Анатолий Степанов

Без гнева и пристрастия

Глава 1

Прижавшись виском к каменной ноздреватой стене, в голос — басом — рыдала двухметровая блондинка. Судя по кровавой яркости узорчатых колготок и краткости остальных одежд — портовая проститутка. Ее утешала, гладя по заду, карманного размера подружка.

Обходя их, Ксения ойкнула от неожиданности: размытая голубизна напудренной щеки двухметровой демонстрировала тщательную выбритость. Так что и не проститутка вовсе, а…

— Проститут, — вслух, но на всякий случай тихонько хихикнула Ксения. Городок Барселона ей определенно нравился.

За ее спиной дребезжало протяженное испанское «Р». «Проститут», рыдая, громко жаловался.

Набережная кончилась и Ксения вышла к обширному и хорошо освещенному устью того самого знаменитого бульвара, пройтись по которому мечтала с тех пор, как увидела его по телевизору во время Олимпийских игр девяносто второго года. Мечта сбывалась.

…Десять дней назад их прямо из аэропорта повезли в курортный городок Матаро, так что красот каталонской столицы они миновали. Что увидишь из окошка микроавтобуса? А сегодня, проводив в аэропорт подружку Любу, которая после десяти дней бездельного лежания на жгучем песке в душевном беспокойстве рванула в Москву к горячо любимому, ужасно умному и, конечно, абсолютно беспомощному мужу, Ксения решила из оставшихся ей четырех дней в Испании сутки отдать Барселоне. Она сняла номер в недорогой гостинице, приняла душ, наскоро перекусила и приступила к делу. Сегодня вечером — набережная и бульвар, завтра в первой половине дня — художественная галерея и подробный осмотр архитектурных изысков гения модерна Гауди. А потом в электричку — и снова на песок, к морю.

Бульвар от моря слегка поднимался вверх, и она поднималась вместе с ним. Ветерок шевелил легкую юбку и приятно холодил влажную под забранными в конский хвост волосами шею. Сквозь резиновую подошву любимых китайских тапочек твердо ощущалась бетонная вытоптанность бульварной земли.

Вдруг неподалеку в фанерном сарае — летнем театрике — рявкнула музыка, и баритон зашелся в обязательном, в стиле диско, правда, «Очи черные, очи страстные!..».

— Во дает российская попса! — восторженно поделилась впечатлениями со встречным испанцем общительная Ксения. Испанец в ужасе замер, пробормотал на ломаном английском:

— Ноу спик спейн.

Ксения подмигнула остолбеневшему прохожему и пошла себе дальше.

Что-то разыгралась не ко времени. Она сделала серьезное лицо и стала с туристской деловитостью рассматривать людей, деревья, дома за деревьями.

Предупреждали же ее, предупреждали!

Пересекая бульвар, к ней стремительно приближался паренек. Ксения непроизвольно посторонилась. Проносясь мимо, паренек рванул на себя ремень сумки, висевшей у нее на плече. Но смыться с добычей ему не удалось. Не она, Ксения, вспомнила уроки своего приятеля Жоры. Мгновенно вспомнила все машина из нервов и мышц, рефлекторно воспроизведя все, чему была обучена многомесячным тренингом. Носком китайской туфли (левая нога) легко ударила по отставшей пятке паренька, и он споткнулся о голень опорной своей ноги. Но до того как упасть, получил удар в солнечное сплетение опять же носком китайской туфли (правая нога). Третьим движением Ксения вырвала из ослабевших рук неудачника свою сумку.

Паренек рухнул. Он лежал на бетонной земле, противоестественно вывернув голову. Гулявшие по бульвару граждане, в отличие от российских собратьев, не проходили мимо, а сбивались в плотную толпу вокруг поверженного.

— Господи, — прошептала Ксения. И уже в голос простонала: — Господи!

— Русская? — радостно завопил какой-то великодержавный бас.

Вся толпа уже темпераментно гомонила. Ксения в ужасе ждала, когда участливые испанцы обратят на нее осуждающие взоры. С родным басом она тоже еще не разобралась: не до него было. Но он не унимался.

— Это ты его заделала?

Она подняла глаза на не по-здешнему, а по-московски элегантному тридцатилетнему мэну и горестно призналась:

— Я.

— Тогда ноги отсюда надо делать, бабонька. Тебе что, неприятностей в России не хватает? Испанских хочешь?

— Я не знаю… — в растерянности пробормотала Ксения.

— Так я знаю. — Мэн потянул ее за ремень сумки. — Быстренько, пока на нас внимания не обращают.

— А как же он?

— Его заботы, — отмахнулся мэн и приказал: — Побежали!

И они побежали. Сначала под деревьями, потом через проезжую часть улицы и скрылись в узком безлюдном переулке. Здесь опять же не по-испански, а сугубо по-московски скособочась (частью на дороге, частью на тротуаре), стоял бордовенький «фольксваген». Мэн заглянул в салон и злобно огорчился:

— Где этого идиота черти носят?!

— Кто вы? — наконец догадалась спросить Ксения.

— Я-то? — переспросил он и вдруг, глядя через ее плечо, заорал: — Я тебе что сказал?! Чтобы ты меня здесь ждал!

Приближалось нечто уже совсем русопятое: круглая рожа, круглое пузо, в джинсе и кроссовках до икр.

— Уж и в лавку забежать нельзя! — не оправдываясь, атаковал русопятый и для убедительности приподнял набитый пластиковый пакет. — Договорились без пятнадцати девять, а сейчас еще без двадцати.

Он открыл дверцу «фольксвагена», закинул на заднее сиденье пакет и уселся за руль.

— Кто вы? — опять спросила Ксения.

— Твой спаситель, дурочка! — кривляясь объявил мэн. — Туристка небось? В каком отеле остановились?

— Кто вы? — не унималась Ксения.

— Я — представитель московской мебельной фирмы «Колтунов и братья» в Испании, — важно представился мэн. В подтверждение достал из кармана шелкового пиджака визитную карточку и протянул Ксении.

— Аркадий Колтунов, — вслух прочитала она и догадалась: — Вы, следовательно, брат. Младший.

Мэн, он же Колтунов-младший, утвердительно и одобрительно заржал.

— А она-то кто? — осведомился из автомобильного окошка русопятый.

— Каратистка, — ответил за Ксению брат Аркадий. — Она на бульваре бегунка крепко заделала. Вот я ее от греха — мало ли там что! — решил припрятать. А то затаскают девицу-то!

— Как тебя зовут, каратистка? — полюбопытствовал русопятый.

— Ксения. Ксения Логунова.

— А меня — Дима. Садись, Ксюша. — Дима распахнул заднюю дверцу.

— Вы не бойтесь нас, Ксения, — сказал Аркадий, устраиваясь впереди рядом с Димой.

— А я и не боюсь. Вернее, боюсь. Но не вас, — сообщила — им или себе? — Ксения, поудобнее устраиваясь сзади. Рядом с ней, высовываясь из пластикового пакета зеленым боком, обнаружилась банка «севен-ап». — Можно я попью?

Дима обернулся, вытянул шею, увидел банку и кивнул:

— Валяй.

Обернулся и брат Аркадий. Вдвоем они смотрели, как Ксения гулкими глотками пила из маленькой дырочки. Когда она остановилась перевести дух, Аркадий осторожно напомнил:

— Вы же не сказали, куда вас везти, Ксения!

Она сказала. Оказалось, совсем рядом. Портье, вручая ей ключ, ласково улыбнулся всем.

— Зайдете? — предложила Ксения, которую не радовало предстоящее одиночества.

— Зайдем? — формально поинтересовался мнением Димы Аркадий.

В номере Ксения уселась на кровать и спросила сама у себя:

— А что, если я его убила? — Извлекла из сумки носовой платок, горестно высморкалась и посмотрела на стоявших у дверей Диму и Аркадия. Аркадий, понимая, что вопрос обращен не к ним, заговорил о другом:

— Так ты одна! Каким образом?

— Я с побережья подружку приехала проводить. На день. — Ксения встала с кровати, а им предложила: — Вы садитесь, садитесь, ребята. Чаю бы вам, да нет у меня ни чаю, ни чайника.

Уже расположившись в кресле, Дима сказал ни с того ни с сего:

— Тебе бы пожрать сейчас как следует, Ксюша.

— Не хочу, — сказала она, включила телевизор и защелкала кнопками пульта.

Викторина. Реклама. Сериал. Оглушительное фламенко. Автомобильные гонки. Снова реклама.

— Последние известия ищешь? — догадался так и не севший Аркадий. — Они по местному, по девятому, каналу в десять. — Он глянул на часы. — Через тридцать пять минут.

Ксения выключила телевизор и вдруг поняла, что ей необходимо сказать:

— Спасибо вам, братцы. За все.

— Значит, нам уходить? — понял Дима: вылез из кресла и поднял с пола пластиковый пакет. — Ты ведь теперь из номера не выйдешь. А пожрать тебе все-таки надо. — Он извлек из пакета хлебцы в целлофане, нарезанную ветчину в целлофане и две банки «севен-ап». Разложил все это на столе. — Рано или поздно все равно проголодаешься.

— Спасибо, — прошептала Ксения. Ей хотелось заплакать. Но Аркадий не позволил, деловито спросив:

— Завтра электричка у тебя во сколько?

— В пятнадцать сорок.

— В девять еще в номере будешь? — Она кивнула. — Вот мы в девять и заскочим.

От дверей добряк Дима посоветовал:

— Держи хвост пистолетом!

Ушли. До десяти она смотрела фламенко. Одурела от стука кастаньет и каблуков и чуть не пропустила последние известия. Включила девятый канал, когда на экране по очереди говорили (один в Тель-Авиве, другой — неизвестно где) главный еврей и главный араб. Страсбург с темпераментными депутатами Европарламента. Прием у президента Аргентины. Голод в Судане. Наводнение на Филиппинах. Бой двух жирных боксеров. Наконец-то! Местные происшествия: собрание франкистов, автомобильная авария, задержание в порту мелкого наркокурьера. И все, пошла погода.

До часу ночи Ксения безрезультатно металась по всем телевизионным каналам. Английский фильм о сыщике Пуаро без интереса досмотрела до конца.

Не спала — мучилась в полусне.

С восьми утра вновь гоняла телепрограммы.

Аркадий пришел один с опозданием почти на час.

— А Дима где? — не зная, о чем спросить, поинтересовалась Ксения.

— По делам мотается, — печально ответил Колтунов-младший.

Она зачем-то продолжала спрашивать:

— По каким?

— По твоим, Ксения, — уже совсем грустно ответил Аркадий и положил на стол свернутую в трубку газету.

— В ней про меня написано? — ахнула Ксения.

— Да, — вздохнул он. — По-испански сечешь?

У Ксении дернулась щека. Но собралась, ответила твердо:

— Заголовок прочту. — Раскрутила газету, распахнула во всю ширину. — Где?

— На седьмой странице. В правом нижнем углу, — глядя в пол, объяснил Аркадий.

Резко повернувшись к нему, она взгляда его не поймала. Злобно поправила:

— Не страница, а полоса. — Долистала до седьмой полосы и, собрав в кулак английский, французский и латынь, перевела с испанского: — «Несчастный случай или непреднамеренное убийство?» — Сложила газету, свернула, как она была, в трубку и осторожно, словно гранату, положила на стол. На прежнее место. — Я убила его… — И закричала на Аркадия: — Да посмотрите же на меня!

