажку в пятьдесят афгани и протянул торговцу.

Новая бумажка зашуршала в руке лавочника. «Вероятно, только что из сейфа хана, — подумал он. — Не заболел бы хан, и опять пришлось бы открывать кредиторскую книгу. Пусть подольше тянутся его недуги». Осторожно, чтобы не измять, он просунул деньги в ящик, где лежали крупные купюры, вернул сдачу и предложил выгодному клиенту еще чашку чаю. Но тот заторопился.

— Нет, нет, в другой раз, дома ждут. — Лекарь открыл пачку сигарет, закурил и простился.

Надир вошел к хозяину.

— Саиб, это ваши деньги. Возьмите, пожалуйста! — сказал он с дрожью обиды в голосе и протянул ему скомканную бумажку.

Лавочник сначала просиял, но потом, заметив, что юноша чем-то взволнован и позеленел до неузнаваемости, сделал вид, будто ничего не знает.

— Что это такое? — с деланным изумлением спросил он.

— Подброшенные вами деньги!

Ответ был настолько неожиданным, что торговец почувствовал себя неловко. Он замешкался, не зная, что делать: взять бумажку или отказаться от собственных денег?

Надир не стал дожидаться ни объяснения, ни чая со сдобными лепешками. Швырнув деньги на прилавок, он направился к выходу.

— Надир, сын мой?! Постой, а как же работа? Давай договоримся…

Сын Биби, не отвечая, скрылся за дверью.

УНЫНИЕ — ЛУЧШИЙ ПОМОЩНИК ВРАГА

Надир ночевал в мечети. Ложиться спать приходилось поздно, когда дом аллаха освобождался от правоверных. Только на четыре-пять часов и находили бездомные приют под этим кровом. Уже вечер. Ночлежники все собрались, а Надира все не было. Они выглядывали за порог, ждали, чтобы поскорей погасить купленную в складчину свечу и уснуть. Рано утром, чуть только начинался рассвет, надо было вставать и уходить — начиналось богослужение.

Наконец, еле-еле волоча ноги, в мечеть ввалился Надир.

— Мир и здоровье, друзья! — весело проговорил он, проходя на свое место.

— Где же ты был так поздно? К матери, что ли, ходил?

— Чего спрашиваешь, разве по голосу не слышишь? К своей Лейли на свидание ходил! — пошутил кто-то.

Надир искоса посмотрел на шутника. И, оставив шутку без ответа, коротко бросил:

— Ждал, пока псы-хозяева покормят меня…

— Гости, что ли, у них были?

— Как всегда. Заставили таскать воду, колоть дрова, обслуживать их.

— Вот собаки! От зари до зари кирпичи делай да еще и прислуживай им за столом!

— Да жди, пока дадут тебе чашку супа и пару лепешек, — поддакнул Надир.

— Сколько же кирпича ты сегодня сделал?

— Восемьсот!

— Вот это здорово! — похвалил Надира пошутивший над ним каменщик. — Да ты и две тысячи сделаешь. Сил у тебя хватит!

— Один черт, что тысяча, что две, — отмахнулся Надир с досадой. — Все равно денег не дают, только кормят.

— А ты потребуй и деньги, — возмутился каменщик. — Они привыкли строить хоромы даром. — И, немного помолчав, добавил: — Слон и тот не выдержит того, что мы терпим…

Дни Надира проходили в тяжелом рабском труде. Отказавшись копать ямы у лавочника Исмаила, он нанялся к землевладельцу Вали-хану делать кирпичи из самана и глины. Вали-хан собирался женить своего сына. Невеста из семьи богатого кабульского чиновника. И чтобы не ударить лицом в грязь, хан строил для молодоженов дом европейского типа. Поэтому каждый, кто искал работу за кусок хлеба, шел к Вали-хану и отдавал ему свою силу. За это он кормил рабочих три раза в день. Вот и Надир нашел свой хлеб у доброго слуги аллаха — плюгавенького человечка с чисто выбритой головой, в широких белых батистовых штанах. Таких, как Надир, у Вали-хана трудилось более двадцати человек.

Три недели Надир таскал глину на очищенную им самим площадку. Он месил глину босыми ногами и, наполнив ею форму, опрокидывал ее на землю, ставил кирпич на просушку и снова бежал за глиной. У него болели лопатки и ныли руки, но он терпеливо продолжал свое дело. Так изо дня в день, с зари до темноты.

Приближался великий праздник афганцев — День независимости. Дорогой ценой достался этот день народу. Немало было пролито крови в борьбе с английскими колонизаторами, которые не хотели покинуть родину Надира. И все-таки они ушли, вот почему афганцы, старые и молодые, бедные и богатые, проводят этот день с торжеством и весельем. Мать Надира, чтобы сыну не было стыдно в этот день перед сверстниками, приготовила ему чистую рубашку, штаны и большой платок, служивший ему и скатертью и полотенцем. В него же он завертывал хлеб и съестные припасы.

Мать и сын встретились, как обычно, на окраине Лагмана, невдалеке от дороги, ведущей в Кабул. Надир ждал ее с нетерпением с самого заката. Его терзала тоска по Амаль. «Что-то мать расскажет о ней… — думал он, глядя на дорогу, откуда должна показаться Биби. — Как у нее со здоровьем? Передала ли она хоть что-нибудь для меня, не смягчилась ли душа ее отца?»

Против обычного Биби пришла очень поздно.

— Ой, как ты долго, мама!

— Прости, сынок, не могла. В доме хана бог знает что творится! Ждут гостей из Кабула, и прислуге житья нет. Встаем чуть свет, а ложимся, когда хозяева уже десятый сон видят. — Мать протянула ему узелок. — Завтра с самого утра переоденешься.

— А эту куда? — показал Надир на рубашку, надетую на нем.

— В платок. А когда будешь ложиться спать, чистую снимешь, а эту опять наденешь. Нельзя же валяться на пыльной циновке мечети в чистой рубашке.

Надир с благодарностью поцеловал мать в щеку и чуть смущенно заторопил ее:

— Ну, как там, рассказывай скорей… Очень ей плохо?

В последние дни Амаль без конца плакала и бредила только одним: она хотела услышать голос Надира, упиться его песнями. «Почему он не приходит? Неужели трусит?» — поминутно спрашивала она.

Зная горячую натуру сына, мать решила промолчать. Как же сказать ему правду, если он только и думает о ней? Биби не знала, с чего начать рассказ, и растерянно смотрела на сына.

— Что случилось, говори? — закричал Надир, заметив ее состояние. — Неужели назначена свадьба?

Биби с печальной улыбкой покачала головой.

— Глупенький ты мой мальчик! Она не встает с постели, какая же свадьба.

— А почему же ты так смотришь на меня? Уж не умирает ли она?

Глаза матери наполнились слезами.

— Скажи, — схватив мать за руки и глядя ей в глаза, жарко заговорил Надир. — Скажи, как нам ее спасти? Надо вырвать ее оттуда. Давай увезем ее далеко-далеко в горы… Чтобы ни хан и ни один дьявол не мог нас найти! — И он стремительно поднялся с земли.

Мать в ужасе обняла его ногу.

— Сынок, не безумствуй… Хан узнал, что Гюльшан любит тебя, и теперь он вдвойне зол. Тебе нельзя у нас показываться. Погубишь и себя и Амаль. Успокойся. Она ни за что не пойдет за хана. Она любит только тебя!

— Любит! — воскликнул Надир, снова садясь на землю.

— Да, да, сынок, любит… Уж сколько раз хан приходил к ней с лекарем. Даже подослал Гюльшан, чтобы уговорить ее перейти к ней в спальню: там, дескать, будет лучше. Но Амаль непреклонна. Так что ты успокойся, мой мальчик… Ты один в ее сердце, в ее мыслях…

— А Саид? Неужели ему не жаль своей дочери? Ведь она же погибнет!

— Ох, сынок!.. — вздохнула Биби. — Что может сделать Саид? Старик совсем потерял голову. Он сам спрашивает у меня совета, как ему быть. «Если бы не ее слепота, — сказал он мне, — я, не задумываясь, благословил бы ее брак с Надиром».

— Может, пойти к Наджиб-саибу, он поможет нам?..

Мать испуганно глядела в горящие черные глаза сына. Успокоив Надира, как умела, и пообещав сделать для Амаль все, что будет в ее силах, Биби, обеспокоенная душой, поднялась.

— Пойду, сынок, уже поздно…

— Посиди еще немного, мама…

— Не могу, да и Амаль не заснет, пока я не приду. Все ждет твоих песен…

— Ах так! — обрадованно вскрикнул Надир. — Тогда идем скорей, я провожу тебя.

«Ах, дети, дети! — с умилением и огорчением глядя на сына, думала мать. — Сколько бы матери ни заботились, как бы ни любили вас, все же избранницы вам дороже».

— Ну что ж, пошли… — тяжело вздохнула она.

Надир проводил мать до ворот.

— Жди меня в четверг на рассвете. — И, загибая на руках пальцы, сосчитала: — Через четыре дня. А сейчас отправляйся спать в мечеть.

— Я буду очень-очень ждать тебя, мама. А Амаль скажи, я теперь каждый день буду петь для нее…

Мать хотела возразить, но промолчала. «Пусть поет, — подумала она. — Пусть облегчит свою душу. Глядишь, и Амаль отойдет от своих горьких мыслей». Она обняла Надира и поцеловала.

Когда Надир пришел в мечеть, там уже все спали. Он тоже лег, но сон не шел к нему. «Любит, любит! — радостно повторял он про себя. — Амаль хочет слышать мой голос, мою флейту. О боже, неужели приближается день моего счастья?! — И вдруг тревога защемила сердце. — Амаль тяжело больна. Азиз-хан собирался переселить ее к Гюльшан. Чем же все это кончится? Нет, нет… Они отравят ее. Гюльшан сживет ее со свету!»

Эти мысли так подействовали на Надира, что он уже не смог больше спокойно лежать. Юноша выбежал из мечети на пустынную, спящую улицу и почти до самого утра бродил по Лагману. Как ни хотелось ему забыться в песне, боязнь разбудить людей замораживала язык. И только под утро, когда вопль муэдзина начал звать правоверных к молитве, он дал, наконец, волю своему желанию.

Весело кружатся звезды на небе.

Ангелы с ними ведут хоровод.

Я же тоскую все дни и все ночи —

Сердце к любимой зовет!..

— Какой бессердечный Саид! — вслушиваясь в песню, толковали между собой жители Лагмана, от всей души сочувствовавшие Надиру.

— Неужели для слепой дочери он найдет лучшего парня?!

— Наверное, соблазняют богатства хана.

— Упрямец! Как он не понимает, что она может умереть от тоски и горя? Сыграли бы скорей свадьбу, да и дело с концом!

Такие разговоры велись на крышах домов, и на открытых террасах, и за высокими заборами садов.

А под утро следующей ночи лагманцы опять услышали голос несчастного певца, рыдания его флейты. На этот раз он не бродил по улицам, а пел, сидя на самой высокой ветке чинары. Он видел оттуда гранатовую рощу сада Азиз-хана, а за ней — лачугу Саида. Опьяненный песней и звуками флейты, он вглядывался в глубину сада и видел там только одно — образ своей Лейли — Амаль.

В то же утро мулла Башир заявил в мечети, что сын Биби окончательно рехнулся. Он пустился в дьявольское состязание с муэдзином, мешая ему призывать правоверных к молитве.

— Разве в такой торжественный час, когда правоверные предстают пред аллахом, человек в здравом уме может залезть на дерево и петь о любви? — говорил Башир.

Сын Биби мало беспокоился о том, что говорил о нем мулла. Тревога и тоска по Амаль сделали его равнодушным «ко всему. Он думал только о свидании с ней и решил тайком проникнуть в сад. Он увидит Амаль и уговорит ее убежать с ним в горы. Что ему теперь угроза хана убить его или тяжкое наказание по шариату? Ведь он знал: Амаль любит его и презирает хана. Надо подговорить Саида и всем вместе уйти в горы, а оттуда в Индию!

Рано утром, пока люди еще спали сладким утренним сном, Надир пробрался в дальнюю часть сада и по-кошачьи вскарабкался на один из тополей, растущих вдоль ограды. Ухватившись за прочный сук, он раскачался и прыгнул на забор, а затем спустился в сад. Надир стремительно пробежал аллею, остановился возле хибарки Саида. Оглянулся и нырнул в кустарник. Там он залег в ожидании удобного случая, чтобы проникнуть в лачугу. Не спуская глаз с дверей, он долго отсчитывал мучительные минуты. Никого! Даже конюх Дивана не вертелся, как обычно, возле своей конюшни.

Надир хотел уже подняться, как на пороге лачуги показался Саид с чайником в руках. Он вышел во двор, развел огонь под очагом, поставил чайник и вернулся в жилище.

«Амаль, наверное, очень плохо!» — встревожился Надир и хотел было броситься вслед за Саидом, но сдержался. Переменив место засады, он подкрался к самому жилью, чтобы можно было слышать все, что там происходило.

— Не плачь, дочь моя, — услышал он голос Саида, — не плачь. Насильно я не отдам тебя. Аллах милостив, ты поправишься. Видишь, о тебе беспокоятся все: и хан, и Наджиб-саиб, и Биби. Может быть, и табиб-саиб что-нибудь придумает для тебя.

— Нет, отец, я уже не встану. Видимо, мне суждено… — И Амаль зарыдала.

В это время над очагом звонко застучала крышка чайника. Саид поспешно вышел из лачуги, заварил чай и не успел вернуться в дом, как показалась Биби. Она подошла к Саиду, и они о чем-то зашептались. Мать, как видно, в чем-то убеждала его, а он в ответ беспомощно разводил руками. Надир напряженно прислушивался, но не мог уловить ни единого слова. От волнения у него перехватило дыхание.

Юноша не мог сказать, как долго просидел он в своей засаде. Он знал только, что таких мучительных и томительных минут ему никогда еще не приходилось переживать. Время казалось вечностью. И как только мать и Саид ушли, он рванулся вперед и замер у порога. Амаль лежала в постели. Ее ясные светлые глаза были направлены прямо на него и как будто говорили: «Я вижу все-все!»

— Отец, ты еще здесь? — заслышав шорох, тихо спросила она.

От волнения Надир не смог ответить. Ему не верилось, что после долгой разлуки он снова видит свою Амаль.

— Отец! — повторила свой зов Амаль.

— Амаль! — тихо отозвался Надир.

Амаль, всегда тихая и подавленная, перешагнув пропасть страха и девичьей сдержанности, встрепенулась от радости: она узнала его голос.

— Надир, милый, хороший… — Она поднялась с постели, широко раскинула похудевшие смуглые руки. — Где ты? Подойди же ко мне!

Надир кинулся к ней.

Амаль обняла его, крепко прижала к себе его вихрастую голову, с трепетом гладила его лицо, трогала за ухо, на котором висела серьга.

— Мой милый, бесстрашный, как долго ждала я тебя!.. — шептали она. — Ты пришел, ты не испугался ханского запрета… И я, я тоже никого не боюсь. Не стыжусь… И сама обнимаю своего Надира… Это грешно, конечно, но мне все равно. Я умираю и хочу уйти с твоей любовью… Я люблю тебя, мой Надир! Люблю за твои муки, за чистую душу, за твое бесстрашие. Песни твои не дают мне покоя, я хочу без конца слушать твой голос… Спасибо тебе, ты исполнил мою просьбу, порадовал своими утренними песнями… — Она притянула голову Надира к себе, и они опьянели от первого, чистого поцелуя.

Амаль взяла руку Надира и не отпускала ее, забыв, что над ними повис острый меч законов шариата. Задыхаясь от полноты счастья, она говорила:

— Спасибо за все и тебе и тете Биби. Моя мама зовет меня к себе, стосковалась… Не женись, Надир, на богатой девушке. Ты никогда не найдешь с ней ни любви, ни счастья… Не верь богатым. У них все ложь, все притворство, обман.

— Нет, нет… Ты не умрешь, ты будешь жить! — горячо заговорил Надир. — Будем жить вместе. Давай убежим отсюда. Я найду для тебя выход из этого склепа. Я спрячу тебя в горах. И никто, никто не найдет нас!

— С тобою, Надир, куда угодно: в горы, пустыни, индийские джунгли… Только с тобой!

— Так жди же меня!.. Жди, крепись, накопляй силы. Я скоро вернусь… — С этими словами он выскочил из лачуги и тем же путем выбрался из сада.

Наджиб-саиб сидел в кругу своей семьи за завтраком, когда раздался резкий, отрывистый стук в дверь.

Жена в испуге взглянула на мужа. Кто бы мог так рано пожаловать? Учитель торопливо направился к двери. Нетерпеливый стук повторился.

— Иду, иду, саиб! — крикнул обеспокоенный хозяин, думая, что за дверью стоит какой-нибудь высокопоставленный представитель власти. Каково же было его удивление, когда он увидел перед собой Надира. У юноши горели глаза, он тяжело дышал, облизывая пересохшие губы.

— Муаллим, саиб… Муаллим, саиб! Амаль умирает, прошу вас, спасите ее! — заговорил он возбужденно.

На взволнованный голос Надира сбежалась вся семья учителя. «О любовь, как грозен твой ураган!» — подумал Наджиб-саиб, вглядываясь в его умоляющие глаза.

— Будет тебе, сынок, пугать добрых людей, — участливо заговорила мать Наджиб-саиба. — Пойдем-ка в дом, там ты расскажешь, что случилось.

Надира усадили за стол, поставили перед ним хлеб, брынзу и чай. Запинаясь от смущения, он сказал, что мать сообщила ему о болезни Амаль. Ему было неловко признаваться о свидании с девушкой.

— Я давно уже говорил Саиду, что наш табиб Гулам советует отправить ее в лазарет, в Кабул, — сказал Наджиб-саиб. — Но Азиз-хан не хочет отпускать ее из Лагмана, а Саид боится поссориться с ним.

Отпив несколько глотков чаю, он продолжал, как бы размышляя вслух:

— А было бы очень кстати вырвать ее из этого дома. В Кабуле проверили бы глаза и, может быть, помогли бы нашей бедняжке. — Наджиб взглянул на Надира. — А это что еще за фокусы? Почему ты пьешь чай без сахара? Боишься разорить нас?

Надир смутился, взял кусочек сахара и вопросительно посмотрел на учителя.

— Что ты хочешь спросить?

— Саиб, что такое лазарет?

— Дом, где лечат больных.

Надир выпрямился.

— Скажите, саиб, там могут возвратить зрение?

— Ну конечно…

Мать учителя косо взглянула на сына и повернулась к Надиру.

— Не слушай его, мальчик мой, — спасение Амаль в руках аллаха!

Наджиб нахмурил брови, но, не желая обидеть мать, промолчал. Потом снова повернулся к Надиру.

— Только врачи могут помочь Амаль, — проговорил он, не глядя на мать. — Скажу тебе от всего сердца: Саиду надо увезти свою дочь из Лагмана. Ей нельзя здесь оставаться, она не вынесет натиска Азиз-хана…

— Увезти, увезти, — гневно сверкнула глазами на сына старуха. — Ты прожужжал этим все уши! Думаешь, для Саида это так просто? Как будто Амаль — яблоко, положил в карман и унес незаметно?!

— Нет, мама, я так не думаю, — спокойно возразил сын и добавил: — А тебе не следует так кричать…

Мать поднялась и покинула комнату. Допив свой чай, Наджиб взял из рук жены чилим и несколько раз затянулся.

— Почему ее надо увезти? — обратился он к Надиру, успокоившись. — Потому что Амаль не выносит Азиз-хана. Почти каждый день приходит он вместе с врачом и уговаривает ее перейти в его дом. Если Амаль будет в больнице, его не пустят в женскую половину. Да Кабул не Лагман, там профессора — люди, знающие свое дело. Есть там и русские врачи. А они уже не одну сотню слепых осчастливили, вернув им зрение.

Надир слушал учителя с сильно бьющимся сердцем. «Наджиб-саиб, конечно, все знает, он учитель! — думал он, и вдруг его неожиданно осенила мысль: — А что, если попробовать отыскать ту добрую женщину-врача, которая была в лагере?»

Луч надежды проник в его душу, и ему захотелось, не теряя времени, начать свои поиски.

— Я пойду, саиб, — сказал он поспешно и, не дожидаясь ответа хозяина, встал.

— Куда ты спешишь? Уж не задумал ли бежать в Кабул, к русским врачам? — улыбнулся Наджиб-саиб. Надир смущенно опустил голову. — Сегодня я навещу Амаль, — продолжал учитель. — А ты приходи вечером к ужину, и я расскажу, как она себя чувствует. Хорошо?

— Хорошо, саиб! — ответил Надир и, прижав руку к сердцу, добавил: — Мир и тысячи лет вам жизни, саиб!

На рассвете Надир посвятил мать в свои замыслы. Получив ее благословение, он взял немного денег на дорогу и с фотографией — подарком Саадат-ханум за пазухой покинул Лагман. Стремительный шаг его был направлен в Кабул — город, где живет сам падишах Афганистана, где чуть ли не на каждом шагу попадаются врачи, которые возвратят Амаль зрение! Тогда уж не подействуют на Саида назидания муллы Башира, что счастье его дочери в руках Азиз-хана и предложение идет от аллаха, отказать хану значит идти против воли всевышнего и обречь себя на вечные муки ада! Нет, у Саида непременно смягчится душа. Ведь Амаль его единственная дочь!

С полной верой в удачу Надир шагал в столицу, которую совсем не знал.

В Кабул, только в Кабул!

Лишь в Кабуле спасение милой найти!

Чтобы ветра быстрее до цели дойти,

Ласточкой буду лететь я в пути, —

звенел его голос.

СЧАСТЬЕ НА СТОРОНЕ СМЕЛЫХ

На просторной террасе, где любил сидеть Азиз-хан, царила прохлада. Огромные виноградные ветви с широкими лапчатыми листьями закрывали ее от лучей солнца, и лишь блики играли на широком персидском ковре, устилавшем пол. Между колоннами стояли изящные увлажнители, выписанные ханом из-за границы. Тонкой струей выбивалась из них вода, обрызгивая цветы и листья. Канарейки в позолоченных клетках, радуя хозяина, рассыпались друг перед другом в восторженных трелях.

Азиз-хан и мулла Башир в непринужденных позах сидели на матрасиках, покрытых зеленым плюшем. Тут же у порога, подогнув под себя ноги и не зная, куда деваться от смущения, расположился Саид.

Молодой слуга подавал господам чай, приносил еду, раздувал уголек в головке кальяна.

Такого чая, которым угощал Саида Азиз-хан, он никогда не пил. По аромату, вкусу и цвету ему не было равного в Лагмане. Чай этот заваривали по букету, придуманному самим ханом. Туда входило несколько сортов чая: цейлонский, индийский, китайский, персидский. Неторопливо глотая густо-янтарный напиток, Азиз-хан время от времени бросал острый взгляд на своего садовника: «Неужели ты не понимаешь, — думал он, — что со мной тебе не тягаться? Ведь сомну я тебя, как коршун цыпленка!»

Азиз-хан показывал мулле орнамент на потолке террасы, восхищался работой гератских умельцев. Саид молчал. Он вслед за хозяином поднимал глаза на потолок, но перед ним все краски смешивались, а круги и квадратики орнаментов сливались в нечто неопределенное. Ему было не до потолка. Амаль больна, слезы не просыхают у нее на лице, а хан и мулла уговаривают его готовиться к свадьбе!

По знаку хозяина слуга поставил перед Саидом новую чашку ароматного, крепкого чая, отошел и, скрестив руки у пояса, встал у порога и замер.

— Чай остынет, Саид, пей, брат мой, и решайся… — проговорил хан ласково.

— Чего ему решать? — вмешался мулла. — За него решил сам аллах! Не так ли, Саид?

— Кажется, так, саиб…

— Не кажется, а совершенно верно. Пусть дочь сопротивляется, она женщина, неразумное существо, с нею надо считаться не больше, чем с маленьким ребенком.

Саид в замешательстве взял чашку с чаем, глотнул и снова поставил на ковер.

— Саиб, подождем еще немного, — сдержанно ответил он, умоляюще глядя на своего повелителя. — Правда, с тех пор, как вы сделали ваше милостивое предложение, прошло немало времени. Но, может быть, с помощью всевышнего она все-таки образумится, оставит мысли о Надире и сама даст вам согласие.

— Не напоминайте мне об этом бродяге! — оборвал его хан. — Я прикажу прогнать его из Лагмана!

— Все в ваших руках, хан-саиб…

— Следует, следует, — поддержал мулла Башир. — Он здесь мутит людей своими песнями.

Саид умолк. Зная его нрав, Азиз-хан смягчился.

— Саид, ты отец и к тому же истинный мусульманин и должен оценить мой хлеб и соль… Я хочу для тебя только добра. Девушек немало на свете, ты сам понимаешь, любая не откажет мне… А я хочу только Амаль! Я привык к ней, к ее чтению корана, смеху и слезам… Пусть поплачет, слезы не будут меня тяготить. Поплачет — и успокоится. Не будь она твоей дочерью, я решил бы дело проще. Но так и быть, из уважения к тебе и своей любви к ней я согласен подождать еще немного. Но помни: если в конце концов будет не по-моему, пеняй тогда на себя… Клянусь аллахом, я вас не пощажу!..

— Что вы, что вы, хан-саиб! Наш Саид не допустит этого. Он разумный человек и понимает, что лучшего от судьбы ему не дождаться, — поспешил заверить мулла Башир.

— Можешь идти! — разрешил Азиз-хан.

Саид, не помня себя, поднялся и молча покинул террасу. Почти бегом спустился он со ступенек. Обида на хана как удав схватила его за горло. Он шел по саду, словно обезумевший, ничего не видя, ни на кого не обращая внимания. Не заметил он и Наджиб-саиба с лекарем Гуламом, которых только что обогнал.

— Мы к вам, дорогой Саид! — окликнул его Гулам.

Саид остановился. От душившей его злобы он не смог, как всегда, учтиво ответить на их приветствие и только сухо кивнул головой.

— Что, уж не хуже ли Амаль? — спросил обеспокоенно учитель.

— Нет, нет. Мне стало тесно в этом саду! — ответил Саид с дрожью в голосе. Учитель и лекарь переглянулись. — Хан-саиб торопит со свадьбой и грозит… Хотя он и согласился отложить свадьбу еще на несколько дней.

— Ага, согласился! — торжествующе воскликнул лекарь.

— А что остается ему делать!.. Хан-саиб не глупый человек и знает, что такой орех не так-то легко разгрызть, — заметил учитель и, посмотрев на Саида, спросил: — Не так ли?

Садовник покраснел. Почему аллах не послал ему сына?! Тогда он не знал бы унижений, которые ему приходится сейчас испытывать! Горячо любя дочь, Саид никогда не пытался проникнуть в ее душевный мир. И даже мысли не допускал, что она может когда-нибудь полюбить. Он и теперь не догадывался, что любовь ярким факелом освещает душу его дочери. Не знал он, что Надир приходил к ней и она благодарит судьбу за эту встречу.

И теперь Амаль ждала его. С утра открыв двери лачуги, она с волнением и тревогой прислушивалась к каждому шороху, ловила малейшие звуки. Неужели не придет, побоится рискнуть? Нет, не может быть!.. Он самый храбрый, самый смелый в Лагмане!

А время шло. Давно уже ушла Биби, ни слова не сказав о Надире. «Почему она сегодня так неразговорчива? Неужели он ничего не сказал ей о нашей встрече? А может, его поймали, избили и отвели в тюрьму? И она это скрывает от меня?» — терзалась Амаль. Как она хотела бы сейчас вернуть время, когда она не думала ни о любви, ни о счастье!

Вдруг со двора донеслись чьи-то шаги. Амаль встрепенулась: «Идет!..» Он, ее Надир! Она поднялась, чтобы встретить его у порога. И как велико было ее огорчение, когда вместо Надира она услышала голос отца. Заплакав от досады, она упала на постель.

Оставив учителя у входа, Саид вошел к Амаль вместе с лекарем.

— Око мое, к нам пожаловал табиб-саиб. Он хочет осмотреть тебя.

Амаль закрыла лицо одеялом.

— Мне уже немного легче… — донесся из-под одеяла ее голос.

— Ты, доченька, не стесняйся, ведь мы уже знакомы, я только послушаю пульс, — проговорил лекарь.

— Нет, нет… Я, саиб, чувствую себя хорошо, я не хочу, чтобы меня осматривали…

Сопротивления Амаль заставили войти Наджиб-саиба.

— Ну зачем ты капризничаешь, Амаль? — строго заговорил он. — Надир был у меня, просил моей помощи. Я обещал ему навестить тебя с Гулам-саибом.

«Значит, он жив, он на свободе! — возликовало в душе у Амаль. — И даже сам попросил их прийти к ней! Ну, конечно же, она согласна!»

— Доктор-саиб, — заговорила она, — уже приходил к нам, но что могут сделать люди, если надо мной стоит Азраил?

— Земля всех ждет… Рано или поздно все мы умрем, но тебе еще рано об этом думать, надо жить! Понимаешь, жить! И твой Надир хочет, чтобы ты поправилась. Саиб, послушайте больную, — обратился Наджиб к лекарю и, обняв Саида за плечи, добавил: — А мы выйдем во двор, не будем мешать им…

— Этот одержимый, я вижу, и вам, саиб, не дает покоя, — заметил садовник, как бы извиняясь за Надира.

— Никакой он не одержимый. Зачем вы повторяете глупые выдумки муллы Башира? — запротестовал учитель. — Болезнь твоей дочери никого так не беспокоит, как Надира. Он больше тебя тревожится за ее жизнь.

Саид вспыхнул и не нашел, что ответить. Учитель тоже погрузился в свои мысли.

— Ну, чем вы утешите нас? — спросил от появившегося во дворе лекаря.

Гулам в раздумье посмотрел на друга, потом перевел взгляд на Саида.

— Я уже говорил вам и сотни раз буду повторять все то же. Жизнь ее подтачивает тоска. И мне ли, лекарю, раскрывать ее душу вам, ее отцу?

Наджиб-саиб понимающе кивнул головой. Саид растерянно моргал глазами.

— Бессердечный вы человек! — с упреком в голосе обратился к нему Наджиб-саиб. — Видимо, никто вас никогда не любил и вы не знали радости человеческих чувств!

Саид закусил от боли губы. Его черные, жгучие глаза яростно блеснули. Он раскрыл рот, жадно глотнул воздух и неожиданно возбужденно заговорил:

— Нет, я не бессердечный!.. И о любви, о человеческих чувствах, саиб, понимаю, пожалуй, не меньше, чем вы, образованные люди! Я не богач и знаю цену чувств, о которых вы говорите! Целовать женщину приятно, гораздо труднее дать ей счастье. Настоящая любовь не тускнеет, словно блеск медного самовара. Нет, она, как луна, блестит во веки веков!..

Наджиб и Гулам со вниманием слушали горячую речь садовника.

— Аллах, — продолжал Саид, сверкая глазами и вскидывая голову, — и небо свидетель тому, что я женился по любви! Прошло уже десять лет… — голос его дрогнул, — я все еще верен ее праху… Так вам ли обвинять меня в бессердечности? Вы говорите о человеческих чувствах… А подумали вы о том, что может дать нищему кочевнику бедная слепая девушка? Как может она быть его женой, стать матерью его детей?.. Брак двух несчастных ничего и не принесет, кроме несчастья! А у хана она не будет знать ни забот, ни горя!

— Ты так думаешь? — сухо спросил Наджиб-саиб.

— Друг мой, ты заблуждаешься, — тихо шепнул Саиду Гулам.

Саид переводил глаза с одного на другого. Оба против него!

Наджиб-саиб не дал ему опомниться.

— О ты, отец Амаль! — заговорил он, понизив голос. — Ответь мне, ради аллаха, честно и не кривя душою, разве ты согласен отдать дочь Азиз-хану?

Саид замялся.

— Ну, если у тебя не хватает мужества сказать «нет», то позволь мне ответить за тебя!.. Ты сам понимаешь, что Амаль ему не пара. Ведь хан на полвека старше… Конечно, — продолжал, подумав, учитель, — хана не смущает ни возраст, ни положение Амаль. У хана ей будет неплохо. Она не будет нуждаться в хлебе. Но ведь она частица твоего сердца. Неужели же тебе, отцу, безразлично душевное состояние дочери? Неужели ты можешь спокойно смотреть, как твоя дочь будет медленно умирать в шелковых нарядах, купленных ей ханом? Да тебя проклянут за это! Скажут, за ханские объедки продал и свою честь и собственную дочь. И будут правы!

Наджиб говорил и не сводил глаз с садовника. Губы старика беззвучно шевелились, словно моля о пощаде. «Пожалейте меня, — будто говорили они. — Я не враг счастья своей дочери, единственной и последней!»

Но Наджиб безжалостно продолжал:

— Ты живешь в этом доме более тридцати лет, и сам видишь, как все в доме грызутся между собою, ждут не дождутся смерти хозяина, чтобы поделить его богатства и жить, как им заблагорассудится. Кому тогда понадобится твоя Амаль? Да Гюльшан из мести за Надира сотрет ее с лица земли…

— Мулла Башир — божественный человек. А он тоже одобряет этот брак, — робко возразил Саид.

— Мулла Башир! Тебе ли не знать его? — Учитель взял Саида за плечо, притянул поближе к себе. — Пойми, что любовь Надира — это клад, которому нет цены. Как горный источник, она свежа и прозрачна. А ты собственной рукой хочешь разбить чашу их чистой любви, и Амаль умрет. Понимаешь ли ты это?

Саиду стало душно. И сердцем и разумом он чувствовал и догадывался, что учитель говорит истину. Юный кочевник — живое олицетворение бескорыстной любви. Но как найти в себе мужество сказать Азиз-хану «нет»?

— Гулам-саиб, клянусь небом и землей, — повернулся Наджиб к лекарю. — Если бы я имел дочь в сто раз красивее Амаль, и тогда, ни на минуту не задумываясь, отдал бы ее Надиру, а не какому-нибудь наследному принцу.

— Да, да, — согласился лекарь. — Таким парням, как сын Биби, нет цены… Они смеются над самой смертью. Да Надир и никому не уступит Амаль. Он добьется своего даже ценою жизни!

Оказавшись невольной слушательницей разговора отца с Наджиб-саибом, Амаль была на седьмом небе от счастья. Ее Надир имеет верных сторонников, а это уже половина победы! Но где же это он сам запропастился? И почему вот уже третий день не слышно его песен? Непонятно и поведение Биби — даже ни словом не обмолвилась о Надире! «Мой заботливый, мой хороший друг! Как я счастлива, что ты поселился в моем сердце, всей душой полюбила тебя! Но где же ты, мой любимый! — мысленно обращалась она к своему возлюбленному. — Аллах, хоть бы скорее пришла Биби! Теперь буду есть все, что она приносит, — пообещала она самой себе. — Надо набираться сил, скорей поправиться. Кто знает — может, придется еще бежать с ним! Надо во что бы то ни стало стать на ноги».

Амаль поднялась и, опираясь руками о стену, попыталась ходить. Но, сделав несколько шагов, остановилась. Послышались чьи-то шаги. «Это он, — забилось в волнении ее сердце. Вокруг опять стало тихо, и никто не появлялся. — О аллах, осчастливь меня еще раз блаженными минутами! Дай ему отвагу, пусть он прибежит сюда. О небо, сделай это для меня, я очень прошу тебя!»

Но беспомощное небо молчало, а Надир не приходил. И она вернулась на свою постель. Медленно-медленно потянулось время. Наконец явился отец, а за ним пришла и Биби.

— Ох, смертельно устала! — сказала она, ставя тарелку с ужином у постели Амаль. — Кушай — это не с ханского стола. Повариха Хадиджа приготовила для тебя кусочек вареного цыпленка в бульоне. Наказала передать тебе: если ты это не съешь, выдадим замуж за Азиз-хана.

Амаль против воли рассмеялась.

— Ну, давайте, где ваш цыпленок? — принялась она шарить руками.

Биби пододвинула ей тарелку.

— Я съем все, но только с одним условием, — сказала Амаль и наклонилась к Биби. — Вы, тетя Биби, завтра же встретитесь с Надиром. Я хочу, чтобы вы поблагодарили его за его заботу обо мне. И передайте ему: пусть продолжает радовать меня своими песнями, его песни — лучшее лекарство для меня.