Не поднимая головы, Аркадий посмотрел на нее заведенными под лоб коровьими глазами.

— Я убила его?

Ноги не держали. Она села на кровать.

— Этот дурак сам себя убил, — нехотя возразил Аркадий. Достал из заднего кармана брюк фляжку, отвинтил колпачок и протянул ее Ксении. — Хлебни-ка коньячку. Тебе сейчас надо.

Она на автомате хлебнула и содрогнулась от отвращения. Не преодолевая, а продлевая отвращение, она сделала еще два полноценных глотка и вернула фляжку. Видимо, чтобы дать ей поскорее опомниться, он бурно и громко заговорил:

— Димка с нашим адвокатом уже с восьми зондирует почву. Валерий здесь уже пятый год, все входы и выходы знает. У него мать испанка, и он здесь, по сути дела, свой. И в газетах у него концы, и в муниципалитете, и в полиции. Так что мы досконально будем знать, что и как, и тогда решим, что нам делать. Я думаю, они вот-вот явятся.

— Нам, — сомнамбулически перебила Ксения. — Что нам делать — это мы решим. А что делать мне? Ведь я убила. Что мне делать?

— Хлебнуть еще, — решил Аркадий и опять вынул фляжку.

Аркадий не соврал: Дима с адвокатом объявились в номере в половине одиннадцатого. Адвокат Валерий был приветлив и покровительственен, что соответствовало имиджу солидного, все понимающего и если не все, то очень много могущего юриста. Склонив круглую голову, он без слов поздоровался с Ксенией (она тоже молча множественно покивала), положил папочку на стол и обратил скорбный, красноречивый взгляд на Аркадия. В ответ Аркадий сказал:

— Она прочла заголовок…

— И этого достаточно, — завершил фразу Валерий.

А Дима ничего не сказал. Он бухнулся на кровать рядом с Ксенией и ободряюще похлопал ее по спине.

Продолжал стоять один Аркадий, ибо юрист уселся за стол и зажурчал молнией элегантной папочки. Зачем — неизвестно, так как ничего из нее так и не достал. Видимо, хотел придать значительности последовавшей речи:

— Дела наши обстоят следующим образом, дорогая Ксения Валентиновна. Полиция пока на распутье, в этом газетный заголовок абсолютно точно определил ситуацию. Итак, закрыть дело или продолжить расследование? За первый вариант — никчемность личности погибшего (этот Хуанито хорошо известен в полиции как уличный вор) и, следовательно, причина смерти — перелом шейных позвонков при падении…

— Не надо, — попросила Ксения.

— Прошу простить за натуралистические подробности, но вам придется еще немного потерпеть. — Юрист был непреклонен. — За второй вариант — показания одного свидетеля, утверждающего, что Хуанито упал после столкновения с молодой женщиной. Этот свидетель довольно точно описал вас. И, наконец, заключение патологоанатома. В области солнечного сплетения погибшего — гематома, происхождение которой можно трактовать двояко: или от удара, вызвавшего падение, или собственно при падении. Я успел встретиться с неким господином, услугами которого пользуюсь при улаживании щекотливых дел. Он заверил меня, что человека, руководящего расследованием, окончательно и бесповоротно склонить к желаемому первому варианту возможно при определенных финансовых затратах с нашей стороны.

— Я не знаю, надо ли это делать… — робко начала Ксения, но яростный Аркадий заорал на нее:

— Надо, надо! — И к Валерию: — Сколько хотят?

— Десять тысяч… баксов, — назвал сумму юрист. Дима присвистнул и опять похлопал Ксению по спине. Аркадий кратко прокомментировал:

— Круто.

— У меня нет таких денег, — почти с облегчением призналась Ксения.

— У вас есть такие деньги, — грозно заявил Валерий. — И не только такие, Ксения Валентиновна. По странному стечению обстоятельств, именно я должен был встретиться с вами за четыре дня до вашего отлета в Мадрид, чтобы передать вам письмо и совершить все юридические действия, с этим письмом связанные. Но судьба распорядилась иначе. — Вот теперь ему и понадобилась папочка: из нее юрист извлек роскошный твердый конверт и передал Ксении. — Мы спустимся в ресторан, а вы прочтите это письмо в одиночестве.

Они ушли. Все трое. Медленно, тихо, словно оставляя молодую женщину наедине с дорогим покойником. И оказались правы: письмо, написанное острым, почти готическим почерком, было от покойника:

«Единственная любимая моя, внученька моя!

Ты прочтешь это письмо, когда меня не будет на этом свете. Рано или поздно это произойдет — не знаю, но, читая эти строчки и вспоминая о нашей прошлой жизни, хоть немного погрусти обо мне. И прости (умершим легко прощать) своего небезгрешного деда за все. Скверно я поступал или хорошо — не имеет значения, ибо поступал я так для того, чтобы всю долгую жизнь ты была покойна и счастлива. Счастье, вероятнее всего, тебе сможет дать кто-то другой, но благополучие, уверенность в завтрашнем дне я постарался тебе обеспечить.

Теперь о деле. Разговор я начну с лирических воспоминаний о мрачной осени девяносто седьмого. То были тяжелые для меня времена, но сейчас я вспоминаю их со слезой умиления, потому что мы были все вместе: ты, твоя мама и моя дочь Светлана и я — старый пень. Одним вечером я пригласил тебя в свой кабинет и попросил приложить правую ладонь к толстому и мягкому куску картона. Боже, как ты была прелестна, весело и послушно исполняя каприз вздорного деда!

Сейчас будь внимательна, Ксюша. Отпечаток твоей ладони, оставленный на картоне, единственно возможный кодовый ключ к моим счетам в одном из крупнейших швейцарских банков. В нем завещанное тебе мною состояние. Оно — твое, но не все: сорок процентов его принадлежит моим компаньонам. Ты переведешь эти сорок процентов на счета, которые укажет тебе человек, передавший это письмо. Он в курсе, он знает все, он будет консультантом по всем твоим банковским делам. Без боязни доверься ему.

Помнишь, как мы с тобой рисовали смешную девчачью рожицу с косичками растопыркой на калитке нашей старой дачи? Это было последнее мое счастье, внучка.

Не стесняйся быть богатой. Богатство дарит стабильность и существенное право превосходства. Спокойно живи и уверенно радуйся жизни. А я уже умер.

Твой дед».

Глава 2

— Идут, — понял репортер и азартно приказал оператору: — Действуй!

Агрессивно, как моджахед ракету «стингер», прижимая к плечу камеру, оператор решительно рванул на передовую, к подъезду мирного замоскворецкого особняка, у которого в расслабленном ожидании стояли двое в камуфляже с автоматами наперевес. И боле — никого.

Но звериная интуиция не подвела репортера: раскрылась дверь и первыми вышли три милиционера в форме, которые тут же остановились на ступеньках, пропуская по одному весьма странных граждан — жеманно изящных, подчеркнуто беспомощных, в непонятных — не то мужских, не то женских одеждах. А вот и нестранные: по ступенькам спускались четверо солидных господ.

Неизвестно откуда рядом с оператором оказалась стая хищных и ухватистых молодых людей с телекамерами и фотоаппаратами. Как всполохи майской грозы, замелькали беспрерывные вспышки. Обыкновенные господа поспешно закрывали лица — ладонью, рукавом, портфелем. Один из странных, в кудрях черных до плеч, эдакий оперный Ленский, потянулся к немолодому красавцу-аскету из нестранных, поцеловал его в щеку и утешил капризно-ласково:

— Не волнуйся, любимый, все уладится.

Молодец-репортер успел на эту реплику с микрофоном и записал-таки.

А остальная стая, радостно взвыв, защелкала затворами фотоаппаратов с немыслимой быстротой.

Последним на крыльцо вышел милицейский майор, который добродушно объявил:

— Уважаемые пидары! Ландо подано!

И точно. Задом пятился на крыльцо «черный воронок». Так и не сумели представители средств массовой информации по-настоящему добраться до мужественного красавца-аскета. Он одним из первых без всяких просьб со стороны милиции поспешно взобрался по лесенке и исчез в черноте дверного проема тюремной перевозки. Последним возжелал уехать в «воронке» жирный лысоватый человечек, но твердой хозяйской рукой его придержал майор.

— Нет, Гарик, такой почетный гость, как ты, должен ехать только со мной.

— Не все ли равно, на чем в ментовку ехать? — философски заметил человечек.

— Не все равно, — уверенно возразил майор. — Свидетели мне нужны тепленькие, не проинструктированные тобой, Гарольд.

— Ты скажешь, — обиженно отбрехнулся Гарольд и полез в «Волгу» с мигалкой.

Кавалькада из четырех машин переулком двинулась к Полянке. Защелкали дверцы иномарок: репортерская братия организовывала погоню.

Ехать было недалеко, до ближайшего отделения милиции, где начальствовал энергичный майор. Журналисты, кое-как припарковав поблизости свой автотранспорт, законопослушно ожидали конца выгрузки задержанных. Дождались и после еще терпели минут десять. Понимали: менты серьезным делом занимаются — сортируют, распределяют по камерам, их побеспокоишь не вовремя, потом путного слова не дождешься.

Выждав положенное, телевизионный репортер (он само собой определился как главный) для порядка глянул на часы и решил:

— Пошли!

Майор сидел в дежурной части на кресле, специально вынесенном из его кабинета. Сидел развалясь и щерился, как сытый волк. Когда наконец закрылась дверь, похвастался журналистской братии:

— Я его все-таки прихватил с поличным, пацаны.

Репортер выдвинулся вперед и выдвинул микрофон:

— Кого? Маркова?

— Какого, в задницу, Маркова! — восторженно обиделся майор. — Гарика Пузанова! Пофартило так пофартило! Притонодержательство, подпольные азартные игры, беспатентная торговля спиртным. Если не восемь, то пятерку я ему намотаю наверняка. Вся московская уголовка его пасла — и ничего. А я взял. Я везучий, ребята!

— А Марков? — настаивал репортер. Остальные не мешали ему: понимали — он сейчас о самом главном и самом важном.

— Какой еще Марков? — тупо и уже без энтузиазма повторился майор.

— Среди задержанных вами в гомосексуальном притоне лидер общественного движения «Патриот» — Марков.

— Иди ты! — возбужденно ахнул майор.

— И что вы можете сказать по этому поводу? — нажимал репортер, садистски ожидая неминуемого простодушного милицейского афоризма.

И добился своего. Майор двумя пальцами подергал себя за нос, одним пальцем почесал щеку и выдал:

— Какой он патриот, если он пидар!

…Не в криминальной хронике, не в «Дежурной части», не в «Дежурном патруле» — сюжет репортера прошел в основных новостях. На экране был выход, была тщетная попытка спрятаться, был поцелуй. Прозвучали и нежные слова ласкового партнера. А начинался репортаж обыденными словами: прошедшей ночью милицейской бригадой был ликвидирован тайный гомосексуальный притон. Среди задержанных посетителей притона оказался лидер движения «Патриот», возможный кандидат в президенты на очередных выборах Игорь Марков.

А молодежная газета осветила это событие с присущей ей прямотой. Четверть первой полосы занимала фотография, на которой напудренный Ленский тянулся черными губами к щеке пидара. А шапкой послужило бессмертное «мо» милицейского майора:

«Какой он патриот, если он пидар!»

Глава 3

Трое молча сидели в замызганной комнатенке, которую предоставил им начальник Хамовнического РЭУ, верный адепт движения. Молодой, прямой, как гвоздь, генерал в штатском пиджаке, который был на этих плечах чужим, нервный тридцатипятилетний интеллигент в вольном московском прикиде — джинсы, маечка под горло, клетчатая куртка-рубаха, и Игорь Тимофеевич Марков — при полном параде. Его сухое и острое лицо, лицо просто-таки Савонаролы, ничего не выражало. Это лицо ожидало и выжидало.

И дождалось: в молчании, изучив Игоря Тимофеевича пристальным командирским взглядом, генерал констатировал желудочным басом:

— С таким лицом — на костер за идею, а он — в бордель к жопникам.

Нервный интеллигент ногтем большого пальца провел по бумажному, заляпанному чернильными пятнами покрытию хилого письменного стола, сморщился, простонал сквозь зубы и мягко попросил генерала:

— Не надо так, Алексей Юрьевич.

— А как надо?! — рявкнул генерал.

— Не знаю, — беспомощно признался интеллигент.

— То-то! — неизвестно чему обрадовался генерал и спросил у Маркова: — Ты хоть от журналистского хвоста отрубился?

— С каких это пор вы со мной на «ты», Алексей Юрьевич? — высокомерно поинтересовался виновник торжества.

— С тех пор как увидел твой сладкий поцелуй с волосатым педрилой.

— Все, что случилось со мной, подлая и изощренная провокация! — наконец-то на повышенных нервных тонах сделал заявление возможный кандидат в президенты. — Это подстроено, и подстроено нашими врагами!

— Твоими, — поправил его генерал. — Так как насчет хвоста? Нам с Иваном очень бы не хотелось сегодня беседовать с журналистами.

— Нету никакого хвоста, уж поверьте профессионалу.

— И на том спасибо.

Замолчали. Первым не выдержал паузу Игорь Тимофеевич.

— Вы же знаете, что я не педераст!

— Откуда? — вяло полюбопытствовал генерал.

— Мы ведь много месяцев были вместе, постоянно сотрудничали, ежедневно лично общались…

— От близкого личного общения с тобой каждая нормальная мужская особь, подозреваю, может сделать как раз обратный вывод, — издевательски заметил генерал.

— О чем вы, о чем? — горестно взвыл интеллигент Иван. — Вы были нашим знаменем, Игорь Тимофеевич! Человек, в недрах КГБ боровшийся за справедливость, человек, пострадавший за это, человек, в годы перестройки разоблачавший беспринципность и двуличие власти, человек, все последующие годы твердо стоявший на позициях чести, достоинства и бескорыстия. Человек — знамя! И это знамя упало в грязь.

— И это знамя не следует поднимать из грязной лужи. Негигиенично как-то. Да и кто пойдет за грязным знаменем? — дополнил монолог хладнокровный генерал.

Вот и о главном. Марков с кривой понимающей улыбкой спросил:

— Чего вы от меня хотите?

Три канцелярских стола было в комнате. На каждого по столу. Генерал Алексей Юрьевич выпростался из-за своего и стал посреди помещения для того, чтобы вещать поубедительнее:

— Сегодня же ты сделаешь заявление в печати. Первый пункт — то, в чем ты безуспешно пытался убедить нас. Провокация там, враги всякие. Второй пункт. Скомпрометированный, ты (облыжно или по делу — неважно) в связи с тем, что не хочешь и не имеешь права бросить хоть какую-то тень на святое дело общенародного движения «Патриот», выходишь из него на время, которое может понадобиться для выяснения истины и полной твоей реабилитации. Всего два пункта, Игорек.

— Которыми я косвенно признаю свою вину, — продолжил за генерала ставший вдруг ироничным Марков. — А я не виноват.

Глаза генерала округлились в царском гневе. Он сделал два шага, уперся ладонями в стол, за которым сидел Марков, склонился над ним и спросил, задушевно спросил:

— Тебя что, в этот бордель за руки, за ноги насильно тянули?

Вскинулся и возможный кандидат в президенты. Секунд десять играли в гляделки. Первым понял идиотизм этой дуэли генерал. Он ухмыльнулся и заметил:

— Фильм ужасов «Испепеляющий взглядом». Никого-то ты не испепелишь, дорогое ты наше знамя.

— Я сделаю заявление в печати, — очень тихо сказал Марков. — Но уж, извините, не под вашу диктовку. Я полностью отрицаю какую-либо свою вину, и только. Вопрос же о моем пребывании в движении будете решать не вы, а исполнительный совет.

— Думаешь, за тебя заступятся? — искренне удивился генерал.

— Не думаю, а знаю. — Марков уже презирал и крутого генерала, и интеллигентного слюнтяя Ванюшу. — Вы слегка забылись, молодые люди, и запутались в табели о рангах. Вы — фигуры с плаката, на котором в обязательном порядке рядом со мной, лидером, должны быть доблестный воин и высоколобый интеллектуал. Но такие вы только на плакате. А на самом деле один — армейский дешевый остряк с закостеневшими мозгами комроты, а другой — посредственный спичрайтер. Я сделал вас своими заместителями для антуража. Неужели вы этого не можете понять? Трезвые функционеры «Патриота» твердо знают, кто является истинным мотором нашего движения. Я, один я обеспечиваю финансирование, а без финансовой поддержки «Патриот» развалится, как карточный домик.

— Высказался? — поинтересовался генерал.

— Высказался, — согласился Марков. — И в связи с этим считаю, что делать мне здесь больше нечего. До встречи завтра на исполнительном совете. Прошу не опаздывать.

И начал протискиваться между стеной и столом к выходу. Доблестный воин Алексей Юрьевич не сдержался, дал волю своему армейскому остроумию:

— Ты покойник. И у нас с Ваней только одна проблема: какие цветочки высадить на твоей скромной могилке.

Марков уже в дверях ехидно сообщил:

— Обожаю гиацинты.

И демонстративно захлопнул дверь.

Алексей Юрьевич присел не за стол, а на стол. Осведомился у высоколобого интеллектуала:

— Какова вероятность подобного расклада?

— Восьмидесятипроцентная, — вяло ответил интеллектуал.

— Значит, мы проиграли?

— Вероятнее всего.

— А тебя это вроде бы и не колышет?

— Уже не колышет, — с поправкой согласился Иван.

— По причине?

— Во время разговора с ним, Леша, я осознал полную безнадежность нашего положения.

— Это почему же? — возмутился генерал.

— Он — покойник. Ты верно сказал. Но не он один. Народное движение «Патриот» — тоже труп. Кто на определенном этапе погубил коммуняк? Самый главный радетель, Егор Лигачев. Всего лишь одной фразой: «Борис, ты не прав». Движение «Патриот» погубил простодушный мент, произнесший: «Какой ты патриот, если ты пидар!» Представь себе многотысячный митинг, на котором ты громыхающим басом начинаешь речь: «Наше народное движение “Патриот”»… И вдруг кто-то из толпы, а такой обязательно найдется, звонким ироническим тенорком: «Какой ты патриот, если ты пидар!» И все. Ты можешь говорить что угодно, как угодно, кому угодно — тебя не услышат.

Глава 4

Они оба обожали русскую природу. Предаваться любви они предпочитали на ее лоне. У них был излюбленный уголок в глухих лесах к северу от Москвы. Там, на краю громадного оврага, среди сосен и елового подлеска, они ставили палатку и в ней проводили бурные часы и дни. Так было и сейчас.

Уже после сладостного процесса, нежно массируя спину расслабленно лежавшего на животе Ленского, мускулистый кудрявый блондин, тот, что в старину звался бы рубахой-парнем, а по терминологии советского театра проходил бы как социальный герой, заметил на тонкой розоватой коже любовника-любовницы некое голубое затемнение, до огорчения обеспокоившее его.

— Тебя били в милиции, родной! — скорбно воскликнул он.

— Ну что ты! — тягуче, в полусонной истоме опроверг его предположения утомленный Ленский. — В принципе, милиционеры — симпатичные ребята. Здоровые, простые, неискушенные…

— Тогда откуда у тебя синяк на спине? — уже неласково спросил социальный герой.

— Как говорили чеховские сестры: «Если бы знать! Если бы знать!» Скорее всего, когда нас заталкивали в эту машину, кто-то случайно и неловко ударил меня.

— Не кто-то, а твой новый любовник, этот Марков!! — вскричал рубаха-парень.

— Да пойми же ты! — прорычал окончательно проснувшийся Ленский. — Не было у меня ничего с этим Марковым, не было!

— Ты мне напоминаешь другую чеховскую героиню, которая, переспав со всеми, с кем только можно, упрямо повторяла следователю: «Жила только с вами, больше ни с кем!»

Ленский резво перевернулся на спину и, широко раскрыв глаза, с ужасом возмутился:

— Ты не веришь мне!

— Ты целовал его.

— Меня попросили, и я поцеловал.

— Конечно же, он попросил — и ты поцеловал. И не только поцеловал!

— И вовсе не он!

— А кто же?

— Да журналист один.

— А зачем на крыльце и со словами? Все-то ты врешь! Марков так тебе понравился, что ты не мог с ним просто так расстаться?

— Ну как мне убедить тебя, что я говорю правду! Журналист просил, чтобы я поцеловал его именно на крыльце и именно с этими словами.

— Откуда знал этот журналист, что вас всех вместе выведут?

— Он знал. Не знаю откуда, но знал.

— И ты по просьбе неизвестного писаки поцеловал Маркова! — Сарказму рубахи-парня не было предела.

— Почему «неизвестного»? Помнишь, кто у тебя анонимное интервью брал для журнала «Мужчина и женщина»? Это он, он!

— Я тебе не верю. Почему, ну почему ты его поцеловал?

— Ну забавно же! Может быть, я будущего нашего президента поцеловал. Да и вообще, он на кондотьера из пушкинского музея похож!

— Он на кондотьера, а ты — на его коня! — опять взыграло ретивое у рубахи-парня. — И долго кондотьер на тебе верхом скакал?

— Я ни в чем не виноват, но ты прости, прости меня! — пафосно заныл Ленский и, зная, чем заткнуть фонтан ревности, легкими руками, мягкими губами потянулся к ревнивцу.

…Ленский сладко спал. Рубаха-парень вышел из палатки. Сквозь нетронутую роскошную хвою ослепляющими клочьями пробивалось низкое солнце. Стараясь не шуметь, рубаха-парень прогулялся, но недалеко: метрах в двухстах стояла его «шестерка». Он открыл багажник, извлек из него лопату и моток нейлоновой веревки.

В крутом склоне оврага он за полчаса вырыл аккуратную нишу. Отдохнул немного; оставив лопатку на земляном холмике, вернулся в палатку и присел рядом с Ленским, по-буддистски скрестив ноги. Ленский спал. Рубаха-парень, он же социальный герой, осторожно стянул плед. Ленский спал абсолютно голым, и им голым рубаха-парень полюбовался, еле прикасаясь, погладил его. От затылка до пят. Ленский сладострастно захныкал во сне. На миг проснулся, чтобы сказать:

— От тебя так чудесно пахнет потом, милый! — и вновь заснул.