Биби вздохнула: «Где-то теперь он, мой сынок?» — и громко сказала:

— Амаль, ты должна кушать как можно больше. Одним чаем да сухим хлебом не прогонишь болезнь. Ты очень похудела, тебе надо обязательно набраться сил, поправиться.

— Все, все буду есть, тетя Биби, не волнуйтесь. А Надиру так и скажите: теперь, мол, Амаль ест все, чтобы скорей поправиться. Хорошо?

Саид лежал во дворе и не видел, с каким аппетитом его дочь уничтожала ужин, запивая его сладким шербетом. А Биби, глядя на Амаль, радовалась: «Слава аллаху, теперь все пойдет на поправку! — думала она. — Ах, если бы Надир нашел в Кабуле удачу!»

Биби убрала посуду, вышла во двор и шепнула Саиду:

— Помолись всем богам и благодари Наджиб-саиба и лекаря. Они словно подменили девушку: она очень хорошо поела.

— Дай бог, дай бог!.. — прошептал Саид. — Сердце обливается кровью, как посмотрю на нее. Одни только глаза и остались…

— Ну, спокойной ночи, пойду к ней, да и ты, видно, устал порядком.

— Иди, Биби, иди… Ты ей словно родная мать. — Саид схватил ее руку и крепко прижал к своим губам. — Пусть аллах продлит твою жизнь!

Смущенная Биби отдернула руку и ушла в лачугу.

Амаль обрадовалась, что, наконец, она дождалась Биби, прижалась к ней.

— Завтра утром вы увидите его, тетя Биби? Скажите ему, я жажду услышать его голос…

Вместо ответа Биби тяжело вздохнула. «Ох, голубушка моя, только аллах знает теперь, где мой сын!» — думала она.

— Что же вы молчите?

— Нет, Амаль, завтра я не увижу его. Много работы на кухне.

— Ну, тетя Биби, сделайте это для меня… очень прошу вас. Надира совсем не слышно. Может, что-нибудь случилось с ним?..

— Я хочу спать, Амаль, спи и ты.

Биби не решалась сказать ей, что Надир ушел в Кабул. «Ведь Кабул — это не Латан, — вертелось у нее в голове. — Там много разных людей, и добрых и злых. Сколько горьких слез ниспошлют ему его поиски в этом городе! Он, словно голубь во тьме, будет бродить, не замечая ни солнца, ни света. Бедный мой мальчик, только двадцатая весна миновала тебе, а ты уже испытываешь всю тяжесть забот и горечь нашей доли! О сын мой, чем же помочь тебе в эти тяжкие дни?»

Вдруг она почувствовала на своей шее что-то теплое, влажное.

— Ты плачешь? — встрепенулась Биби.

Амаль вздрагивала от рыданий.

— В чем дело? Что случилось?

— Прошу вас… повидайте завтра Надира.

— Девочка моя, Надир ушел в Кабул…

— В Кабул! — ахнула Амаль.

Биби зажала ей рот.

— Тс-с… услышит отец! Ты не бойся. Он ушел хлопотать за тебя, искать врачей, которые облегчат твою участь. Сам Наджиб-саиб сказал ему, что русские врачи возвращают зрение. И — кто знает — может быть, аллах поможет и тебе. Только смотри — держи это в тайне. Ушел он ночью, чтобы никто не видел его. Об этом знают только аллах, ты да я. У муллы Башира и хана в Кабуле связи, узнают — все дело испортят.

«Умчался, — думала Амаль, глядя невидящими, неосушенными глазами в темное небо. — А я жду и жду! Как сон явился и как сон улетел. Превратил мои дни в тяжелые муки…»

Ночная тишина обнимала все вокруг: только злые комары жужжали назойливо, нудно.

Вдруг Биби протянула руку к щеке Амали.

— Все плачешь? — зашептала она уже осуждающе. — Сейчас же перестань! Слышишь?!

— Что там у вас происходит? — донесся со двора голос Саида.

— Ничего! — ответила Биби и прильнула губами к уху Амаль. — Пусть лучше рыдают они: хан, его дочь Гюльшан и его жены. Нам с тобой незачем лить слезы, мы и так по горло сыты этой жизнью.

— Хорошо, тетя Биби, я не буду. Простите меня… Вы же понимаете, что я…

— Все, все понимаю! — остановила ее Биби. — Но слезами горя не смоешь, надо набираться сил. А ты?..

Амаль долго еще лежала без сна, стараясь не нарушить покой измученной тяжелым трудом Биби. Думы и тревоги о Надире, его хлопотах в Кабуле, возможность счастья исцеления не давали ей спать. Лишь под утро Амаль немного вздремнула, а когда проснулась, стала с нетерпением ждать пробуждения Биби.

Наконец запел муэдзин, и Амаль ее разбудила.

— Как вы думаете, тетя Биби, — прижалась она к ней. — Добьется ли Надир чего-нибудь в Кабуле?

— Почему же нет! Ведь счастье приходит к смелым и настойчивым.

— Я так хочу ему удачи!..

— Если бы удалось отыскать ту женщину, что была в нашем лагере… И есть же на свете такие добрые люди! И ведь не афганка она. Приехала с того берега Аму-Дарьи.

— Русская!.. — обрадовалась Амаль. — Наджиб-саиб говорил, что русские табибы чуть ли не воскрешают мертвых. Если бы это было так!..

— Учитель-саиб кристальной души человек. Такие говорят только правду, — ответила Биби. — А что, если Надиру скажут: «Привози твою Амаль в Кабул, и мы вылечим ее»? Как тогда?

— Ну что же, с ним пойду и в Кабул. Согласна на все! — вспыхнула Амаль и от нахлынувших на нее надежд крепко поцеловала Биби. — Ой, тетя Биби, только бы отсюда выйти живой, а там, на воле, у меня крылья вырастут!

— А для этого нужно есть как следует, — снова взялась за свое Биби. — Раз хан велел тебе подавать и завтрак, и обед, и ужин, зачем отказываешься?

— Просто в горло не идет ханская еда.

— Глупая ты! Твой отец в этом доме трудился всю свою жизнь, а что получил в благодарность? Ты должна есть все, что я буду приносить тебе, иначе голод сожрет тебя. А Гюльшан этого только и надо.

— Ну, нет! — воскликнула Амаль. — Я не хочу теперь умирать! Назло им всем буду жить, жить, жить!..

И В КАБУЛЕ ЕСТЬ ЛЮДИ С ДОБРЫМ СЕРДЦЕМ

Благодарная цель — великая сила, она ведет человека по жизненному пути. Кто имеет перед собой ясные стремления и чистую душу, для того все преграды преодолимы. Человек приобретает в борьбе с невзгодами силу, энергию, находчивость. Такая цель овладела и Надиром. Он хотел сделать счастливой Амаль, бедную, несчастную дочь садовника, которую любил всем сердцем, и надеялся до конца жизни быть ее другом, товарищем, мужем. Без этой мечты Надир был бы подобен осеннему листу, гонимому ветром.

Надир торопился в город, на который возлагал все свои надежды. Он шел легким шагом, не чувствуя ни усталости, ни тяжести пути. Мимо него мчались шустрые машины, проезжали резвые всадники, медленно плелись длинноухие ослики с корзинами фруктов и зелени. Поглощенный своими мыслями, Надир ничего не видел. Привыкший с детства к далеким переходам, он на третий день утром пришел в Кабул.

Столица Афганистана, живой ровесник Вавилона, встретила сына Биби в праздничном убранстве. С окон и балконов спускались ковры, пестрые, красивые сюзанэ, через улицы протянуты алые, зеленые полотнища с надписями в честь Дня независимости. Весело играли разноцветные ленты, то тут, то там качались блестящие шары, гирлянды красочных китайских фонариков, трехцветные флажки.

Очутившись на многолюдной улице с новыми двух- и трехэтажными домами, он в маленькой лавке-пекарне купил горячую, только что испеченную лепешку и в первой попавшейся чайхане выпил чайник чая с сахаром. Немного отдохнув, Надир принялся за поиски.

Вокруг него закружились пестрые древние базары, открытые лавчонки, красочные мануфактурные ряды, бесчисленные галантерейные лотки с большими гуттаперчевыми куклами. Мимо мчались тысячи велосипедистов — безбородых юношей и белобородых стариков — в чалмах, и в каракулевых шапках, и в европейских костюмах. То и дело Надир слышал предупредительные возгласы:

— Пушт!.. Пушт!.. Берегись!..

Водители — гаади — одноконных экипажей, с конями, разукрашенными помпонами и амулетами от дурного глаза, теснимые блестящими «шевроле», «Москвичами» и «фиатами», тоже без конца надрывали свои голоса: «Пушт!.. Пушт!..» И юноша в испуге шарахался от них то в одну, то в другую сторону.

— Братец, не знаешь ли, где живут русские доктора? — поминутно останавливал он прохожих своим наивным вопросом.

И все, к кому бы он ни обращался, с недоумением пожимали плечами и проходили дальше. Некоторым казалось забавным, что молодой кочевник почему-то ищет русских врачей. Уж не рехнулся ли парень?

И только один человек молча показал на красивые дома на левом берегу реки. Надир поспешно прошел через Базарный мост и поднялся в первую попавшуюся квартиру. На его стук вышел высокий белобрысый мужчина с гладко выбритым лицом, в пенсне и, увидев перед собой афганца, яростно захлопнул дверь.

Надир не представлял, что ему будет так трудно отыскать в Кабуле русских врачей. День подходил к концу, а все его настойчивые поиски оставались безуспешными. Временами на него начинало нападать отчаяние, и ему казалось, что смерть уже веселится у постели его возлюбленной. Тогда он доставал из кармана фотокарточку, смотрел на надпись, которую не мог прочесть, и думал: «Неужели я не найду тебя в Кабуле? Неужели твои русские друзья не помогут мне?» — и с новой верой в удачу повторял: «Нет, я непременно найду тебя!»

Вот уже наступили сумерки, опустели улицы, закрылись магазины и лавки. Надир, усталый, с истерзанной душой, вынужден был позаботиться о ночлеге. Но где же найдешь место лучше, чем в доме аллаха? В мечети он и нашел себе приют на ночь.

Утром, как только запел муэдзин, призывая правоверных на молитву, сторож выгнал ночлежников на улицу, и Надир возобновил свои поиски.

В полдень, когда муэдзин снова призвал рабов аллаха отдать свой долг всевышнему, наступил обеденный перерыв. В один миг опустели школы и правительственные учреждения, забурлила жизнь на улицах, переполненных чиновниками, продавцами, ребятишками, женщинами в черных, темно-зеленых и в серых чадрах. И Надир слился с этой шумной, пестрой толпой кабульских улиц.

Любопытные иностранные туристы не могли не заметить живописный облик юного кочевника. Копна кудрявых волос, большая серьга из слоновой кости, живые, полные огня глаза, гордая, красивая осанка задерживали их внимание. А светловолосые дамы из богатых европейских особняков задерживали на нем свой взгляд и щелкали фотоаппаратами.

С живым интересом рассматривал их и Надир, но как только выяснял, что они не русские, торопился дальше.

У одной букинистической лавки ему, наконец, посчастливилось. Книготорговец, услышав его разговор с иностранцами, посоветовал обратиться в советское посольство.

— Там, в сафарат-хане[18], тебе, парень, помогут обязательно. У них есть там врачи, — сказал он Надиру.

— Вы думаете, саиб, для меня так просто найти сафарат-хане? Ведь Кабул — это необъятный мир!

— А для чего аллах дал тебе язык? — спросил книготорговец. — Советское посольство — это не то что моя лавка, его знает весь Кабул!

— Может быть, вы разрешите вашему слуге проводить меня? Я ему заплачу…

Лавочник поднял на Надира удивленные глаза.

— Юноша, я вижу, ты наивен как младенец. Разве моя лавка бюро проводников? Вот пройдешь этот базар, выйдешь на набережную, там спросишь, и тебе покажут.

Не теряя времени, Надир бросился на набережную. Увидев впереди себя мальчика с ранцем за спиной, он затрепетал от радости: школьники — всезнающие люди, мальчик поможет!

— О бача[19]! — окликнул он его.

Школьник задержал шаг.

— Не покажешь ли ты мне сафарат-хане руси?

Мальчишка поднял на него глаза и, осмотрев с головы до ног, спросил:

— А зачем тебе?

— У меня дело есть.

«Какое дело может быть у кочевника в иностранном посольстве?» — усмехнулся паренек и, ни слова не говоря, двинулся дальше.

— О аллах, что за люди живут здесь в Кабуле! Даже этот мальчуган не хочет со мной разговаривать!

Оглянувшись по сторонам, Надир заметил молодого человека в сером европейском костюме, с портфелем в руках. Он взволнованно поспешил к нему, а тот ускорил шаг. Надир в отчаянии бросился за ним.

— О барадер[20]…

Молодой человек оглянулся на него через плечо и нетерпеливо замахал рукой.

— Худа дехад… Худа дехад…[21] Проси у аллаха…

Надир покраснел до ушей, сердце заколотилось от обиды, — его приняли за нищего! Он протянул руку к плечу незнакомца. Но тот брезгливо откачнулся:

— Брось дурить, бродяга…

— Саиб, я не нищий и не прошу милостыню, — с дрожью в голосе заговорил Надир. — У меня есть свои деньги. — И он вынул из кармана все свое состояние. — Вот они…

— Что же тебе надо от меня?

— Я дам вам один афгани, если вы покажете мне советское посольство!

Незнакомец вытаращил на него глаза.

— Да, да… Вот возьмите вперед, берите сейчас, но только помогите мне найти русских, они мне очень нужны!

«Любопытный дурачок», — подумал незнакомец.

— Давай!

Надир без сожаления отдал ему бумажку.

— Пошли!

Они прошли мимо квартала, где живут иностранцы, миновали мостик, ведущий в Кабульский арк-кремель[22], дошли до третьего моста, повернули влево и остановились.

— Вот посольство Советского Союза! — сказал незнакомец и тут же обратился к аскеру[23], стоявшему у ворот. — Этот парень просил меня показать посольство русских, узнай, что ему здесь надо.

Над зданием развевался красный флаг с золотым серпом и молотом. Надир впервые видел такую эмблему на флаге.

— Скажи, братец, кто здесь живет? — обратился он к аскеру-афганцу.

— Проваливай отсюда! Какое тебе дело, кто здесь живет!

Проводник Надира весело рассмеялся:

— Саркар[24], он дал мне один афгани, чтобы я показал ему советское посольство. Подтверди ему, что я не обманул его!

— Можешь получить с него еще один, если он так богат и не знает, куда девать свои деньги. — И, повернувшись к Надиру, часовой строго прикрикнул: — Здесь нельзя стоять, уходи отсюда!

Надир с недоумением посмотрел на солдата.

— Ты ведь охраняешь не женскую баню и не гарем султана. Почему же я не могу стоять здесь? Я по делу пришел. Мне нужны русские врачи. Ты понимаешь это?

— Я вот отправлю тебя в комендатуру, там тебе и покажут русских врачей! — так же грубо ответил солдат.

Любопытные, а в Кабуле их особенно много, мигом окружили Надира. Послышались шутки, язвительные замечания и насмешки. Юноша растерялся. «О люди, люди!.. — глядел он на всех с мольбою в глазах. — Знали бы вы, как больна моя Амаль и как ей необходима помощь!..»

— Расходитесь!.. — грозно требовал часовой. — Не понимаете, что мне влетит за вас? Ведь здесь иностранное посольство!

— Я за делом пришел сюда! — возбужденно кричал Надир.

В толпе дружно хохотали. Взбешенный аскер хотел уже схватить Надира и оттолкнуть его в сторону, но послышались гудки автомашины. И часовой поспешно бросился к воротам.

— Отойдите, отойдите скорей, — обратился он к зевакам. И встал на свое место.

Из ворот вышла машина с красным флагом на радиаторе. Надир опрометью бросился ей навстречу.

— Саиб, саиб! — крикнул он в отчаянии. — Прошу вас, помогите мне! Помогите!..

Машина остановилась. Из нее вышел высокий смуглый человек с седыми висками, в светло-сером легком костюме. Это был переводчик посольства. Перепуганный часовой бросился к Надиру, но тот легким движением остановил его. Солдат вытянулся и доложил:

— Этот парень битый час стоит у ворот и твердит, что ему нужны русские врачи и он будто бы пришел в посольство по важному делу. Не слушайте его, тарджуман[25]-саиб, он просто ненормальный.

— Ты сам ненормальный и злой пес! — оборвал его Надир к, торопливо достав свою реликвию с надписью доктора Саадат Хашимовой, протянул человеку в сером костюме.

— Скажите, саиб, как мне найти эту ханум? Она — доктор, была в нашем лагере. Мне она очень нужна! Я второй день ищу ее!..

Собравшиеся затаив дыхание ждали ответа. Переводчик внимательно прочитал надпись, улыбнулся и, тепло взглянув на юношу, спросил:

— Кто у тебя болен? Мать? Отец?

— Ни мать, ни отец…

— Кто же? Жена?

Надир отрицательно покачал головой. Смущение Надира заинтересовало переводчика.

— Любимая, что ли? — наклонившись ближе к нему, тихо с улыбкой спросил он.

Надир молча опустил глаза.

— А почему тебе понадобился именно русский врач?

Юноша растерянно заморгал глазами. Он не мог сразу ответить. Сердце его колотилось сильно и тревожно. Люди со всех сторон начали его подбадривать:

— Говори, парень, чего боишься? Говори. Сам аллах послал тебе саиба!

Надир сделал над собой усилие.

— Саиб, мне надо доктора, который возвращает… — он проглотил конец фразы, посмотрел на людей, словно остерегаясь их, и тихо добавил: — Понимаете, девушка не видит, ослепла… Мне сказали, что русские врачи смогут помочь ей…

В толпе раздались возгласы возмущения:

— Как ты осмеливаешься, дикий кочевник, вмешиваться в дела аллаха?!. Ты сам за это ослепнешь!

— Не слушайте его, саиб… Он одержимый!

Толпа начинала напирать. Надир сжал кулаки, готовясь к обороне. Переводчик понял, что надо спасать юношу от этих людей.

— Ты в Алиабадской больнице был?

— Нет, саиб. Я не знаю, где она.

Переводчик посмотрел на свои часы.

— Хорошо, мы тебе поможем! — сказал он и указал место рядом с шофером. — Садись-ка сюда!

Надир с опаской забрался в машину.

— Казым, дружище, отвезем-ка его к господину мирза[26] Давуду!

Красивая машина легко тронулась с места и, поднимая густую желтую пыль, помчалась по улице.

Любопытные окружили аскера.

— Кто это? Сам сафир?[27]

— Нет, его помощник.

— Добрый, видать, человек!..

— Они все добрые люди, — ответил аскер, гордясь за свой пост. — Ну, а теперь расходитесь!

А машина между тем мчала Надира в неведомый дом. Сердце его переполнилось надеждой, он верил в спасение Амаль. «Не молитвы, а доктора снимут черное покрывало с глаз Амаль. Учитель-саиб говорит правду!» — думал он.

Вскоре машина с красным флажком остановилась у Алиабадской клинической больницы.

Оставив Надира в приемной, переводчик поднялся на второй этаж к главному врачу — доктору мирза Давуду.

Вокруг Надира сновали люди в белых халатах, и он с опаской и любопытством вглядывался в них. На головах у некоторых сверкали зеркала. «Каких только забавных вещей не встретишь в городе! — думал изумленный Надир. — И почему это живые люди ходят в белых саванах?»

— Первый раз, наверное, здесь? — спросил санитар, заметив его изумление.

Надир кивнул головой.

— Кто у тебя здесь лежит?

Надир непонимающе пожал плечами.

— Ты что, немой? Или плохо слышишь?

— О чем вы, саиб? — очнулся Надир.

Санитар рассмеялся.

— Спрашиваю, кто из твоих болен? Мать, отец?

— Отец погиб от змеиного яда, а мать жива, в Лагмане.

— К кому же ты пришел?

Надир снова пожал плечами, не зная, что ответить. К нему подошел молодой афганец.

— Пойдем со мной!

Юноша послушно последовал за ним. Они зашли в небольшую комнату, и сопровождающий протянул ему белоснежный халат.

— На, надень!

Растерянно и робко Надир облачился в «саван» и пошел за своим провожатым. Они шли по коридору, устланному ковровой дорожкой, и встречавшиеся им незнакомые люди в халатах с любопытством посматривали на них.

Вдруг Надир остановился. Навстречу ему шел тот самый белобрысый человек в пенсне, который озлобленно захлопнул перед ним дверь там, в иностранном квартале. Юноша вспыхнул. Белобрысый кивком головы сухо ответил на приветствие афганца и прошел дальше, не удостоив Надира и взглядом.

— Это аинглиз или американ? — спросил Надир, глядя ему вслед.

— А почему это тебя интересует? — усмехнулся его провожатый.

— Он вчера прогнал меня от своих дверей… Не захотел выслушать.

Помолчав минуту-две, Надир спросил:

— Самый большой начальник лазарета может вернуть зрение человеку?

— В Афганистане таких специалистов еще нет, и мы приглашаем их из других стран. Вот этот — большой ученый!.. Он хорошо лечит глаза.

— Он злой и нехороший человек…

— Нельзя так говорить. Это всеми уважаемый человек. Он знаменитый немецкий врач.

Гневные слова юного кочевника о Шнейдере не пришлись по душе молодому медику, провожатому Надира, но Надир не заметил этого: «Разве от таких собак, как этот злой человек, можно ждать добрых поступков? Нет, такие способны только на злые дела. Неужели он будет лечить Амаль? О аллах, он сделает ей еще хуже!»

Войдя в обширный вестибюль, медик остановился и показал Надиру на белую дверь:

— Входи!

Юноша вошел в кабинет главного врача и растерялся. Он никогда не видел такой обстановки. Большой ковер покрывал весь пол. В углу стоял шкаф с книгами. Мягкие стулья, диван, письменный стол, мраморная чернильница, портреты в позолоченных рамах — все казалось Надиру необыкновенным. В первый момент он даже не обратил внимания на двух людей в белых халатах. Это были переводчик посольства и почтенный афганец лет пятидесяти.

— Вот он, саиб, ваш земляк! — с улыбкой сказал переводчик, знакомя Надира с главным врачом больницы. — А мне разрешите откланяться — спешу в аэропорт встречать гостей из Дели. — И, протянув Надиру руку, добавил: — Думаю, молодой человек, теперь ты обойдешься и без русских врачей. Доктор мирза Давуд-саиб сделает для тебя все, что возможно.

Проводив гостя до порога, главный врач обратился к Надиру.

— Хош… — протянул он ласково. — Давай познакомимся. Как тебя зовут?

— Надир.

— Хорошее имя, сын мой. Садись-ка сюда, — он показал на мягкое кресло у своего стола.

Оробевший Надир осторожно опустился на ковер, прикрывающий пол.

— Нет, нет… Встань, дружок. Садись туда, где я тебе показал.

Надир поднялся с пола и медленно опустился в кресло. Ему было не по себе: первый раз в жизни ему пришлось сидеть в кресле. Чувствуя это, мирза Давуд сел рядом с ним.

— Рассказывай, кто у тебя болен и почему ты искал русских врачей? Не доверяешь своим соотечественникам?

Надир смешался и не знал, с чего начать. Мирза Давуд принялся его расспрашивать, и Надир слово за словом рассказал все о себе, отце, матери, откуда и зачем пришел в Кабул. Однако больше всего было сказано об Амаль и ее отце Саиде.

Романтическая любовь Надира растрогала Давуда.

— Мальчик, ты истинный сын земли! За одну твою чистую душу мы поможем тебе!.. — воскликнул он. — Но ты не сказал, почему искал русских врачей?

— Саиб, — заговорил Надир смущенно, — за всю мою кочевую жизнь, мы не видели в таборе ни одного лекаря, кроме русских… — Он торопливо достал фотокарточку и протянул ее мирзе Давуду. — Только вот она, эта русская докторша, приехала к нам со своими друзьями. Они очень много сделали для нас, кочевников, и без всякой платы. Она отказалась взять даже подарок — каракулевого барашка.

Мирза Давуд с улыбкой смотрел на фотографию Надира и, разобрав подпись «Саадат», крикнул в восторге:

— Саадат-ханум была в вашем лагере? Это она тебя снимала?

— Она, саиб.

— Так вот кого ты ищешь!.. — протянул он задумчиво. — Теперь мне понятно, почему ты так упорно искал русских врачей… Да, ты прав! Люди ищут тех, в ком хоть однажды увидели доброе сердце.

— Не подумайте, — смутился Надир, — что я рассчитываю на бесплатное лечение. Скажите, саиб, во сколько это обойдется?

— Ни во сколько! — ответил мирза Давуд. — Мы будем лечить твою Амаль за счет казны, бесплатно. Люди с добрым сердцем есть и в Кабуле.

— Ой, спасибо вам, саиб. — Надир упал к ногам мирзы Давуда.

— Встань, встань… — поднял его с ковра профессор. — Такому парню, как ты, не к лицу унижать свое достоинство! И никогда ни перед кем не унижайся!

Надир смущенно опустил голову.

— Саиб — это первый и последний раз в жизни. Больше этого не будет!

— Вот и молодец!

Несколько секунд мирза Давуд смотрел на Надира.

— Ну, а как приведешь ты свою Амаль в Кабул?

Надир задумался.

— Боюсь, саиб, что это для меня будет невозможно. Отец Амаль не отпустит ее со мной в Кабул!.. Он меня даже и слушать не захочет.

— Гм… — Мирза Давуд снова заходил по кабинету. Потом вдруг круто остановился. — У вас в Лагмане есть учитель Наджиб-саиб. Ты знаешь его?

— О саиб, я часто бываю у него.

— Очень хорошо. Я дам к нему письмо, и он поможет тебе.

— Бачашм, — ответил Надир и в знак вежливости приставил пальцы правой руки к глазу.

Доктор мирза Давуд сел за стол, набросал своему приятелю записку, вложил в конверт с позолоченной каймой и, не запечатав, протянул Надиру.

— На. Но передай только ему!

— Бачашм, саиб, так и будет, саиб! — еле сдерживая радость, ответил Надир.

— Ну, а теперь в путь?

— Да, саиб.

Мирза Давуд нажал кнопку, и в кабинет вошел уже знакомый Надиру медик.

— Молодому человеку надо подкрепиться, — обратился к нему главный врач. — Скажешь, что я велел сытно накормить его.

— Слушаю, саиб.

— Ну, мир тебе, — пожелал мирза Давуд доброго пути Надиру.

— Мир и вам, саиб! — ответил, прижав руку к сердцу, Надир.

У самого порога Надир неожиданно столкнулся с профессором Шнейдером. Юноша пристально посмотрел на него и, нарушая традиционную афганскую вежливость, не уступил ему дороги. «Саг-бача[28], я презираю тебя, пусть твое сердце окаменеет!» — хотелось ему сказать Шнейдеру.

Профессор взглянул на Надира и узнал его.

«О, как изменился мир, — с возмущением подумал он. — Туземец, который вчера униженно стоял у моих дверей, сегодня непочтителен ко мне!»

Презрительно улыбнувшись, он прошел в кабинет главного врача.

— Профессор, у меня для вас есть сюрприз: вчера я получил от нью-йоркских друзей вот это! — и он протянул главному врачу книгу на английском языке.

Мирза Давуд с интересом прочел ее название. Потом быстро перелистал страницы.

— Надеюсь, вы дадите мне книгу на несколько дней? — и тут же, достав из ящика стола три книги, протянул их Шнейдеру. — Я тоже могу обрадовать вас, вот полюбуйтесь! Это прислали нам наши московские друзья.

С кислой гримасой Шнейдер взял одну из книг.

— Хо! Научные труды Академии медицинских наук Советского Союза! Да еще и на английском языке!

Мирза Давуд знал, что Шнейдер ярый враг коммунизма и всей душой ненавидит не только Советский Союз, но и все, что с ним связано. Эта ненависть возросла, когда его фюрер покончил счеты с жизнью, а «великая, непобедимая» Германия капитулировала.

— Москва и вам, профессор, не дает покоя! — начал он деланно-шутливым тоном, рассматривая книгу. — Ищет малейшую щель, чтобы провести свою пропаганду. Помните их трюк в лагере кочевников? Они так зарекомендовали себя, что вчера какой-то сумасбродный кочевник в поисках русских лекарей рыскал по всему Кабулу. О, они способны выдумать что-нибудь и еще более экстравагантное, лишь бы поймать на удочку многих простаков в Афганистане…

Глядя на Шнейдера, мирза Давуд лукаво улыбался.

— Вы что, сомневаетесь в этом? — спросил Шнейдер.

— А вы считаете, что это несомненно?

Шнейдер пожал плечами.

— Этот «сумасбродный», господин Шнейдер, только что вышел из моего кабинета. И знаете, мне показалось, что он в здравом уме. И если говорить о справедливости, то мне, медику-афганцу, стыдно было слышать из уст этого юноши, что за двадцать лет жизни в его табор только однажды заглянули врачи, да и те оказались русскими. А сколько английских и американских коллег проходили мимо таких же таборов? Так почему же лишь советские врачи нашли возможным завернуть к несчастным?!

— Клянусь судьбой своей отчизны, я тоже проехал бы мимо! — воскликнул Шнейдер. — Считаю просто неуместным, путешествуя по чужой стране, рыскать по кочевьям. Неужели вы, коллега, столь наивны, что принимаете все это за чистую монету? Сегодня этот подкупленный кочевник будет искать врачей, завтра инженеров, а затем… Впрочем, не будем спорить: время покажет, как вы заблуждаетесь!

— Вы правы, время и было нашим лучшим учителем. Афганцы трижды воевали с англичанами, а с русскими? Мы с ними никогда не воевали! Больше того, русские помогли нам в девятьсот двадцать восьмом году. Вам известно об этом?

— Вы считаете, что они думали тогда о вас, об афганцах?

— А вам кажется, что, спасая мир от гитлеровского нашествия, русские думали только о России? — ответил на вопрос вопросом мирза Давуд. И, заметив замешательство собеседника, тут же перешел на другую тему. — Хорошо, что вы зашли. Нам предстоит провести один консилиум, а может быть, и сложную операцию…

— Да? — насторожился Шнейдер. — Какую, кому и когда?

Мирза Давуд молчал, ощупывая Шнейдера лукавым взглядом.

— А, понимаю, наверное, какое-нибудь знатное лицо? — продолжал допытываться Шнейдер.

— Совсем наоборот, — оборвал его мирза Давуд и коротко рассказал историю Надира и Амаль.

Белобрысые брови немца поднялись. Взяв сигарету со стола Давуда, он закурил. Молча вглядываясь в лицо собеседника и глубоко затягиваясь, он думал: «Какая глупейшая филантропия! Терять время и средства на какую-то нищую девчонку, безвозмездно идти на рискованную операцию…»

— Вы не согласны?

Шнейдер сдержанно ответил:

— Я постараюсь сделать все, что будет в моих силах, саиб.

— Вот и спасибо, профессор. Мне очень хочется помочь этому влюбленному кочевнику.

— Скажу откровенно, я никогда не стремился стать воплощением Христа… — не удержал улыбки Шнейдер.

— Врач призван быть другом людей. Особенно тех, кто не имеет возможности досыта есть хлеб.

— Но земля кишит ими…

— В этом наше несчастье!

— Чернь плодится как мухи… И если бы не было болезней и смерти, жизнь на земле стала бы адом…

Мирза Давуд вспыхнул, но сдержал возмущение и спокойно сказал:

— Признаюсь, коллега, я не разделяю ваших мальтузианских убеждений. Я не коммунист, однако убежден, что если создать человеческие условия жизни для всех, то мир выглядел бы иначе. Но мы уклонились от темы. Думаю, что этот парень привезет девушку. Я пошлю за ней машину. О гонораре можете не беспокоиться…

— Я в вашем распоряжении, саиб, — нерешительно поклонился Шнейдер.

В КОМ НЕТ ДОБРА, В ТОМ НЕТ И ПРАВДЫ

Внезапное исчезновение Надира из Лагмана взволновало Гюльшан.

Восстанавливая против него отца, дочь хана надеялась, что «жеребенок» непременно потянется к матери, и она время от времени сможет видеть его в саду и говорить с ним. Но получилось не так, как она хотела. Отец запретил Надиру показываться в усадьбе, и Гюльшан нашла другой выход. Она надевала чадру и отправлялась в гости к Вали-ханум. Пробираясь под защитой чадры по улицам, она шла туда, где Надир лепил саманные кирпичи. Гюльшан печалилась, что ее возлюбленный занимается такой грязной работой, а она не в силах овладеть его сердцем и вырвать из когтей нужды.

И вдруг Надир исчез. Гюльшан готова была заплатить кому угодно и сколько угодно, лишь бы узнать, где он. Потеряв покой, она донимала расспросами мать Надира, заставляла старую служанку поворожить ей на «крестового короля» или, достав припрятанный талисман, опускалась на колени и шептала молитву, которой научила ее чернозубая колдунья.

Шел уже пятый день, а Надира все не было, и розыски Гюльшан были безуспешны. Утром, как только Биби пришла убирать комнаты, Гюльшан потащила ее в свою спальню.

— Ну как, милая Биби, удалось что-нибудь узнать о нем?

— Ох, ханум! Каждый день вы свежей солью посыпаете мою рану.

— Куда же он исчез? Не мог же он уйти из Лагмана?

— Ума не приложу, где он!

— Ну, а что говорит Наджиб-саиб? Вы ходили к нему?

— Он тоже ничего не знает.

— Не знает!.. — словно эхо повторила Гюльшан в отчаянии. — Только аллах знает, под чьей крышей нашел он приют!..

Упав на грудь матери Надира, она разрыдалась.

— Я не верю, чтобы ты не знала, где твой сын! За эти дни ты бы с ума сошла, если бы не знала, где он, — говорила она сквозь слезы. Потом, торопливо сняв с пальца перстень с драгоценным камнем, протянула его Биби. — Вот возьми, только скажи одно слово: где он? Неужели пропал навсегда?..

— Мне этого не надо! — оттолкнула ее руку Биби. — Вы лучше успокойтесь и не думайте о нем…

— О, если бы это было возможно!

Биби молча смотрела на нее. «Не любишь его и не тоскуешь, тебя просто душит ревность, — думала она. — Ты готова уничтожить его за свои обиды!»

Она хотела уйти, но Гюльшан задержала ее.

— Нет, погоди… Не поверю, чтобы он бросил Амаль! — Она схватила Биби за плечи и, не спуская с нее горящих глаз, продолжала: — Может, ты вместе с ним и Саидом задумала играть со мной и надругаться над отцом? А?..

Биби спокойно сняла ее руки с плеч.

— Нет, мы ничего против вас не замышляем. Разве может бедный человек тягаться с вами?

— Врешь… Вы все можете!

— Нет, ханум, это вы, вы все можете!

— Змея!.. — прошипела Гюльшан. — Выйди вон!

Биби с готовностью покинула спальню.

— Ничего! — продолжала шептать ей вслед Гюльшан. — Дорого заплатит твой сын за мои слезы и муки!..

Она встала, подошла к окну и долго глядела в непроницаемую гущу сада. И чем больше думала она о Надире, тем сильней бушевала ревность, вскипала неудержимая ярость. И словно увидев перед собой Надира, она сказала:

— Слышишь ты, босяк!.. Своей кровью ответишь ты мне за все мои обиды. Я ненавижу тебя, ненавижу!..

Надир уже покинул Алиабадскую больницу и спешил в Лагман. Словно птица летел он, не чуя под собой ног. Теперь он никого не страшился и ни перед кем не думал отступать!

Прижимая руку к груди, где лежало письмо мирзы Давуда и фотокарточка, он давал волю песням:

Любовь сладка, если даже приносит нам муки

Тот не любит совсем, кто бежит от страданий!

Не успевал он излить в песне одно чувство, как в груди появлялось новое, и одна песня теснила другую. Сквозь густой туман мечтаний ему представлялась Амаль после исцеления: веселая, улыбающаяся, с большими бирюзовыми глазами, радостно смотрящими на него. И Надир, как хмельной, ничего вокруг не замечая, пел уже новую песню:

Укажи мне, Весна, розу счастья мою.

Я сошью из ее лепестков

Нежнейший платок для себя!

Удачи в Кабуле так его окрылили, что он, несмотря на палящее солнце, опережал пешеходов, все больше и больше сокращал расстояние между ним и его Амаль.

Первый день пути пролетел незаметно. Только поздним вечером Надир остановился в придорожной чайхане, чтобы на заре опять продолжить свой путь.

Он занял место в уголке, ближе к дверям, вынул из кушака флейту и положил рядом с собой. Сидевшие поблизости люди с любопытством посмотрели на него: афганцы любят певцов и музыкантов.

— О бача! — позвал он мальчика-слугу.

Паренек-разносчик подошел к нему.

— Принеси, братик мой, кувшин шурпы с лепешками и чайник чаю.

Вскоре перед ним задымился гороховый суп с бараниной, появились лепешки и чай. Утолив голод, он повеселевшим взглядом окинул присутствующих и взялся за флейту.

Нежные мелодии сразу же усмирили шум в чайхане. И люди потянулись в уголок Надира, чтобы поближе послушать дивную музыку.

— Живи тысячи лет, парень! Афарин![29] — раздались голоса, когда он оторвал флейту от губ. А в душе у него уже слагались слова новой песни:

Я из Кабула бегу в Лагман,

Край черных роз и любви.

Ждет меня милая девушка там.

Жди, ненаглядная, жди…

— Может быть, ты, друг, задержишься здесь на несколько дней? — сказал ему рано утром хозяин чайханы. — Попоешь, поиграешь на флейте, а я тебя за это буду кормить и еще заплачу по два афгани в день.

Но разве можно задержать Надира! Поблагодарив хозяина, он снова зашагал по пыльной дороге. Вторую ночь провел под открытым небом, а наутро, когда еще солнце не вставало, крылья любви подхватили его и снова понесли к Амаль.

Был полдень, когда Надир подошел к садам Лагмана.

У дороги отдыхали знакомые батраки. Надир поздоровался с ними и зашагал дальше.

— Эй, Надир, куда спешишь? Уже опоздал! Хан женился на твоей Амаль! — закричали ему вдогонку. — Постой, расскажи, где ты пропадал?

— Некогда, братцы! — подстегнутый этим известием, кинулся дальше Надир.

«Неужели это правда? — забурлило у него в душе. — Нет, не может быть этого! Хан не посмеет тронуть Амаль! Если же он увел ее в свой гарем насильно, то пусть не ждет от меня пощады. Я все сожгу у него. Все, все!..»

За глинобитным забором чьего-то сада Надир заметил цветущее дерево сирени. Вот бы обрадовать Амаль букетом!

Лагманцы, как и все мусульмане, не знавшие вкуса вина, были всегда хмельны от запаха роз, шиповника, сирени. Не было в Лагмане дома без сада и сада без роз, но не в каждом саду можно увидеть сирень. Она занимала особо почетное место среди цветов. И человек, сломавший в чужом саду ветку сирени, объявлялся вором и получал это клеймо на всю жизнь. Надир забыл об этой опасности, он думал только о подарке для Амаль. Осмотревшись, он легким прыжком перемахнул через забор и уже нацелился было на большую махровую веточку, как заметил невдалеке молодую пару. Крепко обнявшись и забыв все на свете, молодые люди целовались. Надир как ужаленный перескочил обратно. Ему стало и завидно и грустно. Как несправедливо устроен мир: одни могут целовать свою милую, а другим приходится умирать от тоски. Погруженный в горестные думы, Надир обогнал какого-то прохожего и очнулся, только услышав свое имя.

Он обернулся и увидел муллу Башира. Юноша остановился, прижал правую руку к сердцу, поздоровался.

— Где ты был все эти дни? — спросил мулла Башир.

— В Кабуле, саиб, — ответил Надир, следуя за муллой на полшага.

— Что ты там искал?

— Работу, саиб!

— А почему ты бросил делать кирпичи у Вали-хана?

— Он не платил, саиб.

Мулла смерил его злым взглядом.

— Сын мой, ты идешь в мечеть?

— Нет, саиб!

— А намаз? — нахмурил тот брови.

— Свой долг аллаху я отдал в пути, — ответил он.

— Мать знала, что ты ушел в Кабул? — неодобрительно покосясь на «одержимого», продолжал мулла.

— Нет, саиб!

— О, ты нехорошо поступил, сын мой!..

— Аллах простит меня, я не хотел ее огорчать… но так получилось…

Их догнала группа мюридов. Мулла поздоровался со своими учениками, огладил крашенную хной бороду и для их ушей начал читать назидание Надиру:

— Сын мой, вот уже несколько ночей, как ты не мутишь больше наши души.

— Это верно, в Лагмане стало спокойно! — хором подтвердили мюриды.

Польщенный их поддержкой, мулла Башир продолжал проникновенным голосом:

— Истинный мусульманин не должен ни петь, ни танцевать, ни заниматься рисованием. Кто поет, тот пугает ангелов, которые сидят на плечах и записывают все наши хорошие и дурные поступки. Все, все записывают! Певец смущает души людей, рисовальщик совершает величайший грех, на том свете душа его переселится в рисунок, а сам он будет вечно гореть в адском огне.

Надир не слушал Башира и думал только о том, как бы поскорее расстаться с ним.

— Понял, что я говорю?

— Да, саиб.

У мечети мулла Башир на секунду задержался.

— О рабы аллаха, спешите в его дом, я тоже сейчас приду, — сказал он своим ученикам. «Рабы» стаей двинулись в мечеть. Надир и мулла остались наедине.

— Так, значит, в Кабуле ты искал работу? — сверлил юношу глазами мулла. — Кого ты обманываешь?..

Надир встревожился и заколебался. Признаться?.. Сказать правду? Нет, мулла враг… Нельзя раскрывать перед ним свою душу!

— Я никого не обманываю, саиб!

— Никого? И ты это говоришь своему духовному отцу?

— Да, саиб.

— Хорошо, сын мой, я верю тебе, иди! — А сам думал: «Голову твою принесу в жертву аллаху, как это сделал Исмаил со своим сыном Ибрахимом. Только за тебя, дьявола, небо не заступится и не заменит твою голову овечьей!»

Облегченно вздохнув, Надир бросился было бежать. Мулла Башир снова остановил его:

— Ты мне не сказал, нашел ли ты то, что искал?

— Нет, саиб, не нашел.

Наджиб-саиб копошился в саду, а мать его хлопотала возле самовара, когда Надир постучал в ворота.

— Кто там?

— Это я, Надир. Откройте, саиб!

— А, беглец! — донесся со двора обрадованный голос учителя.

В руке Надир держал белый конверт. И как только Наджиб показался у двери, он низко поклонился ему:

— Мир и поклон вам, саиб! — и протянул конверт. — Вот письмо!

Учитель вынул письмо из конверта и пробежал глазами:

«Дорогой и уважаемый Наджиб-саиб! Вы совсем забыли меня, и я пользуюсь случаем напомнить вам о своем существовании. Одновременно беспокою вас просьбой: помогите подателю сего, вашему приятелю Надиру. Не пожалейте вашего красноречия (я знаю вас как пламенного оратора и собеседника) и уговорите садовника дать согласие на отправку его больной дочери к нам в Алиабадскую больницу для оказания ей медицинской помощи. В случае согласия вышлем машину. Крепко жму руку. Мир вашему дому!

Давуд».

Прочитав письмо, Наджиб поднял глаза на Надира:

— Скажи мне, Надир, честно, почему ты скрыл от меня свои намерения?

По смуглому лицу Надира разлился румянец смущения. Он виновато опустил голову.

— Саиб, я боялся, что вы будете отговаривать меня, и думал, что мама скажет вам…

— Биби не разгласила твоей тайны. Ну, пойдем, расскажи обо всем, что там видел.

Они прошли в глубь двора и сели на ступеньки веранды.

— Ну, как вы считаете, саиб, правильно я поступил? — спросил Надир после того, как рассказал о своих похождениях в Кабуле.

— Ты прав, Надир. За счастье надо бороться!

— И вы поможете мне?

— Непременно! — улыбнулся учитель.

В это время мать Наджиба, хлопотавшая на кухне, вышла во двор и, увидев сына Биби, ахнула.

— Ой, Надир, сохрани тебя аллах!.. Вернулся к своей матери! Как она, бедняжка, убивалась по тебе!..

— Его ждет не только мать… — лукаво заметил учитель.

— Ладно, будет тебе!.. — строго прикрикнула на него старушка и подошла к Надиру. — Как ты похудел! Одни глаза горят. Мальчик мой, разве наше дело думать о любви?! Любовь — палач нашей жизни. Нет, бедному человеку нельзя любить… — И, с секунду помолчав, спросила: — Мать знает, что ты вернулся?

— Нет, — тихо ответил Надир. — Я ее еще не видел.

— Так чего же ты сидишь здесь? Иди успокой ее… Ох, дети, вы не понимаете мук своих матерей!

— Пусть он с дороги отдохнет, попьет чаю, а потом уже и пойдет, — возразил Наджиб-саиб.

— Не умрет и без чая! Иди, сынок, успокой мать. А к нам придешь обедать. Хорошо?

Надир поднялся и посмотрел на учителя.

— Я попытаюсь уговорить Саида, — ответил тот на его молчаливый вопрос.

— Спасибо вам, саиб!

И Надир поспешил к своей матери.

Подойдя к воротам особняка Азиз-хана, он толкнул калитку и вошел в сад, словно в свой дом, который покинул несколько часов тому назад.

Проворно пробежав аллею, он подошел к черному ходу женской половины дома. Надо было поскорее увидеть мать, рассказать ей все, что нужно, и уйти подальше от этого запретного места. Вышедшая во двор служанка заметила его и то ли от испуга, что сын Биби, не считаясь с ханским запретом пришел сюда, то ли от радости, что-то крикнула и стремглав бросилась в дом.

Появление Надира в особняке, да еще в женской половине, привело в замешательство всю прислугу. Волнуясь за мать и ее сына, люди хотели потихоньку предупредить Биби. Однако дочь хана успела уже заметить его из окна своей комнаты. Она незамедлительно послала за Биби. И пока мать Надира поднималась наверх, Гюльшан с другого хода спустилась вниз и выросла перед Надиром.

— Однако ты смелей, чем мне казалось! — глядя в его горящие глаза, сказала она. — Зачем ты пришел сюда? Как ты посмел ослушаться хана?

— Я пришел к матери, а не к хану!

— С нею вы могли бы встретиться и там, за забором. Убирайся отсюда сейчас же!

— Ну и уйду, пусть сгорит ваш сад вместе с вами! — яростно ответил Надир и повернулся, чтобы уйти.

— Где ты пропадал? Что ты замышляешь? — схватила его за руку Гюльшан.

— Не твое дело! — обрезал ее Надир и, рывком освободившись от руки Гюльшан, бросился бежать.

Дочь хана пустилась за ним.

— Надир, остановись или… Я уничтожу тебя! Запомни это! Все равно я никому тебя не отдам!

Надир даже не оглянулся.

Взбешенная Гюльшан возвратилась в свои комнаты. Навстречу ей выбежала Биби.

— Где он? — закричала она как безумная.

Гюльшан молча со злыми глазами пропустила ее. Биби догнала сына у самых ворот. Она бросилась к нему, спрятала свои влажные щеки у него на груди, радостно прислушиваясь к биению его сердца. Какое счастье — ее сын стоял перед нею здоровым и невредимым!

— Уйдем отсюда, мама!

И как только вышли из сада, не удержалась, спросила:

— Ну как, удалось тебе что-нибудь сделать?

Надир оглянулся по сторонам.

— Удалось, мама, — зашептал он. — Я был у большого доктора. Он прислал письмо Наджиб-саибу. Амаль надо везти в Кабул. Там ей вернут зрение…

Биби, не веря своим ушам и встревоженно глядя на сына, переспросила:

— Что ты сказал?.. Вернут зрение?

— Да, мама, она будет видеть!

Мать задержала недоверчивый взгляд на Надире, затем подняла глаза к небу.

— Аллах, неужели это правда? — голос ее задрожал. — Неужели ты сжалился над нами и послал свою милость?

— Но, знаешь, мама, я боюсь одного… — перебил ее сын.

— Чего, сын мой?

— Саид не отпустит ее.

— Не терзай себя преждевременно, мальчик мой, — поспешила она успокоить его. — Я поговорю с Амаль, она и сама уговорит отца. Тебя же, сынок, прошу только об одном — не показывайся здесь. Гюльшан просто с ума сошла, даже мне и то житья не дает. Не добром дышит ее грудь…

Надир утвердительно кивнул головой.

«В стенах живут мыши, а у мышей есть уши», — говорится в народе. Уже к вечеру в Лагмане знали, что врачи в Кабуле собираются вернуть зрение дочери Саида. Пробираясь от дома к дому, от порога к порогу, эта весть дошла и до ушей муллы Башира. Слуга земных и небесных господ не на шутку забеспокоился. Всемогуществу неба грозила смертельная опасность. Дождавшись вечера, когда его мюриды и правоверные собрались в мечети, мулла решил поговорить с отцом Амаль. И как только Саид появился, он позвал его и посадил рядом с собой, оказывая ему этим небывалую честь.

— Почтенный отец, — начал он ласково и спокойно, — верно ли говорят, что потерявший разум сын Биби был в Кабуле и врачи хотят приехать в Лагман за твоей дочерью?

Смущенный Саид покачал головой.

— Саиб, аллах свидетель тому, что я ничего не знаю…

Ответ несколько успокоил муллу.

— Искренне сочувствую твоему положению, покорный раб аллаха! Этот бесприютный скиталец решил, видимо, опозорить и очернить твое имя перед мусульманами и небом! — закатил он глаза. — О великий, непостижимый! Ты творец нашего счастья и нашей судьбы… Помоги твоему верному рабу Саиду!

— Иллахи-аминь! — раздались голоса присутствующих.

— Доктора могут отнять руку или ногу у человека. Но они бессильны создать их. Они способны успокоить головную боль и лечить глаза. Но возвратить зрение? О нет! На такие чудеса способен только он — творец! — Мулла Башир поднял руки к небу. — Мы, рабы твои, не грешны в таких дерзких мыслях… Прости нас в день страшного суда твоего!

— О да, не грешны… — подтвердил и Саид вслед за муллой.

Моление было уже окончено, и люди расходились из мечети, когда на ее пороге показался Надир. Он пришел ночевать. Мулла Башир, завидев его, побледнел от гнева.

— Стой, не знающий ни гнева аллаха, ни его кары!.. Не смей входить сюда! Чтобы больше твоя нога не оскверняла дом аллаха! Немедленно убирайся отсюда, нечистый пес!

Надир онемел. С некоторых пор мечеть стала его родным домом. Он здесь ночевал, находил спасение от холода и дождя. А теперь его с позором прогоняют из божьего приюта. «Верно говорят, что в ком добра нет, в том нет и правды», — думал он, глядя на муллу и молча пятясь назад.

Ноги Надира отяжелели. Несколько мгновений он стоял растерянный, а потом, тяжело волоча ноги, двинулся по улице. «За что же? За что меня так осрамили и обозвали нечистым псом?!» — думал он.

Ядовитое жало муллы Башира отравило Надира, и ему казалось, будто он очутился в неведомом ему мире, и шел, не зная, куда и зачем. Он остановился и осмотрелся. Тихо, тепло. Ни единой души. Сойдя с дороги, он опустился на землю под огромным карагачем, вытянул ноги, и к нему вернулось спокойствие духа. Ведь свет не без добрых людей! Если будет очень холодно, он найдет приют у Наджиб-саиба или Дивана. «Тот не любит совсем, кто бежит от страданий», — прозвучали у него в ушах слова его собственной песни. И незаметно для себя он погрузился в грезы…

«Вот наступит радостный день, и в глаза Амали брызнет свет. Они уйдут в горы, где прошли его детство и юность. Там они не будут знать ни горя, ни унижений, не будут нуждаться и в мулле Башире… Взглянув на небо, где мерцали звезды, Надир выбрал среди них самую яркую и прошептал: «Вот она, моя Амаль, моя надежда!»

Вокруг дремали высокие чинары и тополя, временами недалеко от него детским плачем давали о себе знать шакалы. Надир привык к ночным звукам и вскоре уснул крепким сном. А что готовило ему утро, его не пугало. Он был готов встретиться лицом к лицу со всеми невзгодами судьбы!

ИДИ БЕДЕ НАВСТРЕЧУ — И ОДОЛЕЕШЬ ЕЕ

Надир проснулся, как всегда, рано, еще до зари. Он поднялся, стряхнул с себя пыль, подошел к арыку, где, шумно и весело журча, бежала холодная горная вода. С крыши мечети раздался надрывный голос муэдзина, призывающего правоверных к молитве. Перед его глазами всплыло злое лицо муллы Башира, в ушах раздался его яростный крик. И ему до слез стало обидно за себя. «Был бы жив отец, он проучил бы этого лицемера», — подумал Надир. И тут же вспомнил, как отец в ответ на жалобы матери говорил: «Милая, в беде человек должен быть мужественным. Никогда не поддавайся невзгодам судьбы, иначе они сгонят тебя в могилу».

Да, нелегко приходится и матери! С зари до поздней ночи трудится она в доме хана. И никогда никому не жалуется на свою тяжелую долю. Наоборот, помня слова мужа, часто ободряла Надира: «Сынок, не унывай перед неудачами. Смело иди беде навстречу, только этим и одолеешь ее!»

— Бедная моя мама, что бы я делал на свете без тебя?! — проговорил он вслух.

Он умылся, снял с пояса большой пестрый платок, вытер лицо и поспешил на поиски работы.

Чем ближе подходил Надир к центру Лагмана — мечети, тем сильней возрастало его недоумение. Односельчане, встречая его, вместо приветствия почему-то отворачивались. А какой-то парнишка крикнул:

— Глядите, глядите!.. Вон идет одержимый Надир, сын Биби.

Надира затрясло от обиды. «Это сделал мулла Башир, — мелькнуло у него в голове. Он растерянно остановился посредине улицы: — Что делать? Куда идти?»

В беде люди всегда ищут друг друга. Но можно ли найти сердце, которое заменило бы сердце матери? Мать всегда поймет горе, постигшее ее дитя, и ценою собственной жизни заслонит его от напастей. И Надир поспешил в особняк Азиз-хана повидать мать, поведать ей свое новое горе.

Биби уже знала обо всем. Саид рассказал ей, что мулла прогнал ее сына из дома аллаха, объявил его «одержимым», с которым не только грешно, но и опасно общаться. После молитвы духовный отец лагманцев торжественно обратился к аллаху и сказал:

— Аллах, не прогоняй этого юного кочевника от ворот небесного дворца своего, будь милостив к бедной и несчастной его матери, верни ему разум!

Увидев запыхавшегося сына у ворот хозяйственного двора, Биби бросилась ему навстречу.

— Я все знаю! — без слез и крика остановила она его. — Можешь ничего не рассказывать.

— Мама!.. — только и смог вымолвить Надир, которого словно обдали ледяной водой.

— Сын мой, мы с твоим отцом вырастили тебя… — продолжала Биби с самообладанием отчаяния. — Дали тебе все, что было в наших силах. Недаром многие говорят теперь не без зависти: «Сын Биби не из костей и мяса, а из металла!» Почему же ты трусишь? Испугался глупых проповедей Башира или подлых и злых людей? Разве ты забыл, что на твоей ответственности теперь Амаль?..

Надир встрепенулся.

— Чего же мы стоим?.. — заволновался он. — Идем скорее к ней.

Амаль сидела на корточках у порога своей лачуги, как будто пристально всматриваясь в даль. Заслышав шаги, девушка тревожно поднялась с земли.

— Кто там? — Голос ее дрогнул, как натянутая струна.

— Это я, доченька, — поспешно ответила Биби.

— А Надир?

— Со мной!

Забыв о шариате, пересудах и злых языках, Амаль бросилась ему навстречу. «Как ты долго не приходил, мой любимый!» — хотелось сказать ей, но она сдержала себя, молча повернулась и, опустив голову, провела их в лачугу.

— Я поставлю чай, — проговорила она и хотела выйти, но Биби запротестовала:

— Нет, нет… Я сделаю это сама. А Надир пусть расскажет тебе…

— Ах, как жаль, что нет здесь отца! — вздохнула Амаль. — Он хотел послушать Надира. — И, улыбнувшись, добавила: — А знаете, что он сегодня сказал мне: «Амаль, ты долго стояла у дверей судьбы, как нищий у мечети, и ждала ее милости, и вот теперь она раздобрилась!»

— Слава аллаху, что светлеет его разум! Может быть, все обойдется хорошо, и он даст согласие отправить тебя в Кабул. — Сказав это, Биби вышла во двор готовить чай.

Она развела огонь, поставила чайник на очаг и, не отрывая глаз от пламени, предалась горестным размышлениям. Мысли унесли ее в ту долину за Джалалабадом, где покоился прах ее мужа Дин-Мухаммеда. Женщина слушала тихую песнь чайника, и от горьких дум, как от ядовитого дыма, из глаз ее текли слезы.

Подобно кошке, тихо, крадучись, мимо нее проскользнула Гюльшан. Она остановилась у входа в лачугу и, прильнув к стене, чтобы быть незамеченной, ловила каждое слово.

— Спасибо тебе, дорогой мой, — доносился до нее голос Амаль. — Я знаю, что любовь приносит тебе только горе и страдание. Из-за этого ты стал посмешищем у людей, лишился ночлега и хлеба. Я сегодня скажу отцу: «Или благослови нас, или пусть Азраил возьмет мою душу. Не хочу больше таиться от людей». Не знаю, что принесет мне завтрашний день… Увидят ли мои глаза свет, как тебе обещали в Кабуле… Но наперекор всем злым духам я готова перенести любую боль, только б увидеть тебя, твои глаза, улыбку, лицо!.. Пусть приедут врачи и возьмут меня в больницу. Я согласна!

Гюльшан услышала какой-то шум. Это Надир бросился к Амаль.

— Амаль! Я сделаю все для тебя!..

Петля ревности сдавила горло Гюльшан: «О аллах!.. Он обнимает ее!..» Но она пересилила себя и осталась неподвижной. Затаив дыхание и не спуская глаз с Биби, склонившейся над огнем, дочь Азиз-хана продолжала вслушиваться в разговор.

— Пойду, Надир, туда, куда поведут меня твои ясные, видящие глаза: в Кабул, в горы, долины. Все равно. Не побоюсь ни неба, ни муллы Башира! Пусть знают все — я твоя!

Последние слова она произнесла так громко, что Биби встревожилась. Она вскочила, чтобы броситься к своим детям, и вдруг замерла на месте: перед ней стояла Гюльшан. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Горящие глаза дочери хана ей сказали: «Запомни, когда-нибудь твой сын почувствует острый нож моей мести. Не жить ему на белом свете, не жить!»

— Я хотела навестить Амаль, — с виноватой улыбкой шепнули ее губы. — Но… — И, не вступая в разговор, Гюльшан стремительно бросилась со двора. «Ну нет, я не допущу тебя до врачей! — яростно бушевало у нее в груди. — Ты останешься здесь навсегда и будешь такой же несчастной и беспомощной, как и сейчас. Дальше этой лачуги ты никуда не уйдешь, и глаза твои не увидят его никогда!.. Вы еще не знаете, на что способна дочь Азиз-хана!..»

Биби тревожным взглядом проводила Гюльшан: «Как бы это необузданное существо не натворило бед!» И с этими мыслями вошла в лачугу.

Амаль, прижавшись к груди Надира, плакала счастливыми слезами.

Сердце матери зашлось от счастья. Зеленая веточка, которую сорвал ее сын из сада жизни, стыдливая, робкая Амаль была такой же чистой, как и ее Надир.

Заметив мать, Надир тихонько освободил девушку из своих объятий и, опустив голову, скрыл свое пылающее лицо. Мать повернулась на шорох у порога и увидела Саида.

— Ия, рабби! — раздалось его изумленное, гневное восклицание.

— Абу!.. Отец!.. — бросилась к нему Амаль.

Поймав отца за руку, она горячо и торопливо заговорила:

— Отец, я твоя дочь, ты мой повелитель. Я всегда слушала тебя и не делала ничего, что могло бы омрачить твою душу, огорчить тебя…

Саид молча смотрел в широко раскрытые глаза дочери, наполненные слезами.

— И впредь я буду верной твоему крову, твоему хлебу, твоим заботам, — продолжала лепетать Амаль. — Но сейчас я прошу тебя сжалиться надо мной, понять меня сердцем!

— Говори короче, чего ты хочешь? — резко оборвал ее Саид.

— Ты отец, ты добрый. Я хочу, чтобы ты спокойно выслушал меня. Ты сам любил мою мать… А разве твоя дочь не имеет права на любовь?..

— Амаль… — дрогнул голос отца. — Сжалься, наконец, и ты надо мной…

— Нет! — крикнула Амаль, и голос ее отвердел. — Вот Надир. Отныне считай его своим сыном! Жизнь моя только с ним. Пусть он бедный. Это не позор. На хлеб он всегда заработает. Все вместе мы будем трудиться и жить. Верь моему сердцу и благослови нас от чистой души, я нашла свою радость, свое счастье!

Саид молчал. Тысячи дум теснились в его голове.

Надир и Биби стояли в стороне, не смея проронить ни слова.

— Отец! Он стал гоним миром, — наступала все больше Амаль. — А за что? За то, что полюбил твою дочь — дочь бедного садовника, твою слепую Амаль.

— Лахавле!.. — не выдержал Саид. — Доченька, хватит, ведь я тоже человек…

Амаль схватила его за кушак.

— Дай мне еще одну минуту терпения, и я отпущу тебя. Ответь мне: зачем ты стал на их сторону? Зачем ты слушаешь муллу Башира? Разве это не великий грех против обездоленного Надира? Если ты любишь меня, зачем уговариваешь стать женою хана?

Высоко подняв голову и глядя на отца невидящими глазами, полными слез, Амаль отчаянно зарыдала.

— Ты сам не раз говорил, что счастье не в богатстве, — говорила она, подавив рыдания. — Я не хочу менять купленное тобой ситцевое платье на шелка и золотые браслеты гарема. Люблю вот этого всеми гонимого и презираемого бездомного кочевника!

Она обернулась в сторону Надира, улыбнулась.

— Где ты, мой милый? Подойди сюда. Пусть отец поцелует тебя. Ты будешь его сыном, его… любимцем!

Глаза Саида наполнились слезами, а ноги Надира словно окаменели. Он не мог тронуться с места. Биби дрожала как в лихорадке.

— Дочь моя, — продолжал отчаянно сопротивляться Саид. — Твоя жизнь с ним будет несладкой…

— Я согласна на все!..

— Оставьте друг друга, забудьте безумные мечты…

— Отец, это невозможно!..

— Но ведь ты… ты слепая, — наконец произнес он обжигающее его душу слово.

— Ну и пусть!.. Врачи вернут мне зрение. Поверь этому и ты, отец!

— Перестань говорить о несбыточном счастье, — взмолился Саид. — Если ты любишь Надира, оставь его в покое, пусть он покинет Лагман…

— Нет, нет! — вне себя закричала Амаль. — Все кончено. Все решено! Я его выбрала… Он мой жених. Ты знаешь наши обычаи… Ты не посмеешь идти против моего избранника. Надир, подойди ко мне… Почему ты молчишь?! Где ты?

Но Надир не посмел подать голоса. Чувство стыда перед Саидом и матерью обезволили его. Только пылающее лицо и горящие глаза выдавали его волнение.

— О, видела бы ты, дочка, что творится с ним!.. — не выдержала Биби.

Саид стоял и с грустью глядел на дочь: «Все твои мечты безнадежны, дочь моя, — думал он. — Врачи бессильны перед гневом аллаха. А если даже они захотят нам помочь, то где мне взять столько рупий на оплату операции?! Только ханы могут рассыпать золото перед врачами. Где уж мне, бедному садовнику, состязаться с ними? Нет, не тебе дочка думать о Кабуле, о врачах, исцелении!» Однако он не хотел огорчать свою дочь и, не промолвив ни слова, бросился вон из жилища.

СВЕТЛЫЙ РАЗУМ ИДЕТ ПО ДОРОГАМ ЖИЗНИ

Саид окончательно упал духом. На улице ли, в доме ли он ходил, словно в трауре, не поднимая головы, прятал от людей лицо. А вечерами, как только мгла опускалась на землю, садился у своей лачуги, закрывал лицо ладонями и о чем-то думал. Тревога за судьбу Амаль, сливаясь с муками бессонницы, отравляла его сознание, и он ничего не мог с собой поделать.

Шли последние дни июня. После вечернего моления в мечети Саид встал и вместе с односельчанами хотел покинуть дом молитвы.

— О брат мой, Саид, подожди, у меня есть к тебе дело, — остановил его мулла Башир.

— Слушаюсь, духовный отец наш! — покорно ответил Саид и снова опустился на свое место.

Вскоре дом аллаха опустел, остались только самые близкие к мулле мюриды. Башир набожно вздохнул, и, произнеся имя аллаха, перестал перебирать четки, и наклонился к садовнику.

— Нет ничего грешнее, о брат мой, вмешиваться в дела преславного творца нашего.

— Истинно так! — хором подтвердили мюриды.

Мулла Башир одобрительно кивнул головой и продолжал:

— Наш немощный разум не в состоянии достичь премудрости божьей. Мы беспомощные рабы всевышнего. Он один управляет нашими поступками, дает дыхание и жизнь. Дела и пути его неисповедимы. Почему, например, одни твои розы белые, а другие красные? Тайна эта известна только одному ему — всевышнему.

Саид, покорно опустив глаза, с волнением вслушивался в речь муллы.

— Творец отнял зрение у твоей дочери, а ты помышляешь о греховном противодействии ему. Знай же, брат мой, сильнее всего сбивается с дороги тот, кто ищет путей к познанию воли аллаха. Разве ты не знаешь, что сказал пророк: «Ищите аллаха, но не размышляйте о промысле его!»

— Истинно так! — снова раздался хор мюридов.

— Если ты любящий отец, то обязан предостеречь дочь: пусть она не отворачивается от воли аллаха, иначе он накажет ее еще тяжелее. Пусть не рассчитывает на врачей в Кабуле и забудет своего бесприютного бродягу. Передай ей, брат мой, все дословно, что я тебе говорю: всевышний сделал ее такой, какая она есть, и мудростью своей послал ей нашего Азиз-хана, да благословит его аллах! В нем она и обретет свое истинное счастье и покой.

— Передам, саиб, обязательно передам! — с низким поклоном словно завороженный отвечал Саид.

— Вразуми ее, брат мой, пока не поздно, я ваш духовный отец, и ваша обязанность быть послушными моим наставлениям. Все они идут от шариата, основанного на справедливости и милосердии всевышнего. Как дети ислама мы должны в любых обстоятельствах соблюдать предписания своей религии и не вызывать на свою голову гнев и проклятия своих братьев!

Саид подавленно молчал.

— Ты понимаешь меня, брат мой, Саид?

— Да, саиб, понимаю.

— Очень хорошо, — произнес повеселевшим голосом мулла и добавил: — Иди же, брат мой, с миром домой и все, что я сказал, передай своей дочери. Возврати ее на путь аллаха и предостереги от грозящей кары неба…

Мулла Башир поднялся. За ним поднялись и мюриды. Покорно и благоговейно приложились поочередно к протянутой руке муллы. Саид тоже отдал дань уважения своему наставнику и вернулся домой.

Во дворе тихо. Амаль спала. Охваченный размышлениями о злосчастной судьбе дочери, Саид присел у порога и долго глядел в сад, в темноту, такую же непроглядную, как и та, что царила в его душе.

Возвращаясь в полночь после свидания с сыном, Биби увидела Саида сидящим на земле. Он согнулся, голова безжизненно лежала на коленях. «И зачем ты так терзаешь себя, бедняга?.. — подумала Биби. — Все равно мир от этого не изменится, а Амаль и Надир не откажутся друг от друга. Их любовь сильней, чем наши с тобой желания или гнев муллы Башира».

Заслышав шаги, Саид поднял голову.

— Мать Надира, ради аллаха, посиди со мной, — попросил он.

— А Амаль уже спит? — отозвалась Биби, заглядывая в лачугу.

Ей самой смертельно хотелось спать, но она все же покорно уселась у порога.

— Скажи ты мне, добрая душа, как бы ты поступила на моем месте? — заговорил Саид усталым голосом. — Люди говорят, что я продал свою совесть за ханскую похлебку. А хан встречает меня недобрым словом, Гюльшан при встрече отворачивается, родная дочь считает, что я самый бессердечный и жестокий человек на свете. Только один мулла Башир-саиб еще снисходителен ко мне. Ну, скажи ты, о женщина, от которой я всегда слышу правду, чем согрешил перед людьми? Неужели я так слеп своим разумом и ничего не вижу, ничего не соображаю?

Биби с волнением вслушивалась в слова Саида. Теплый ветерок беззаботно трепал ее волосы и отгонял сон. Сад дремал, ветви деревьев в темноте плели кружева своих сказок. Амаль проснулась, поднялась с постели и настороженно ловила каждое слово, произносимое во дворе.

— Скажи, отец своей дочери, ты любишь Амаль? — спросила Биби.

— А тебе не стыдно спрашивать меня об этом?.. Разве ты сама не видишь!

— Так вот, и я люблю своего скитальца.

— О бог ты мой! — воскликнул Саид раздраженно.

— А ты не горячись, — ласково посоветовала Биби. — Имей терпение выслушать…

— Хорошо, говори.

— Саид, наши дети Амаль и Надир — это два голубя, застигнутые ураганом. Они бьются крыльями, ищут спасения. Ты это видишь, понимаешь и после этого утверждаешь, что любишь Амаль.

— Как ты смеешь, Биби!..

— Дорогой мой, ее мольба опалила мою душу. Я хожу словно побитая и не могу прийти в себя… А ты…

— А я? — резко перебил ее Саид.

— Ты думаешь, я слепая и не вижу, как ты мучаешься?.. Я все вижу, и мне жаль тебя. Я и Амаль уговаривала пожалеть тебя, не быть с тобой слишком жестокой, помириться.

— Ну вот, видишь! А как она обходится со мной?.. Единственная дочь, в которой вся моя жизнь, перестала со мной разговаривать: «Да, да», «нет», «не знаю» — вот все, что я слышу от нее. Да и люди стали презирать меня. И хожу я по Лагману, как преследуемый всем миром грешник…

— Мой милый, ты сам во всем виноват!

— Да чем же?! — горько воскликнул Саид.

— А тем, что мулла Башир стал твоим лучшим советником на земле, — спокойно ответила Биби. — Ты даже пренебрег нашим законом: если девушка при свидетелях объявила юношу своим женихом, то это считается волей аллаха, и родители теряют власть над нею. Все племя от малого до старого возненавидит юношу, если он откажется стать ее мужем.

— Это мне известно, Биби, хоть я и не афганец.

— Тем хуже для тебя. Другая девушка в тот же день стала бы женою своего избранника, а Амаль считается с тобою, бережет тебя. Она сидит дома и ожидает благословения отца. А ты? Уткнув голову в колени, сидишь и думаешь, как падишах, объявить войну или нет?! А не лучше ли собрать все свое мужество да и разрубить этот страшный узел? Разве ты не замечаешь, как он с каждым днем делается все крепче и затягивается все туже?

Саид вздохнул:

— Биби, меня очень тяготит еще одно обстоятельство…

— Какое? Говори, отец Амаль, я слушаю тебя.

— Я боюсь, Биби, что эта затея с докторами ничего не даст. Они не помогут Амаль… Господь же всевышний пошлет нам еще большую кару… Ведь пути его неисповедимы!

— Не говори так. Господь еще больше накажет тебя, если ты толкнешь свою дочь в постель дряхлого богача… Я верю в удачу сына.

— Ну, а если ничего не выйдет?

— Человек должен всегда рассчитывать на лучшее!.. От печали и грустных мыслей рождается несчастье. Лучше верить хорошему…

— Но ты же видишь, все получается плохо. А если Амаль не прозреет, что тогда? Она станет женою Надира, и сердце его со временем обледенеет, и любовь сменится жалостью. Амаль не вынесет этого, и чаша их счастья разобьется, польются слезы, вздохи, сожаления… Подумала ли ты об этом?

«Может быть, он и на самом деле прав?» — отдалось в груди Биби тупой и горькой болью.

— И не упрекнет ли тебя сын, — продолжал Саид, — что ты, мать, знающая жизнь лучше сына, не удержала его от этого рокового шага?