— Спи, спи, — на всякий случай убаюкивающе пожелал тот, кого назвали милым, подождал недолго, извлек из кармана похожий на клубок бабушкиной шерсти для вязания моток нейлоновой веревки, осторожно приподнял голову спящего и завел под шею полутораметровый конец мотка. Ленский повздыхал во сне.

— Прощай, любимый, — вздохнул рубаха-парень и мощно стянул удавку.

Ленский вскинулся, пытаясь вырваться из петли, но что-то хрустнуло в горле, и он обмяк. Куда геттингенской душе до мощи социального героя!

Сделав узел на удлинившейся шее, рубаха-парень за веревку поволок тело к только что отрытой нише. Труп легко скользил по траве. Все правильно рассчитал: тело, которое он осторожно скатил по горке, легло в приготовленную яму. Только безвольная рука вывалилась. Рубаха-парень поцеловал эту руку, уложил ее как положено, заплакал и, плача, лопатой закидал могилку землей.

Глава 5

Осторожно переставляя ступни сорокового размера, она шла по парапету, отделяющему Воробьевы горы от Москвы, и, приветствуя лежавший внизу и вдалеке огромный варварский город, легко помахивала букетом роскошных роз.

Он, обеспечивая равновесие, страхуя ладонью, глядел на нее — снизу вверх. Рассмотрел:

— Вы похожи на мечту моего детства — Дину Дурбин.

Она одарила его улыбкой (зубы были, правда, плоховаты); ловко спрыгнула и с гордостью ответила:

— Мне все об этом говорят.

Она и впрямь была похожа на Дину Дурбин. Но, скорее, не на саму актрису, а на ее скульптурное изображение, которое, как и положено произведению монументального искусства, было в полтора раза больше оригинала. Став рядом с ним (они были одного роста), новоявленная Дина Дурбин понюхала свой представительный букет, кокетливо несколько раз моргнула широко распахнутыми бледно-голубыми глазами и снова улыбнулась.

— Ну и как вам после трехлетнего перерыва наша Москва? — дежурно спросил он.

— Она всегда страшная. Я боюсь этот город. — В речи мраморной Дины вдруг прорезался акцент. Не английский — чухонский.

— Я вам не верю, Эва. Вы ничего не боитесь. — Видимо, это был комплимент.

— Вы ошибаетесь, Альберт. Я очень боюсь мышей, — призналась Эва-Дина и гулко засмеялась. Коротко отсмеявшись, задала быстрый и резкий вопрос: — Когда мы поговорим о деле?

— Уже налюбовалась Первопрестольной? Тогда прогуляемся к университету, — так косвенно он ответил на ее вопрос. Они перешли проезжую часть Воробьевского шоссе и вольно зашагали широкой аллеей без деревьев. Отсюда видны были и смотровая площадка, и боковые в купах зелени дорожки, и площадь перед высотным зданием.

— Почему свидание у нас здесь? — капризно поинтересовалась Эва. — Сюда очень неудобно ехать на городском транспорте.

— Здесь легко просечь вашего спутника, если он попытается приблизиться к нам на нежелательное для меня расстояние.

— Ха-ха-ха! — опять отчетливо засмеялась Эва и, опять резко прервав смех, предложила: — Говорите, Альберт.

— Вы нужны.

— Об этом не надо говорить. Об этом вы сказали в телефонном разговоре. Нужно говорить о том, когда и кому.

— А «кого» — вас не интересует?

— Пока нет.

Он коротко глянул на мило вздернутый нос, пухлые губки, длинные, в меру накрашенные ресницы и монотонно ответил:

— Насчет «когда» и «кому». Сроки определены весьма условно: от двух недель до двух месяцев. Не раньше чем через две недели и не позднее чем через два месяца. При получении вашего согласия вам вручается аванс в размере двадцати тысяч долларов, который не подлежит возвращению даже при отмене или неудаче операции. Это — «когда». А по поводу «кому»… Неужели это для вас так важно?

— Не важно. Но интересно, — разъяснила Эва свою позицию, хотела было захохотать своим железным смехом, но сдержалась, по-девичьи прикрыв пухлый роток ладонью.

— Одним из обязательных пунктов нашего устного договора станет пункт о полном инкогнито заказчика, — твердо сказал Альберт.

— Какое красивое слово — инкогнито! — спохватилась Эва. — Значит, через две недели. Я тогда поеду домой.

— Нет.

— Почему?

— Без объяснений. У вас есть в Москве берлога?

— Я не понимаю.

— Место, где бы вы могли прожить эти две недели в тайне от всех. Конспиративная квартира.

— И в тайне от всех изучать объект? — попыталась догадаться она.

— А зачем вам его изучать? Вам одинаково не жалко каждого из русских. Как вы вслед за немцами нас зовете? Русские свиньи? Какая разница: эта ли свинья, другая…

— Значит, сидеть в своей тюрьме и ждать.

— Да, — согласился Альберт. Добавил только: — И изредка в условленное время звонить мне по телефону.

— Альберт, вы очень немолодой человек, — вдруг сказала она. — И занимаетесь такими делами. Не страшно перед Богом?

Альберт ухмыльнулся невесело и ответил:

— Бога нет. — И сам быстро спросил: — Наш договор вступает силу?

— Да.

Вынув из внутреннего кармана легкой куртки тяжелый конверт, он передал его Эве. Она небрежно швырнула конверт в вязаную сумочку. Помолчали.

— Помимо денег, там два мобильника и два телефонных номера — основной и резервный, — сообщил Альберт. — А теперь познакомьте меня с вашим спутником.

— Это входит в условие нашего договора?

— Вообще-то нет.

— Тогда и я говорю: нет.

— Почему?

— Знаете, как переводится слово «снайпер»? По смыслу так: «стреляющий из укрытия». Он — мое укрытие.

— Не укрытие, — пробормотал он, — а накрытие. Покрытие…

Она поняла, что Альберт сказал непристойное.

— Мы кончили разговор? Тогда я пойду. До свидания.

— Привет спутнику! — крикнул он вслед. Пройдя несколько шагов, Эва остановилась, обернулась, понюхала букет и швырнула его в урну, грубо покрашенную серебрянкой.

Глава 6

В аэропорту Ксению встречали Люба и ее неприспособленный к жизни супруг Глеб, который все-таки обладал одним бытовым достоинством — бойко водил новенькую «фелицию» — свадебный подарок любимых родителей. Почти все время ехали в молчании: разговорить Ксению не было никакой возможности. Через полтора часа они были в дачном поселке, где обитали самые близкие и любимые Ксенией люди — пожилая, чтобы не говорить «старая», чета Смирновых-Болошевых. Молодые супруги, сдав молчаливую девицу с рук на руки, умчались по своим делам в Москву.

…Хорошо было на даче у Смирновых-Болошевых. На широкой скамье, в плетеных ивовых креслах-качалках, на зеленой ухоженной траве в тени вольно растущих кленов и лип. Хорошо вообще. Но не Ксении в частности. Она очень старалась, чтобы слезы не появились на глазах, но потом-таки захлюпала. Отставной милицейский полковник Александр Иванович Смирнов, горестно сострадая, наблюдал за Ксениными манипуляциями с носовым платком. Понаблюдал и попытался взбодрить девочку:

— Ты, естественно, почувствовала себя виноватой до конца жизни и безмерно обязанной Аркадию, Диме и Валерию за то, что они спасли тебя от испанского узилища. Так ведь?

— Да, — призналась Ксения.

— Ну а дальше что? — впроброс и без азарта поинтересовался еще один отставной полковник милиции. Вернее, поинтересовалась. Полковник Лидия Сергеевна Смирнова-Болошева. Она, полуприкрыв глаза, легко качалась в кресле.

— А дальше Валерий и я вылетели на маленьком самолете и через два часа были в Цюрихе. У Валерия, как я думаю, все там было подготовлено, до вечера мы успели сделать, что велел дед. К ночи мы возвратились в Барселону, откуда Дима отвез меня в Матаро.

— Как же ты эти три дня жила, девочка? — ужаснулся Смирнов.

— Не знаю. И не особо помню, — призналась Ксения. — Все эти дни я лежала в номере одна. Я хотела вызвать вас, я хотела сдаться властям, а иногда хотела умереть. Но ничего не делала, потому что не могла. Просто лежала.

— Ты дура, Ксюша, — продолжая раскачиваться, уверенно констатировала Лидия Сергеевна с веселой участливой улыбкой на ласковом лице.

— Да, — с готовностью согласилась Ксения.

— Она еще маленькая, Лида, — мягко возразил Смирнов.

— Пора бы и поумнеть. Да и за три года, что живешь с нами, кое-чему могла бы научиться. А тебе только Жоркины уроки впрок пошли: беглеца по пятке бить, подсечки делать… — Лидия Сергеевна была добродушно-насмешлива. — И перестань нюни распускать, надоело.

— Я человека убила, — с неосознанной трагической гордостью произнесла Ксения.

— Да никого ты не убила! — как от чего-то сильно надоевшего отмахнулся Смирнов. — Тебя, юную идиотку, развели элементарной залепухой. Как в свое время говорили мои клиенты, взяли смехача на характер.

— Дурой называть ее нельзя, а идиоткой можно, — уличила мужа Лидия Сергеевна.

— Именно так, — подтвердил Смирнов. — Дура — это навсегда, а идиотка — временно. Каждый может в определенных обстоятельствах стать идиотом на время. Время это прошло, и наша Ксюша — уже, разумеется, сообразительная и, с определенным допуском, умная гражданка.

Тайм-аут для обмена репликами они взяли только затем, чтобы Ксения осознала сказанное Смирновым, осознала и пришла в себя. И она пришла в себя и осторожно посомневалась, отчаянно надеясь, что сомнения беспочвенны.

— Александр Иванович, а вы случаем не Лука?

— Какой еще Лука? — тупо спросил Смирнов.

— Из пьесы Горького «На дне». Ну тот, который всех утешает.

— Начитанная! — обиженно отметил полковник. Лидия Сергеевна тихо веселилась. Он глянул на нее, и она взяла слово:

— Девочка! Твой покойный Хуанито (Хуанито он или не Хуанито — неважно), получив оговоренную мзду, предается сейчас в Барселоне всевозможным радостям жизни. То, что произошло с тобой, элементарная подстава. Ты же, моя крошка, в тот день и следующее утро смотрела все местные телевизионные программы. И ничего?

— И ничего, — тихо подтвердила Ксения.

— Допустим, не убийство, а несчастный случай. Но все равно погиб, как утверждает твой Валерий, известный бульварный воришка. Показать его тело, порассуждать о логическом конце неправедной души — это ли не лакомый кусок для репортера? Как называлась газета, которую тебе показывал Аркадий?

— Не знаю.

— Ты прочла только заголовок, а не заметку?

— Да.

— А куда делась эта газета?

— По-моему, Аркадий забрал ее с собой, когда они уходили в ресторан.

— И больше ты этой газеты не видела?

— В Матаро на следующий день я обошла все газетные киоски. Этой газеты не было. Единственный раз для этого вышла из номера.

— Ты и не могла найти ее. Газета, показанная тебе, существовала в единственном экземпляре. Тебя нагло обманули, чтобы запугать.

— Зачем? — жалобно спросила Ксения.

Встрял Смирнов:

— Чтобы ты ощущала себя виноватой перед всем миром и чтобы потом из тебя веревки вить. Операция элементарная, как голая обезьянья жопа…

— Саша! — для порядка осудила его Лидия Сергеевна.