— Но ведь все существо Надира наполнено любовью к Амаль, — попыталась возразить Биби. — Он никогда не разлюбит ее.

— Эх ты, женщина, женщина!.. До чего ж ты наивна. Ты не знаешь мужчин. Юноша в возрасте Надира из-за любви готов переплыть море.

— Не говорите так, отец! — раздался голос Амаль. — Надир — ангел, посланный мне аллахом! Таким он и останется на всю жизнь.

— Отчего ты не спишь, доченька? — всполошился Саид.

— Скоро усну, отец. Уйду навсегда к моей маме, кончатся мои муки…

— Амаль!.. — Саид бросился в лачугу, обнял дочь, прижал к груди.

Амаль услышала, как бурно колотилось его сердце, и острая жалость пронизала ее. И, желая как-нибудь успокоить его, она заговорила сдержанно и спокойно:

— Отец, ты знаешь, что испокон веков каждый молодой человек выбирает себе одно существо из тысячи. И это существо становится дороже родных и всех сокровищ мира. Чем же виноват Надир, что он полюбил меня, а я вся стремлюсь к нему? Зачем же ты решаешься взять на себя великий грех — лишить нас радости жизни? Но что бы там ни случилось с нами, знай: мы все равно не оставим друг друга. Надир мой, а я его!

Биби стояла в стороне, смотрела на Амаль глазами, полными слез, и ждала ответа Саида.

— Доченька, моя милая, — заговорил он с трудом после продолжительного молчания. — Я верю тебе, но и ты должна поверить сердцу отца. Хочу, чтобы ты нашла свое счастье и лицо твое не покрылось бы преждевременными морщинами от нищеты, голода и слез. Умоляю тебя: дай мне еще два-три дня на раздумье. Пусть и мать Надира подумает о сыне…

Биби молча поднялась, вышла во двор, постелила постель Саиду.

— Отец своей дочери, тебе следует хоть немного поспать. Сколько уже ночей проводишь без сна…

Саид оторвался от Амаль, вышел из лачуги и, не раздеваясь, растянулся на одеяле, заменявшем ему и матрац. Мысли о судьбе дочери, словно злые мухи, не давали ему заснуть.

«А ведь Биби, пожалуй, права! Уж не гашу ли я сам собственной рукой свечу счастья моей дочери? Вдруг она умрет от горя? Как можно отказаться от любви к такому юноше, как Надир? Он чист душой, как капля утренней росы, трудолюбив, как пчела. Красив, строен и храбр! А голос!.. Сам аллах дал ему этот дар. Кто же может спасти мою дочь от недуга любви, о господи?!.»

Время медленно уходило, близился рассвет. В светлеющем небе одна за другой гасли звезды. Не в силах сомкнуть глаз, Саид лежал и все думал об Амаль. Любовь к дочери и страстное желание сделать ее жизнь светлой звучали в нем, как нежная песня Надира…

— Аллах акбар![30] — раздался с крыши мечети голос муэдзина.

Саид быстро поднялся, свернул одеяло, совершил омовение. Вместе с конюхом Дивана исполнил утренний намаз, позавтракал и вышел в сад на работу. Он шел по аллее разбитый, одурманенный бессонными ночами и тягостными мыслями. «О люди! Скажите, как мне быть?» — хотелось крикнуть ему в отчаянии.

Взошло солнце. Его лучи, пересекая вершины гор, обласкали зеленые ветви высоких чинар, сползли в долины, к виноградным лозам и к кустам прекрасных черных роз. Саид поднял глаза к небу: сегодня, кажется, будет еще жарче, чем вчера.

Зная привычку хозяина прогуливаться по утрам по саду и любоваться своими черными розами, Саид готовился к встрече с Азиз-ханом.

К тому же готовился и хан. Больше трех недель его не было в усадьбе: он ездил в горы, чтобы проверить, как содержатся его отары, охотился на куропаток и диких джейранов. Вернувшись ночью, он тут же узнал все лагманские новости и утром поспешил увидеться с Саидом.

Когда Азиз-хан пришел в розарий, было еще рано, свежо и тихо. На раскрывшихся лепестках черных роз утренняя роса оставила несколько капель, которые блестели, как прозрачные слезинки.

Хан был доволен добросовестной работой садовника. Земля в розарии заботливо разрыхлена и прополота. Он осторожно, с благоговением снял с цветка падающий лепесток. «Разве глаза самой красивой женщины могут соперничать с нежностью этого лепестка!» — думал хан, любуясь цветами, доставлявшими ему безграничную радость. Он переходил от одного куста к другому и считал себя самым счастливым человеком — обладателем прекрасных черных роз. Вдруг хан заметил, что в кустах кто-то есть.

— Кто тут? — крикнул он.

Саид, рыхливший почву, выпрямился и увидел Азиз-хана. «Аллах, подкрепи меня!» — шепнул он сам себе.

— Мир вам, хан-саиб! — приветствовал он хозяина.

«Натворил дел, а теперь по кустам прячешься», — подумал со злостью Азиз-хан. Но вместо этого невольно произнес:

— Сколько свежести, чистоты, нежного аромата! Не сад, а райский уголок!

Саид ничего не ответил. Этот рай вырос, политый его слезами, вздобренный его горем.

Азиз-хан позвал Саида и, заложив руки за спину, направился к дому. Хан шел медленным, сдержанным шагом, перебирая в левой руке четки с крупными дорогими камнями.

Саид сердцем почувствовал настроение Азиз-хана. «О жестокий! Только аллах ведает, что ты готовишь мне!» — думал садовник, следуя за своим повелителем.

— Бессовестный, лицемерный ты человек, Саид! — резко начал Азиз-хан. — Не успел я удалиться в горы, как ты воспользовался этим и послал Надира в Кабул. — Черные глаза его блеснули из-под густых бровей гневно и зло. — Не собираешься ли ты устроить им побег?.. Теперь я понимаю, зачем ты оттягивал свадьбу, водил за нос и меня и муллу Башира!

Саид молчал. Хан терпеть не мог, когда ему возражали.

— Молчишь?.. Дочь мне сказала, что эта ведьма Биби чуть ли не каждый день устраивает свидание Амаль со своим сыном, а ты этому потворствуешь. Не так ли?

«Боже всемогущий, даруй мне терпенье!» — молился в душе Саид.

— Думаешь, я позволю тебе опозорить мое имя? — все больше расходился хан. — Думаешь, допущу, чтобы Амаль увезли в Кабул и сделали там с ней все, что хотят? Ну нет!.. Этому не бывать! Запомни: я больше не намерен ждать, Амаль должна немедленно стать моей женою… Передай ей, пусть готовится к свадьбе… Я не буду пачкать из-за нее своей чести…

И хан ускорил шаги. «Они еще почувствуют силу моего гнева, я проучу этого Давуд-хана…» — бушевало у него в груди.

Кровь ударила в голову Саида, в глазах потемнело. Едва удерживаясь на ногах, он медленно повернулся и пошел к своим розам.

Весь день в нем боролись самые противоположные чувства, и только к закату, как бы прислушиваясь, наконец, к голосу сердца, он успокоенно произнес: «Нет, хан-саиб, свадьбе не бывать! Я не могу насиловать волю дочери. Пусть будет так, как хочет душа Амаль. Таков, видно, жребий судьбы!»

И после этого решения сразу почувствовал облегчение.

— Аллах, ты как никогда милостив ко мне! — прошептал он, подняв глаза к небу, и, торопливо совершив омовение, направился в мечеть для молитвы.

Мулла Башир и многие из тех, кто хорошо знал Саида, заметили произошедшую в нем перемену. Нет, он уже не был похож на вчерашнего мрачного, подавленного, молчаливого садовника Азиз-хана. В глазах какое-то радостное сияние и умиротворенность. Мулла, всегда ставивший Саида в пример верности устоям ислама, хваливший его за то, что он не поддается греховным чувствам, не продает душу бесам, обрадовался этой перемене в настроении Саида. «Господи! Нет конца и края твоим милостям, — умиленно думал он, созерцая плоды своей спасительной беседы. — Как он радует мою душу своим просветленным видом!»

— О раб божий, — обратился он к нему после молитвы, — я вижу, ты успокоил свою душу, отбросил черные мысли…

— Да, саиб.

— И правильно поступил. Это свет божий озарил тебя!

— Все в его руках, саиб! — Саид набожно возвел глаза к потолку мечети.

— Аллах возвращает разум одержимому, который обращается к нему. Где это видано, чтобы на греховном чувстве любви создавать семью! — пустил в адрес Надира новую стрелу мулла Башир.

— Любовь — это бешеная собака, мулла саиб, — угодливо поддержал его один из мюридов. — От нее нужно держаться как можно дальше.

— Верно, брат, верно, — подтвердил мулла. — И единственное спасение укушенным этой собакой — оставить Лагман…

«О Саид! — вслушиваясь в эти рассуждения, принялся грызть себя садовник. — О Саид, ты потерял жену, твое сердце перенесло столько горя, печали и лишений. У тебя одна дочь, единственное родное существо, а ты хотел сам сгубить ее счастье. Да будет проклято мое сердце, если оно еще раз изменит мне! О Саид, лучше тебе умереть, чем натворить столько бед! — Ему уже мерещилась Амаль с протянутыми к нему руками. — Амаль, прости меня, что я был глух к твоим мольбам! Прости меня!..» — Он вскочил как ужаленный и стремительно повернулся к выходу.

— Куда ты, благочестивый? — изумился мулла Башир. — Что с тобой, Саид?

— Саиб, аллах вознаградил меня, наконец, своей милостью: я не в силах вам передать радость моего сердца… Добрые люди, — обратился он, задыхаясь от волнения, ко всем присутствующим в мечети, — знайте, что любовь Надира и Амаль светлей луны, ярче солнца. Она идет от их сердец, от их душ. Так пожелайте же счастья моей дочери! Я благословляю их брак, их священный союз!

Саид был уже далеко, но мулла Башир, охваченный огнем ярости, все еще оцепенело смотрел ему вслед. «Я переломлю твой хребет, хоть ты и араб — потомок Магомета!» — неистовствовал он в душе.

Повернувшись, он поймал на себе растерянные взгляды мюридов и сразу же опомнился.

— Шайтан опутал душу и этого несчастного! — воскликнул он. — Держитесь от него так же, как от одержимого Надира, подальше… — И, воздев руки над головой, он протяжно возгласил: — Пожалеем несчастных, помолимся за них. Да вернет им всевышний разум, да освободит он их душу от когтей шайтана!.. Иллахи! Аминь!

— Иллахи-аминь! — раздался общий возглас.

Злоба распирала грудь муллы Башира до того, что он не мог находиться в мечети. Предчувствие надвигающейся катастрофы не давало ему покоя. «Нет, нельзя допустить любовного союза Амаль и Надира! Дочь Саида должна стать женой Азиз-хана. Только этим браком можно спасти Амаль от пути греха, помешать врачам вмешаться в дела всевышнего, прекратить смущать умы и души мюридов в Лагмане».

И мулла решил завтра же заманить дочь Саида в женскую половину ханского дома и при свидетелях оформить их брак. И путь в Кабул будет для Амаль навсегда отрезан.

А новый «одержимый» решил тем временем пойти к учителю и рассказать ему о своем решении. Саид торопился, почти бежал. Его высокая фигура, точно привидение, неслась по пустынным вечерним улицам. Наконец он очутился у маленького домика с глиняным забором, окруженного густой сетью шиповника. На удары молоточка, что висел на дверях, вышел Наджиб-саиб с фонарем.

— Саиб, — поспешно заговорил садовник, — вам, конечно, неприятно, что я в такой поздний час беспокою вас… Извините меня и, ради аллаха, не сердитесь…

— Что случилось, Саид? Что-нибудь недоброе с Амаль? — перебил его учитель.

— Все расскажу, саиб, решительно все, — ответил Саид.

Учитель освещал тропинку своим фонарем, и длинная тень Саиба пересекала его узкий луч.

— Видите, как я топчу свет вашего фонаря? — задержав шаг, взволнованно заговорил Саид, повернувшись к Наджиб-саибу. — Вот так было до сих пор! Вы указывали мне верную дорогу, а я? Я топтал ее вот так же, как сейчас, не понимал, что истина на вашей стороне.

Наджиб-саиб внимательно заглянул в возбужденное лицо садовника.

— Разум, — ответил он не менее радостно и взволнованно, — светлый разум ходит по дорогам жизни, и перед ним бессильны проповеди муллы Башира. Ты, друг мой, пришел вовремя…

Они вошли в комнату, и за крепким чаем Саид излил свою душу.

— М-да… — проговорил задумчиво учитель, выслушав Саида. — Дочь твоя умница и далеко пошла бы, если бы ей дать образование… Думаю, что придет и у нас день, когда наши девушки получат право на образование и на любовь. Это время придет так же, как ты пришел сегодня!

Глаза садовника наполнились слезами. Он вытер их украдкой и долго сидел молча, опустив голову, мысленно заглядывая в глубокий колодец своей жизни.

Сердце Наджиб-саиба ликовало. «Вот так же и мир, как и ты, просыпается от сна… Верю, придет время, когда на земле не будет ни горя, ни слез», — размышлял он.

— Вы один из моих лучших друзей, — прервав наступившую тишину, проговорил Саид. — У меня нет сокровищ, которыми я мог бы отблагодарить вас за вашу доброту и дружбу. Давая мне советы, вы никогда не просили ничего взамен и даже сегодня приняли меня как равного.

— А как же иначе?! — улыбнулся учитель. — Чем ты хуже меня? Ты садовник, я учитель. Ты выращиваешь цветы, а я воспитываю детей, чтобы они были хорошими людьми. И то, что ты пришел ко мне с прояснившимся умом, сняв со своих глаз повязку, — это лучший подарок! — Он умолк, налил Саиду и себе чаю, нарезал лимон и продолжал: — Я очень рад, что ты пришел. У меня есть хорошая весть для тебя. Я получил письмо от доктора Давуд-хана. Завтра из Кабула приедут за Амаль. Ее возьмут в больницу…

— В больницу? — всполошился Саид.

— Да, ее там осмотрят врачи и, если будет возможно, вернут ей зрение.

У Саида отнялся язык.

— О аллах!.. — задрожал, наконец, его голос.

— А аллах пусть даст терпение дочери и принесет удачу врачам…

— Пусть будет так, — покорно согласился Саид, не заметив иронии учителя.

— О поездке Амаль в Кабул никто не должен знать. Тайна эта нужна прежде всего тебе. У Амаль и Надира есть недоброжелатели, которые могут навредить…

Саид понимающе кивнул головой.

— Ночью, когда все уснут и опустеет улица, приведи Амаль ко мне, а завтра ее увезут.

— Но как быть с муллой Баширом? Ведь он…

— Каждый вечер, — оборвал его учитель, — вокруг Лагмана воют шакалы, и что из того? Звери пугают только детей, а мы с тобой разве боимся их?

Саид не знал, что сказать. Заметив, что Саид чем-то снова озабочен, Наджиб спросил:

— О чем ты опять задумался?

— Не знаю, как найти Надира…

— Ты же знаешь, он только ночью появляется в Лагмане. Соловьи поют на заре, а наш Надир ночью, с восходом луны!

Саид выбежал на улицу и поднял глаза. На темно-синем бархатном небе, словно тысячи бенгальских огней, лучились звезды. «О аллах! Неужели совершится чудо, и Амаль будет видеть?!» — вырвался из его груди вздох облегчения и надежды. Навстречу кто-то шел. Саид прижался к стене. Увлеченные разговором, односельчане прошли, не заметив его.

— С муллой Баширом ему не следовало бы так держаться. Мулла теперь съест его со всеми потрохами, — услышал Саид.

— Ничего он ему не сделает, — ответил другой.

— Надир достоин руки Амаль. Зачем хану жениться на девушке, которая на пятьдесят лет моложе его? Разве это по шариату? Мулла — близкий друг хану, вот он и стоит на его стороне.

— Говорят, будто бы дочь Азиз-хана любит Надира.

— Неужели это правда?

— Чистая правда. Она даже готова объявить его своим мужем.

— А Надир и Биби?

— Даже и слышать об этом не хотят.

— До чего же глупо!.. Само небо посылает ему дочь хана, избавляет его от тягот нужды.

— Хм!.. Для кочевника любовь Амаль дороже казны падишаха, и он не продаст ее за богатство хана. Нет, он будет петь только для дочери Саида!

— Верно, прошли те времена, когда судьбу людей решали хазраты[31].

— Да, брат, вера верой, а каждый человек должен делать добрые дела. Хвала Саиду, что опомнился!

Больше Саид уже ничего не слышал; тьма проглотила прохожих. Но в ушах его еще звучал их разговор.

Вдруг во тьме блеснули чьи-то глаза. Это кошка, услышав шорох босых ног Саида, остановилась посреди дороги. Пугливо всматриваясь в темноту, Саид принял ее за нечистую силу и задержал шаг. Прошептал молитву из корана, со свистом подул через правое, затем через левое плечо. Испуганная кошка нырнула во двор, а садовник двинулся дальше.

Он шел, занятый своими тревожными думами, опустив голову и заложив руки за спину. Саид не заметил, как медленно, крадучись в небо поднялась луна. Вокруг сразу посветлело, стали видны очертания домов, деревьев, гор. Вот показался чей-то сад с разрушенным забором. Пройдя мимо развалин, Саид остановился: перед ним открылось светлое пространство.

— О мой аллах, куда же я зашел?

Осмотревшись, он понял, что стоит на окраине Лагмана. Вокруг серебрились залитые лунным светом поля и сады. Вверху ярко сияла белым светом луна. Причудливые ветки виноградных кустов, обвившие развалины забора, показались ему красивее цветов сказочного ханского сада.

Саид присел на валун. Кругом безлюдно и тихо. «Как хороша жизнь!» — невольно подумал он, и его охватила грусть. Казалось, чья-то злая рука пригнала его сюда, чтобы посмеяться над ним и его судьбой. Он устало опустил голову и словно погрузился в глубокий сон. Перед ним замелькали давно минувшие годы. Сначала быстро пронеслись сладкие дни юности, когда в лунные ночи он выходил на свидание с невестой — матерью Амаль, первые годы их совместной жизни, картины детства Амаль, ее болезнь и сиротство. Всплыло в памяти и собственное детство, родное селение вблизи Хартума, где он родился и играл. Под впечатлением этих далеких, покрытых густым туманом времени воспоминаний Саид вспомнил родную арабскую песню:

Ах, это так! Это так! Для кого

Наступят тяжелые вдруг времена,

То даже сосед, даже сосед,

Даже сосед от того отвернется.

Может ли тот, чья рука в воде,

Понять того, чья рука в огне?

Долго сидел Саид, погруженный в воспоминания. Очнулся он от раздавшегося за его спиной шороха. Подняв голову, он увидел в нескольких шагах от себя чью-то тень. Тревожно вглядываясь в движущуюся к нему черную фигуру, Саид принялся шептать молитву. «Привидение» подходило все ближе и ближе. Легкая дрожь пробежала по телу Саида, он закрыл глаза и еще быстрее зашептал. А когда открыл глаза, увидел перед собой Биби. На ней было ее обычное старое черное платье, а в руке какой-то сверток. Она стояла и смотрела на него мягким взглядом. Из груди Саида раздался вздох облегчения.

— Что вы здесь делаете? — первой нарушила тишину Биби.

— Не знаю! — беспомощно развел руками Саид и показал на небо. — Спроси его… Видимо, на то его воля!

Биби промолчала.

— Далеко идешь? — спросил Саид.

— Шла сюда, к сыну.

— К Надиру? — встрепенулся тот. — Так разве он?..

Не успел он закончить фразы, как из глубины черных скал и деревьев послышался тихий плач флейты.

— О господи!.. — простонал Саид.

Биби прижала ладонь к его губам.

— Тише, — сказала она, — не вспугните соловья! Амаль ждет его песни.

Саид замер. Воздух все больше наполнялся грустной волнующей мелодией. Никогда в жизни не слышал Саид такой тоски, такой жалобы на судьбу. Ему чудилось, что он попал в другой мир. Садовник забыл о себе и сидящей рядом с ним женщине, заплакал. Вдруг флейта замолкла и возникла песня:

Любовь моя безбрежна, словно небо,

И глубока, как пенный океан.

Твоя улыбка для меня луч света,

Для нас одна тропа, судьба одна.

Ты для меня и солнце и луна!

Ты лучше песен всяких сложена!

Моя душа в твоих руках…

— Как задушевно поет! — прошептал Саид. — Под такую песню и умирать сладко!

— Бульбюль! — ответила мать, гордясь своим сыном.

О ветерок, мчись к ней скорей.

Навей ей песнь любви моей,

Скажи: «Меджнун привет ей шлет

И сердцем к сердцу милой льнет…»

А луна между тем все ярче заливала окрестность, и силуэт Надира был отчетливо виден в ее серебряном ореоле.

— Биби… — позвал Саид.

— Что?

— Ты знаешь, зачем я здесь?

— Откуда мне знать, друг мой.

— Всевышний просветил мой разум. Я хочу, чтобы наши дети были счастливы!

От волнения Биби не смогла вымолвить ни слова.

— Я все передумал, — продолжал Саид, смущенный ее безмолвием, — решительно все… Я хочу, чтобы Амаль и твой сын поженились.

Женщина поднялась. Ей хотелось обнять Саида, целовать его ноги, руки, сказать тысячу горячих, ласковых слов. Но она сдержала себя и ни словом, ни единым жестом не выразила свою безмерную радость.

— Вот за этим я и пришел сюда — обнять, поцеловать твоего сына, — продолжал, словно в бреду, Саид. — Пусть он будет теперь и моим сыном… Они народят нам внуков. Мы будем жить все вместе… построим собственный дом… Не будем больше ютиться по чужим задворкам и сами станем людьми. Аллах поможет нам, благословит нас…

Все еще не пришедшая в себя Биби пошла навстречу подходившему сыну. Саид последовал за нею.

— Сынок мой, дорогой!.. — говорил он, обнимая и прижимая к себе Надира.

Тот растерянно смотрел то на мать, то на взволнованного Саида. По лицу его блуждала робкая радостная улыбка.

— Сын мой, я много горя доставил тебе, ты прости меня, прости!.. Я благословляю вас. Амаль твоя…

На лице Саида Надир прочел столько страданий и мольбы, что у него защемило сердце.

Биби глядела на них и плакала.

— О чем ты, мама? — обрел, наконец, дар речи Надир. — С тех пор как мы вернулись в Лагман, я еще не был так счастлив, как в эти минуты. Только сердце может сказать, сколько наглотался я горя. — Он схватил руку садовника, крепко прижал к своей груди. — Спасибо вам, отец, тысячу лет жизни вам!..

Надир повернулся, чтобы бежать к своей невесте, но мать схватила его за руку.

— Нет, погоди!

Она опустилась на землю и усадила рядом Надира.

— Надир, — начала она после минутного молчания. — Умоляю тебя, сынок, еще раз серьезно обдумать все и взвесить… Меня страшит судьба Амаль. Боюсь, что ты начнешь обижать ее, ведь она…

— Никогда, мама! Я пронесу свою любовь через всю жизнь!

— Что с тобой, Биби! — изумленно взглянул на нее Саид.

— Друг мой, как же мне, матери, говорить иначе? Ведь жениться — это не значит видеть радости… Не ты ли говорил мне об этом вчера во дворе?

— Говорил. И все взвесил. Я верю Надиру и хочу, чтобы они были счастливы, а их счастье доставит и нам с тобой радость.

— Хорошо, если так…

— Так оно и будет.

— Дай-то бог!.. — вздохнула Биби.

— Не тревожься, мама. Теперь никто не посмеет встать на нашем пути.

— Ой, сынок, кто это так уверил тебя? — покачала головой Биби.

— Мой друг, Наджиб-саиб!

— Твой сын прав, учитель и мне указал правильный путь. Кстати, он пригласил Амаль в гости, и ты, Биби, проводишь ее.

— Сейчас? — переспросила удивленная Биби.

— Да, Наджиб-саиб ждет ее.

Словно о чем-то догадываясь, Биби посмотрела на Надира и, ничего не сказав, протянула ему узелок.

— На поешь, ведь ты голодный.

— Я поем вместе с Амаль, — возразил он, порываясь в путь.

«О дети, дети!..» — посмотрела на него сквозь счастливые слезы мать.

— Да-да, скорей к Амаль! — заторопился и Саид. — Она волнуется там, бедняжка…

И все трое направились домой, к особняку Азиз-хана.

— Второй раз мы идем по этой дороге, — вспомнил Саид первый день их прихода в Лагман.

— Да, я об этом тоже подумала.

— Это самая счастливая дорога! — рассмеялся Надир.

— Пусть будет так!

Саид первым вошел в особняк Азиз-хана. Надир заколебался.

— Идем, идем, сынок. Ты теперь мой зять, и хан не посмеет прогнать тебя.

Надир вместе с матерью вошел в сад. Саид остановился, что-то обдумывая.

— Пойдемте, — решился он наконец. — Я хочу нарвать букет для Амаль, — и, повернувшись, направился туда, где росли его любимые розы.

— Ой, что вы вздумали! — заволновалась Биби.

— Ничего, Биби, это мои розы. Я их вырастил… И никого не боюсь!

— Хан ценит их дороже жемчуга…

— Ну и пусть ценит!.. — ответил Саид и принялся жадно, не обращая внимания на острые шипы, ломать ветки с белыми и алыми розами.

Садовник был так возбужден, что казалось, растопчет и уничтожит весь цветник. Со страхом наблюдая за ним, Биби невольно залюбовалась его высокой, крепкой фигурой.

Нарвав букет, Саид протянул их Надиру.

— На, сынок, отдай своей невесте!

— Что вы наделали? — в ужасе посмотрела на него Биби. — Ведь за каждую веточку хан возьмет чашу вашей крови…

— Ради такого счастливого случая хозяин не посмеет обидеть меня! — ответил Саид. — Эти розы пропитаны моей кровью. Пошли, сынок.

Прижав цветы к груди, Надир как на крыльях несся к Амаль. Весь мир в эти минуты был у его ног. Он самый счастливый человек на свете! Он вбежал в комнату и бросился к ногам Амаль.

— Надир, это ты, моя жизнь и моя смерть?..

Отец, плача, обнимал их обоих.

— Пусть ваша дружба будет навеки! Пойдемте в сад, пусть луна искупает вас в своем чистом божественном свете!

— Ах, луна… — с грустью произнесла Амаль. — Я еще помню ее свет, такой серебристый…

— Скоро ты увидишь ее. Она такая же, как всегда, — подбодрил отец.

— Ой, дождусь ли я этого дня?..

— Дождешься, доченька! Скоро, очень скоро ты увидишь ее опять!

Надежда — вот он бог обездоленных!

НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК КРЕПЧЕ СТАЛИ

Саид сидел за скромным чаем, смотрел на дочь, Надира и думал: «Как они счастливы! Как довольны!»

— Отец Амаль, не пора ли нам идти?.. — прервала его думы Биби.

— Да, Биби, уже поздно, надо подниматься, — спохватился Саид, торопливо отодвинул от себя чашку с недопитым чаем и поднял руки над головой: — Аллах, ты видишь все своим оком!.. Я не в силах идти против потока! Прости и помилуй, если мы творим великий грех, — и, повернувшись к Амаль, приглушенным голосом добавил: — Дочь моя, сейчас мы с Биби проводим тебя в дом Наджиб-саиба, а завтра за тобой приедут из Кабула.

— Я знала, что Надир добьется своего! — воскликнула Амаль. — О, как я люблю вас, отец!.. Просто даже не верится, что я буду видеть!.. Аллах, ты милостив ко мне, я буду вечно молиться тебе за Надира…

Все поднялись. Биби набросила на Амаль черную чадру, шепнула Саиду:

— Посмотрите, спит ли Дивана!

Саид вышел во двор, потом вернулся и жестом руки позвал женщин.

— Нет, сынок, — остановил он Надира, который двинулся было к выходу. — Погаси свет и сиди дома. Тебе нельзя показываться. Сиди здесь и жди, пока мы вернемся.

Амаль, торопливо обхватив Надира за шею, шепнула:

— Ты моя надежда, ты моя жизнь!.. — поспешно поцеловала его и бросилась следом за Биби.

Надир погасил коптилку и остался один в тревожной, волнующей тишине. Усевшись в глубине лачуги, он скрестил руки на коленях и стал глядеть в сад, залитый лунным светом. На молодых тополях, густо посаженных перед домом, дрожала серебристая листва. За ними висели густые тени больших деревьев, а из глубины сада поднималось вверх бархатное небо южной ночи.

Надир не верил своему счастью. Ему не верилось, что завтра приедет машина, такая же черная и блестящая, как та, на которой он ездил в Кабул, и повезет Амаль в большой дом, где много врачей в белых халатах. Он готов был вскочить и пуститься в путь, чтобы там, в Кабуле, у ворот Алиабадской больницы, встретить Амаль. Он сдержал себя и в состоянии полного оцепенения просидел, пока Саид и Биби не вернулись.

— О, как вы долго!.. — воскликнул он, вскакивая навстречу.

— Беседа с хорошим человеком, как песня соловья, разве уйдешь от нее, — ответил Саид и добавил: — Аллах, сделай ее утро светлым!

— Не волнуйтесь, отец Амаль, все будет так, как начертано судьбой, — успокаивала Биби.

— Так-то так, но сердце чувствует недоброе… Я слышал разговор: мулла Башир что-то замышляет против меня… А когда он узнает, что Амаль в Кабуле, так живьем съест. Да и хан грозит выбросить на улицу и оставить без крова.

— Он не посмеет этого сделать! — возмутился Надир.

— О, этот жестокий человек на все способен! Ты еще ребенок, сын мой, и не знаешь его…

— Что будет, то будет, — прервала их Биби, — а пока нужно спать. Я разбужу тебя, сынок, когда нужно, и ты уйдешь незамеченным. Да и вам, отец Амаль, надо отдохнуть.

Саид отправился спать во двор. Надир растянулся на кошме в лачуге. Долго поворачивался он с боку на бок, а сон так и не приходил.

«А что, если этому злому человеку в очках поручат ковырять в глазах Амаль? — вдруг пронзила его тревожная мысль. — «Этот немец — известный ученый, глазной врач», — вспомнил он слова молодого медика. «Какой он ученый! Он — Гитлер. Он может творить только зло. Такого человека даже близко нельзя подпускать к Амаль!»

Последние слова Надир произнес громко, и Биби в испуге начала трясти его за плечо:

— Что с тобой, сынок? В чем дело?

Надир рассказал матери о Шнейдере. Биби призадумалась. «Может, и не стоило отпускать Амаль в Кабул? Сказать об этом Саиду? Нет, тогда он с ума сойдет. Ну, чему быть, того не миновать!» — решила она.

Короткая летняя ночь пролетела и уступила место рассвету. С крыши мечети донесся голос муэдзина, и Саид торопливо поднялся с постели. Войдя в лачугу, он застал мать и сына уже бодрствующими.

— Я пойду в Кабул! — сообщил Надир. — Здесь мне нечего больше делать.

— В Кабул?

— Да, поближе к Амаль.

Саид восхищенно взглянул на Надира. С первых дней и уже делит с нею и горе и радость.

— Чем же ты, сынок, жить-то там будешь? — встревожилась мать.

— Тем же, чем и здесь, — работой, — ответил Надир. — Лишь бы тебя здесь не обидели…

— Ну, я себя не дам в обиду! — поспешила успокоить его мать.

После недолгого раздумья Саид вытащил из кушака синюю бумажку в двадцать пять афгани и протянул Надиру.

— Вот тебе на харчи…

Надир спрятал руки назад.

— Не возьму! Заработаю сам…

— Отца надо слушаться! — сказал Саид и, обняв Надира, крепко прижал его голову к себе. — Иди! — сказал он твердым голосом. — Я поручаю вас обоих аллаху. Пусть он оберегает тебя и Амаль от злых людей.

— Спасибо!.. — ответил Надир и пошел.

— Стой, через сад опасно…

— А я через гранатовую рощу, — лукаво улыбнулся Надир. — Мне эта дорога знакома. Мир с вами, родные мои!.. — и выбежал во двор.

Вслед за сыном ушла и Биби. Оставшись один, Саид смотрел в опустевший угол, где еще недавно лежала его больная дочь. У него будто что-то оборвалось. «Амаль увезли. Надир ушел. Один!..» Правда, оставалась еще Биби, но разве может она заменить ему дочь?! Он вышел во двор, разбудил конюха, совершил вместе с ним намаз и сел пить чай.

Думы о дочери сдавили горло, он отодвинул недопитый чай, встал и направился в сад. Дивана сочувственно посмотрел ему вслед: «Бедный Саид!.. И чего он так убивается об Амаль? Аллаху захотелось сделать ее богатой, пусть и выходит за хана. Шутка ли — стать женой такого богача и жить припеваючи? Дура Амаль, что закапризничала. Что из того, что он на много лет старше ее? Не все ли равно?»

Осушив большой фарфоровый чайник и съев все, что передали им для двоих на завтрак из господской кухни, Дивана занялся своим делом.

Время летело для него, как гонимый ветром сухой лист. Перетащив последнюю корзину навоза в сад, он сбросил со своих плеч тяжелый груз и перевел дыхание. Заслонив рукой глаза, поднял голову. Солнце стояло в зените. «Пора бы обедать!» — подумал он и направился к лачуге Саида. Обед из кухни всегда приносил садовник.

Не увидя возле лачуги Саида, конюх крикнул:

— Амаль, отец еще не приходил?

Ответа не последовало. Дивана крикнул снова. И снова тишина.

«Неужели еще спит? — удивился Дивана. — Как можно столько спать!»

— Амаль! — громко позвал он, подойдя вплотную к дверям.

Тишина!..

«Уж не случилось ли чего недоброго с нею?» — заволновался Дивана. Он тихонько пробрался к дверям и затаив дыхание заглянул в лачугу. Никого! Только у стены лежали аккуратно сложенные одеяла. «Где же Амаль? Ведь она же никуда не выходила! Ушла к хану?»

Дивана уселся возле лачуги и с нетерпением ждал появления Саида.

— Где же Амаль? — встретил он его, обжигая горящим взглядом.

— Солнце сияет над тобой, зачем же нам искать Амаль? Пообедаем и без нее. — Садовник протянул Дивана поднос с едой.

Внешне спокойный, Саид, не переставая, думал об Амаль. Увезли ее или нет? От волнения он не мог ничего есть, не мог сидеть спокойно и решил сходить в дом учителя, навестить дочь.

— Дивана, обедай, а я отлучусь ненадолго…

«Чай не допил, от обеда отказывается… Совсем с ума сходит», — подумал конюх.

— Где же Амаль? Неужели уже там? — спросил Дивана, кивком головы показывая на женскую половину особняка. — Скоро, значит, свадьба, и от хана-саиба будем получать подарки!

Саид искоса взглянул на него и, ничего не сказав, ушел. Проводив его удивленным взглядом, Дивана принялся усердно доедать обед.

А Саид, не теряя времени, спешил в дом учителя. Мимо прошла группа женщин. Сквозь мелкую сетку покрывал они с любопытством посмотрели на его встревоженное лицо. Саид, как это подобает мусульманину, опустил голову. Вот его обогнала целая семья: мужчина ехал на осле, женщина с ребенком за спиной шагала рядом.

Впереди, переваливаясь с бока на бок и поднимая клубы желтой пыли, показался легковой автомобиль. Ветер трепал прикрепленный к машине белый флажок с красным серпом луны. «Неужели увозят?» — подумал Саид и бросился к машине. Сидевший рядом с шофером афганец в серой каракулевой шапке велел остановиться.

— Амаль! — воскликнул Саид и бросился к открытому окну.

— Отец! — ответила та, подняв покрывало.

— Дочь моя! — с дрожью в голосе говорил Саид. — Бедная моя малютка… Неужели это конец твоим мукам, твоей черной судьбе? Неужели врачи спасут тебя?..

— Вполне возможно, отец… — ответил человек в каракулевой шапке. — Доктора умеют спасать и от смерти…

— Небо милостиво к вам, сын мой!

— Может быть, — с улыбкой ответил кабулец. — Ну, давай двигайся! — кивнул он головой шоферу. — Мы торопимся, падар. Пожелайте дочери счастливого пути и благополучного исхода…

Машина зашумела и рванулась вперед.

Саид смотрел ей вслед, пока она не растаяла в желтой пыли. Он смотрел с такой щемящей грустью, будто в последний раз видел свою Амаль. Вернувшись в сад, он принялся за работу. Срезал лишние ветки, рыхлил землю под кустами, чеканил молодые побеги. Время от времени поднимал глаза к небу, проверяя время по солнцу. Никогда еще минуты не казались ему такими длинными и тягостными, как теперь. Он испытывал острое желание увидеть Биби, узнать о разговорах, ползущих из женской половины особняка, об Амаль. Сам он из страха перед Азиз-ханом идти в дом не хотел.

Наконец наступил вечер, и Биби явилась сама. Увидев ее, Саид ужаснулся: в глазах женщины стояли слезы, она не могла произнести ни слова. А под конец с трудом вымолвила:

— Хан прогнал меня… Велел сейчас же уходить из его дома. У него мулла Башир в гостях. Они отомстили мне за Амаль.

«Аллах мой, помоги мне! Научи меня, что делать?» — молился про себя Саид.

— Никуда ты ночью не пойдешь! — уже твердым голосом сказал он. — Пусть хан-саиб приходит ко мне. Я сам поговорю с ним! Подымайся на крышу и ложись спать.

Поколебавшись, Биби поступила так, как советовал Саид. Сам он улегся около порога своей лачуги.

Биби лежала на крыше и ждала. Вот-вот явится прислуга и скажет: хан приказал Саиду выгнать ее из лачуги. Произойдет ссора. И, кто знает, чем она кончится! Саид хоть и кажется покорным, а на самом деле он горячий, словно огонь. Разгорится — и тогда не погасишь.

К счастью, ночь прошла спокойно, хотя и без сна. Утром Саид снарядил Биби в дорогу.

— Иди в дом Наджиб-саиба и расскажи ему. А немного погодя приду туда и я.

И Биби навсегда покинула дом Азиз-хана.

После завтрака Саид попросил конюха отнести на женскую половину цветы. Ему не хотелось идти туда самому. Дивана был польщен, что ему оказали такую честь, а в душе царил страх перед ханом, ведь он никогда еще не перешагивал порога женской половины. Дивана не был трусом, но в душе у него скребли кошки.

— Ну, ну, — с упреком сказал ему Саид, заметив его колебания. — За труса даже и старуха не пойдет замуж.

Схватив поднос с цветами, чтобы отнести их в женскую половину, он вдруг остановился. По аллее к ним спешил Азиз-хан. Он почти бежал, будто боялся кого-то упустить. Чем меньше становилось расстояние между Саидом и Азиз-ханом, тем отчетливее были видны гневное лицо и свирепый взгляд повелителя.

Конюх задрожал от страха. Ему хорошо знакомы приступы гнева хозяина: в такие минуты хану ничего не стоило убить человека.

Подлетев к Саиду, хан схватил розы с подноса. Острые шипы глубоко, до крови, вонзились ему в руку, но он, не чувствуя боли, начал букетом стегать Саида по лицу.

— Неблагодарное существо, тебя надо убить как собаку! — яростно рычал Азиз-хан. — Как ты посмел согласиться на брак Амаль с этим голодранцем?! Осрамить меня, отправить ее в Кабул! Ты продал душу дьяволу и вмешиваешься в дела творца! Она сегодня же вернется в Лагман и станет моей женой, женой Азиз-хана. — Вдруг он весь как-то съежился, побелел и, схватившись рукой за грудь, захрипел: — Вон отсюда, вон из моего дома!.. Чтобы больше и духа твоего здесь не было! — И, отшвырнув букет в сторону, скорчившись, заковылял в свои покои.

Острые шипы изранили лицо садовника, алая кровь окрасила его седую бороду. Он закрыл лицо руками и несколько секунд стоял без движения, затем отнял ладони и взглянул на них. Свежие капли крови блестели, как лепестки алых роз. Саид посмотрел на конюха. Дивана стоял бледный, растерянный. Садовник перевел взгляд на удаляющегося Азиз-хана и, подняв глаза к бирюзовому небу, проговорил:

— О ты, кому я молился годами и ни одной минуты не терял веры в твое милосердие!.. Я не отходил от твоего порога, просил милости и защиты от злых, бессердечных людей. Я дошел до вершины веры в тебя… и вижу теперь только пропасть! Тщетными оказались мои поклоны. Я не нашел в тебе и капли жалости, ты поистине стражник богатых… Теперь кончилась моя дорога к тебе, ты не увидишь больше моих слез. Отныне я ненавижу твоего хана, плюю на проповеди твоего муллы. Ты сам разбил чашу моей веры в тебя…

Саид оглянулся на Дивана. Конюх стоял перепуганный, дрожа, словно от холода. Ему казалось, что вот сейчас ударит молния и испепелит этого отступника.

Вдруг они услышали стон. Хан, схватившись за сердце, закачался и повалился на землю.

— Беги!.. О раб божий, беги за своим хозяином! — гневно закричал Саид. — Помоги ему добраться до дому, а то умрет, и скажут, что мы убили его…

Трепеща от страха и ужаса, Дивана бросился на помощь. Он бежал не останавливаясь и лишь пугливо оглядывался назад, чтобы узнать, цел ли еще садовник. Но гром не грянул, вокруг было тихо, спокойно. На чистом, безмятежном небе сверкало радостное солнце. Саид продолжал стоять на прежнем месте.

Но это был уже не тот Саид, который безропотно переносил обиду, беспомощно разводил руками и, утешая себя, говорил: «Терпи, Саид, аллах все видит». Это был освободившийся из темницы орел, который, набрав перед взлетом полную грудь воздуха, гордо выпрямляется и, взмахнув крылами, устремляется в бездонную синь небес…

Саид перевязал лицо платком, чтобы остановить струившуюся кровь. И, не желая больше ни минуты оставаться в доме Азиз-хана, вышел на улицу.

Навстречу ему двигалась похоронная процессия. Люди, как и полагается в таких случаях, торопились предать мертвое тело земле. Саид заторопился навстречу гробу и, как требует того обычай правоверных, заменил одного из несших покойника. Несмотря на тяжесть носилок, он бежал, как и другие, чтобы скорее отдать тело земле. «Настанет время, понесут так и меня, — думал Саид, — всем один конец. Зачем же люди так жадно хватаются за этот мир, за золото, богатство, славу, убивают друг друга, чтобы овладеть чужим добром? А что несет с собой в могилу этот человек? Ровным счетом ничего! И так будет с бедным, так будет и с богатым! Смерть никого не пощадит: ни султанов, ни героев, ни женщин, ни мужчин, ни молодых, ни старых. Так почему же хан так жесток и так бессердечен с людьми, жаден к богатству, к самовозвеличиванию? И чем я, Саид, хуже хана или муллы Башира? По какому праву они могут меня ударить, оскорбить, унизить?» От этих мыслей кровь приливала к вискам Саида.

У мечети покойника ждал мулла Башир.

Заметив Саида, он просверлил его острым, колючим взглядом.

— О ты! — завопил он. — О ты, свернувший с пути аллаха, продавший душу шайтану, изгнанный из мечети! Отойди в сторону и не оскверняй путь усопшего. Его душа идет на суд всевышнего, и пусть она следует по дороге правоверных… дороге чистой, лучезарной! Тебя же ждет кара аллаха! Не прячь своего бессовестного лица, нас не обманешь. Ты будешь наказан за Амаль, за обман нашего высокочтимого Азиз-хана, своего кормильца. Я проклинаю тебя, изгоняю из мечети! Прочь с моих глаз!..

Бывает иногда больнее от сказанных слов, чем от удара меча. Вот так же и Саиду стало так больно, словно тысячи стрел вонзились в его грудь. Но садовник выдержал и этот удар. «Нет, не проявлю ни капельки слабости в присутствии этого пса, — думал он. — Уйду молча, без драки».

Саид сорвал со своего лица взмокшую от крови повязку и, глядя в упор на муллу Башира, громко заговорил:

— Вот смотри… Пусть увидят все… — Он повернулся к толпе. Люди в ужасе отшатнулись. Борода Саида окрашена кровью. — Мне незачем и не перед кем прятать свое лицо, — продолжал Саид. — Его окровавил такой же бессовестный человек, как и ты. И только за то, что моя дочь отказалась продать свою девичью честь за его богатство! А ты еще смеешь проклинать меня перед людьми! Какой же ты слуга аллаха? Ты обманщик, и в словах твоих нет ни капли правды!..

Один из мюридов бросился на Саида, но мулла остановил его. Какая выгода будет от того, что они поколотят этого сумасбродного голодранца? Избиение араба вызовет сочувствие односельчан.

— Не прикасайтесь к нему! — закричал он.

— Не я, а ты продал душу дьяволу! — не унимался между тем Саид. — И не твои молитвы излечат мою дочь, не твое проклятье уничтожит ее. Перед всем народом посрамляю тебя. Ты плут и обманщик!

Саид повернулся и пустился бежать от мечети.

Подавив свою ненависть к богохульнику и сохраняя спокойствие, мулла Башир глядел вслед Саиду и горестно покачивал головой.

— Запомните, братья мои, — обратился он к своим приближенным. — Нет грешней греха, как бить одержимого!.. Он и без того уже наказан: аллах лишил его рассудка. Помните: наказание всевышнего чувствительно, как огонь ада, невидимо, как утопленник под водой, не имеет предела, как земля… Всевышний сам покарает его за меня, я же прощаю ему, ибо аллах милостив ко мне. Он отвел от меня руку безумца. Аминь!

Мюриды бросились к мулле Баширу и, припав на колени, принялись осыпать поцелуями его ноги, руки, подол одежды.

— Вы самый святой из святых, мулла-саиб!

— Вы милосердны, как сам пророк! — бормотали они.

Башир стоял, закатив глаза к небу. Душа его ликовала. Он получил вознаграждение!

МУЛЛА БАШИР НЕ УНИМАЕТСЯ

Закончив богослужение, мулла вернулся домой расстроенный. Перед его глазами все еще стояло окровавленное лицо Саида, в ушах звенели его страшные слова.

Стараясь успокоить себя, Башир, как это часто делают афганцы и иранцы, раскрыл однотомник Хафиза[32], чтобы найти там нужный совет. Но гадание ничего не дало ему, и он решил собственным умом найти выход. Возмутительное поведение Саида было примером неповиновения для голодранцев Лагмана.

Расхаживая по мягкому ковру, духовный отец пришел к убеждению, что дерзкое поведение Саида — результат его общения с учителем Наджибом. «И кому нужны эти светские школы? Для чего правительство тратит уйму денег на содержание этих очагов вольнодумства? — возмущался он. — Ведь живут же люди без всяких школ?»

После долгих размышлений мулла пришел к выводу, что ему надо обратиться за разрешением всех вопросов к высокочтимому Совету улемов[33] в Кабуле. А пока что любыми средствами постараться вернуть Амаль в Лагман.

«Старый разиня, — ругал он Азиз-хана, — дал провести себя этому оборванцу! И чего только нашла в нем привлекательного эта дурочка Гюльшан? Безумны все, кто ищет себе пару по любви. Любовь — бред сумасшедших. Аллах создал людей и животных в двух полах, и они нуждаются друг в друге. Так к чему же вокруг этого поэты подымают возню, сочиняют касиды, восхваляют любовь и только мутят души правоверных?»

Увлеченный своими размышлениями, мулла не слышал, как вошла его жена.

— Пришли от Азиз-хана, спрашивают вас… — кротко сообщила она.

— Скажи, что сейчас иду, — отрывисто бросил он.

Болезнь крепко скрутила Азиз-хана. Пригвожденный к постели, он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Его перенесли на веранду, где было больше света, воздуха и прохлады.

Местный лекарь Гулам опасался, что у Азиз-хана инфаркт. Из Кабула вызвали врачей на консилиум. Гулам неотлучно дежурил у постели больного. Здесь же находилась и Гюльшан. Она сидела у ног отца и не спускала с него глаз.

— О Амаль, — шептали пересохшие губы хана, — я бы своими собственными руками сжег на костре твое вероломное сердце!..

Неожиданно влетевшая пчела закружилась над головой больного, пожужжала и села на край пиалы, в которой лучился янтарный лимонный шербет. Насытившись лакомством, она улетела прочь. «Как жаль, что я не пчела! — подумала, наблюдая за ней, Гюльшан. — Улетела бы в Кабул, в Алиабадскую больницу, отыскала бы там Амаль и ужалила бы ее в слепые глаза так, чтобы ни один врач не помог ей!»

В дверях раздался кашель муллы Башира.

— Ия-аллах! — произнес гость, предупреждая этим возгласом дочь хана о своем появлении.

Гюльшан торопливо натянула на голову домашнюю чадру, поднялась и предложила гостю место у изголовья больного.

Мулла Башир, буркнув что-то себе под нос, опустился на ковер рядом с постелью Азиз-хана.

Больной тоскливыми глазами посмотрел на гостя. «Вот, братец, опять лежу», — как бы говорил его взгляд.

— Табиб был? — тихо спросил мулла, обращаясь к Гюльшан.

— Да, саиб, он здесь и сейчас.

— Кто это, Гулам?

— Да, саиб.

— Где же он?

— Обедает в столовой.

Мулла Башир нахмурил брови.

— Надо бы пригласить врачей из Кабула.

— Мы их ждем, саиб…

— Кто же об этом позаботился?

— Доктор Гулам, саиб.

— Это правда? — удивленно спросил мулла.

— Да, саиб. А вот и он сам.

Подчеркнуто не замечая приветствия вошедшего, мулла Башир повернулся к Азиз-хану.

— Во всем виновато, друг мой, мягкосердечие, проявленное вами к этой дрянной девчонке. Надо было поступить с нею так, как она заслуживала…

Азиз-хан молча опустил веки.

«Одной ногой он уже на краю могилы, — подумал про себя Гулам. — Куда ему думать о женитьбе». А вслух произнес:

— Человек, саиб, не скотина, с ним надо считаться…

Мулла Башир вскипел.

— Это с нищей девчонкой-то?! — воскликнул он, сверля врача колючим взглядом. — Да она должна целовать башмаки хана за честь, которую он оказал ей! Зачем этой дуре надо было бежать в Кабул? Что она найдет там? Зрение? Чепуха!.. Не дождаться ей этого счастья. Мы не допустим вмешательства в дела аллаха. Не позволим!..

Гулам жестом руки остановил его.

— Больного нельзя волновать, мулла-саиб… Лучше выйдем отсюда и поговорим в зале.

— Нет, нет! — забеспокоился Азиз-хан… — Сидите… Эта дрянь осрамила меня на весь Лагман и Кабул. И я не успокоюсь до тех пор, пока не смою позор со своего имени.

«Кровью!» — добавил про себя мулла Башир.

«Ядом кобры напоить бы ее, вот чем!.. — подумала Гюльшан. — А ведь еще вчера отец готов был всех нас предать огню за Амаль».

Азиз-хан словно прочел мысли дочери.

— Око мое, — виновато взглянув на нее, проговорил он, — скажи, пусть подают нам чай…

— Хорошо, отец.

Гюльшан вышла. На веранде воцарилась тишина. В душе Азиз-хана продолжал бушевать огонь: «Подумать только, дочь нищего садовника отказалась выйти замуж за хана! Какая срамота!.. Наверное, теперь весь Лагман от малого до седобородого смеется надо мной». Эти мысли острыми клещами сжали его сердце, и он со стоном схватился за грудь.

— Хан-саиб, вам нельзя волноваться! Прошу, забудьте Амаль и все, что связано с нею. Это вам будет лучшим лекарством, — проговорил Гулам и уничтожающе посмотрел на муллу Башира.

Но духовный отец не заметил его взгляда. Он был занят своими мыслями и обдумывал, как руками Азиз-хана нанести удар Надиру и его защитникам.

— Доктор, — повернулся он к Гуламу, — вы получите две тысячи афгани бахшиша[34], если Амаль вернется в Лагман без операции.

— Пять тысяч! — воскликнул Азиз-хан. — Пять!..

Гулам недоуменно смотрел на муллу Башира.

— Но, позвольте, как это возможно! — начал он с возмущением.

— А почему бы и нет? За золото в Иране можно снять с поста министра, не только что…

— Сердце честного афганца неподкупно, саиб! — с достоинством ответил Гулам.

— А честь ислама можно растоптать? — вышел из себя мулла Башир. — Клянусь именем двенадцати имамов, я собственноручно предал бы огню врача, который осмелился бы вмешиваться в дела аллаха!..

— Боюсь, что вам не придется утруждать себя.

— Вы так думаете?

— Убежден.

— Я напишу в Совет улемов.

— Ну и что же? Вы, конечно, вольны в своих поступках, но…

— Никаких «но»! Никто не допустит вашего заговора!..

— Какого заговора, против кого?

— Против устоев ислама… Против самого аллаха!

Доктор Гулам не смог сдержать улыбки.

— О саиб, я не знал, что земным богом в Лагмане является ваше преосвященство…

На террасу вошла Гюльшан и вместе с нею прислуга с подносом, наполненным лакомствами. Когда поднос был поставлен на ковер, Гюльшан жестом руки отпустила служанку и сама принялась угощать мужчин. Едва успела она поставить стакан с чаем перед муллой Баширом, как ее позвал взволнованный голос матери.

Гюльшан вышла и через минуту вернулась.

— Гулам-саиб, из Кабула приехали врачи!..

Доктор Гулам заторопился навстречу гостям.

Азиз-хан чуть-чуть приподнялся, опираясь на локоть.

— Договоритесь с кем угодно и на каких угодно условиях, — заговорил он, глядя на муллу Башира горящими огнем мести глазами, — но чтоб Саид с дочерью и Биби с сыном… любыми средствами… Денег я не пожалею. Словами тут не поможешь, нужно действовать.

— Я тоже так думаю, друг мой… Правоверные не жалеют крови ради славы ислама.

Заслышав мужские голоса в зале, оба умолкли.

— Профессор Фахрулла! — представил Гулам, показывая жестом руки на почтенного господина с седой бородкой.

Азиз-хан легким кивком головы приветствовал гостя.

— Доктор Казыми!

Больной перевел взгляд на второго врача лет тридцати, высокого, с пытливыми черными глазами на симпатичном лице.

Мулла Башир сидел, не двигаясь с места.

Фахрулла догадался, что это и есть тот самый невежда мулла, о котором рассказывал Надир. «Наверное, пришел лечить хана молитвами», — неприязненно подумал он и, не замечая присутствия муллы Башира, подошел к больному.

Доктор Гулам доложил историю болезни Азиз-хана и принятые им меры.

Слушая коллегу, Фахрулла вглядывался в мертвенно-бледное лицо больного, в его жаждущие жизни глаза.

Окончив осмотр, он тяжело вздохнул и повернулся к Казыми.

— Инфаркт, и притом в тяжелой форме… Правильно сделали, что уложили больного. — Он встал. — Где можно помыть руки?

— Сейчас, саиб, — ответил Гулам и вышел в зал.

Вскоре он возвратился. Вслед за ним шла Гюльшан, сопровождаемая служанкой, которая несла лаган — легкий позолоченный тазик с широкими плоскими краями — и кувшин с теплой водой. Полотенце и мыло несла сама дочь хана.

Гюльшан подошла к Фахрулле и протянула ему мыло. Служанка поставила перед врачом тазик, наклонила кувшин.

— За отцом, дочка, следить надо, — ласково заговорил Фахрулла, принимая из рук Гюльшан мыло. — Ему нужны полный покой и абсолютная тишина. Поворачиваться нельзя, лежать только на спине. Давать легкую пищу.

— А намаз? Как же намаз! — воскликнул мулла Башир.

— За хана молиться будете вы, мулла-саиб, — ответил профессор.

Мулла покраснел. Фахрулла заметил это и с улыбкой добавил:

— Предупреждаю, мулла-саиб: если хан последует вашему совету, он угодит на тот свет…

Мулла Башир поднял руки:

— Нет, нет… хану-саибу еще надо жить. У него столько еще неосуществленных желаний!

— Что верно, то верно. Все мы жаждем взять от жизни все, что можем, пока не наступит конец… Итак, хану-саибу нужен абсолютный душевный покой…

Служанка поставила тазик возле Казыми. Тот вымыл руки и, возвращая полотенце Гюльшан, погрузил свой взгляд в ее лучистые черные глаза. «Мулла Башир прав, — подумала дочь хана, поймав на себе этот взгляд, — надо воспользоваться этим знакомством и разбить все надежды Амаль!»

— Доктор-саиб, у вас своя контора или вы служите в лазарете? — неожиданно обратился мулла Башир к профессору.

Фахрулла улыбнулся и подумал: «Очевидно, он считает, что врач и купец одно и то же».

— Я работаю в Алиабадской больнице, — ответил он.

Муллу Башира словно ударило током. Вздрогнул и Азиз-хан.

— Значит, дочь садовника Саида у вас?

— Дочь садовника Саида? Не помню такой, — решил из предосторожности скрыть правду Фахрулла.

Мулла Башир взглянул на доктора Гулама, затем на Азиз-хана.

— Выходит, нас обманули, и девушку увезли бог знает куда? Ведь она лишена зрения, ничего не видит… Ее могут просто украсть…

Фахрулла заметил, что этот разговор волнует больного и предложил:

— Пойдемте в зал… Я не хочу, чтобы хан-саиб тревожился. — Он встал и этим заставил подняться и муллу Башира.

И как только они вышли в зал, мулла Башир, возмущенно и горячо жестикулируя, принялся высказывать кабульцам все свои обиды.

— Саиб, — говорил он, обращаясь чаще всего к профессору, — вы человек нашего поколения и должны быть умней, чем современная образованная молодежь, должны понимать мои тревоги глубже, чем те, кто заботы о голодранцах ставит выше собственного благополучия. Вот хотя бы наш учитель Наджиб… Он помог Саиду отправить дочь в Кабул и уверяет, что она там, в Алиабадской больнице… Допустим, что это правда и что там с помощью аллаха совершится чудо, врачи вернут ей зрение. — Он запнулся и, быстро передохнув, продолжал: — Но что ей даст зрение? Хлеб? Разве оно вернет ей богатство Азиз-хана, от которого она отказалась? Или она будет сыта, глядя на своего Надира? Чтобы жить, нужны деньги! А их у ее отца столько, сколько у старой вдовы женихов…

Фахрулла и Казыми обменялись улыбками.

— Дорогих гостей ждет обед! — пригласила Гюльшан, открыв дверь. Спрятав нижнюю часть лица под чадрой, она сдержанно добавила: — Хан просит оказать честь нашему столу!

— А вред от этого дела очень, очень большой, — продолжал мулла Башир, не обращая внимания на приглашение. — Возвращение зрения Амаль поколеблет устои ислама, веру людей в аллаха! Весь Лагман встревожен, волнуется. Люди потеряли покой. Мир словно вывернулся наизнанку. Люди уже не страшатся ни гнева аллаха, ни топора палача.

— Значит, люди стали более смелыми? Это не так уж плохо! — с улыбкой заметил Фахрулла и, обняв муллу Башира за плечи, добавил: — Мулла-саиб, у нас в Кабуле много дел… Продолжим наш разговор в другой раз… А сейчас нам пора попрощаться с хозяином.

Вернувшись на террасу, врачи замерли у порога. Середина ковра покрыта разрисованной ярким орнаментом скатертью. На ней стояли огромные блюда с пловом и «ханским» рисом, жареные цыплята и разные маринады, пиалы с простоквашей и постоянный спутник стола афганцев — зеленый лук в окружении множества пряностей.

Фахрулла взглянул на свои часы и вопросительно посмотрел на доктора Казыми; тот в ответ пожал плечами.

— Господа, вы же афганцы! — воскликнул Азиз-хан. — Отвернуться от хлеба хозяина — значит… Не делайте меня вашим кровником…

— Ну что же, — повернулся Фахрулла к своему коллеге, — откушаем ханского плова? Бисмиллах!

Все уселись за еду. Мулла Башир задержал взгляд на профессоре.

— Вера в аллаха — фундамент жизни, и мы, священники, — стражи его. Без нас этот фундамент быстро разрушится, — сказал он.

— И вы останетесь не у дел… — шутя, вставил Фахрулла.

— Совершенно верно, — согласился мулла Башир, не уловив насмешки.

Казыми расхохотался. Мулла Башир бросил на него осуждающий взгляд и продолжал:

— Прозрение дочери садовника и потрясет этот фундамент.

— А что вы теряете?

— Все! Уважение мюридов, потерю доходов дома божьего… Нет-нет, это невозможное дело! И вы не должны допустить врачей до этой операции!

— И это все?

— Аллах свидетель, это все! Я думаю, — повернулся он к Азиз-хану, — хан-саиб отблагодарит хирурга, который откажется вмешиваться в дела всевышнего.

— Даже так?

— Да-да, доктор-саиб, я дам пять тысяч афгани, — поспешно заявил Азиз-хан.

— Хорошо. Я передам вашу просьбу господину Давуду, — ответил ледяным тоном Фахрулла и попросил воды для мытья рук.

Провожать отъезжающих вышли мулла Башир, доктор Гулам и Гюльшан. Придерживаясь афганского обычая, дочь хана следовала в двух-трех шагах позади мужчин.

Казыми открыл дверцу машины и увидел огромный букет благоухающих роз.

— Это от меня для Амаль, — поспешно проговорила Гюльшан.

— Для Амаль? От вас? — удивился Казыми.

— Да, для дочери нашего садовника от меня…

Фахрулла бросил на дочь хана пытливый взгляд. «Хоть и молода, а хитра, как опытная лиса», — подумал он.

Шофер включил мотор.

— Пусть благополучие сопутствует вам в пути, доктор-саиб! — благословил отъезжающих мулла Башир.

— Мир всем вам! — ответил Фахрулла, усаживаясь рядом с шофером.

Казыми сел в машину и взял в руки букет.

— Так, значит, для Амаль?..

— Нет, что вы, это вам, — прошептала, нагнувшись, Гюльшан. — А ей я привезу сама…

— Вы думаете, ханум, посетить ее в Кабуле?

— Надеюсь, что с вашей помощью…

Казыми удивленно поднял брови.

Запыхавшись, прибежала мать Гюльшан и протянула Гуламу конверт.

— Это за визит, саиб!

Гулам принял конверт и передал профессору.

— Надеемся, господа, вы не оставите хана без внимания… — не поднимая головы, робко произнесла жена хана.

— Не волнуйтесь, судьба хана в надежных руках! — ответил Фахрулла, указывая на Гулама. — Доктор окажет ему необходимую помощь.

Машина тронулась. Казыми, повернувшись назад, помахал букетом роз.

«А ты уже вертишься возле моей ловушки! — обрадованно подумала Гюльшан. — И ты попадешься в нее и поможешь отомстить моим врагам».

— Тебя накормили, Ахмед? — спросил Фахрулла, обращаясь к шоферу.

— Да, саиб, сама дочь хана мне приносила еду.

— Скажите, какой почет!

— Да, саиб… Она очень интересовалась нашей больницей, спрашивала, кто у нас главный врач, кем работаете вы, доктор Казыми. И может ли она найти меня в больнице.

Фахрулла повернулся назад, посмотрел на Казыми.

— Вы понимаете, друг мой, что делается на белом свете?

— Немножко.

— Жаль, следовало бы побольше…

— А в чем дело?

— Доктор Шнейдер на вашем месте поживился бы здесь…

— Не думаю…

— Плохо вы знаете Шнейдера! Меркантилен до мозга костей…

— Каждый хочет жить, саиб.

— Да, но не строить свое благополучие на несчастье другого…

Доктор Казыми ничего не ответил. «А как же иначе? — размышлял он. — За десять лет жизни в Нью-Йорке я убедился, что человек без бизнеса — дохлый осел. И прав мулла Башир: к чему этой девушке зрение, если Азиз-хан может на всю жизнь ее обеспечить. И зачем этому кочевнику, за душой которого нет ни копейки, жениться? Чем он обеспечит жену, да еще слепую? А не передать ли предложение Азиз-хана профессору Шнейдеру? Ведь это, пожалуй, будет добрым делом: девушка станет ханшей, взбунтовавшиеся умы лагманцев успокоятся. Да и больница освободится от ненужных затрат и хлопот».

— Ну-с, дорогой мой, что вы скажете о бреде муллы Башира? В Америке вы таких типов, конечно, не встречали?

Казыми ответил не сразу.

— Там свои нравы и свои пороки… — произнес он уклончиво и спрятал свое лицо в букет.

Было уже поздно, когда Фахрулла и Казыми возвратились в клинику. Мирза Давуд обходил палату. Вместе с ним были его коллеги из иностранных посольств: миссис Мелби — из американского, доктор Вильямс — из британского, доктор Скрипкин из Советского Союза и Фархад Сами — из турецкого.

Доктор мирза Давуд считал общение врачей полезным делом и частенько приглашал к себе иностранных коллег.

— Врачи должны делиться опытом, — говорил он своим воспитанникам. — Замкнутость, отчуждение от собратьев приносит только вред медицине!

Фахрулла и Казыми застали главного врача в палате, возле Амаль. Профессор Шнейдер давал объяснения.

Доктор Мелби любовалась дочерью садовника.

— И какая это добрая душа позаботилась о ней? — прервала она Шнейдера.

— А это наш уважаемый профессор! — ответил с улыбкой Шнейдер, глядя на мирзу Давуда.

— Браво, мистер Давуд-хан! — воскликнула Мелби и протянула ему руку. — Я восхищена вашей гуманностью!

— Как же иначе, миссис Мелби, — смутился мирза Давуд.

— Владельцы клиники в США на такой операции заработали бы колоссальную сумму. Я видела прейскурант треста, доставляющего роговицу… тысячи долларов!..

— В распоряжении этих трестов, очевидно, много баз?

— Что вы, доктор Скрипкин! Какие там базы? — удивилась Мелби. — Разве в Америке мало нуждающихся, готовых продать свой собственный здоровый глаз?!

— Есть деньги — любуйся миром. Голоден — продавай здоровый глаз богатому слепцу!

Миссис Мелби пожала плечами и обратилась к Шнейдеру:

— Завидую вам, мистер Шнейдер! Я бы с удовольствием взялась за скальпель!

— А я ненавижу филантропию, — шепнул Шнейдер, глядя на обожаемую женщину.

— Вы уже осмотрели больную, мистер Шнейдер? — полюбопытствовал доктор Вильямс. — Мне кажется, это трудный случай.

— Вы, пожалуй, правы. Исследование окончательно покажет… — ответил Шнейдер, выходя вместе с гостями из палаты.

— А теперь, профессор Фахрулла, мы пойдем к вам, — сказал мирза Давуд.

— Я к вашим услугам, саиб!

— Я вам еще нужен? — спросил Шнейдер.

— Спасибо, вы свободны, — ответил мирза Давуд.

— Профессор, — подхватил его под локоть доктор Казыми, — я только что из Лагмана. Завтра утром ждите меня у себя для важного разговора.

Шнейдер кивнул головой.

ОТСТУПИТ ТЬМА И ОТ ТВОЕЙ СУДЬБЫ

В кабинете висела напряженная тишина. Трое собеседников молча глядели друг на друга.

— Очевидно, вас беспокоит гонорар? — нарушил, наконец, молчание мирза Давуд.

Шнейдер смутился, помедлил с ответом. Потом, отрицательно покачав головой, перевел взгляд на сидевшего против него Фахруллу.

— Ну, а что же в таком случае вас удерживает?

— Трудности операции. Шансов на благоприятный исход очень мало…

— Вас трудно узнать, профессор Шнейдер!

— Господин Фахрулла, терапевтам легче считать хирурга богом…

Фахрулла промолчал.

Мирза Давуд взял со стола снимок и начал рассматривать. Торопливо поднявшись с кресла, к нему подошел Шнейдер.

— Виноват, — сказал он и кончиком карандаша показал на темное пятно. — Видите эту тень? Попробуйте-ка троньте! Сейчас глаза больной имеют вид красиво отливающего стекла, любому жениху приятно посмотреть. Это неестественное сияние делает ее даже пикантной. Рука хирурга может разрушить эту красоту…

Мирза Давуд молчал.

— Хочу сказать — верней, предупредить вас — еще и вот о чем… — продолжал наступать Шнейдер. — Глаза, как вы знаете, форпост головного мозга. А что, если хирургическое вмешательство повредит его? — Он помолчал несколько мгновений. — Я понимаю вас, профессор. Вам, человеку гуманному, хочется оказать помощь этой девушке. Но при таких обстоятельствах будет самым человечным вернуть ее в Лагман.

— Вы предлагаете невероятное, доктор Шнейдер! — резко оборвал его Фахрулла.

— Почему? — удивился Шнейдер.

— Вы сами прекрасно понимаете, — ответил Фахрулла.

— Гм… Поймите: я не могу рисковать судьбой девушки… и своим именем. Слава клиники во многом зависит от успеха моей работы. Так зачем же идти на риск из-за филантропии?

Мирза Давуд поднялся с кресла. Профессор Фахрулла насторожился.

— Возможно, вы и правы! — произнес, наконец, мирза Давуд.

— Для Амаль это, конечно, трагедия, — развел руками Шнейдер.

— Пока что да!

«Почему пока что? — беспокойно застучало в голове Шнейдера. — По-моему, она уже сыграна до последнего акта. Дочь садовника должна уехать обратно!»

— Я готов сбрить бороду и принять на свою голову позор, лишь бы Саадат-ханум оказалась сейчас в Кабуле! — тихо произнес Фахрулла.

Мирза Давуд поднял на него глаза. Потом снял трубку, позвонил в посольство Советского Союза и попросил доктора Скрипкина.

Разговор с доктором Скрипкиным был коротким.

— Слушаю, профессор! Чем могу быть полезен?

— Извините, что я потревожил вас. Мне хотелось знать, собирается ли Саадат-ханум заглянуть в Кабул?

— А что, соскучились?.. — шутливо заметил Скрипкин. — Ничего определенного сказать не могу. Месяц тому назад она писала мне о своей занятости в Индии и с тех пор молчит.

— Жаль… — вздохнул мирза Давуд. — Мне она очень нужна.

— Я так и понял.

— Ну что ж, извините за беспокойство.

— Будьте здоровы! — ответил доктор Скрипкин и положил трубку.

Раздался стук в дверь.

— Войдите! — сказал мирза Давуд.

Однако дверь по-прежнему оставалась закрытой. Очевидно, человек не решался войти. Тогда Фахрулла подошел и открыл ее. Перед ним стоял возбужденный и чем-то глубоко расстроенный Надир.

— Надир? — удивился Фахрулла. — Что случилось, сынок?

— Я хочу поговорить с Давуд-саибом.

— Хорошо, входи.

Надир вошел в кабинет и, завидев Шнейдера, задрожал.

— Доктор-саиб, — заговорил он заплетающимся языком, обращаясь к мирзе Давуду. — Я не хочу, чтобы этот чужеземец, — он кивком головы показал на Шнейдера, — оперировал Амаль… Он злой, нехороший человек. Очень прошу вас, не допускайте его до Амаль… Он — Гитлер…

Не сводя брезгливого взгляда с юного кочевника, Шнейдер настороженно слушал. Хотя он и плохо знал язык фарси, но понял, о чем говорил Надир. «Можно себе представить, как со мной поступит этот дикарь, если исход операции окажется неудачным!» — подумал он и с раздражением закурил. Наступила пауза.

— Тебя не обижают на кухне? — спросил мирза Давуд.

— Нет, саиб. Я работаю, как велит совесть, и меня кормят досыта.

— Иди спокойно к своей работе. Амаль мы не дадим в обиду.

— Да, я знаю… Но… — юноша запнулся.

— Все твои тревоги пока напрасны, сынок, вмешался Фахрулла. — Мы еще точно не знаем, можно ли ей делать операцию. Возможно, ей придется вернуться в Лагман слепой.

— Обратно? В Лагман? Но ведь Давуд-саиб обещал… — заволновался еще больше Надир.

— Терпение, мальчик мой! Такие дела быстро не делаются… — Глаза мирзы Давуда вдруг повлажнели.

— Не огорчайся, Надир, смотри-ка, к нам голуби прилетели… — сказал Фахрулла, указывая на окно, на которое сели два сизых голубя. — Это хорошая примета… Будет и у нас равшанаи[35], отступит тьма и в твоей судьбе…

— Простите меня. — Прижав руку к сердцу, Надир вышел.