— Как голая обезьянья задница, — поправился Смирнов. — Но психологический расчет абсолютно точен: тебя повели к кассе, как телку на веревочке, а ты, телка, покорно пошла.

— Зачем же так подло, так жестоко! — страстно воскликнула Ксения.

— Они, вероятнее всего, хорошо подготовились к встрече с тобой и достаточно точно вычислили твою, мягко говоря, гордую и неуправляемую натуру. Просто так, в спокойной обстановке, прочтя письмо, ты бы отправилась в полулегальный безвизовый полет с неизвестным человеком? — Лидия Сергеевна была участлива, как врач при больном.

— Скорее всего, нет, — сказала Ксения.

— И не отстегнула бы безропотно хлопотливым марвихерам сорок их процентов?.. — не спросил — решил Смирнов.

— Я бы вообще к этим деньгам не прикоснулась.

— Вот и чудесненько, — обрадовался Смирнов. — Так ты убивала, Ксюша?

— Я не убивала, — ответила Ксения.

— Во первых строках нашего письма мы сообщили нашей дорогой кобылице, что она не душегуб. Что мы ей напишем во вторых и в третьих строках, Лидуша?

— Временно отодвинем нашу девочку в сторону… — начала было Лидия Сергеевна, но Ксения азартно перебила:

— Это почему еще временно? — полагая, что ее всего лишь временно не соотносят с псевдоубийством и прочими безобразиями, но ушлый Смирнов тотчас вмешался:

— Так ты желаешь тихо уйти в сторонку навсегда и спокойненько все забыть?

— Не-ет, — неуверенно возразила Ксения.

— Бунт на корабле подавлен. Продолжай, Лида.

— Временно отодвинув нашу девочку в сторону, попытаемся разобраться с ее контрагентами. Твои соображения, Саша?

— Операция не самого высокого уровня и весьма примитивно разработана. Но это, однако, ни о чем не говорит: они с большой долей вероятности были уверены, что такой дешевой инсценировки вполне достаточно для достижения необходимого результата. И они его добились: наша впечатлительная Ксения отвела их к закромам. Высокий профессионализм ощущается только в двух аспектах: точное и всестороннее знание характера объекта и выбор времени и места проведения операции. Эмоциональная уязвимость от одиночества в чужом городе — никто не поймет, никто не поможет, катастрофа, и вот они, спасители. Но рядом — нечто вопиющее, никак не соотносящееся с осторожностью и осмотрительностью, присущими истинным профессионалам. Изучив Ксюшу, ее образ жизни и наверняка ее окружение, они не могли не знать, что рано или поздно она расскажет нам все как на духу. Ведь в этом смертельная для них опасность. — Смирнов незаметно глянул на Ксению — не иронизирует ли девица по поводу хвастливого старческого самомнения. Не иронизировала. Поспешно продолжил: — Не мы, старые перечницы, страшны для них, страшны наши связи, страшны наши бывшие сослуживцы, страшны наши ученики. Они ужасно рискуют, они непозволительно рискуют, но делают это. Причины, причины? Почему? Говори, Лида. Твоя очередь.

Ксения хрюкнула, не сдержавшись:

— Дуэт «Чай вдвоем».

— «Скромнее надо быть с несчастием таким и в ваши леты», — процитировал Смирнов и пообещал: — Ваш номер шестнадцатый, мадемуазель. Вас еще вызовут.

Лидия Сергеевна переждала трепотню и приступила:

— Деньги. Но не просто деньги. Годы они лежали в швейцарском банке, и эти господа не рыпались. А чего, казалось бы, проще! Подпустить к импульсивной нашей девочке темпераментного и искреннего красавца; не торопясь, следить за развитием романа и, убедившись, что добились необходимой кондиции, спокойненько направить ее ладошку к банковским сейфам.

Поначалу Ксения и сказать ничего не могла от негодования. Все же прорвалась:

— До кондиции! Я вам не Никулин из «Бриллиантовой руки»! Искреннего красавца! Я вам что — идиотка?!

— Идиотка, — напомнил Смирнов. — И только что ты согласилась с этим.

— Да ну вас! — Ксения обиделась.

Лидия Сергеевна подмигнула Смирнову и продолжила:

— Да мало ли у них было да и могло еще быть возможностей. Но они, как ты верно заметил, страшно рискуя, сделали это сейчас. Вывод один: им нужны деньги именно сейчас, сегодня, иначе что-то сорвется окончательно. Что-то для них чрезвычайно важное. А самое важное для них — все те же деньги. Ксюшкины деньги — трамплин к еще большим деньгам.

— Ты очень богатая, Ксюшка? — быстро спросил Смирнов.

— Страшно сказать… — призналась Ксения, но называть сумму Лидия Сергеевна ей не позволила.

— Одного «страшно» вполне достаточно. Если понадобится, ты потом уточнишь. Так вот, дорогие мои, две загадки нам пока не по зубам. Первая — кто они, вторая — какое подлое и мерзкое дело они задумали.

— Обязательно подлое и мерзкое? — спросила Ксюша.

— Обязательно, — подтвердила Лидия Сергеевна.

— Ну вот и разобрались, что будет во вторых строках нашего письма. Приступим к третьим строчкам. — Смирнов, покряхтывая, выкарабкался из качалки и присел на твердую, навсегда вкопанную широкую дубовую скамью. Рядом с Ксенией, но на некотором расстоянии, что позволяло без наглости девицу рассматривать. — Мы-то все с намеками да переплясами, а надо прямо сказать: ты нас сильно огорчила, дочка.

Никаким кровным родством с ними не связанная, Ксения Логунова за шесть лет стала для Смирновых-Болошевых и дочкой, и внучкой. Вдвойне любимой. Шесть лет тому назад дочь процветающего банкира, внучка по крови в свое время третьего человека в Советском государстве, а потом анонимного и, по сути, фактического властителя могущественной финансовой империи, ушла из постылого дома — от неправедного богатства, от лживости и коварства, от неискренности до лицемерия. Враги-конкуренты властителя начали охоту за ней, пытались использовать ее для шантажа. Сама того не зная, Ксения в один момент могла бы погубить и империю, и ее властителя.

Любимый ученик Смирновых-Болошевых сыщик Георгий Сырцов, занимавшийся по просьбе матери Ксении ее поиском, осознал всю опасность положения. Найдя девицу, он спрятал ее в доме своих учителей. Атмосфера этого дома, с его открытостью, веселым доброжелательством, легким и простодушным отношением друг к другу, безоговорочной приверженностью к правде и юмору, полонила намаявшуюся юную душу. Ксения прикипела к этому дому навсегда.

В страшной тайной войне погиб отец Ксении, покончила жизнь самоубийством мать, умер после двух инсультов дед, для которого громадные деньги были лишь средством достижения безграничной власти над людьми.

Все наследство, официально доставшееся ей в России от родителей и деда, Ксения, по совету Смирновых-Болошевых, не отдала безличному государству, а направила на строительство больничного комплекса в Подмосковье. Себе позволила лишь одно: купила хорошую четырехкомнатную квартиру, надеясь, что зиму Смирновы-Болошевы будут проводить не в промерзшем безлюдном дачном поселке, а вместе с ней в Москве, в их новой просторной благоустроенной квартире. Но старики желали жить на свежем воздухе круглый год, а Ксения желала жить рядом со стариками. И шикарная квартира использовалась лишь для их редких визитов по делам в Москву да довольно частых сначала студенческих, а теперь аспирантских сборищ Ксюшкиных друзей.

Ксения поняла, что от проницательных ее стариков не скроешься. Она осознала безнравственность лукавства, с которым полупривирая-полуумалчивая пыталась выставить себя лучше, чем она есть на самом деле. Как хотелось убедить их, что она, невинная девочка, попалась в сети и выпуталась из них только сейчас с помощью их милицейской прозорливости. Как не хотелось признаваться в том, что уже в самолете заподозрила — ее облапошили; как не хотелось говорить о том, что она, купив ту самую газету в киоске и не найдя той заметки, поняла — она не убивала; как не хотелось обнаруживать свою беспомощность, бессилие и оправдывать бездействие тех трех дней, что валялась в номере на кровати!..

— Я не хотела вас огорчать. Именно поэтому я…

— Именно поэтому ты огорчила нас еще больше, — продолжила за Ксению Лидия Сергеевна. — Ложь начинается с умолчания, девочка. Умолчание, малое вранье, бессовестная ложь, и вот она — страшная уничтожающая человека неправда. Беги от этого!

Ксения поднялась со скамейки, подошла к Лидии Сергеевне, присела на корточки, уткнулась лицом в ее колени и глухо призналась:

— Мне стыдно. Простите меня.

— Вставай, тетеха, — вздохнув, приказала Лидия Сергеевна. Тетеха подхватилась, вскочила и молниеносно поцеловала полковника-полковницу в щеку.

— А как вы догадались? — простодушно поинтересовалась Ксюша.

— Мы просто более высокого мнения о твоих умственных способностях, чем тебе кажется. И, естественно, сами не дураки, — нарочито проскрипел Смирнов.

Скрипучесть не ввела Ксению в заблуждение — прощена, прощена. Вернулась к скамейке, поцеловала его в макушку и похвасталась:

— А я вам испанского вина привезла, самого лучшего!

— Спасибо. — Смирнов взял ее за запястья, требовательно заглянул в глаза: — А еще чего привезла?

Естественно, не о подарках шла речь. А о том, что она собирается предпринимать. Ксения поднатужилась (как еще отнесутся к ее поступку щепетильные полковники) и, решившись теперь говорить только правду, произнесла невинным голосом:

— Кучу кредитных карточек.

— Как я понимаю, ты собираешься финансировать расследование. Ты действительно хочешь узнать, на что пойдут эти сорок процентов?

— Я хочу узнать, кто эти мерзавцы.

— Вот это как раз совсем не интересно, — вступила в разговор Лидия Сергеевна и, встав с качалки, уселась рядом с ними на скамью. — Мерзавцы все одинаковые, как пятаки. Мерзкие, и все тут, больше ничего. Но запущенные мерзавцами в мерзкое дело деньги могут наделать очень много бед.

— Все. Вы завелись! — Ксения левой рукой обняла Смирнова, правой — Смирнову-Болошеву и до нежного касания сблизила три головы. — Господи, как я вас люблю! Зов трубы — и вы в походе! Любопытные мои.

Смирнов щекой — с утра брился, а вот опять щетина — шелестяще потерся об упруго шелковистую Ксюшкину. Занудным голосом постарался отвлечь от телячьих нежностей:

— Нам с тобой сейчас не до любопытства, жизнерадостная ты курица. Им только по крайней необходимости пришлось дать тебе кончик запутанного и грязного клубка. Распутаешь ты этот клубочек с нашей помощью или не распутаешь — дело второе. Главное — ты опасность, реальная опасность для них.

— Главная опасность для них — это вы, — успела вставить фразочку Ксения.

— И мы. Потому что теперь кончик и в наших руках. Так что нам не любопытство удовлетворять надо, а защищаться.

— Хватит, — вдруг резко сказала Лидия Сергеевна и поднялась. — В дом, все в дом. Стол нас ждет. И доставай свое хваленое испанское вино!