Мирза Давуд, задумчиво подняв брови, смотрел на Шнейдера.

— Ну что же, придется перевести больную в терапевтическое отделение, — и, повернувшись к доктору Фахрулле, добавил: — Прошу вас, профессор, подкрепите ее здоровье. А там обдумаем, как поступить дальше. Вас же, профессор Шнейдер, попрошу свой отказ пока не разглашать.

В знак согласия Шнейдер поклонился и вышел. Он спустился в вестибюль и взглянул на свои золотые часы.

«Время обеда, — подумал он. — Хорошо бы позвонить миссис Мелби и пообедать вместе».

Мелби ответила ему, и они быстро договорились.

Размахивая желтым массивным портфелем, Шнейдер не спеша покинул клинику и направился в отель «Кабул».

Миссис Мелби появилась, когда Шнейдер и доктор Казыми уже осушили по нескольку рюмок коньяка.

— О’кэй! Я вижу, вы не скучаете! — весело сказала миссис Мелби.

— А вы, как всегда, опаздываете! — игриво заметил Шнейдер и предложил ей стул.

Миссис Мелби посмотрела на доктора Казыми.

— Я вас, кажется, видела в клинике профессора мирзы Давуда, не так ли? — спросила она, садясь.

— Вы не ошиблись, миссис! — ответил тот, продолжая стоять.

— О, вы так хорошо говорите по-английски!

— Еще бы! Он десять лет пил виски в Нью-Йорке, — раскатисто засмеялся Шнейдер. — Садитесь, друг мой…

— Нет, профессор, не могу. У меня с четырех часов дежурство. — И, пожимая ему руку, добавил: — Вы поступили совершенно правильно. Отказ ваш вполне логичен…

— Ну-с, моя дорогая, что вы будете пить? Коньяк? Шампанское? — спросил Шнейдер после ухода Казыми.

— Налейте коньяку.

— На обед?

— Баклажаны. Здесь их очень аппетитно готовят.

Шнейдер заказал.

— Это все? — спросил молодой официант.

— Пачку сигарет «Стамбул» и спички… только не русские.

— Слушаю, сэр! — вежливо ответил официант, а про себя подумал: «Странно! Русские спички самые лучшие, горят быстро, ярко и без запаха».

— Что это вам вздумалось перенести наше свидание на обед?

— Хотелось увидеть вас на несколько часов раньше.

Шнейдер наполнил рюмки коньяком, а фужеры — лимонной водой.

Миссис Мелби посмотрела на Шнейдера.

— Вы, друг, милый, безбожно лукавите!

Шнейдер молчал. Он радовался, что все обошлось по-хорошему и без тревог! Жизнь без них выглядит куда как приятнее. Зачем браться за такое скандальное дело? Что принесет ему эта операция? Гонорар в пятьсот афгани? К черту! Он заработает гораздо больше.

— Как себя чувствует ваша Джульетта?

— Какая?

— Амаль!

— О, вы запомнили ее имя! Она продолжает занимать дорогую койку…

— Надеюсь, вы пригласите меня на операцию?

— Я отказался от нее. Мне, как иностранцу, не следует влезать в эту драку.

— Какую драку? Не понимаю… — Мелби поднесла к губам рюмку.

Шнейдер рассказал о своей беседе с Казыми.

— Значит, бедная девушка должна стать жертвой грязных интриг?

— Они все бедные, и вся их страна нищая. Какое нам до этого дело?

— Но вы ошибаетесь, друг мой. Вы ошибаетесь!

— Успокойтесь, дорогая, — Шнейдер хотел взять ее руку, но она отдернула ее. — Забудем эту нищую девушку, забудем обо всем, что я сказал. Я не хочу, чтобы вы думали о ней.

— А я не могу! — губы ее задрожали. — Я врач, и к тому же женщина.

— Ну и что же?

— Мне бы хотелось видеть в вас тоже врача и человека. Долг для вас должен быть выше всяких интриг.

— Это не интриги — это война!..

— А вы встаньте выше и делайте доброе дело… Неужели вы не были молоды? Вспомните юношеские чувства, любовь…

Синий табачный дым кружился над столиком. Официант заполнил стол красиво гарнированными блюдами, поставил бутылку шампанского на льду и ушел.

— Все помню. И все же не хочу думать об этой девчонке, — ответил Шнейдер, потянувшись за рюмкой, добавил: — И вас прошу, забудьте о ней и не портите мне настроение.

Мелби покраснела.

— Вы не любите свою работу! — сказала она, глядя на него.

— Миссис Мелби!..

Она от волнения тяжело дышала и не сводила с него глаз. Шнейдер в конце концов заметил ее настроение, посмотрел на нее с удивлением и, выпив рюмку коньяку, сказал:

— Продолжим наш разговор потом, а сейчас прошу быть только со мной…

Миссис Мелби готова была расплакаться. Она молча встала и, опустив голову, торопливо направилась к выходу.

Кровь прихлынула к вискам Шнейдера. Удержать ее, не пустить? Но он побоялся привлечь к себе внимание посетителей ресторана, среди которых было много иностранцев, знающих его. Нет, он не может компрометировать себя. «Экстравагантная душа, как и все ее сородичи, — думал он. — Стоило омрачать обед из-за какой-то афганской нищенки! Ничего, остынет и вернется».

Профессор Фахрулла собирался уезжать из клиники, но был вызван главным врачом.

— Только что звонила ханум Мелби, — сказал ему мирза Давуд. — Она взволнована отказом Шнейдера.

— Не удержался, разболтал!..

— Этого надо было ожидать. Она его близкий друг. Но дело не только в этом. Ханум Мелби сказала мне, что в отказе какую-то роль играет наш Казыми.

— Казыми? — воскликнул Фахрулла.

— Да!

— Он здесь, у него дежурство.

Мирза Давуд вызвал сестру.

— Зульфия, разыщите доктора Казыми и пригласите ко мне.

Зульфия побежала в терапевтическое отделение. Доктора Казыми там не видели. Она заглянула в рентгеновский кабинет. Не оказалось его и там. Сестра нашла его в вестибюле. Доктор Казыми нежно разговаривал с богато разодетой девушкой. С его лица не сходила улыбка.

— Доктор-саиб, вас срочно просит главный… — прервала его беседу Зульфия.

— Что такое? — удивился Казыми. — Меня? Срочно?

— Да, саиб. Я вас ищу по всем кабинетам и палатам…

Казыми насторожился.

— Хорошо, Зульфия! Займи на несколько минут Гюльшан-ханум, она из Лагмана, а я сейчас вернусь. — Он сделал шаг, чтобы уйти, но вдруг повернулся: — А лучше всего проводи-ка ханум в шестую палату, к Амаль. Я приду туда.

— Хорошо, саиб! — кивнула сестра.

Длинное ожерелье из настоящих жемчугов заворожило взгляд Зульфии. «Какая прелесть!» — подумала она. Гюльшан заметила ее завистливый взгляд…

Мирза Давуд встретил Казыми спокойным пристальным взглядом.

— Это правда, доктор Казыми? — спросил он.

— Что, саиб?

— Что вы уговорили Шнейдера воздержаться от операции больной Амаль? — Он говорил медленно, не глядя на собеседника.

Казыми замялся с ответом.

— Саиб, — начал он наконец, — побывав в Лагмане, вы согласились бы с профессором Шнейдером.

Подняв на него удивленные глаза, мирза Давуд вышел из-за стола.

— Вы так думаете?

— Да, саиб.

Мирза Давуд прошелся взад-вперед по кабинету, что-то обдумывая, а потом остановился перед профессором Фахруллой.

— Слава аллаху, что не все рассуждают подобным образом! Иначе наша отсталость длилась бы еще десятилетия, а может быть, и целый век…

— Операцией слепой дочери садовника, саиб, вы не сделаете шага к прогрессу.

— Не болтай чепуху, сын мой! — не выдержал Фахрулла. — И не думай, что ты вернулся из-за океана гениальным человеком.

— Я не думаю, но согласен с профессором Шнейдером, что мы еще больше углубим трагедию этой девушки.

— Доктор Шнейдер решил окончательно? — спросил мирза Давуд.

— Да, саиб. Он считает, что иностранцу не стоит вмешиваться в эту грязную интригу.

— Грязная интрига?! — вскипел Давуд. — Субъекты, как мулла Башир, — враги Афганистана. Это они виноваты в нашей отсталости и в том, что мы вынуждены прибегать к помощи специалистов подобных Шнейдеру.

Раздался телефонный звонок. Казыми поднял трубку.

— Алло!.. Алло!.. — донесся хриплый голос телефониста. — С вами будет говорить Лагман.

Мирза Давуд подошел к проводу.

— Кто это говорит? А, Гулам-саиб!.. Здравствуйте, друг мой, как вы себя чувствуете?

— Хорошо, благодарю.

— Чем могу быть полезен?

— С господином Азиз-ханом очень плохо. Почему профессор Фахрулла задерживается?

— Его никто не вызывал в Лагман!

— Как? Дочь хана уехала за ним еще с утра!

— Дочери Азиз-хана я не видел.

Казыми жестом руки остановил Давуда.

— Саиб, она здесь… в клинике…

— В клинике? — заволновался вдруг Фахрулла.

«Уж не пробралась ли она к Амаль? От нее всего можно ожидать», — подумал он.

— Она в сопровождении сестры пошла к Амаль, саиб.

— Ну это уж слишком! — возмутился Фахрулла и поспешно вышел из кабинета.

Казыми недоуменно пожал плечами.

— Алло, Гулам-саиб, дочь хана здесь, у нас. Не волнуйтесь, пошлем врачей!

Гулам спросил об Амаль, передал привет от Наджиб-саиба и попрощался.

Положив трубку, мирза Давуд несколько секунд смотрел на доктора Казыми.

— Брат мой, вам тридцать лет, а мне шестой десяток. Женщинам нравятся красивые мужчины, а мы любим красивых женщин. Запомните: вы отвечаете головой, если с дочерью садовника случится что-нибудь недоброе. Вы поняли меня?..

Казыми вспыхнул и виновато опустил голову.

— Я понимаю, — продолжал мирза Давуд спокойно. — Истоки вашего заблуждения — это заокеанское влияние. Мы — афганцы и вдобавок врачи… Люди, на которых наш народ смотрит с верой и надеждой. Мы будем негодяями, если обманем надежды наших отцов и матерей, продадим честь и совесть Желтому дьяволу. Мы должны презирать таких, как Шнейдер. И я верю, вы докажете свою любовь к народу и своей добросовестной работой смоете с себя это пятно.

— Я все понял, саиб! — И Казыми, словно побитый, вышел из кабинета.

Вернувшийся из палаты Фахрулла сообщил, что застал Амаль в слезах. Оказывается, дочь Азиз-хана уже успела рассказать ей, что врачи отказываются делать операцию. А кто мог сказать об этом Гюльшан, кроме Казыми?

Мирза Давуд и Фахрулла решили терпеливо ждать. Не исключено, что Шнейдер изменит свое решение и рискнет…

Шла уже третья неделя жизни Амаль в Кабуле. Мирза Давуд не впадал в отчаяние, он хотел во что бы то ни стало вернуть Амаль в Лагман зрячей. «Неужели в отказе Шнейдера имеется зерно благоразумия? — думал он. — Или же только хитрость и алчность?»

Август уже подходил к концу. Возвращаясь после утреннего обхода больных в кабинет, мирза Давуд увидел на круглом маленьком столе сверток. По упаковке не трудно было догадаться, что посылка прибыла из богатого магазина. Он взял лежащий на свертке конверт и разорвал его.

«Дорогой мой сэр! Не судите меня за сентиментальность, и пусть ваша национальная гордость не омрачится этими подарками для Амаль!

Сама не понимаю почему, но я полюбила эту несчастную девушку. Ее судьба беспокоит меня… Думаю, она будет рада этим мелочам, хотя и не сможет их видеть. Только прошу не говорить ей, от кого они.

Для вас посылаю американский журнал, в котором описываются подвиги русского хирурга-окулиста в Индии. Вот какие чудеса творит человеческая рука, если она делает все во имя гуманизма и счастья людей! Хашимова достойна восхищения. Горжусь тем, что она женщина…

Когда прочтете, убедитесь, каким жалким кажется заявление автора статьи, что красный доктор Хашимова искусно и виртуозно проводит коммунистическое влияние, кочуя из города в город, из селения в селение.

Да благословит вас удача!

Мелби».

Внизу, после подписи, притаилась небольшая приписка: «Не кажется ли вам странным, что люди из Лагмана слишком поспешили вознаградить мистера Шнейдера дорогим персидским ковром в тысячу долларов? Не дай бог, чтобы и другие ваши коллеги последовали его неблаговидному примеру!»

Давуд долго смотрел на расплывающееся перед его глазами письмо. «Ковер… тысяча долларов… неблаговидный пример… Что все это значит?»

В кабинет вошел профессор Фахрулла. Мирза Давуд протянул ему письмо, а сам раскрыл посылку. Там вместе с журналом оказались дамские чулки, платье, женское белье, флакончик одеколона, замысловатая расческа и сто афгани денег.

— Я этого ожидал… — сказал Фахрулла, возвращая письмо коллеге.

— М-да… — мирза Давуд раскрыл журнал и вызвал сестру.

— Не знаете, где доктор Шнейдер, Зульфия?

— Пойду разыщу.

Шнейдер не заставил себя ждать. Войдя в кабинет, он, как обычно, вежливо поздоровался. Мирза Давуд не ответил на его приветствие.

— Сестра, подождите минуточку.

Зульфия замерла у двери.

— Профессор, у вас в Лагмане есть приятели?

Вопрос Давуда был настолько неожиданным, что Шнейдер вздрогнул.

— Позвольте спросить, почему это вас интересует?

— Потому, что вы оттуда получаете подарки.

— Подарки?.. Какие, например?

— Например, ширазский ковер…

— Я не знал, что каждый мой шаг контролируют!

— Профессор, вы отлично знаете, что это не так! — возмутился Фахрулла.

— Вы, господин Шнейдер, конечно, знаете, за что вас наградили?..

Шнейдер стоял бледный, не двигаясь.

Мирза Давуд подошел к столу и, взяв коробку миссис Мелби, показал Шнейдеру.

— Вот это тоже подарки. Но их прислали с иным чувством. Подарки присланы дочери садовника одной иностранкой… Как видите, посторонний человек волнуется за судьбу больной и несчастной афганской девушки, а вы…

Фахрулла заметил, как губы у Зульфии опустились и на глазах появились слезы.

— И вы, профессор, верите в искренность этого жеста?

— Безусловно!

— Напрасно! Держу пари — это очередная проделка красных.

— С каких это пор вы причисляете миссис Мелби к их разряду?

Шнейдер остолбенел.

— Миссис Мелби больше похожа на искусную миссионерку, чем на… — беспомощно залепетал он.

— Сестра, отнесите это Амаль, — сказал, не слушая его, мирза Давуд. — И не говорите, от кого.

— Ну, как же вы решаете? — обратился он к Шнейдеру, когда Зульфия вышла. — Готовы ли вы дать исчерпывающее объяснение и принести извинения?

Шнейдер вскочил.

— Я вам, господин профессор, не школьник! В таком случае… В таком случае я готов подать в отставку. — «Посмотрим, как вы затанцуете без меня», — злорадствовал он про себя, уверенный, что мирза Давуд не рискнет остаться без окулиста.

— Как вам будет угодно! — холодно произнес мирза Давуд и протянул руку к трубке звонившего телефона. — Слушаю!

— Профессор Давуд-хан?

— Да.

— Вас беспокоит доктор Скрипкин. Мир и здоровье вам…

— Вам тоже, дорогой коллега. Чем хотите обрадовать?

— О, вы даже и не подозреваете… Рядом со мной стоит доктор Хашимова.

— Саадат-ханум?! — вскрикнул мирза Давуд. — Умоляю вас, передайте ей трубку.

— Аллах, ты милостив к нам! — поднял глаза к небу Фахрулла.

Шнейдер метнул на него злой взгляд.

— Ханум, я счастлив слышать ваш голос… Мы так жаждем вас видеть! Скажите, доктор Скрипкин рассказывал вам об Амаль?

— Да, но, к сожалению, я не могу помочь… Жду самолета из Ташкента.

— Ханум, мы закроем небо Кабула!

— Даже та-ак?..

— Да, ханум. Все небесные силы встанут на сторону несчастной. Мы вызовем на помощь и дождь, и бурю, и ветер…

— И вам не жаль меня?..

— Боже мой! Но кто же поможет нашей несчастной Амаль!.. Ханум, прошу вас, примите обездоленную дочь садовника за свою. Осмотрите хотя бы ее… Я еду за вами!

Мирза Давуд бросил трубку и выбежал из кабинета.

Шнейдер наградил профессора Фахруллу злорадной улыбкой.

ОПЕРАЦИЯ ВОЗМОЖНА!

Уже более часа сидела доктор Хашимова у Амаль. Она расспрашивала ее об обстоятельствах, вызвавших болезнь, исследовала глазное дно, изучала результаты анализов, рассматривала рентгеновские снимки. Покинув палату вместе с мирзой Давудом и Фахруллой, она сказала:

— Думаю, что операция даст положительные результаты.

Афганские коллеги обрадованно вздохнули.

— Однако я должна честно сказать, — продолжала Хашимова, — операция очень сложная…

Шагая по мягкой ковровой дорожке коридора, все трое молчали. Каждый был занят своими думами. Первый оборвал тишину Фахрулла.

— Бедная Амаль!.. — со вздохом сказал он. — Если бы вы знали, ханум, как мне жаль ее! Какие лучистые у нее глаза!

— Слепота! Что может быть горше этого несчастья? — тихо сказал мирза Давуд. — Не знаю, можно ли верить статистике, но она говорит, что более миллиона людей на земле утратили зрение только из-за бельма.

— Удаление бельма теперь не проблема, — ответила Хашимова.

— Да. Весь мир благодарен советской тканевой терапии. Клиника получила труды вашего института, посвященные этой области, и мы начали опыты…

В кабинете главного врача, куда они вошли, уже давно и настойчиво звонил телефон.

— Спешу обрадовать вас, профессор… Русский окулист Хашимова в Кабуле! — сообщила Мелби. — Я звонила в посольство Советского Союза, доктору Скрипкину. Вот он и обрадовал меня этой вестью. Но знаете… — Миссис Мелби страшно торопилась и говорила быстро-быстро, словно боясь упустить каждую минуту. — Знаете, она уже завтра улетает в Россию…

Мирза Давуд расхохотался.

— Что вы смеетесь, мистер Давуд?.. Вам следует встретиться с ней и удержать.

— Вот и отлично! Приезжайте и помогите нам уговорить доктора Хашимову остаться.

— Да разве она у вас?

— Стоит рядом со мной.

— О, какое это счастье! — раздалось в трубке, и тут же последовали гудки.

— Спешит к нам, — улыбнулся мирза Давуд, вешая трубку. — Ну, берегитесь, доктор Хашимова!..

Не прошло и десяти минут, как дверь кабинета распахнулась и к ним влетела возбужденная, раскрасневшаяся Мелби.

Мирза Давуд и профессор Фахрулла поднялись ей навстречу.

— Ах, миссис, я так много наслышалась о вас хорошего! — заговорила Мелби, протягивая руку Хашимовой.

Хашимова с улыбкой взяла протянутую руку американки.

— Дружба! — произнесла по-русски Мелби.

— Мир! — ответила ей в тон Хашимова на английском, и обе весело рассмеялись.

— До чего же это правильно! — сказал мирза Давуд. — Дружба между медиками рождает счастье людей.

Все шумно расселись за овальным столом.

— Ну как, — спросила миссис Мелби, обращаясь к мирзе Давуду, — рассказали вы ей об Амаль?

— Да, миссис. Саадат-ханум удостоила нас своим вниманием и осмотрела больную.

— Ну что вы скажете, моя дорогая? Поможете нашей бедной девушке?

— Я сделала все, что могла, — ответила Хашимова. — Для операции у меня, к сожалению, нет времени. Ведь потребуются не одни сутки для подготовки больной и наблюдения после операции. А я должна срочно вылететь на Родину.

— И вы думаете, что профессор Давуд отпустит вас?

— Это невозможно, миссис… — начала было Хашимова, но профессор Фахрулла не дал ей договорить:

— Ханум, вы моложе меня на десятки лет… Видите мою седую бороду?.. Я готов пойти на позор: наголо сбрить ее, лишь бы вы оперировали Амаль.

Лицо Саадат залилось краской.

— Ну как?.. Позвать мне цирюльника? — продолжал настаивать Фахрулла с улыбкой.

— И вам не жаль будет расстаться с таким украшением? Ведь для приверженца ислама, да еще такого почтенного человека, как вы, саиб, она почет, имя, уважение и любовь народа!

— Готов потерять все, ханум, лишь бы наполнить чашу судьбы дочери садовника радостью счастья.

— Мне кажется, профессор, — проговорила Саадат, запинаясь, — что общими силами мы смогли бы убедить доктора Шнейдера…

— Ни в коем случае! — воскликнул Фахрулла. — Шнейдер слишком пристрастен к деньгам, чтобы…

— И притом вопрос о его отставке уже предрешен, — сказал мирза Давуд. — А другого хирурга-окулиста у нас нет.

— Нет, нет, миссис Хашимова, — горячо заговорила Мелби. — Ваше сердце не позволит уехать, не оказав помощи несчастной девушке. Не одна только Индия нуждается в вашем искусстве. А ведь там вы совершали чудеса!..

— Ну какие там чудеса, — покраснела Хашимова. — Я делала то, чему научили меня на моей Родине.

Вернувшись к себе домой в посольство, Хашимова почти всю ночь не спала. Ворочаясь с бока на бок в мучительной бессоннице, она думала об Амаль, за которую профессор Фахрулла самоотверженно жертвовал седую бороду, о Мелби.

«А что, если Шнейдер прав и хирургическое вмешательство только углубит трагедию девушки? — вдруг подумала она. — Тогда Шнейдер начнет поход против советских врачей, а мулла Башир обрушит ураган проклятий на мирзу Давуда и его сторонников».

Хашимова мысленно представляла себя за работой под отражателем в просторном хирургическом кабинете. За ее спиной восемнадцать лет практики, тысячи операций. И все же… Ведь эта операция очень сложная и ответственная…

Так прошла вся ночь, и наступило утро. Саадат встала и начала одеваться.

Вдруг из соседней комнаты постучали в стенку. Там жил доктор Скрипкин. Хашимова ответила на стук. И уже через несколько минут доктор явился с приглашением на завтрак. Он сразу заметил ее бледное лицо, возбужденное состояние.

— Ну-с, как решили?

— Пока ничего не могу сказать…

— А ехать туда все же собираетесь?

— Хочу проверить, насколько глубоко Шнейдер обосновывает свой отказ.

— А может быть, он и прав?

— Может быть!..

— Ну, а если он ввел афганских врачей в заблуждение?

— Тогда он мерзавец!

Они зашли в посольскую столовую.

— Дорогая Саадат, — сказал Хашимовой переводчик посольства. — У меня есть кое-что любопытное для вас. Примерно месяц тому назад молодой афганский кочевник усиленно искал вас по всему Кабулу.

И он рассказал, как Надира обступила толпа, готовая поколотить его только за желание сделать операцию своей невесте, как он бережно хранит свой портрет с ее автографом — словом, все-все…

После завтрака Хашимова выехала в клинику.

На больничном дворе толпился народ. Больные, служащие и прохожие заполнили дорожки. И все словно завороженные слушали певца.

Я встал на заре, чтобы нарвать тебе роз,

И трели услышал в саду.

Соловушко, в розу влюбленный,

Изливал свою беду, —

донеслись до слуха Хашимовой слова песни.

Словно загипнотизированная страстно взволнованным голосом певца, Саадат тихо-тихо продвигалась по коридору больницы, а из сада на нее продолжала обрушиваться лавина безысходной тоски:

Тьма навеки связала любовь кандалами.

Пусть! Вся жизнь моя только в ней.

Укажи мне, о небо, того между нами,

Кто бы солнце открыл для любимой моей!..

— Соловей! — слышались вокруг нее восхищенные возгласы. — Самородок!

А Хашимова шла, никого не видя и ничего не слыша, кроме горестных воплей песни. Навстречу ей выбежала сестра Зульфия.

— Здравствуйте, доктор! Профессор мирза Давуд и профессор Фахрулла ждут вас.

Когда Хашимова вошла в комнату, там уже были Амаль, мирза Давуд, профессор Фахрулла и Шнейдер.

— Рада с вами встретиться, — сдержанно проговорила Хашимова.

— Я тоже. С приездом! — ответил Шнейдер, целуя ее руку.

— Ханум, прошу вас, — попросил мирза Давуд.

— У больной отслойка сетчатой оболочки обоих глаз, — сказала Хашимова, еще раз осмотрев глаза Амаль. — Хирургическое вмешательство возможно и притом с благоприятным исходом…

— Это не так просто, как вам кажется, — ядовито заметил Шнейдер.

— Безусловно… — спокойно ответила Хашимова и, обращаясь к мирзе Давуду, шепнула:

— Я хотела бы испытать светочувствительность ее глаз.

— Мы предоставляем вам полную свободу во всех ваших экспериментах, ханум.

— Благодарю вас!

В темной комнате погасло электричество, а через минуту перед глазами Амаль вспыхнул яркий свет. Больная в страхе отпрянула, моргнула глазами. Лампу отодвинули влево от глаз больной.

— Где сейчас свет? — спросила Хашимова.

— На левой стороне.

— А теперь?

— На правой.

— Ну, а сейчас?

— Вверху.

— Великолепно! — воскликнула Саадат. — Отведите больную в палату.

— Так вот, коллеги! — чуть торжественно начал мирза Давуд, когда за Амаль закрылась дверь. — Пользуясь добрым отношением к нам наших дорогих советских друзей, я пригласил доктора Саадат-ханум, чтобы с ее участием решить судьбу этой девушки. — Он повернулся к Шнейдеру. — Вы считаете операцию рискованной?

Шнейдер кивнул головой.

— Почему? — спросила Хашимова.

— В силу ее сложности и… рискованности.

— Любая операция рискованна.

Шнейдер ответил молчанием.

— Вы видели, как она отпрянула от яркого света?

— Да.

— Это показывает, что у больной нет стопроцентной потери зрения, — продолжала Хашимова. — Вы согласны с моим диагнозом, профессор?

— Нет!

— Почему? Ведь вы видели глаза больной. Они блестящие, как алмаз, кристально чистые и прозрачные, как капля утренней росы. В них пульсирует и кровь… Скажите, есть ли в них жизнь?

— Возможно, что и так, — раздался голос Шнейдера. — Но что из этого следует?

— Сомнения нет, у больной отслойка сетчатой оболочки…

Шнейдер с трудом сдерживал себя. Он ненавидел в эту минуту всех: и Хашимову, и мирзу Давуда, и больную.

— У девушки нет ожога век, шторы ее глаз не закрыты наглухо, как это бывает у сотни других больных, — продолжала доказывать Саадат. — У нее нет и бельма, при котором даже пересадка не дает иногда нужного эффекта. Ткани ее глаз не омертвели, они живы!

— Что же вы предлагаете? — приготовился к отпору Шнейдер.

— Операцию. Она может принести положительные результаты.

— Может принести или принесет наверняка?

— Ну, это уже будет зависеть от искусства хирурга!

— И только?

— Пожалуй, да. И, конечно, от добросовестности…

— Я даром рисковать не намерен, мадам.

— Как вас понимать?

— Я категорически против тупого, дешевого героизма.

— Тупой героизм? — переспросила Хашимова. — Не имеем ли мы дело с трусостью? — Саадат начинала горячиться.

Шнейдер побледнел. Достав платок, он вытер выступившие на лбу капли пота.

— Я надеваю перчатки только в одном случае: когда убежден в благополучном исходе операции.

— Значит, это не такой случай?

— Должен ли я вам, коллега, изложить подлинные причины, почему я не решаюсь взяться за эту рискованную и весьма опасную затею?

— Вы мне не подотчетны, — спокойно ответила Хашимова.

— Знаете ли вы, мадам, что я работаю по контракту?

— Да.

— Согласны ли вы, что у меня, как врача, в данном случае могут быть свои суждения о том, что делать и как поступать?

— Вполне.

Хашимова уже поняла, в чем дело, и у нее невольно вырвалось:

— В Советском Союзе больных лечат бесплатно!

— У меня нет паспорта коммунистического врача! — зло ответил Шнейдер и встал с кресла.

— Господин Шнейдер! — воскликнул мирза Давуд.

— Я отказываюсь делать эту операцию! — воскликнул Шнейдер.

Вошла Зульфия, но сказать ничего не успела. Из-за ее плеч показался взволнованный Надир. Переступив порог, юноша замер. Он переводил свой тревожный взгляд с одного врача на другого. Увидев Хашимову, бросился перед ней на колени и заговорил, словно в бреду:

— Ханум, я искал вас по всему Кабулу… Искал, как заблудившаяся маленькая лань отыскивает свою мать! У кого только я не спрашивал о вас!.. И у добрых и у злых…

Растерянная Хашимова попыталась поднять его с ковра, но это оказалось невозможным.

— Вы ведь знаете меня! — продолжал Надир. — Вы были в нашем стане, когда змея умертвила моего отца. Вот ваш бесценный подарок… — Дрожащими пальцами Надир достал из кармана фотокарточку с автографом Хашимовой и протянул ей. — Ханум, сжальтесь над моей Амаль… Сорвите с ее глаз вечную тьму. Я не хочу его, — указал он на Шнейдера. — У него злая душа… Амаль нельзя возвращаться в Лагман без прозрения… Она погибнет там от людской ненависти. Спасите ее, ханум!.. Верните ей зрение. Клянусь жизнью матери, клянусь любовью Амаль, что вы навеки станете моим богом!..

Держа в руках знакомую ей фотографию, Саадат смотрела на обезумевшего от горя юношу.

— Ну, хорошо, — проговорила она наконец. — Успокойся. Я останусь и помогу твоей Амаль.

СААДАТ ДЕЛАЕТ ОПЕРАЦИЮ

День быстро угас. Вечерний шум Кабула вскоре утих, и город погрузился в сон. Встреча с Надиром взволновала Хашимову, и она долго не ложилась спать. Облокотившись на подоконник, она смотрела в мягкую черно-бархатную ночь Кабула.

«Время летит, как человеческая мысль, — думала она, — и остановить его невозможно. Вот я снова в Кабуле. И какая ночь, словно блаженные минуты девичьих грез! Сколько в этой тишине нежности, таинственности и бесконечной волнующей надежды! До чего же хороша ночная тишина! Будто сливаешься воедино с нею и радуешься, любуешься этой красотой. И хочется, чтобы на земле не было ни печали, ни слез, ни тревог».

И чем больше Саадат глядела в темноту, на звездное небо и причудливые силуэты далеких горных вершин, тем больше возрастало ее желание как можно больше приносить радости людям.

Откуда-то издалека, будто сама ночь принесла родную, волнующую мелодию, кто-то наигрывал на флейте узбекскую песню о матери — «Анаджан». Саадат знала, что в Афганистане испокон веков жило много узбеков. И эта песня, как привет сородичей, коснулась ее сердца и напомнила ей о родном Узбекистане и матери. Она встала, зажгла свет и принялась строчить телеграмму. «Мама, любимая моя, задерживаюсь по долгу совести. Должна помочь человеку, вернуть зрение. Скоро увидимся. Целую много раз.

Саадат».

Успокоенная, Саадат легла спать, а проснулась, когда вершину Небесной горы ласкали теплые, мягкие лучи восходящей зари.

Доктор Скрипкин, как обычно, зашел за Саадат, чтобы вместе позавтракать. Взглянув на нее, он произнес:

— Я понимаю вашу тревогу… Но помните: в бою рука воина не должна дрожать. В руках хирурга скальпель то же, что меч.

— Благодарю вас! — бросила на него взгляд Саадат. — За исход операции я не волнуюсь.

— На какой час назначена операция?

— На одиннадцать!

Скрипкин взглянул на часы.

— Через два часа.

— Да.

Завтрак не был еще окончен, как за Хашимовой приехал мирза Давуд.

— И я поеду с вами. Буду стоять в сторонке. Хорошо? — спросил Скрипкин.

Хашимова в знак согласия кивнула головой.

Мирза Давуд всю дорогу острил, рассказывал анекдоты о своих больных. Слушая его, Саадат и Скрипкин от души смеялись, словно ехали на веселый пикник.

В операционной их ждали профессор Фахрулла, доктор Казыми и сестры.

— Все готово? — спросил мирза Давуд Зульфию.

— Да, саиб.

— Очень хорошо. Как чувствует себя больная?

— Я только что от нее, саиб, — поспешно доложил Казыми. — Температура нормальная, самочувствие великолепное. Говорит, что под нож русского хирурга готова сердце свое положить.

— Вот как! — одобрительно воскликнул мирза Давуд и подошел к окну.

Во дворе под тенью дерева увидел Надира. Он пришел сюда с рассветом и сидел неподвижно, не сводя глаз с окна операционной. На лбу блестели бусинки пота, во рту пересохло, но ни голод, ни жажда не в силах были прогнать его. Он ждал минуты, когда к окну подойдет Зульфия и даст ему знать, что операция закончена, и тогда он уйдет.

Мирза Давуд подозвал Саадат к окну и показал на «Меджнуна». Некоторое время она молча смотрела на юношу.

— Молодец! Чистое сердце только так и может любить. — И, повернувшись к мирзе Давуду, сказала: — Ну что же, надо начинать?

Мирза Давуд приказал привезти Амаль. Профессор Фахрулла стоял в стороне и шептал молитву.

Хашимова с минуту постояла в раздумье. Ее черные, полные жизни глаза сосредоточенно застыли, смуглое лицо зарумянилось.

— Помогать мне будете вы, — обратилась она к мирзе Давуду.

— С сердечной готовностью! — ответил профессор.

Саадат почувствовала, что к ней вернулась та спокойная уверенность, которая так необходима в работе и всегда сопутствует ей.

В кабинет в белоснежном халате вошел Шнейдер. Он сделал общий вежливый поклон и остановился возле операционного стола.

— Профессор, — строго официально прозвучал голос Хашимовой. — Извините, но ваша помощь нам не нужна.

Профессор Фахрулла готов был, как драгоценности, собрать в свой кисет слова Саадат. Шнейдер в бессильной ярости смотрел на Хашимову, потом повернулся и пошел к выходу. В дверях встретился с креслом-коляской, в которой везли Амаль. Он неосторожно толкнул коляску, она ударилась о дверной косяк, и Амаль вздрогнула.

— Осторожно! — крикнула Саадат и устремилась навстречу больной.

В стерилизаторе, наполненном операционными инструментами, бурлила вода. Лучи света, идущие от отражателя сферических бестеневых ламп, освещали операционный стол. Коляска остановилась возле него.

— Температура?

— Тридцать шесть и две.

— Превосходно! — порадовалась Саадат и по-матерински нежно взяла кисть руки больной, чтобы проверить пульс. — Восемьдесят пять… — сказала она через несколько секунд.

— Неплохо, — заметил доктор Скрипкин.

— Не волнуйся, милая Лейли, все будет хорошо! — ласково наклонилась Саадат к Амаль.

Девушка вспыхнула. Жгучее пламя надежды охватило все ее существо, влило силы, наполнило готовностью все претерпеть, все перенести.

— Надир у тебя самый красивый, самый стройный, самый храбрый… — весело продолжала Саадат. — Скоро ты убедишься в этом собственными глазами.

Амаль уложили на операционный стол.

— Боги на небесах видят, что мы творим только добро! — набожно произнес Фахрулла.

Наркоз сделал свое дело: Амаль уснула.

Мирза Давуд обработал операционное поле у глаз. Запах спирта, эфира и йода наполнил помещение. Хашимова осторожно приподняла веки больной. «До чего же красивые очи, — невольно подумала она. — Разве можно не оживить их!»

— Векорасширитель!

Вставив инструмент, Саадат искусно разрезала соединительную оболочку глаза. Из раны, словно сок раздавленных вишен, выступила кровь.

— Тампон…

Мирза Давуд видел, как над белой маской зорко и проницательно сверкают черные глаза Саадат, как уверенно и четко работают ее пальцы. Сестры двигались словно загипнотизированные, угадывали малейшее ее движение.

Хашимова сделала на глазных мышцах два шва, затем острыми ножницами перерезала их. Мышцы ушли вглубь, но концы ниток остались. Придет время, и хирург извлечет с помощью этих ниток разрезанные мышцы и соединит их.

Саадат ни на секунду не задерживала движения рук. Виртуозно и четко, точка за точкой, наметила диатермокаутером[36] на сетчатом слое коричневые следы в виде шахматного поля. Закончив прижигание, выпрямилась.

Доктор Скрипкин уловил в ее глазах такое выражение, словно она оторвалась от чтения очень умной, интересной книги. Саадат взглянула на бледное лицо Амаль.

— Пульс?

— Слабый, — ответил мирза Давуд.

— Кровяное давление?

— Сто двадцать.

Все шло хорошо. В операционной было тихо, как в опустевшем храме. «В такую торжественную минуту, — подумал Фахрулла, — творец не может не послать нам свою милость».

Хирургическая сестра быстро и ловко подавала Хашимовой тампоны и инструменты.

Сменив тупой наконечник диатермокаутера на острый, Саадат проколола плотную оболочку правого глаза. Прозрачная, как утренняя роса, жидкость фонтаном выбила наружу.

— Зашиваем! — скомандовала Саадат.

Мирза Давуд кивнул головой.

С помощью оставшихся снаружи тонких, как волос, ниток Хашимова извлекла концы мышц и начала соединять их.

Мирза Давуд с восхищением смотрел, как красиво делала Саадат тонкий, ажурный шов.

Закончив операцию правого глаза, она принялась за левый.

Операция длилась уже более двух часов. Между бровями Саадат появились глубокие морщинки. Закончив прижигание второго глаза и сделав прокол, она облегченно вздохнула. На широком лбу заблестели мелкие капельки пота.

Мирза Давуд, наклонившись, приложил к груди больной фонендоскоп. Сердце Амаль билось учащенно, как при сильном волнении. Оставались последние секунды операции. Саадат нежно наложила стерильные подушечки на веки Амаль и быстрым движением рук закрепила бинтом крест-накрест.

Операция закончена. Чтобы предупредить возможные осложнения, Саадат распорядилась сделать внутривенное вливание уротропина и положить на голову больной пузырь со льдом.

— Можно отвозить? — спросила Зульфия.

— Да, — ответил мирза Давуд.

Хашимова сняла перчатки и маску. «Лейли» выскользнула на бесшумных колесах каталки из операционной. Саадат с нежностью посмотрела ей вслед.

Врачи начали мыть руки. Вдруг Фахрулла, словно очнувшись от сна, заторопился: пропустил время намаза. Он хотел было встать на молитву тут же, но, вспомнив о присутствии Скрипкина и Хашимовой, поспешно исчез.

— Ну-с, дорогой товарищ, жму вашу крепкую руку. С победой! — сказал Скрипкин, протягивая Саадат руку. — И разрешите откланяться.

— Я буду дежурить у больной, — сказала Хашимова мирзе Давуду, когда тот, проводив Скрипкина, вернулся. — Надеюсь, вы мне разрешите?

Мирза Давуд удивленно поднял брови.

— А разве в этом есть необходимость?

— Да!.. Судьба полна превратностей, и надо ко всему быть готовыми… — Она поднялась с кресла. — Пойдемте в палату, я хочу посмотреть, все ли в порядке.

Мирза Давуд и Хашимова вошли в светлую просторную палату, где лежала Амаль. У ее кровати стоял доктор Казыми.

Саадат проверила пульс больной.

— Ну как? — спросил Казыми.

— Пока в пределах нормы.

— Небо помогает вам, ханум, — шутливо заметил Казыми. — Должно быть, и там понимают значение этой операции.

— Ах, если бы оно всегда было доброжелательно к нам!..

В палате появился Фахрулла.

— Фахрулла-саиб, — обратился к нему мирза Давуд, — назначьте сестру-сиделку и побудьте в клинике до вечера. После восьми мы с ханум сменим вас.

— Хорошо, саиб.

— Предупредите, чтобы никто из посторонних не заходил сюда.

Мирза Давуд взглянул на Саадат.

— Часочек отдыха, ханум?

— Не мешало бы, — ответила Хашимова, и только теперь она почувствовала огромную усталость.

— Пойдемте в мой кабинет, я предоставляю его в ваше распоряжение.

— Милая Зульфия, если появится рвота или тошнота, вызывайте меня, — сказала Хашимова.

— Слушаю, доктор!

— И не забывайте почаще менять пузырь со льдом, следить за ритмичностью пульса.

— Слушаю, ханум.

Врачи ушли. Зульфия поправила пузырь, посмотрела на забинтованное лицо Амаль. «Какая же ты будешь счастливая! — подумала она. — Весь мир откроется перед тобой. О небо, помоги ей увидеть свет, осчастливь ее возлюбленного!.. Помоги им!.. Спаси их от недобрых людей!»

В пятом часу тихо скрипнула дверь и в палату в сопровождении старшей сестры Шамс вошел профессор Фахрулла.

Амаль все еще находилась во власти наркоза. Фахрулла взглянул на температурную табличку: 39,8!

— Когда будет просить пить, давайте только минеральную воду. Следите, чтобы во время питья не закашлялась. Чаще меняйте лед…

— Хорошо, профессор.

За дверями послышался приглушенный женский плач. Фахрулла поспешно вышел и натолкнулся на доктора Казыми. За его плечами стоял седобородый мужчина и плачущая женщина.

— Что это значит? — сердито спросил профессор.

— Это отец Амаль и мать Надира, — ответил Казыми. — Их уверили, что Амаль погибла, и они пришли пешком из Лагмана… Я хотел, чтобы они собственными глазами убедились в этой лжи.

— Только когда вы, мадар, успокоитесь, — обратился к Биби Фахрулла, — я разрешу вам войти в палату.

Саид умоляюще взглянул на Биби. Та, пересилив себя, замолкла.

— Бефармаид[37]! — показал на двери Фахрулла и добавил: — Только тихо! Ваша дочь не должна знать, что вы здесь. Через два-три дня я разрешу вам снова навестить ее и даже поговорить. А сейчас ни слова.

— Бачашм! — ответил Саид, с покорностью прижав руку к глазам.

При виде лежащих на кровати больных сердце Биби замерло, в глазах потемнело, и она, казалось, вот-вот рухнет на пол. Острый глаз Фахруллы заметил это, и он усадил ее на стул.

— Вот ваша дочь! — шепнул он Саиду, указывая на Амаль. — Только повторяю: ни слова!

Дрожа от волнения, Саид опустился на колени перед кроватью дочери. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и его горячие слезы упали ей на подбородок.

— Это ты, Надир?.. — прошептала Амаль. — Не плачь, мой милый. Я верю, что все кончится хорошо…

Биби всплеснула руками, но Фахрулла быстро подхватил ее под руку. Казыми поднял Саида, и все вчетвером они вышли из палаты.

— Вот видите, — проговорил Фахрулла уже за дверью. — Вас жестоко обманули бессовестные люди. Она не только жива, но и в полном сознании. Температура скоро спадет, и все закончится благополучно. Аллах милостив!

Саид покорно кивнул головой. Биби облегченно всхлипнула.

— А теперь пойдемте, я познакомлю вас с доктором, который делал ей операцию.

Когда врачи вместе с гостями вошли к Хашимовой, она с недоумением посмотрела на незнакомых пришельцев.

Разве могла она узнать в Биби ту женщину из лагеря кочевников, которую она видела год назад? Ее черные волосы побелели, а полное красивое лицо исхудало и покрылось морщинами горя.

— Ханум, это отец Амаль и мать Надира, — проговорил Фахрулла. — В Лагмане пустили слух, что Амаль уже нет в живых, и они пришли.

— Вот не ожидала! — обрадованно поднялась Саадат и протянула руку Биби. — Мы ведь знакомы с вами? Помните, я была в вашем лагере?

Как же Биби могла не узнать ее? Она обняла Хашимову, зарыдала, упала перед ней на колени.

— Как нам благодарить тебя, добрая женщина?!

Растерянность, смешанная с жалостью, поднялась в душе Саадат. Подняв Биби с ковра, она ласково успокоила ее:

— Ну будет вам, будет! Самая лучшая для меня награда, если вы вернетесь в Лагман и разоблачите лживые, бесстыдные утверждения муллы Башира!

— Пусть вечно зеленеет земля, по которой ходит родившая тебя женщина! — воскликнула Биби и повернулась к Саиду. — Пойдем, отец Амаль, не будем отрывать у доктора золотое время.

— А Надира вы уже видели? — поинтересовался Фахрулла.

— Нет еще, саиб.

— Так пойдемте, я помогу вам отыскать его.

Саид и Биби последовали за профессором. Выйдя в коридор, Фахрулла достал зеленую кредитку в десять афгани и протянул Биби.

— Возьмите, мать, на обратный путь. Поедете на машине. Зачем вам в такую даль идти пешком?..

— Спасибо вам, саиб, за доброе сердце. Но мои пятки крепче копыт лошади, — ответила Биби, отказываясь от денег. — Двадцать лет я с мужем кочевала по горам и долинам нашей земли. Выдержу и путь до Лагмана.

Фахрулла смущенно скомкал бумажку. Гордость простой афганской женщины вызвала в его душе уважение к ней.

Но где же Надир?

После долгих поисков его нашли под окном операционной. Он продолжал смотреть на окна, где уже давно не было Амаль. В заботах и хлопотах Зульфия забыла дать ему обещанный сигнал…

С ГЛАЗ АМАЛЬ СНЯТА ПОВЯЗКА

Шли третьи сутки со дня операции. Хашимова вместе с мирзой Давудом и профессором Фахруллой стояли у постели Амаль. Саадат видела, что девушка ведет отчаянную борьбу за свою судьбу. Временами казалось, что какой-то невидимый ток проходит по ее телу, и она вздрагивала при каждом приступе боли. Пальцы ее сжимали одеяло, губы дрожали, но она молчала.

Хашимова присела у изголовья Амаль, взяла ее руку. Пальцы больной судорожно сжались, и ногти вонзились в ладонь врача.

— Ого, сила у тебя есть! — улыбнулась Саадат.

Всю эту ночь Хашимова не сомкнула глаз и до утра не отходила от Амаль. Она применяла все, что было в ее силах, чтобы спасти больную от осложнений. Однако высокая температура держалась устойчиво и лишь к утру упала до 37,6. Это было первое облегчение. От радости Саадат готова была заплакать.

Прошли еще сутки, Хашимова не покидала клинику. На шестой день, сидя у больной, она заметила на губах Амаль еле уловимую улыбку.

— Сменим повязку, — сказала она сестре и велела перенести больную в перевязочную.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, Саадат снимала бинт с глаз Амаль. Не успела она снять подушечки, как больная вздрогнула и зажмурилась от света. Хашимова взяла поданные сестрой подушечки и бинт.

— В палату, — сказала она, закончив перевязку.

Сестры увезли больную. Не успели отзвучать возгласы облегчения и надежды, как в палату вошла Зульфия.

— Саиб, дочь Азиз-хана просит пропустить ее к Амаль.

Фахрулла озадаченно поднял брови и посмотрел на Хашимову.

— Ни в коем случае! — категорически заявила Саадат. — Больной нужен полный покой.

Одетая в простую черную чадру, в черных туфлях, Гюльшан ждала у дверей Зульфию. В руках у нее трепетал огромный букет роз.

Узнав об отказе и увидев выходящих из палаты врачей, Гюльшан бросилась к старшему по возрасту.

— Доктор-саиб, прошу вас, разрешите мне посидеть минуты три возле моей подруги Амаль.

— Возле вашей подруги?

— Да, саиб, у дочери Саида. Мы с детства росли вместе. Розы прислал ей ее отец.

— Больную нельзя тревожить, ханум, — строго сказала Хашимова. — А цветы можете передать сестре. Она их поставит у ее кровати. Пусть Амаль подышит их ароматом.

— Возьмите цветы, сестра, — обратилась Хашимова к Зульфии. — И поставьте их в вазу!

— Слушаю, ханум!

Предупредив сестру, что они будут в кабинете, врачи ушли.

— Ты, милая, всегда здесь дежуришь? — спросила Гюльшан.

— Каждый день, — ответила Зульфия.

— И сколько за это платят?

— Ах, ханум, о чем там говорить!..

Гюльшан сняла с шеи драгоценное украшение и протянула его сестре. Сердце Зульфии затрепетало. Она схватила жемчужную нить, чтобы полюбоваться ее игрой.

— Спрячьте, это вам! — прошептала Гюльшан. — Подарок от меня…

— Мне?.. За что? — откачнулась от нее изумленная Зульфия.

Дочь Азиз-хана оглянулась. Коридор пуст. Голос ее зазвучал спокойней и тверже:

— Сам аллах послал меня к тебе. Это ожерелье дорогое. Бери его!

— Я не понимаю вас…

— Бери! Аллах хочет тебя сделать счастливой.

— Спасибо, но…

— Никаких «но»! Сейчас все в твоих руках… Неужели ты не хочешь навсегда избавить от мучений дочь садовника? Неужели ты не понимаешь, что никакая «красная» женщина никогда не сможет ей помочь? Амаль никогда не прозреет, и жизнь для нее так и останется вечной мукой. Так избавь же ее от нее раз и навсегда. Пусть она отойдет на тот свет, к своей матери. Этим она освободится от всего, что терзает ее душу.

Зульфия затряслась, побледнела, но быстро овладела собой.

— Да… Но как… это сделать? — прошептала она еле слышно.

— Очень просто. Я научу тебя… — Гюльшан протянула ей три маленьких флакона с морфием. — В полночь, когда все уснут, дай ей подышать. И она спокойно уснет… Навсегда. Доктора скажут, что сердце не выдержало страданий. Аллах будет милостив и к ней и к тебе за то, что ты облегчила ее участь.

Дрожащая рука Зульфии взяла смертоносные пузырьки.

— Хорошо, ханум, я… я попытаюсь…

Огни зловещей радости в глазах Гюльшан вспыхнули и погасли. Поспешно достав из сумочки несколько бумажек по сто афгани, она протянула их сестре.

— Вот тебе еще. За сердечное отношение ко мне и Амаль.

— Спасибо… Все будет сделано так, как вы хотите.

— Да поможет тебе аллах! — прошептала Гюльшан. — Теперь я могу спокойно вернуться в Лагман.

— Пойдемте, я провожу вас.

Когда Гюльшан, крадучись, удалилась, Зульфия, опасливо оглянувшись, вынула из кармана ожерелье. Подняла на вытянутой руке перед собой. Долго как зачарованная любовалась мерцающим созвездием жемчужин. Потом осторожно опустила руку с ожерельем в карман и медленно направилась в палату к Амаль. Больная мирно спала. Зульфия остановилась перед ее кроватью, прислушиваясь к ее мерному дыханию. Потом поправила одеяло и нажала кнопку звонка.

На звонок явилась старшая сестра Шамс.

— Побудьте минуточку здесь, я сейчас вернусь.

Без стука войдя в кабинет мирзы Давуда, она молча выложила на круглый стол флаконы с морфием, ожерелье и деньги, сбиваясь и путаясь, рассказала все, как было.

Мирза Давуд не верил своим глазам. Он взял ожерелье, взглянул на него, протянул Саадат и принялся рассматривать флаконы.

— Морфий! — воскликнул он.

— Где она его взяла, да еще в такой дозе? — спросила Хашимова.

Фахрулла улыбнулся.

— Деньги, ханум, обладают магической силой. Они способны совершать чудеса. За деньги можно Купить не только морфий…

— Тем более здесь, в Кабуле. В аптекарских лавках индусов, — добавил мирза Давуд, — за деньги можно приобрести не только морфий, но и змеиный яд. Зульфия!.. — Мирза Давуд поднялся. — Не нахожу слов, чтобы оценить твою честность… Устоять против такого соблазна!.. Я горжусь тобой!

Хашимова крепко обняла и поцеловала зардевшуюся девушку. Потом сняла золотые часы «Звезда» и надела на руку смущенной Зульфии.

— Ты заслужила не только глубокое уважение, но и награду. Большое спасибо тебе! Будь всегда такой!

Много суток отмерили часы на руке Зульфии, пока доктор Хашимова решила снять повязку с глаз Амаль. Произошло это вечером, на четырнадцатые сутки после операции.

В небольшом салоне клиники стоял полумрак. Из открытых дверей балкона дул легкий ветерок. Во дворе царила тьма, а на небе тускло лучились звезды и сиял диск луны. Глубоко затаив волнение, но внешне спокойная, Саадат медленно размотала бинт и нежным движением рук сняла мягкие крошечные подушечки с глаз больной. Амаль инстинктивно зажмурилась. «Значит, реагирует даже на такой скудный свет», — подумала Хашимова и сияющими глазами посмотрела на мирзу Давуда и Фахруллу. Те ответили улыбкой.

— Ничего, ничего, детка, — наклонилась она к Амаль. — Открой глаза, не бойся. Пойдем на балкон, небо сегодня такое красивое.

Саадат взяла под руку нервно дрожавшую девушку, помогла ей подняться с кресла и вместе с нею вышла на балкон. Волнение, радость и страх сковали веки Амаль.

— Помнишь, какого цвета луна? — спросила ее Хашимова, обнимая за плечи.

— Кажется, помню, — пролепетала Амаль.

— Открой глаза и посмотри.

Амаль сделала отчаянное усилие, веки медленно раскрылись, зрачки дрогнули и остановились. Амаль замерла. С синего бархата неба ей улыбался сияющий диск луны…

— Вижу, доктор, вижу! Вижу!.. — вскричала в страшном испуге девушка и зарыдала.

Хашимова прижала ее к себе. От волнения и счастья у нее тоже выступили слезы на глазах.

— Ну, вот и хорошо. Зачем же плакать? — Она поспешно вернула Амаль в салон и снова начала накладывать на глаза повязку. — На сегодня хватит. Впереди еще много дней… Да и что нам луна без Надира, только тоску нагонять! — шутила Хашимова.

— Зачем же опять повязка, доктор? Я хочу все видеть!

— Нет, милая, пока еще рановато, потерпи немного.

Плотный слой белоснежной марли снова спрятал от девушки мир. Но она продолжала видеть и луну, и светлые точечки звезд, и безмерную пугающую даль небес. «Ах, скорей бы вырваться из этой темницы! Увидеть бы свет солнца, зелень садов, краски отцовских роз! И лицо Надира, мужественного, измученного друга», — думала она.

Через день Амаль опять вечером вывели на балкон. С открытыми глазами она просидела там два часа. Так приучали ее глаза к свету. Амаль радовало все, что она видела: зеленый свет ночной лампочки, темно-синие и белые квадратики одеяла, далеко мигающий в горах костер кочевников. Она часами не отходила от окна палаты и как завороженная смотрела и думала: «Так вот он какой, этот мир! Как все чудесно! О доктор, милый русский доктор, приблизьте же добрый и желанный час счастья, когда я буду наслаждаться всем этим без конца!»

Этот блаженный час судьбы, наконец, наступил. Накануне отъезда на Родину Хашимова в присутствии мирзы Давуда, профессора Фахруллы торжественно произнесла:

— Зульфия!.. Предоставляю тебе почетное право снять повязку с глаз Амаль.

Девушка вспыхнула и, переполненная радостью, подошла к Амаль.

— Спокойно, Зульфия, зачем же волноваться! — ласково заметил мирза Давуд.

А она дрожащими от нетерпения руками освободила глаза Амаль от вечной темноты.

— Теперь я могу спокойно вернуться на Родину, — проговорила Хашимова, обнимая и крепко целуя Амаль. — До свидания, детка! Спасибо, что помогла нам побороть свою болезнь! — Освободившись из объятий Амаль, она протянула руку мирзе Давуду. — И вам спасибо, друзья, за доверие и честь, оказанную мне, советскому хирургу. До свидания, друзья!

Саадат почувствовала, что ей жаль расставаться с новыми друзьями, смотревшими на нее с признательностью и грустью.

— Вы думаете, ханум, что мы так просто отпустим вас? — сказал, улыбаясь, мирза Давуд. — Профессор Фахрулла в вашу честь устраивает обед.

Хашимова повернулась к Фахрулле с недовольным видом.

— К чему такая затея?

— В благодарность за сохранность моей бороды! — со смехом ответил профессор Фахрулла.

Торжественный прощальный вечер был в полном разгаре. В центре стола, заставленного яствами, сидела Саадат. Справа от нее сидела миссис Мелби, слева — мирза Давуд. Среди приглашенных были доктор Казыми, доктор Скрипкин и много незнакомых мужчин-афганцев. На столе вместе с традиционным афганским пловом, позолоченным шафраном, стояли блюда, любимые узбеками, а также жареные цыплята, помидоры, многообразные маринады, шербет.

Гости окружали Саадат своим вниманием и заботой. Был девятый час вечера, когда гости, оживленно беседуя, перешли из столовой в гостиную. Ступая по мягкому ковру, Саадат продолжала разговор с Мелби.

— Академик Филатов действительно сделал возможным невозможное! — восхищенно говорила миссис Мелби. — Откуда у него такая сила?

— Очевидно, из занятий живописью, — улыбнулась Хашимова. — Владимир Петрович — прекрасный художник. Живопись — его отдых.

Уловив изумленный взгляд Мелби, она весело рассмеялась.

— Скажу еще больше. В годы Отечественной войны он создал вдохновенную, полную драматизма философскую поэму-легенду «Иссык-Куль».

В конце вечера Фахрулла что-то шепнул дочери; та исчезла и вскоре вернулась с маленькой коробочкой.

— Дорогие гости! — громко сказал Фахрулла. Все вы знаете, что сегодня мы собрались в честь уважаемой Саадат Хашимовой. На примере этой советской женщины-врача мы еще раз убедились, что жить — значит делать людям добро! Она не проповедовала гуманизма, творила добро на деле, сеяла зерна сердечной теплоты, чтобы из них произрастали колосья человеческого счастья… — Он перевел дыхание, потом подошел к Хашимовой, достал из коробки перстень, усыпанный бриллиантами. — Друзья, этот перстень — наша фамильная гордость. Вот уже сто лет, как он живет в нашем доме. И моя семья решила подарить его Саадат-ханум за ее доброе, человеческое сердце!

— Браво!.. — раздались голоса и аплодисменты.

Хозяин с волнением взял руку смутившейся Саадат, надел перстень на ее палец и, поцеловав руку, добавил:

— Ценность таких рук, как твои, сестра моя, неоценима! Слава тебе, слава твоей Родине, воспитавшей тебя, как врача и как человека! Пусть гордится тобою твоя мать!

— Музыку! Танцы!.. В почетный круг Саадат! — дружно закричали гости и закружились в танце.

Только через час Скрипкин и Мелби увезли усталую, растроганную, но счастливую Саадат домой.

ДОЛГОЖДАННЫЙ ЧАС СУДЬБЫ

Ветер трепал поникшие ветви плакучей ивы. На тонких ветвях, словно нанизанные чьей-то рукой, тихо шелестели изумрудные листья. Под ивой толпились люди… Они плотным кольцом окружили Надира и держали его, словно в плену, без конца заставляя петь свои песни.

Спой вместе со мной, любимая,

В глаза твои хлынул свет.

Ты видишь восход

И багряный закат,

Цепи горных вершин

И зелень родного края…

Спой вместе со мною, любимая!.. —

пел Надир.

— Да отпустите его, дети мои! — умолял собравшихся Саид. — Не мучайте, дайте ему вздохнуть. Скоро придет муфти, чтобы обвенчать его с Амаль.

— Еще одну песню! — шумела толпа.

— Не могу… — мотал головою Надир и, улыбаясь, показывал на горло.

— Хватит! — вмешался доктор Казыми. — Меджнуна ждет его Лейли!

Сидевшая невдалеке от толпы Биби поднялась с земли, вошла в круг и, взяв Надира за руку, повела за собой.

Народ расступился.

— Хвала твоему сыну, мать! Он достоин своей Лейли… — сказал пожилой афганец и, отвязав поясной платок, громко воскликнул: — А ну, земляки, на свадьбу нашему Меджнуну! — и первый бросил в платок бумажку в пять афгани.

Народ загудел, зашелестел бумажками, сгрудился вокруг сборщика пожертвований.

Надир и Саид направились в больницу. Биби шла позади на почтительном расстоянии от них, так требует обычай. Биби любовалась нарядным сыном. Он был одет в атласную рубашку, белые широкие шаровары, пешаварские сандалеты с орнаментом из разноцветных шелков, а кудрявую голову украшал тюрбан, словно это был не ее сын — бедный батрак и обездоленный кочевник, а богатый купец из Индии или Ирана.

«И венчается такой молодец не в собственном доме, а у чужих людей, да еще в больнице, — с горечью думала она. — Да будет проклят Азиз-хан, который разорил гнездо Саида!

О мой аллах! Как теперь люди начнут чесать языки! Да и мулла Башир не даст им спокойно жить. А Гюльшан? Покорится ли она своей доле?»

Ничего не слыша, ничего не замечая, Биби шла словно хмельная. Сердце ее тревожно билось от тягостных дум, и она не ждала радости на земле и утешения с неба.

Биби очнулась от своих сумрачных мыслей, когда муфти задавал традиционный вопрос молодым:

— О дети мои, Амаль, дочь садовника благочестивого Азиз-хана Саида, и ты, Надир, сын покойного кочевника Дин-Мухаммеда! Скажите при свидетелях, любите ли вы друг друга?

Биби послышался голос муллы Башира. Она подняла голову, увидела седобородого, худощавого старца в очках и белоснежной чалме, облегченно вздохнула и оглянулась. Вокруг много незнакомых людей — друзей Надира и Амаль. Рядом с невестой медицинские сестры, впереди на ковре важно восседали мужчины и ее сын Надир.

— Все мы — рабы аллаха! — говорил муфти, с достоинством поглаживая свою бороду. — Всех нас сотворил он живыми и мыслящими. Наряду с мыслями он вложил в наши души и любовь и человеческие страсти… И всякий, кто говорит, что ему чужды эти чувства, — лицемер. — И, подняв глаза к потолку, муфти громко спросил: — Именем вершителя всех судеб еще раз спрашиваю вас, дети мои, любите ли вы друг друга? Не насилует ли кто вашей воли?

Надир поднялся с ковра, выступил вперед и, прижав правую руку к сердцу, низко поклонился муфти:

— Саиб, я желал бы отвечать вам первым!

— Сделай милость, сын мой, говори…

И тогда в наступившей тишине зазвучал взволнованный голос Надира:

— Как только я увидел Амаль, саиб, чаша моей жизни наполнилась счастьем!.. Сердце мое стонало от горя, днем и ночью я думал только о ней и в отчаянии бился за свое счастье. Немало перенес я обид и насмешек. И вот наступил час моей радости, и добро восторжествовало над злом! — Надир облизал запекшиеся от волнения губы и с лихорадочной поспешностью продолжал: — Сейчас, когда наше счастье с Амаль уже в наших руках, я осмеливаюсь при всех заявить: я готов жизни не щадить, крови не жалеть ради счастья моей невесты, ради ее покоя… Готов таскать камни, рубить деревья, сносить скалы с пути ее жизни, чтобы никогда с ее лица не сходила улыбка радости! Навеки неразлучимы, как две звезды, мы будем всегда вместе. Она — моя роза, и я буду ее садовником, ее соловьем, воспевающим нашу дружбу и нашу любовь!

Надир умолк. Раскрасневшийся, возбужденный, он сделал поклон уважения муфти и отошел назад.

— Хвала тебе, сын мой! — провозгласил муфти. — Счастлива та девушка, которая посадит с тобой дерево дружбы! — И, протягивая дрожащую руку к поданной ему трубке кальяна, он обратился к Амаль. — А что скажет нам дочь садовника Саида?

Зульфия подтолкнула Амаль вперед.

— Достопочтенный отец мой, — заговорила она, дрожа от смущения. — Коли я вынуждена отвечать, то открою вам окно своего сердца. Когда-то оно и не мечтало о любви и всех влюбленных считало глупцами. Только теперь я узнала, что река любви течет у ног моего любимого, и я хочу прильнуть к ней. Моя любовь, саиб, цветет так же ярко, как цветет весною наш Лагман. Теперь у меня только одна тропа в жизни, эта тропа — любовь. Я признаюсь перед вами, саиб, что сердце Надира отныне служит для меня единственным утешением!

Словно задушевную песню, слушал муфти слова Амаль. Он отложил в сторону кальян, поднял руку и торжественно произнес:

— Только помни, дочь моя, аллах дал мужчинам преимущества перед женщинами. Мужу дается право в любое время отлучить жену от своего ложа. Поэтому, дочь моя, не делай ничего дурного, чтобы Надир не отвернулся от тебя!

— Никогда! — пылко перебил Надир. — Мы навсегда останемся сердечными друзьями…

Муфти бросил на Надира неодобрительный взгляд и поспешно провозгласил:

— Да исполнится то, что угодно всевышнему!

— Хак-асть![38] — громко подтвердили мирза Давуд и Фахрулла.

Закончив церемонию, муфти взял бумагу и начал составлять брачное свидетельство.

Тонкое камышовое перо, скрипя на глянцевитой гербовой бумаге, нарисовало ковер витиеватых арабских букв.

Полюбовавшись своим творением несколько мгновений, муфти поднял голову и подозвал Надира:

— Иди сюда, счастливый сын мой!

Надир подошел.

— Читать и писать не умеешь?

— Конечно, саиб, — со вздохом ответил Надир.

— Дай сюда твой большой палец.

Став на колени, Надир протянул ему палец. Муфти смазал его тушью и приложил в конце страницы. Затем пригласил Амаль.

Девушка, опустив глаза, робко подошла.

— Читать и писать тоже не умеешь?

— Нет, саиб…

— Ну, для женщин это и не обязательно… Подставь палец.

Намазав и ее палец тушью, он указал на бумагу, и дочь садовника прижала его рядом с отпечатком пальца Надира.

Муфти не сразу отпустил Амаль. Подняв на нее свои старческие глаза, он заговорил:

— Знай, дочь моя, вокруг красивых девушек всегда увиваются стаи дьяволов. Приняв личину ангелов, они толкают их к неприглядным поступкам. Чтобы не попасть в их злые сети, помни аллаха и следуй его наставлениям! Знай: ничто так не оскорбляет мужа, как измена! Да будет с тобой воля аллаха! Бойся, дочь моя, тройного развода[39], трепещи его как огня!..

Слушая священника, Амаль думала: «Ах, скорее бы вернуться в Лагман! Упиться звоном резвящихся меж скал ручейков, насладиться пением птиц, увидеть, наконец, те черные розы, которые выпили жизнь отца».

Отпустив Амаль, муфти воздел руки и начал молитву. «Иллахи-аминь!» — приговаривал он после каждой фразы. «Иллахи-аминь!» — повторяли за ним остальные. Чтобы придать брачному акту силу законности, муфти, закончив молитву, протянул листок мирзе Давуду и Фахрулле на подпись. Едва муфти успел приложить печать к документу, как в приемную вошел тот самый пожилой афганец, который собирал во дворе деньги на свадьбу Надира. В руках у него был легкий зеленый поднос с аккуратно сложенной пачкой денег и кучей разноцветных конфет-лепешечек. Сделав общий поклон, афганец подошел к Надиру.

— Сын мой, певец весны! — заговорил он, улыбаясь и протягивая ему поднос. — Мы, твои слушатели, поздравляем тебя со счастливым днем и от чистого сердца вручаем скромный подарок. Будьте счастливы под небом аллаха!

— Мубарак![40].. — раздались отовсюду возгласы.

— Ну-ну… — подбодрил старик Надира, заметив его нерешительность. — Не обижай нас, мы твои земляки…

Надир принял поднос, обвел взглядом присутствующих и направился к доктору мирзе Давуду.

— Саиб, наша любовь к вам безгранична, осчастливьте нас, угоститесь!

Мирза Давуд дал ему понять, что вначале следует оказать честь муфти. Юноша подошел к священнику.

— Муфти-саиб, окажите честь!

Вместе с конфетами священник взял несколько бумажек.

— Да будет аллах к тебе щедр и милостив!

Улыбнувшись, Надир протянул поднос мирзе Давуду. Тот взял конфету и положил на поднос сто афгани. Пылая от смущения, Надир перешел к профессору Фахрулле, затем к его соседу. И, так обойдя всех мужчин, остановился возле женщин. Здесь стояли Шамс, Зульфия, мать и Амаль. Наконец-то впервые после исцеления глаза его встретились с глазами Амаль!

— Амаль, неужели это правда? Ты видишь меня?

— Надир, ты красивей, чем я воображала! Какие лучистые у тебя глаза, как черны твои брови! Ты строен и высок…

— Открой лицо, сбрось чадру! Тебе она не нужна!

— Надир, ты выдержал все удары судьбы, ты сильней Меджнуна!

— Будь у меня крылья, Амаль, я унес бы тебя в далекие горы!

— О Надир, с тобой я готова хоть на край света!

Мирза Давуд подал знак гостям. Они все вышли вслед за ним. Надир и Амаль этого не заметили. Сколько времени стояли они так друг против друга, никто из них не помнил. Первым вышел из оцепенения и заговорил Надир.

— Амаль, открой же свое лицо! — попросил он.

Легкое движение головы, и чадра сползла на плечи. Заблестели пышные светло-каштановые волосы, заискрились темно-голубые глаза, и нежные веки с густыми ресницами затрепетали от счастья.

— Мой Надир!..

— Моя Амаль!..

— Ты видишь!

— Да, милый!

— Бежим отсюда!

— Зачем? Мы уже вместе. Ты для меня весь свет!

— Амаль, я не верю своему счастью!

— Теперь сама смерть не в силах разлучить нас!

— Я хочу, чтобы свадьба была в Лагмане!

— И я этого хочу. Пусть все видят, как мы счастливы с тобой, Надир… — Несколько мгновений она смотрела на него и обеспокоенно добавила: — Но где же мой отец? Я хочу обнять Биби…

— Я покажу тебе и отца и мою мать. Она добра, как весна!

— О, я хочу, чтобы она всегда оставалась с нами! Она дала мне мое счастье — тебя!

— Да, Амаль, мы никогда не отгородимся от них…

Биби, стоявшая за дверью, не выдержала и вошла вместе с Саидом.

— Амаль! — воскликнул он, глядя на дочь. — Дитя мое!..

— Отец!.. — вскрикнула Амаль, бросаясь к нему.

Саид обнял дочь, потом отстранил от себя и долго молча смотрел в ее глаза.

— Малютка моя, неужели это правда, неужели свершилось чудо?!. Как милостива к нам судьба! Встала бы твоя мать из могилы, полюбовалась бы… Вот она, твоя любимая Биби, — показал он на мать Надира.

— Дочь моя! Амаль, голубка!.. — бросилась к ней Биби.

Неизвестно, сколько бы еще продолжались эти взаимные излияния, если бы, тревожась за здоровье Амаль, мирза Давуд и Фахрулла не вернулись в зал. Биби освободила Амаль из объятий, и обе женщины, чтобы не встретиться взглядами с посторонними мужчинами, опустили головы.

— Ты доволен, Саид? — заговорил профессор Фахрулла. — Правильно мы поступили, что обвенчали ваших детей?

— О да, саиб! Мулла Башир не допустил бы этого никогда!

— Поэтому-то мы и решили церемонию венчания провести в Кабуле.

— Что вы будете теперь делать? — спросил мирза Давуд. — Неужели вернетесь в Лагман?

— Оставить Лагман невозможно, — ответил Саид. — Уже более тридцати лет мы живем там. В Лагмане родилась Амаль, там покоится прах ее матери, и там прошла вся моя жизнь… — голос его дрогнул. — Добрых людей немало и в Лагмане. И потом… Пусть все увидят, что Амаль прозрела, ее исцелили врачи, а не…

— Хорошо. Я дам вам машину.

— Вы добры к нам, саиб, мы дойдем и пешком…

— Нет, нет, Амаль еще слаба. Вы поедете. Но послушайте моего совета: не забывайте, что в Лагмане живет мулла Башир и Азиз-хан с дочерью. Что же касается роз, то их можно разводить не только в Лагмане.

— Доктор-саиб! — оживился Саид. — Если бы вы видели мои черные розы! На заре их лепестки играют с лучами солнца. И, глядя на них, сердце замирает от радости. Недаром Азиз-хан дрожит над каждым их лепестком.