Глава 7

Он сидел в комнате без окон на единственном здесь вертящемся конторском кресле перед зеркальной стеной, где отражались и он, и кресло. Он сидел и ждал. Ждал и дождался голоса ниоткуда:

Голос. Ваша фамилия, имя-отчество?

Он. Корнаков Василий Федорович.

Голос. Возраст?

Он. Третьего августа исполнится тридцать четыре года.

Голос. Род занятий?

Он. Какого черта! Вы же все это знаете из моей автобиографии!

Голос. Род занятий?

Он. Военнослужащий.

Голос. Звание?

Он. С января — полковник.

Голос. Награды?

Он. Если вы меня видите, то видите и награды.

Голос. Награды?

Он. Звезда Героя России.

Голос. Вы женаты?

Он. Был. Разведен.

Голос. По чьей инициативе? Вашей? Жены?

Он. По обоюдному согласию.

Голос. Кто-то предложил, а кто-то согласился. Кто предложил?

Он. Разве это так важно?

Голос. Вы приняли наше условие не задавать вопросов. Кто предложил?

Он. Жена. Бывшая жена.

Голос. После развода вы живете активной половой жизнью или воздерживаетесь?

Он. Воздерживаюсь. Воздерживаюсь от ответа на подобные вопросы.

Голос. Вы сдержанный человек?

Он. Вы могли убедиться. Вполне прилично веду себя, отвечая на ваши вопросы.

Голос. Интересует ли вас личность того, кто задает вам эти вопросы?

Он. Нет.

Голос. Почему?

Он. Потому что мне хорошо известна ваша порода ученых козлов.

Голос. Слово «козел» настолько стерто от частого употребления, что, по сути, не выглядит оскорблением. Могли бы вы сейчас же найти слово-синоним, в полной мере выражающее ваше отношение ко мне?

Он. Пожалуйста. Интеллектуальный павлин.

Голос. Объяснения?

Он. Для вас более важен шикарный радужный хвост ваших вопросов, чем смысл моих ответов.

Голос. Вы убивали?

Он. Да.

Голос. На расстоянии или в рукопашных схватках?

Он. Так и эдак.

Голос. Вас мучает совесть?

Он. Меня мучают видения в полудреме и сны. Нечасто.

Голос. Вы считаете себя виноватым?

Он. Нет.

Голос. Виноваты те, кто посылал вас на эту войну?

Он. Виноваты все. И вы в том числе. А когда все виноваты, никто не виноват.

Голос. Вы хотели бы уехать из этой страны?

Он. Я не знаю страны под названием «Эта». Есть моя страна, моя Россия, в которой я собираюсь жить до конца своей жизни.

Голос. Ничего в ней не меняя?

Он. Если что и следует менять в России, то только себя. Каждый — себя. Изменимся мы: преодолеем свою лень, научимся систематически и добросовестно работать, перестанем ждать подачек, отрешимся от стадного рабства коллективизма, перестанем скалиться в ненависти и научимся улыбаться радости жизни — изменится и Россия.

Голос. Спасибо. Не могли бы вы сейчас, глядя на себя в зеркало, дать оценку нашему с вами разговору?

Он. Разговора не было — был допрос.

Голос. Не могли бы вы подвести итоги анкетирования?

Он. Так-то лучше. Но я не привык стесняться в выражениях…

Голос. Пожалуйста, пожалуйста.

Василий Федорович Корнаков подмигнул своему зеркальному отражению, хлопнул ладонями по подлокотникам и, глядя себе в глаза, заговорил:

— По-моему, Вася, мы с тобой прошли проверку на вшивость. Ученый козел, он же интеллектуальный павлин, задавал разнообразные вопросы, и мы с тобой поначалу старались добросовестно отвечать на них. Но в процессе допроса, в дальнейшем именуемого анкетированием, выяснилось, что нашего дознавателя интересуют не столько наши ответы, сколько наша эмоциональная реакция на его вопросы. И тут уж мы с тобой постарались, выдали ему соответствующую реакцию. Удовлетворен нашей реакцией, козел?

Голос. Вполне.

Глава 8

Игорь Тимофеевич был Игорем Тимофеевичем только для родных и близких, которые не могли никак привыкнуть к новому его имени. Уже давно княжеского Игоря сменил твердо стоящий на защите интересов простых людей Егор. Да и лучше звучало — Егор Тимофеевич. Напоминало Ермака Тимофеевича.

Экстренная конференция движения «Патриот» шла в скромном зале, человек на четыреста, подмосковного Дома культуры. Да больше зала и не требовалось: делегатов, спешно прибывших с мест, было не более двухсот.

Публика была всякая — с бору по сосенке. Много военных отставников, с полсотни моложавых, сильных и уверенных в себе баб, человек пятнадцать интеллигентов среднего возраста, примерно столько же новых предпринимателей, маклеров, брокеров, торговцев и дюжины три молодых интеллектуалов.

В президиуме пятеро, среди которых не было ни председателя исполнительного совета Егора (Игоря) Тимофеевича Маркова, ни его заместителей: Алексея Юрьевича Насонова и Ивана Всеволодовича Гордеева. Все эти трое — разбросом — сидели в пустом первом ряду.

Председательствующий — благообразный седой интеллигент, дирижируя очками, говорил, прерываясь иногда на эканье и мэканье:

— Пять дней тому назад на экстренном заседании исполнительного совета два заместителя, Насонов и Гордеев, потребовали отставки нашего председателя — Егора Тимофеевича Маркова. Опираясь на измышления и, я бы сказал, инсинуации желтой прессы и продажного телевидения, они утверждали, что дальнейшее пребывание на посту председателя Егора Тимофеевича может скомпрометировать, а в дальнейшем и окончательно дискредитировать наше движение. Не желая услышать доказательные и убедительные доводы Егора Тимофеевича, напрочь опровергающие не очень квалифицированно… э-э-э… состряпанную клевету, они обвинили его… как бы это точнее выразиться… в моральном разложении, что ли. После этого большинству членов совета стало ясно, что все случившееся, вернее, не случившееся, а… мэ-э… высосанное из пальца безнравственными писаками используется Насоновым и Гордеевым для того, чтобы свергнуть Егора Тимофеевича и самим узурпировать власть в движении. Естественно, подавляющее большинство совета проголосовало против… э-э-э… предложения Насонова и Гордеева. Тогда Егор Тимофеевич сам потребовал — его можно понять — своей отставки и предложил созвать эту нашу конференцию для того, чтобы она, имея на то полномочия, решила не только судьбу его и его заместителей, но и всего исполнительного совета в целом. Совет поддержал его.

Дорогие друзья! В наших руках судьба не только нашего движения. Поймите, от вашего решения зависит, станет ли Россия второстепенным государством или пойдет своим самобытным и великим путем, ибо только мы, только наше движение бескомпромиссно и неустанно борется за великодержавность России. Я призываю вас до конца прочувствовать всю ответственность, которую мы возлагаем на себя, ответственность перед движением, ответственность перед народом, ответственность перед историей.

Зал в разных своих концах загудел разнообразно: шептались отставники; возмущенными репликами перекликались дамы; многозначительно кашляя, выдыхали междометия зрелые интеллигенты; новые русские, переглядываясь, хихикали. Лишь молодые интеллектуалы молчали и с невозмутимым выражением на свежих личиках, глядя строго в президиум, как вдаль, сидели каменно. Оглядываясь на них, все постепенно умолкали. Наступила тишина и с ней — угрожающая пауза. Председатель засуетился: надел очки, поднял со стола бумажку, тупо осмотрел ее, потом положил на место, снял очки и — делать нечего — вновь заговорил:

— Теперь, когда я осветил все обстоятельства, желательно было бы услышать мнения и пожелания делегатов.

— Все ли? — донеслось со стороны интеллектуалов.

— Что — все ли? — не понял председатель.

— Все ли обстоятельства вами освещены? — разъяснили ему звонким голосом.

— Давай подробности! — вырвался из среды обитания новых русских веселый плебейский бас. Знающие песню Галича про товарища Парамонову (примерно половина зала) охотно хохотнули.

Председатель (он песню знал) брезгливо и одновременно грустно посмотрел в сторону, откуда донеслось про подробности, и заявил:

— Мне кажется, ваше желание покопаться в грязном белье оскорбительно и неуместно. В своем заявлении для прессы Егор Тимофеевич исчерпывающе и доказательно опроверг клеветнические измышления.

— Но грязное бельишко все же имеется, коли вы запрещаете нам в нем копаться. Не так ли? — въедливо поинтересовался все тот же звонкий голос.

— Словоблудие — не аргумент, а казуистика — не доказательство вашего интеллекта, коллега, — перешел на личности по принципу «сам дурак» председатель и тут же обратился к привычному пафосу: — Да поймите же! Угроза развала движения опять поставила нас перед извечными и страшными российскими вопросами: «Кто виноват?» и «Что делать?».

Тут подбежала дамочка из боевых, но на трибуну не поднялась, остановилась в проходе у сцены, повернулась к залу:

— Я только с репликой! — И уточнила: — С репликой-вопросом. Я хочу спросить у сидящих вот здесь передо мной Насонова и Гордеева: когда вы ставили вопрос об отставке нашего Егора Тимофеевича, вы действительно были убеждены в реальности его аморального поступка или шумиха в прессе послужила удобным поводом для совершения переворота?

Дама угрожающе запрокинула голову. Председатель попытался смягчить ситуацию:

— Вы несколько не о том. Сусанна Эрнестовна, кажется? Нас сейчас менее всего интересуют, так сказать, психологические мотивы поведения Насонова и Гордеева. Наша задача — нейтрализовать результаты их — настал момент истины и надо быть откровенным — раскольнической деятельности.

Но Сусанну Эрнестовну вернуть на место было не так просто. Своенравно топнув башмачком, она, ненавистно глядя на близсидящих Насонова и Гордеева, капризно потребовала:

— Нет, пусть скажут!

— А что? И скажу! — как бы проснувшись, прогромыхал генерал Насонов. Не взошел, одним прыжком взлетел на сцену и вмиг оказался на облупленной трибуне. Ладный, здоровенный, скроенный для военного мундира, сидевшего на нем как влитой, он помолчал, дав возможность аудитории полюбоваться на его стать. Вдруг улыбнулся простецки, по-домашнему облокотился о кафедру.

— Один известный режиссер говаривал: «Если тебя, голого, жена за пятку стаскивает с голой же бабы, не поддавайся панике и смело утверждай, что залез ты на нее не для этого». — Генерал переждал неуверенный смешок и продолжал: — Байка в качестве эпиграфа. Уважаемый председатель нашего собрания предложил нам ответить на два трагических вопроса: кто, мол, виноват и что, как говорится, делать. На первый вопрос напрашивается элементарный ответ: тот, кто посещает педерастические бордели. Столь же прост ответ и на второй вопрос: не посещать по возможности педерастические бордели.

Дамы враз загалдели, из кучки интеллигентов прозвучал возглас: «Да как вы смеете!», «новые» ловили кайф, интеллектуалы зааплодировали. Постепенно все утихли, желая слушать дальше.