— Вот и надо, чтобы эти чудесные розы радовали бы людей, а не одного хана.

— Аллах свидетель, саиб, с какими трудностями я выращивал их!.. Я согревал их собственным дыханием…

— И хан все-таки не оценил твои труды…

— Это истинная правда, саиб… Но все же я хотел, чтобы в эти радостные, счастливые для нас дни Амаль порадовала покойную мать хотя бы каплями слез над ее могилой… А там… может, мы и не останемся в Лагмане.

ЧЕРНЫЕ РОЗЫ

В Лагман машина прибыла на закате. И хоть она промчалась мимо мечети как метеор, ребятишки узнали сидящих в ней людей.

— Саид! Надир! — вопили мальчуганы, взапуски несясь за «шевроле». — Биби! Амаль!

Весть о возвращении Саида и об исцелении Амаль облетела весь Лагман. Все устремились в дом учителя Наджиб-саиба, возле которого остановилась машина. Мать Гюльшан в сопровождении двух служанок тоже пошла туда.

Потрясенная неожиданным известием, дочь Азиз-хана не находила себе места. «Как!.. Выходит, эта мерзкая медсестра обманула ее?» В ожидании матери она металась по комнате, не зная, что предпринять.

«Сколько же можно таращить глаза на этих оборванцев?!» — злилась она на мать.

Наконец мать пришла. У Гюльшан глаза налились кровью, словно у разъяренного хищника, голос стал хриплым.

— Ну говори же, говори! Она прозрела?

— Да… — с трудом вымолвила мать, обнимая дочь. — Свершилось чудо!

— А он?

— И он там… Говорят, уже обвенчались — законные жена и муж…

— Мама!.. — вскрикнула в отчаянии Гюльшан. — Я не переживу этого!..

— Что делать, дочь моя. Перед их любовью даже горы не смогли бы устоять…

— Ну нет, — скрипнула зубами Гюльшан, — одному из нас не жить на свете! Сама погибну и его уничтожу!

— Опомнись, дочь моя, стоит ли терять спокойствие из-за таких…

— Молчи, мать! Расскажи-ка лучше. Я хочу знать все-все…

Гюльшан затащила перепуганную мать в спальню и заставила ее рассказать все, что она видела и слышала в доме учителя.

— Глядишь на нее — и глазам своим не веришь, — сбивчиво докладывала мать. — Словно никогда и не была слепая. Лицо круглое, взгляд выразительный, и до того похорошела, что… А одета!.. — невольно чмокнула она языком от восторга. — Можно подумать, что она дочь-какого-нибудь важного чиновника, а не нищего раба. Белое европейское платье из шелка, чулки, лакированные туфли, серьги…

— Кто же ее нарядил? — злобно закусила губы Гюльшан.

— Врачи, говорят…

— Зачем же они вернулись в Лагман? Чтобы насмехаться надо мной?!

— Говорят, отпразднуют здесь свадьбу и всей семьей уедут в Кабул.

— Ну нет! Он останется здесь навсегда, — вскочила в бешенстве дочь Азиз-хана.

— Куда ты, безумная?

— Я не могу больше, мама!.. Я должна видеть его… — и с воплем она бросилась к двери.

— Гюльшан, где ты? — раздался вдруг крик с веранды. — Где твоя мать? Где люди! С ханом плохо… Доктора, скорее доктора!

— Я побегу за врачом, — живо отозвалась Гюльшан. Она стремглав спустилась вниз и исчезла из глаз.

На улице перед домом учителя и во дворе толпился народ. Каждому хотелось взглянуть на Амаль и собственными глазами убедиться в «чуде». Дивана с трудом пробрался во двор.

— Никакого чуда не произошло, — убеждал Наджиб столпившихся вокруг него односельчан. — Наука могущественней самого аллаха. Молитва молитвой, а больному надо обращаться только к врачам. Медицина спасает от человеческих недугов. Вы это своими глазами видите!

Вдруг Дивана вспыхнул. Он увидел Надира. «Так вот каким ты вернулся! — бормотал конюх. — Где же мой бог? И когда он так же нарядит меня?»

— Дивана, ты зачем здесь? — вдруг услышал он шепот Гюльшан.

— Ханум, с ханом плохо. Вас ждут там.

Гюльшан пристально взглянула на конюха и вздрогнула от неожиданно родившейся мысли. «А что, если?.. За деньги и женские ласки этот недалекий парень продаст и заложит собственную душу…»

— Ну хорошо, пойдем… — медленно повернулась она, с трудом отрывая взгляд от счастливой и ненавистной ей пары.

Но и за ней также пристально следили два глаза. Сердце Биби тревожилось. Словно она чуяла какую-то неотвратимо надвигающуюся беду и готовилась любой ценою защитить сына. И Биби не упускала Гюльшан из виду, пока та не ушла с конюхом.

Как и положено слуге, Дивана шагал на почтительном расстоянии от своей госпожи. Зависть царапала его душу. Как ему было примириться с тем, что сын Биби стал мужем дочери Саида?

— Ну как, видел Надира? — оборвал его мысли вкрадчивый голос госпожи.

— Ах, ханум, он словно богатый купец!

— Да уж куда тебе до него!.. Столько лет жил по соседству с Амаль и упустил дурак такую красавицу! Да кому отдал-то?!.

Дивана тяжело вздохнул.

— Что без толку вздыхать…

— А что же мне остается, ханум? Ведь она же отказала даже хану-саибу?!

— Отец старик, а ты молодой, красивый человек, но трус и дурак. Сидел под яблоней и боялся протянуть к яблоку руку.

Дивана промолчал.

— А может, и сейчас не поздно? Еще успеешь сорвать розу?

— Нет, ханум, теперь это невозможно.

— Почему?

— Он ее не отдаст!

— А ты отними.

— Но как? — остановился в замешательстве конюх.

Гюльшан схватила его за руку.

— Ты будешь трижды дураком, если не вырвешь Амаль из его рук…

От пожатия мягкой и горячей руки девушки Дивана совсем растерялся.

— Уничтожь Надира! — продолжала жарко шептать ему та. — И Амаль, оставшись вдовой, пойдет за тебя.

— Что вы говорите, ханум? — в ужасе отшатнулся от нее Дивана.

— Я знаю, что я говорю, — раздраженно ответила Гюльшан, увлекая его в густые заросли сада. — А теперь выслушай меня… — Она остановилась в самом пустынном уголке и сбросила с лица чадру.

Дивана опустил глаза.

— Будь мужчиной, взгляни на меня… — Взяв его за подбородок, она силой подняла его голову.

Дивана охватила дрожь. Но Гюльшан уже шла напролом.

— Ты пойми, никто не встанет на защиту Надира. Он изгнан из Лагмана и проклят как еретик. Твоими действиями будет управлять само небо, всемогущий аллах. Убей его на глазах у всех, и люди прославят тебя как героя… Мулла Башир и мой отец защитят тебя. У тебя будут деньги, красивая жена, дети…

— Ханум! — жалобно воскликнул он, умоляюще глядя на дочь своего господина.

— Молчи! Я вознагражу тебя. Обдумай все и приходи завтра вечером в гранатовую рощу. Мы обо всем договоримся… — И, неожиданно поцеловав его в щеку, Гюльшан убежала.

У Дивана закружилась голова, из глаз посыпались искры. Этот поцелуй окончательно выбил его из колеи.

Всю эту ночь Гюльшан провела в тревоге. Каких только планов она не строила!.. Ей хотелось, чтобы Дивана убил Надира как можно скорее, завтра же. Но тут же решила, что не так надо мстить Надиру. Лучше убить его в самый торжественный момент жизни — на свадьбе, когда он будет танцевать. С такими мыслями встретила она наступившее утро.

Завтрак был закончен, когда на террасу, нервно постукивая ореховой палкой, вошел мулла Башир.

— Аллах, благослови этот дом и его обитателей! — переступая порог, воскликнул он, подняв кверху руки.

Азиз-хан посмотрел на него угасающим взглядом и указал на место рядом с собой. Мулла Башир мелкими лисьими шагами заторопился к нему и протянул руку.

— Слышали?.. — жалобно простонал Азиз-хан, прикладываясь к его сморщенной руке.

— Да, друг мой, мне уже все известно.

— Ну и как же теперь быть?

Мулла Башир нахмурил густые, нависшие брови, поиграл янтарными четками.

— Повременим немного, а там посмотрим…

— Выходит, все пошло прахом?

— Не расстраивайтесь, хан-саиб! На войне потерь бывает еще больше.

Вошла Гюльшан.

— Доченька, принеси мулле-саибу чай!

— Нет, нет, спасибо… — остановил ее мулла Башир. — Пришел узнать о здоровье и проститься. Я еду в Кабул… Надо убрать этого еретика Наджиба из Лагмана.

— Это было бы неплохо! — заметила Гюльшан. — Не будь его, все бы повернулось иначе.

— Да, я так и скажу в Кабуле. Все неприятности в Лагмане идут от учителя, от его советов голодранцам. Он превратил свой дом в приют для этих проклятых аллахом бродяг.

— Я прикажу Дивана приготовить коляску и отвезти вас.

— Нет-нет… — торопливо возразила Гюльшан. — Дивана сейчас очень нужен здесь.

— Ничего, ничего, — покосился мулла Башир на непочтительную Гюльшан. — Я поеду с Вали-ханом.

Посидев еще несколько минут, он откланялся, Гюльшан проводила его до ворот сада.

— Мулла-саиб, если человек с помощью аллаха накажет Надира…

Мулла Башир посмотрел на Гюльшан.

— А у тебя есть смельчак, воин ислама?

Дочь хана замялась.

— Ты не смущайся, дочка, и будь откровенна. Кто он?

— Дивана.

— Дивана? — переспросил мулла Башир.

— Да.

— И он сможет?

— Думаю, что да.

— В таком случае да будет благословенна рука его! Только сама в дело это не вмешивайся. А все, что будет зависеть от меня, я сделаю…

— Благодарю вас!

— Иди с миром.

Заговорщики расстались.

Свадьба назначена на вечер следующего дня, и Гюльшан надо было торопиться. После ухода муллы она достала свой маленький браунинг, поцеловала, сказала несколько ласковых слов и, завернув в темно-коричневую байку, спрятала в книжном шкафу.

Как только наступили сумерки, Гюльшан побежала к месту встречи с Дивана.

— Давно ждешь?

— Д-да, ханум.

Дочь хана несколько секунд молча смотрела на него.

— Что с тобой?

Дивана лихорадило.

— Ханум… — начал он, глядя безумными глазами на Гюльшан.

— Ну, что ты хочешь сказать? — зло спросила она.

— Ханум, побойтесь гнева аллаха!.. Это будет все равно бесполезно. Если Амаль и овдовеет, она второй раз не выйдет замуж. Она любит его и уйдет за ним в тот мир… Нет, я не могу убить его!

— Дурак ты! — вскипела Гюльшан. — Ты не знаешь, что такое женщина! Я все сделаю, чтобы Амаль стала твоей. Завтра на закате ты получишь револьвер и сделаешь, что тебе приказывают.

— Не могу, ханум. Мне и жалко и страшно.

— К дьяволам жалость! Думай только о себе и ничего не бойся.

Взглянув на свою госпожу, Дивана невольно попятился. Глаза ее были до того страшны, что казалось, будто она вот-вот схватит его за горло и начнет душить. Все же он превозмог себя.

— Как хотите, ханум, но я не могу…

— Трус несчастный, червь ползучий!.. — с презрением прошипела Гюльшан. — Завтра же убирайся вон из нашего дома! — И, плюнув ему в лицо, она стремительно удалилась.

«Что делать? Как быть? — металась она по своей комнате. — А что, если воспользоваться любовью Шарифа? — вдруг осенила ее мысль. — Я могу согласиться на все его требования, а взамен потребовать голову Надира?»

Не теряя времени, она послала служанку с запиской к Шарифу, а сама, принарядившись и набросив чадру, поспешно вышла в сад.

Жестокое и бесстыдное решение было ею вынесено. Если Шариф хочет насладиться ее ложем, пусть проявит мужество и покажет ей труп сына Биби.

Шариф не заставил себя ждать. Он пришел на старое место свиданий — в дальний конец забора, разделяющего их владения.

Увидев своего бывшего жениха, Гюльшан ласково заговорила с ним.

— Шариф, милый, пойдем подальше от людских глаз, у меня к тебе серьезный разговор.

Затащив его в самый отдаленный уголок сада, она взяла его руку и, глядя на него искрящимися глазами, прямо спросила:

— Хочешь, чтобы я стала твоей женой?

Шариф встрепенулся. Он попытался было обнять ее, но она ловко выскользнула из его рук.

— Раз я говорю «да», так не будь вором, не торопись! — задрожал ее голос. Но она взяла себя в руки и продолжала: — Шариф, ты знаешь: чувство к Надиру продолжает еще гореть во мне. Он всегда будет стоять поперек нашей дороги… Его надо убрать!

— То есть… как убрать? — спросил Шариф.

— Как хочешь: застрелить, отравить, утопить. Придумывай сам! Ведь это так просто… Разве мало людей, которые убивают друг друга?

— Но я не намерен этого делать!

— А обладать такой девушкой, как я, намерен? Чего ты боишься?.. Мулла Башир и отец сумеют оградить нас от всех неприятностей.

— Нет, Гюль, ты говоришь невозможное.

— Как ты был трусом, так и остался им! Воробьиная у тебя душа!

Шарифу стало не по себе. Белый накрахмаленный воротник душил его, словно петля виселицы.

— Но надо подумать… — прохрипел он.

— Сейчас поздно размышлять и колебаться. Взгляни на меня! За мной охотится немало женихов!

Она сорвала чадру и, приблизив свое лицо к лицу Шарифа, заговорила как помешанная:

— Щеки мои нежнее лепестков тех роз, которые отец ценит дороже своей жизни. Глаза мои всех сводят с ума. И ты каждую ночь будешь находить в них радость… Губы мои, как алая вишня, с них стекает сок страсти… Ими я буду целовать тебя без устали. — Она провела рукой по его волосам. — Я всю себя отдаю тебе… тебе, мой Шариф-джан… Тебе одному!.. — И, обхватив его за шею, она притянула его губы к своим.

— Гюльшан, не терзай меня! — отпрянул от нее Шариф. — И не наводи меня на грех… Ведь я люблю тебя…

Взгляд его блуждал как у безумного. Гюльшан начала осыпать его поцелуями.

— Вот так будет каждый день, каждый час… Только решайся… Я дам тебе свой маленький револьвер…

Потеряв контроль над собой, Шариф схватил ее и начал целовать.

— Прочь! Закричу, опозорю тебя и себя! — вдруг вскрикнула Гюльшан и оттолкнула Шарифа. — Все получишь, если завтра вечером будет покончено с Надиром. Ну, не терзай меня, говори — согласен? Если трусишь сам, найди человека, за деньги любой согласится…

— Хорошо, — еле выдохнул из себя Шариф. — Я могу поехать в горы и поискать кого-нибудь среди горцев.

— Но это долго, Шариф. Я хочу, чтобы завтра на свадьбе покончили с ним. Я, я так хочу, ты понимаешь меня? — И она снова прильнула к нему.

— Ты, ты так хочешь? — заговорил он, ласково заглядывая ей в глаза.

— Да, Шариф, хочу. Хочу для тебя, для нашей любви. Он не должен жить… Не должен!..

— Гюль, ты охвачена огнем бешенства. Одумайся, так нельзя…

— Ах так! — Две звонкие пощечины прозвучали в безмолвном саду, и Гюльшан пустилась бежать.

Семьи Наджиба и Саида мирно сидели за ужином, когда раздался неистовый стук в калитку.

— Аллах милостивый, кто это? — встревожилась мать учителя и обратилась к Надиру: — Сынок, узнай поди, кто решил осчастливить нас и разделить с нами вечернюю трапезу.

Надир мигом очутился во дворе. Отодвинув засов и распахнув калитку, он увидел перед собой женщину в черном покрывале.

— Вы к кому, ханум?

— К тебе, мой дорогой! — шепотом ответила Гюльшан и сбросила с головы чадру.

Надир заметил лихорадочный блеск ее глаз и отшатнулся. Не успел он сообразить, что делать, как возле него возникла безмолвная фигура матери и рядом с ней Наджиб.

— Ай, Гюльшан-ханум! — удивился учитель, узнав дочь хана. — Мать, принимай гостью!

Услышав имя дочери Азиз-хана, Амаль встрепенулась.

— Гюльшан?! — испуганно вскрикнула она. — Эта коварная змея! — Она вскочила, чтобы уйти в другую комнату, но мать учителя остановила ее.

— Не избегай встречи с недругом, дочь моя. Иначе он тебя примет за муравья, которого можно легко растоптать.

Амаль опустилась на ковер.

Поколебавшись мгновение и видя, что ей ничего не оставалось делать, Гюльшан, не надевая чадры, вошла в комнату.

— О Амаль?!. — возбужденно заговорила она, бросаясь к дочери Саида. — Поздравляю тебя, милая, от души, радуюсь твоему счастью!

Амаль в ужасе отпрянула от нее. Она увидела, как в глазах Гюльшан метнулись зловещие искры.

— Тебя, видимо, смущает, что ты оставила моего отца и вышла за Надира? Я одобряю твой выбор.

Подавленная Амаль молчала.

— Ханум, не обращайте на нее внимания, — вмешался Саид. — Она еще не пришла в себя после болезни…

Амаль подняла голову и посмотрела на отца. Только теперь Гюльшан смогла разглядеть ее. Облик Амаль чудесно изменился. Глаза стали живыми, выразительными. Лицо посвежело и еще больше похорошело. Вся она выглядела какой-то одухотворенной, воздушной.

«Ну нет, ты не будешь такой! — поклялась про себя Гюльшан, с завистью вглядываясь в Амаль. — Я сотру с твоего лица лучи радости и счастья. В своем свадебном наряде ты будешь валяться в грязи на кладбище и орошать слезами могилу своего Надира».

И, не обращая внимания на посторонних мужчин, она опустилась на ковер, так и не натянув чадры. Схватив веер, она раскрыла его и начала непринужденно обмахиваться, дерзко оглядывая присутствующих.

Полное забвение обряда, символизирующего целомудрие и чистоту девушки, внезапное появление в поздний час в чужом доме было непростительной дерзостью. Пораженные этим, люди молчали.

— Гюль… какими судьбами? — сухо заговорила, наконец, мать Наджиба.

— Просто так, сама не знаю, бабуся!

— Ну что же, коли так, будь желанным гостем. Что же вы смотрите друг на друга? Отведай, Гюльшан, нашего хлеба-соли, если пришла с добрым сердцем!..

И в полном молчании все ради приличия принялись за ужин.

За едой дочь хана непрестанно переводила взгляд с Надира на Амаль. Неудержимое бешенство одолевало ее. Ей хотелось схватить со скатерти солонку и запустить в глаза Амаль — пусть она снова ослепнет!

Вдруг она встретилась с глазами Биби. В этом взгляде матери Надира она прочитала великую готовность пасть жертвой за счастье своего сына. Боясь испортить своей несдержанностью все дело, она стремительно поднялась.

— Что с тобою, Гюль, не успела прийти и уже уходишь? — удивилась хозяйка.

— Я давно из дому, бабуся. Меня будут искать…

Хозяева не стали настаивать. Биби последовала за Гюльшан.

— Чтоб до глубокой старости остаться тебе старой девой! — шептала Амаль, глядя вслед удаляющейся Гюльшан. — Чтобы за все твои злодеяния судьба покарала тебя на всю жизнь одиночеством!

— Зачем провожаешь меня, Биби? — злобно прошипела Гюльшан, как только они вышли во двор. — Ведь я презираю всех вас и ненавижу. Ненавижу!..

— Утишьте свой гнев, ханум. После свадьбы Надира мы все уедем отсюда.

— Смотрите, как бы его свадьба не обернулась панихидой! Клянусь небом и землей, пускай моя душа обуглится в аду, если я не уничтожу его! Он труп, время жизни его истекает… Запомни, Биби! Уйдет он из Лагмана — найду в Кабуле, разыщу в Пешаваре или Карачи. Всюду, где бы вы ни прятались от меня! Только кровь его утолит мою жажду, — и она хлопнула за собой калиткой.

«Только кровь его!» — повторила Биби, вглядываясь в темноту, поглотившую дочь Азиз-хана.

«Только кровь его!» — шептала она, запирая калитку.

«Только кровь его!» — неотвязно стучало у нее в голове, когда она возвращалась в дом.

Внешне спокойная, Биби перешагнула порог, пристально посмотрела на сына и села на свое место. Страшные слова Гюльшан без конца то уходили, то новой волной возвращались к ней. Машинально взяла она лепешку, начала крошить ее на куски, раскладывать возле себя. Потом взяла чашку с чаем, и мать учителя заметила, как дрожала ее рука. Вдруг чашка с недопитым чаем опрокинулась ей на колени.

— Аллах мой, что с тобой такое? — забеспокоилась мать Наджиба и, стремясь рассеять удрученное состояние Биби, обернулась к Надиру: — Сыграй-ка нам что-нибудь, сынок.

Амаль взглядом тоже попросила его. Надир взял флейту, приложил к губам. Слушая мелодию, Биби смотрела на сына и в каждой черте его лица видела своего покойного мужа. «Был бы он жив, нашел бы для тебя защиту, — думала она. — А что же могу сделать я? Как я могу спасти тебя от этой змеи?»

Вдруг Надир отложил в сторону флейту и, закрыв глаза, запел:

Пусть соперницы зависть грозит мне смертью,

Все ж бушует любовь в моем сердце к Амаль!

Рыдающий голос певца, заунывная мелодия его песни невольно заставили всех присутствующих понурить головы.

— Спой лучше, сынок, что-нибудь повеселее, — поспешно перебил его Саид, заметив, как Биби меняется в лице.

Надир согласно кивнул головой:

Заалел вечерний закат,

И на переправе речной,

Где ряды кувшинов стоят,

Час свиданья настал с тобой…

Когда пришло время сна, Биби ушла на открытую веранду; там было тихо и спокойно. Но разве могла она уснуть? Не сомкнув глаз до самого рассвета, мать думала только о том, как помочь сыну, как спасти его от жала Гюльшан.

И чего только она не передумала, какие только призраки не вертелись у нее перед глазами! Мертвое лицо Надира, окровавленное тело его неотступно возникали в ее распаленном воображении. И тогда в безумном волнении поднималась она с постели и долго вглядывалась в ночную темноту, вслушивалась в таинственные шорохи ночи. Уж не крадется ли наемный убийца с обнаженным ножом к ее сыну? Биби готова была закричать, позвать на помощь людей. Но она сдерживала себя. Слезы светлой шторой затуманивали ее глаза, встревоженное сердце колотилось. «У ребенка бывает только одна мать, — вертелось у нее в голове. — Она дарит ему жизнь, она же должна и уберечь его от смерти».

Небосклон медленно начал светлеть. Вместе с уходящей тьмой ушли и тяжелые тучи раздумий. Мысли женщины становились все более ясными, и Биби приняла твердое решение.

С крыши мечети ветер донес голос муэдзина. В доме все встали на молитву, поднялась и Биби. «Держись, Биби, крепись, — говорила она сама себе, — час твоего жертвенного подвига приближается».

Кое-как исполнив утренний намаз, она отправилась на кухню и погрузилась в домашние хлопоты. Сердце ее продолжало тревожно колотиться, но Биби успокаивала его: «Молчи, о сердце, молчи! Крепи свои силы и жди, скоро наступит конец твоим мукам…»

Время бежало, как горный водопад. Наступил уже полдень. Снова запел муэдзин, призывая правоверных к полуденному намазу. Биби замерла. «Что же ты медлишь? Иди!.. Спеши! Обнажи меч гнева своего и вступай в смертельную битву за сына! Или ты ждешь, пока эта змея умертвит твое детище! Подымайся, о мать, на подвиг. Пусть сын твой сорвет розу своей весны, пусть живет и радуется, глядя в изумрудные глаза Амаль!»

И Биби мысленно начала прощаться со всеми: обняла и поцеловала Надира, Амаль, Саида. С благодарностью подумала о Наджиб-саибе. А потом, уловив удобную минуту, незаметно исчезла из дома. Никто не видел, как и куда она ушла.

Не прошло и часа, как кто-то постучал в калитку.

Открыв калитку, Саид увидел задыхающегося от волнения конюха.

— Идите!.. Идите скорей!.. — закричал вне себя Дивана. — Случилась беда, большая беда… Там, у нас… в доме хана-саиба Биби убила Гюльшан и себя.

Будто молния ударила в сердце Саида. Все закружилось, смешалось перед его глазами и окуталось черным мраком. Бледный, немой, неподвижный, стоял он перед вестником горя. Потом сорвался с места и вместе с Надиром побежал в дом Азиз-хана.

Добежали до сада, стремительно промчались по зеленым аллеям мимо цветников, ворвались в женскую половину дома. Здесь уже стояла плотная толпа батраков.

— Где, где Биби?..

Молчаливые руки показали на второй этаж.

Саид и Надир взбежали наверх и, войдя в спальню дочери хана, остолбенели. На полу, посреди пышного узорчатого ковра, лежало тело Биби, залитое кровью. Оно всей своей тяжестью опиралось на большой кухонный нож. Биби убила Гюльшан, труп которой лежал теперь в спальне, и сделала так, чтобы обеспечить себе мгновенный и верный конец.

— Мадар!.. — с раздирающим душу криком припал Надир к бездыханному, но еще теплому телу матери. — Моя бедная мама… Что ты наделала?!.

Окаменевший от горя Саид пересилил себя и оторвал Надира от матери.

— Успокойся, сынок, — прохрипел он с трудом. — Встань и помоги мне вынести ее во двор…

— Мама… Моя бедная мама!.. — продолжал шептать как безумный Надир.

Бережно и любовно подняли они тело Биби и на руках вынесли из дома.

— Люди… помогите!.. — с дрожью в голосе обратился Саид к толпе, собравшейся во дворе.

Несколько человек бросились в сад, мигом нарубили молодых тополей, смастерили носилки и, набросав на них серебристо-зеленые ветви, положили окровавленное тело Биби.

Саид метнулся в розарий и с яростной решимостью начал резать черные розы хана, покрывать ими тело несчастной Биби.

— Что вы делаете, босяки, проклятые аллахом?! — донесся дикий вопль Азиз-хана с веранды. — Как вы смеете! Я перестреляю вас, как бешеных собак!.. — вдруг он схватился за грудь и пошатнулся. — Розы, мои черные розы… драгоценные розы… — забормотал он и замертво повалился на ковер.

Батракам, хозяйничавшим во дворе, не было дела до хана. Несколько десятков крепких рук подняли носилки с телом Биби и вынесли из особняка.

В небе, как знамя, развернулся кровавый пурпурный закат. В мрачной тишине, как того требует шариат, почти бегом, одни заменяя других, бедный люд нес тело несчастной на кладбище. Там собрался весь трудовой горемычный Лагман.

— Бедная мать!.. — доносились со — всех сторон голоса.

— Сердце матери на все пойдет…

— Она пала жертвой этой змеи Гюльшан…

— Виновата не только она, — возвысил свой голос учитель Наджиб. — За нею стоят и другие…

— Где они, кто они? — заволновались в толпе.

— Много их… Кровь несчастной падает и на хана и на муллу Башира. А больше всех виновата наша темнота… — продолжал учитель. — Наше слепое доверие к таким людям.

В глубоком торжественном молчании закутанные в белый саван останки Биби опустили в могилу.

Мир праху твоему, святая женщина!

Годы безмерного горя. Море невыплаканных слез. Брошена последняя лопата земли, поставлен и надгробный камень. Пышные ветки черных роз заколыхались над свежей могилой, и люди вернулись к своим очагам. У дорогой могилы остались только самые близкие, самые верные и преданные.

Наступила холодная лунная ночь. Временами слышался только смешанный с зубовным скрежетом стон Саида, жалобные причитания Амаль и молчаливые, полные неслышного вопля вздохи Надира:

— Мама!.. Моя бедная мама!..

Но вот уже и неумолимый рассвет. Из-за горных вершин и зелени садов блеснула заря. Первые лучи обласкали холодные надмогильные плиты с орнаментами и надписями из корана.

— Пора! — произнес Саид и, опустив голову, широко раскинув руки, прижался к могиле.

Долго лежал он безмолвный, позабывший обо всем на свете. Пересохшие губы его что-то тихо-тихо шептали. Что мог сказать женщине, покинувшей мир, исстрадавшийся раб? Какие это были слова? Ни дочь, ни Надир не слыхали, хотя они и стояли рядом. Полные слез глаза Амаль устремлены на Надира. А Надир неотрывно смотрел на могилу матери.

Мать!.. Она спасала его от вьюг и ураганов, от грома небес и морозной зимы, от бурных водопадов и горных обвалов. Защищала его от недобрых людей и от голода. Научила его говорить и ходить. Кормила, пеленала, мыла, целовала и прижимала его к своей груди, к своему сердцу. И теперь она, его первый защитник и верный друг, совершив свой последний, великий подвиг, лежит глубоко в земле, и грудь ее давит тяжелая кладбищенская земля…

И, словно нарастающий гул стихийного ливня, с торжественными перекатами грома в душе Надира уже рождалась, уже бушевала грозой новая песня:

Ты ушла от меня, твое тело в земле,

Но душа твоя вечно во мне.

Словно знамя борьбы, она к жизни зовет

И ведет сквозь невзгоды вперед…

— Пошли, сынок, пора!.. — почувствовал он вдруг любовное прикосновение руки Саида и очнулся.

Медленно возвратились они в дом учителя и, не задерживаясь, начали собираться в далекий путь. Вскоре, бесшумно ступая босыми ногами, они уже двигались по пыльной каменистой дороге…

Подобно миллионам людей, в поисках пропитания двигающихся по дорогам мира, они шагали вперед с неистребимою верой в сердцах, с неумирающей надеждой на то, что после долгих дней беспробудного мрака они все же встретят, наконец, свое утро — утро радости, света и счастья.

САХИБ ДЖАМАЛ

Полное имя писателя Сахиб Джамал Рахим Ибн-Хусейн. Он родился в Ираке. Его юность полна приключений. Сахиб Джамал рано остался сиротой. Четырнадцатилетний бездомный юноша был дважды продан в рабство и оба раза бежал от своих хозяев. Оборванный и постоянно голодный Сахиб Джамал скитался по лесам и городам Индии, Ливана, Сирии, Ирана, Турции.

В конце 1917 года из листовок патриотов Индии Джамал впервые узнал о Ленине и социалистической революции в России. Он решил перебраться в Россию. Джамал бежал из сиротского приюта и только через два года мытарств добрался до Баку. В те дни власть в Азербайджане захватили буржуазные националисты-мусаватисты.

Джамал быстро освоился в этом новом для него городе и включился в подпольную работу бакинских комсомольцев. Сахиб распространял нелегальные газеты и листовки. Мусаватисты заключили юношу в тюрьму. Он был освобожден после победоносного восстания бакинского пролетариата в 1920 году.

Советская власть открыла дорогу Сахибу Джамалу к образованию. Он закончил в Баку политические курсы и по заданию Совета действия молодежи Востока уехал в Северный Иран. С отрядами ополченцев Красного Гиляна Сахиб Джамал боролся с английскими оккупантами, шахскими сатрапами и остатками армии Деникина, выброшенными с советской земли.

В 1924 году Джамал окончил Московский коммунистический университет трудящихся Востока. Работая потом в органах просвещения трудящихся Таджикистана, он экстерном закончил Среднеазиатский хлопковый институт. Джамал работал по селекции хлопка в научно-исследовательском институте, читал лекции студентам и вел большую практическую работу в колхозе, по повышению урожая хлопка.

Писать Сахиб Джамал начал в студенческие годы. В Москве в студенческих журналах, а также в газетах и журналах Азербайджана и Средней Азии печатались его стихи и рассказы.

Во время Великой Отечественной войны Сахибу Джамалу вновь пришлось побывать на зарубежном Востоке. Он снова увидел мир голода, нищеты, бесправия, произвола и решил посвятить свою жизнь разоблачению гнусной и зверской политики белых господ капиталистического мира. Возвратившись в 1944 году в Советский Союз, Джамал опубликовал серию рассказов и очерков, посвященных обездоленным народам зарубежного Востока. Его повесть «Темнокожий мальчик в поисках счастья» вышла в Баку на русском языке. Роман «Черные розы» — второе большое произведение писателя.

Сейчас Сахиб Джамал работает над романом «Ловец жемчуга» — о жизни и борьбе арабов нефтяников и ловцов жемчуга на острове Бахрейн (Персидский залив).

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Рубат — селение.

2

Хаким — начальник, правитель.

3

Саиб — господин.

4

Заминдар — помещик.

5

Мадар — матушка.

6

Падар — отец.

7

Пахлеван — борец, богатырь.

8

Шариат — свод мусульманских религиозных законов.

9

Лахавле — начальное слово изречения корана: «Нет могущества и силы, кроме как у бога». Но обычно употребляется при выражении ужаса и нетерпения.

10

Азраил — ангел смерти.

11

Бахадур — богатырь.

12

Мангал — жаровня, в которой разжигают уголь.

13

Многие пожилые афганки, живущие в горах, покрывают зубы черным составом, чтобы сохранить их.

14

Чилим — кальян.

15

Тонир — печь для выпечки хлеба.

16

Хаммам — баня.

17

Бачашм! — Слушаюсь!

18

Сафарат-хане — посольство.

19

Бача — мальчик.

20

Барадер — брат.

21

Худа дехад!.. — Бог даст!..

22

Арк-кремель — крепость.

23

Аскер — солдат.

24

Саркар — начальник.

25

Тарджу ман — переводчик.

26

Мирза — обращение к уважаемому образованному человеку.

27

Сафир — посол.

28

Саг-бача — собачий сын.

29

Афарин! — Браво!

30

Аллах акбар! — Аллах великий!

31

Хазраты — высокочтимые духовные лица.

32

Хафиз — знаменитый персидский и таджикский поэт-лирик. Родился в начале XIV века. По газелям Хафиза гадают.

33

Улемы — мусульманские богословы.

34

Бахшиш — вознаграждение.

35

Равшанаи — просветление.

36

Диатермокаутер — медицинский инструмент.

37

Бефармаид — пожалуйте.

38

Хак-асть! — Истинно так!

39

По законам шариата, чтобы развестись, достаточно мужу трижды повторить жене: «Ты разведена!» — и жена обязана покинуть его дом. Отсюда и пошло выражение: «тройной развод».

40

Мубарак! — Поздравляем!

Content

Джамал Сахиб
Черные розы

СЫН ШАТРА

КАШТАНОВЫЕ КОСЫ, ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА

ПЕСНЯ СОЛОВЬЯ

БЕЗУМСТВО НЕ ИМЕЕТ ГРАНИЦ

НЕТ ДРУГА ЛУЧШЕ МАТЕРИ

МУКИ ЛЮБВИ

ЧЕРНОЗУБАЯ КОЛДУНЬЯ

ТОМУ, КТО ПРИВЫК К ТРУДУ, ЖИЗНЬ НЕ СТРАШНА

УНЫНИЕ — ЛУЧШИЙ ПОМОЩНИК ВРАГА

СЧАСТЬЕ НА СТОРОНЕ СМЕЛЫХ

И В КАБУЛЕ ЕСТЬ ЛЮДИ С ДОБРЫМ СЕРДЦЕМ

В КОМ НЕТ ДОБРА, В ТОМ НЕТ И ПРАВДЫ

ИДИ БЕДЕ НАВСТРЕЧУ — И ОДОЛЕЕШЬ ЕЕ

СВЕТЛЫЙ РАЗУМ ИДЕТ ПО ДОРОГАМ ЖИЗНИ

НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК КРЕПЧЕ СТАЛИ

МУЛЛА БАШИР НЕ УНИМАЕТСЯ

ОТСТУПИТ ТЬМА И ОТ ТВОЕЙ СУДЬБЫ

ОПЕРАЦИЯ ВОЗМОЖНА!

СААДАТ ДЕЛАЕТ ОПЕРАЦИЮ

С ГЛАЗ АМАЛЬ СНЯТА ПОВЯЗКА

ДОЛГОЖДАННЫЙ ЧАС СУДЬБЫ

ЧЕРНЫЕ РОЗЫ

САХИБ ДЖАМАЛ

Примечания