— Теперь с Сусанной Эрнестовной разберемся. В вашей реплике, мадам, по сути дела, не один, а два вопроса, к которым не приложим принцип альтернативности. На первый вопрос, считаю, я уже ответил. Приступим ко второму вопросу. Любовные похождения нашего вождя не были поводом, они стали последней каплей, переполнившей чашу нашего с Иваном Гордеевым терпения. Еще при зарождении движения нас сильно беспокоила лоскутность нашего движения. Взгляните на наш зал со стороны. Лоскутья, братцы, лоскутья! Здесь уважаемые мной ветераны, здесь любимые мной деятельные дамы, там приводящие меня в трепет и священный восторг представители нарождающейся буржуазии, на задах — вгоняющее меня в страх племя интеллектуалов. — Голос генерала крепчал. — Мы с Иваном надеялись, что со временем, выработав общую принципиально новую и объединяющую программу, движение обретет единство и цельность, а оттого и необходимую для нашей работы мощь. Умеет же русская баба сшить из лоскутов прочное и красивое одеяло. Но, к сожалению, оказалось, что руководству движения далеко до русской бабы. Надо честно признаться — одеяло не сшито. Да и положа руку на сердце — шить-то мы не умеем. Так и не сложились в программу звонкие слова «патриотизм», «державность», «возрождение национального достоинства». Наоборот, эти высокие слова в нашем употреблении обрели иной смысл. Под патриотизмом подразумевается национал-шовинизм, под державностью — имперский гегемонизм, под возрождением национального достоинства — воспевание национальной исключительности, укрывающее комплекс неполноценности и раздувшееся не по делу уязвленное самолюбие. Я не говорю сейчас обо всех участниках нашего движения, потому что это было бы несправедливо. — Насонов помолчал. — Я говорю о тех, кто в косной своей ностальгии по ушедшим временам видит в нашем движении возможность возродить большевистские порядки под новыми современными лозунгами. Именно их взгляды с благословения и при самой активной поддержке господина Маркова стали определяющими в нашей стратегии и тактике. Мы пытались бороться, но все наши попытки кончались неудачей: большинство совета составляют, извините уж, люди старшего поколения, те, о ком я говорил. К глубочайшему сожалению, приходится констатировать, что пропасть между нами не только мировоззренческая. Между нами — пропасть непонимания двух поколений. — Алексей Юрьевич замолк на мгновение, встретился взглядом с Гордеевым, спросил: — Иван, ты хочешь что-нибудь добавить?

Гордеев, не поднимаясь с кресла, буднично, будто бы в обычном разговоре, но так, чтобы слышал весь зал, ответил:

— Ни убавить, ни прибавить, Леша. Ну а теперь коду!

— Я, Алексей Насонов, от своего имени и от имени Ивана Гордеева сообщаю высокому собранию о нашем решении выйти из движения окончательно и бесповоротно. Не считая возможным в нынешнем нашем статусе участвовать в прениях, мы покидаем вас.

Насонов спрыгнул со сцены, похлопал по плечу вставшего с кресла Гордеева, и они пошли по узкому проходу сквозь ряды кресел, сквозь взгляды собравшихся к выходу.

В занюханном фойе их остановил суровый мужичок с цепкими серьезными глазами — начальник службы безопасности:

— Леша, Иван, на улице — журналисты!

— Вот те хвост, — озадачился генерал. — А я, Красная Шапочка, к бабушке собралась!

— Худо, Слава, — огорчился Гордеев. — Откуда утечка?

— Я, думаю, сам устроил, — запечалился начальник службы безопасности, — чтобы меня окончательно повалить. Он на совете меня уже обвинил в преступной халатности. Я, видите ли, не обеспечил его безопасность и не сумел изолировать его от прессы. А какая в бардаке может быть опасность, кроме СПИДа и сифона?

— Кто о чем, а вшивый о бане. — Алексей по-барски взмахом руки растрепал короткие волосенки начальника и утешил: — Наплевать и забыть, дружочек мой Слава. Ты с нами, а с нами — не пропадешь.

— С вами-то я точно не пропаду, — не без юмора согласился Слава. — А вы со мной?

— А если через черный ход? — предложил Гордеев.

— Представители средств массовой информации уже задали себе тот же вопрос? Обложили, со всех сторон обложили, — сообщил Слава. Но генерал есть генерал: мгновенно просчитал варианты.

— Единственная возможность для нас смыться — дождаться, когда стая накинется на вождя, и тогда — огородами, огородами…

— А сейчас что делать? — поинтересовался Иван.

— И ты туда же! — хмыкнул генерал. — Что делать! Тоже мне Чернышевский в обнимку с председателем! В шахматы играть! — И решительно направился к огромной доске с гигантскими фигурами, на ходу строго спрашивая у Славы: — Это какая по счету у нас с тобой партия будет?

Слава вынул из нагрудного кармана записную книжку, полистал и ответственно доложил:

— Двести семьдесят четвертая. Двенадцать партий закончились вничью, сто сорок одну выиграл я, сто двадцать одну — ты. Я сегодня играю белыми.

Иван молчаливо понаблюдал за дебютом, потом сморщился, как от кислого, и огорченно заявил:

— Как красиво мы с тобой, Леша, покинули зал и как некрасиво застопорились у его дверей.

— Красиво, некрасиво… — бормотал Леша, держа на весу полуметрового коня и соображая, куда его поставить. — Главное — дело сделано!

И, как бы в подтверждение правоты своих слов, уверенно, со стуком поставил коня.

— Ну если так, — двинулся Иван к дверям зала, — пойду послушаю, что у них там творится.

А творилось вот что: разоблачали и клеймили отступников. Разоблачали и клеймили истово, остро, принципиально. Благо за глаза: отступников-то в зале не было. Когда Иван по-школьному заглянул в щель, с трибуны горестно восклицал пузатый ответственный дядя:

— И чего им не хватало? Молодые, энергичные. Им доверили ответственные места в нашем руководстве, они могли бы плодотворно трудиться на благо нашей родины. Мы им доверяли, мы ими гордились! Как же: один — герой афганской войны, другой — из самых молодых профессоров нашей страны. Они были нашей надеждой на будущее, и вот те на! А все нынешняя жизнь, с ее культом доллара. В такой жизни-то желания разгораются, запросы вырастают непомерно, вот они и захотели властвовать над нами. Они — перерожденцы, и их перерождение — еще одно подтверждение полного развала моральных устоев, к которому нас сознательно ведут сегодняшние правители.

— Сто сорок вторая, — удовлетворенно констатировал счет своих побед Слава, попутно занося цифру в записную книжку. А генерал Леша, делая вид, что поражение — всего лишь следствие его занятости судьбой движения «Патриот», деловито спросил у Ивана:

— Ну и что там?

— Жизнь в борьбе! — ликующе сообщил Иван.

Генерал энергично подошел к двери, через голову Ивана заглянул в щель и попал на самое интересное.

Со стороны интеллектуалов донесся знакомый звонкий голос, вежливо попросивший:

— Будьте добры, предоставьте мне пару минут.

Председатель, обалдевший от шаманских завываний обличителей, слово вежливому молодому человеку дал, радостно возгласив:

— Слово представителю молодого поколения. Нашей, так сказать, смене!

Элегантный молодой человек с меловой бумажной трубкой в руках, следуя примеру молодого генерала, вспорхнул на сцену и остановился у трибуны, словно примериваясь к ней.

— На кафедру, на кафедру, молодой человек! Евсеев, кажется? — взбодрил его председатель, полагая, что тот заробел.

— Евсеев, — подтвердил молодой человек и вдруг заупрямился. — Зачем мне на кафедру? Я говорить не собираюсь.

— Но вы же просили пару минут на несколько слов! — возмутился председатель.

— Просил, — согласно кивнул Евсеев. — Но эти слова я не скажу, а покажу.

И, развернув свой рулончик, оказавшийся самодельным плакатом, ловко и быстро пришпилил его к трибуне двумя кнопками. Плакат старославянской вязью, весело раскрашенный разноцветными фломастерами, бесшабашно оповещал всех: «Какой он патриот, если он пидар!»

Простодушный милицейский возглас, уже ставший афоризмом, произвел на зал, весь день старательно пытавшийся этот афоризм забыть, впечатление необычайное. Реакция была единодушной: все, без исключения, неудержимо захохотали! Нет, исключение все-таки было. В первом ряду в мраморной неподвижности сидел Марков.

Первой отсмеялась и опомнилась мобильная Сусанна Эрнестовна. Она сейчас была уже не Сусанна, а как бы неистовая Марианна, символ французской революции, на баррикадах. Только фригийского колпака не хватало. Зато баррикада была — ярко освещенная сцена. И враг был — нахальный мальчишка.

Она кинулась к трибуне, сорвала плакат, разорвала его пополам, бросила обрывки на пол и завопила:

— Мерзавец! Хулиган! Вот отсюда, вон!

— Я как раз и собрался сделать это, — не особо форсируя голос, но весьма и весьма отчетливо произнес мальчишка Евсеев. — Со всеми своими друзьями.

— Убирайтесь! Убирайтесь! Воздух чище будет! — не помня себя, надрывалась Сусанна.

— Насчет воздуха не знаю, — сказал Евсеев. — Но вам, милая дама, грозит странная участь: в ближайшее время вам предстоит стать главной героиней картины на библейский сюжет «Сусанна и старцы».

Он спрыгнул со сцены и пошел к выходу. За ним двинулись интеллектуалы.

— Объявляется перерыв! Перерыв! — прокричал в безнадеге председатель. Участники конференции сноровисто двинулись к дверям, и они невольно присоединились к неспешно покидающим зал интеллектуалам.

Глава 9

Сенсация, сенсация! Первым номером последних новостей шли красочные сообщения о неожиданном расколе движения «Патриот».

На экране телевизора «Сони» в превосходном качестве изображения появился стройный, хотя и немолодой, но весьма привлекательный для стремящихся к истинной мужской любви особей обоего пола вождь движения «Патриот». Появился он на ступенях Дома культуры.

Оператор, снявший эффектный общий план, когда к вождю со всех сторон, как гончие на сдавшегося волка, ринулась стая озверевших представителей средств массовой информации с камерами, микрофонами, диктофонами, сам тоже сумел пробиться в первые ряды, и следующий крупный план отчетливо фиксировал и личико вождя, и микрофон телекомпании оператора, который совал герою дня коллега-репортер.

Их компания выиграла соревнование: коллега-репортер и здесь всех опередил, первым задав вопрос:

— Господин Марков, какова причина столь спешного и конфиденциального созыва съезда движения «Патриот»?

— Не съезда, а конференции, — будто бы машинально, а на самом деле давая себе возможность подумать над ответом, поправил репортера Марков.

— Но ведь и у конференции была цель?

Марков улыбнулся обаятельно, отечески:

— Безусловно. И цель эта — окончательная консолидация движения.

— Но вышло-то все наоборот: раскол! — ликующе возразил репортер.

— О каком расколе вы говорите? — недоуменно поинтересовался Марков.

— Как о каком? Ваши оба заместителя только что покинули движение!

— Раскол! — Вождь снова улыбнулся. Но на этот раз недобро. — О каком расколе вы говорите? Движение освободилось от балласта — и только.

— Один из этого, как вы говорите, балласта — генерал Насонов считает ваше движение недееспособным, назвал его закоснелым и лоскутным.

Марков обвел журналистов озаренным взором и гордо изрек:

— С одним определением я согласен. Да, лоскутное! Потому что в нашем движении представлены все слои населения нашей России! Да, лоскутное! Потому что оно общенародное!

Здесь инициативу перехватил журналист конкурирующей компании. Его микрофон отодвинул микрофон первопроходца:

— А что об этом думают ваши оппоненты?

— Спросите у них, — посоветовал Марков.

— Мы не можем их найти.

— Скорее всего, им нечего сказать, — торжествующе отметил Марков. — Видимо, они, воспользовавшись услугами своего соратника, а точнее, сообщника, бывшего начальника службы безопасности движения, Веремеева, как тати в ночи, сбежали через черный ход.

…Генерал поднялся с кресла, выключил телевизор и, обернувшись, глянул на самого молодого профессора, сидевшего в соседнем кресле у журнального столика, за которым вечерне выпивали. Слегка.

— Он держится королем, Ваня.

— А что ему остается делать? — философски заметил Гордеев, раскручивая в толстом стакане солнечную жидкость. Генерал сел, взял свой стакан, отхлебнул вполглотка — по-европейски, спросил и у Ивана, и у себя:

— Мы правильно сделали, что тайно смылись?

— Правильно, — твердо ответил Иван.

— Мы смылись, понимаешь? Смылись! Весьма легко теперь нас объявить трусами, интриганами, людьми, которым нечего сказать.

— Теперь, — почти согласился Иван. — Теперь. Но потом, Леша, появится потом. Мы не должны сейчас выкладываться в дешевой перебранке. Будет время высказаться аргументированно и серьезно.

— Когда?

— Завтра у меня в институте соберем ребяток и решим когда. Я уже дал им тезисы для разработки широкой программы, и они за ночь — им в охотку — это сделают. Да и кое-что подкинуть могут: они ребята головастые, и им все на свежака интересно. Меня беспокоит другое: в связи с последним скандалом забыт предпоследний и педераст вновь стал сугубо идейным борцом.

— Вот тут-то ты и прокалываешься, интеллигент хренов! — ласково схамил Алексей. — Как военный скажу тебе: хуже нет, когда забывают про мину, которую не разминировали. Она взрывается в самый неподходящий момент.

— Но он уже преодолел минное поле, Леша.

— А что мешает нам перенести эту мину на поле, по которому ему еще предстоит идти?

— Никто и ничто нам не мешает перенести эту мину, Леша. — Иван допил что было на донышке, встал, включил телевизор и пультом дистанционного управления стал гонять программы. Мелькали зубные пасты, памперсы, дезодоранты, йогурты, автомобили. И вот опять он, вождь.

— Егор Тимофеевич! — ласково окликнул его бородатый журналист, видимо, из симпатизирующих. — Вы сейчас сказали, что гордитесь своей лоскутностью. Но, извините, лоскуты — это отдельные тряпки, куски, которые почти невозможно в связи с их разноцветьем собрать в единое целое.

Марков покровительственно улыбнулся. В третий раз.

— Вы когда-нибудь видели лоскутные одеяла, которые в деревнях шьют простые русские бабы? Эти одеяла красивы и, не ветшая, служат своим хозяевам многие и многие годы. Я думаю, что наше лоскутное одеяло, сшитое любовью к родине, еще послужит России.

На экране уже был очередной тайфун. Гордеев сменил картинку на экране: Чак Норрис бил копытом злодея в живот.

— Леша, ты его крепко выручил своим лоскутным одеялом, — засмеялся Иван, — Он им еще долго-долго прикрываться будет.

— Но голую свою педерастическую жопу все равно не прикроет, — оправдываясь за убедительную формулировку, подаренную непримиримому конкуренту, пробурчал генерал. — Кроме этого пресловутого одеяла, у него ничего нет.

— У него есть деньги, — тоскливо вздохнул Иван. — А у нас их нет.

Глава 10

В каминном зале тоже смотрели Маркова. В итоговых новостях. Двое смотрели. И не поймешь, кто из них хозяин. В отглаженных костюмах, в белоснежных сорочках, в сверкающих башмаках и при галстуках, они сидели в сафьяновых креслах и, отвернувшись от огня, снисходительно поглядывали на экран телевизора. Когда Марков удачно отстрелялся с лоскутным одеялом, старший (по возрасту) выключил телевизор и повернулся к камину. Гладкий, ухоженный, со значительным, несколько грустноватым лицом, он хорошо выглядел, но не так хорошо, чтобы не выдать свои шестьдесят.

Второму было вокруг сорока. Худ, жилист, спортивен. Он тоже глянул на огонь и спросил, чтобы начать разговор:

— А зачем вы летом камин разжигаете, Юрий Егорович?

Юрий Егорович объяснил снисходительно:

— Камин разжигают не для тепла, дорогой Иван Вадимович. Камин — это огонь в доме, живой огонь, который позволяет почувствовать вечность. Я люблю смотреть на огонь.

— Ну если так, — протянул спортсмен Иван. — Да, все наши дела в сравнении с вечностью — суета сует.

— Истинно так, — важно согласился Юрий Егорович и добавил: — А он вывернулся. Молодец.

— На этом этапе, — уточнил Иван Вадимович.

— И с одеялом хорошо придумал. Молодец, молодец!

— Вместо знамени — лоскутное одеяло, — догадался Иван Вадимович и сам до невозможности обрадовался своей догадке. — А что! Знамя из лоскутов! Чем не символ сегодняшней России?

— Только вот под такое знамя много народу не соберешь.

— А Марков уверен в обратном.

— Я же и говорю — молодец. — Юрий Егорович снял с подставки бронзовую кочергу и, потянувшись, пошевелил в камине остатки березовых полешек. Огонь занялся по новой. — Как вам известно, Иван Вадимович, я стараюсь не есть на ночь. Но вы молодой, здоровый, проголодались небось? Давайте поужинаем. Вы поедите, выпьете, а я рядом посижу.

— Не такой уж молодой и здоровый, чтобы в полночь трескать водку. Десятку бы скинуть, вот тогда… Лихие мои годы, где вы? Большое вам спасибо, но мне пора.

Иван Вадимович поднялся с кресла. Встал и Юрий Егорович. Посмотрели друг другу в глаза, одновременно улыбнулись.

— Марков — молодец, — снова отметил Юрий Егорович.

— Молодец, — эхом откликнулся Иван Вадимович. — Мы ничего не меняем. Я вас правильно понял?

— Мы не кадриль пляшем, где кавалеры меняют дам. Продолжим наши танцы в ритме вальса, так сказать.

— Вы — поэт, Юрий Егорович.

— Я деловой человек. А вы — тем более. А деловой человек, боящийся риска, — не деловой человек.

Глава 11

Двое под руки вытащили из «лендровера» вялое, выскальзывающее из рук тело. Оно задницей тукнулось о твердую землю грунтовой дороги. Подошли еще двое, ухватили за ноги, и вчетвером потащили тело к стоявшему неподалеку «жигуленку». Донесли, положили на землю рядом с открытой водительской дверцей.

— Тяжелый, зараза, — сказал один. — Колобок, может, кинем на заднее сиденье — и дело с концом?

— Делай как велено, — жестко отрезал подошедший Колобок, видимо, старший. Осадил молодца, потом милостиво объяснил: — Мало ли что бывает. В любом случае он должен сидеть за рулем. И быстрее, быстрее, ребятки.

— Спешить-то некуда в такой глухомани, — ворчливо заметил говорливый, подключаясь к запихиванию тела за руль. Двое под колени, двое — под мышки. Тело вдруг ожило и издало горловой звук. Не застонало, не пискнуло — издало звук.

— Положите его, — приказал Колобок, вытащил из-за пояса короткую резиновую дубинку и жестко ударил по темечку лежащего на земле человека. Опять запихивали тело.

— Боком не пройдет! Сначала ноги заноси!

— Ты тулово к коленям гни. Он податливый.

— Все, влез!

Тело сидело и руками держалось за руль. Любуясь сделанным, говорливый отметил:

— А красивый мужик.

— Был, — добавил Колобок и приказал: — Поехали.

Вчетвером осторожно покатили «жигуленок» в темноту из света фар «лендровера». Колобок на ходу крикнул водителю заморского средства передвижения:

— Стань так, чтобы край осветить!

«Лендровер» подергался, элегантно урча, и осветил край обрыва. На освещенном краю «жигуленок» и остановили. Все пятеро бессмысленно глянули вниз, в черное нечто. Потом Колобок сходил к «лендроверу», принес влажные от бензина концы, раскрыл заднюю дверцу «жигуленка» и распорядился:

— Потихоньку, потихоньку.

Когда «жигуленок» оказался в положении неустойчивого равновесия, он щелкнул зажигалкой, поджег концы, швырнул их в салон, захлопнул дверцу и заорал:

— Давай!

«Жигуленок» нырнул в черный омут. Трещали кусты, затем прозвучали два гулких удара и — все.

— Не докатился до воды. Плеска не было, — догадался Колобок и скомандовал подошедшему полюбопытствовать шестому — шоферу. — Подгони «лендровер» сюда. В нем ждать будем.

Сидели в «лендровере», тупо пялились вниз, в темноту. Шофер вздохнул и предложил заискивающе:

— А то я верхний фонарь на него наведу? Увидим, что там.

— А кто-то увидит твой прожектор и поинтересуется, что здесь, — нервно сказал Колобок. — Ждем еще три минуты и, если не займется, лезем вниз.

Занялось сразу. С алым пламенем, с полыханием и треском.

— Сейчас рванет, — облегченно нарисовал перспективу Колобок. И, естественно, угадал: тотчас рвануло. Пламя на миг обрело форму оранжевого овала, в котором взметнулись черные корявые куски автомобиля.

— Не слабо, — оценил происходящее Колобок, а говорливый добавил:

— Как в американском кино.

Глава 12

Совет в Филях, не то чтобы совсем в Филях, но состоялся тоже неподалеку от Москвы. На даче Смирновых-Болошевых. Точнее, на террасе дачи.

Покатило к вечеру, и солнце горячими квадратами лежало на крашеном полу. В очередной раз, убегая — припекало — от яркого прямоугольника, Смирнов отодвинул кресло-качалку в тень, вновь уселся и с удовольствием закачался. Он качался, а трое его соратников сосредоточенно, как и положено на военном совете, думали. Долго думали. Смирнову-Кутузову надоело качаться, да и ждать надоело.

— Ну?

— Баранки гну, — ответил Казарян-Ермолов, в далекие-далекие времена сослуживец по МУРу председательствующего, ныне кинорежиссер и даже народный артист. А молодой среди старперов, сорокапятилетний, и потому горячий беллетрист Кузьминский-Раевский рявкнул обиженно:

— Не нукай, не оседлал еще!

Самый рассудительный и самый давний — с детства — смирновский друг, известный журналист Спиридонов, проходивший здесь, скорее всего, за прагматика Барклая де Толли, разумно возразил:

— Вы с Лидой, наверное, в основном все сами просчитали. Да и подумать хорошенько у вас времени больше было. Если же у вас кое-какие сомнения возникли, то вопросы по прорехам задавай, а не нукай.

Лидия Сергеевна, присутствовавшая здесь в амплуа травести — любопытным мальчиком на печи, — мягко согласилась со Спиридоновым:

— Алик прав, Саша.

— Тогда ты и задавай вопросы! — ни с того ни с сего обиделся Смирнов.

— Задам, — мелодично успокоила его жена и задала первый вопрос: — Кто, по-вашему, провел эту операцию с Ксенией, Роман?

Казарян, к которому обратились с вопросом, потер кулаком небритый подбородок, встал с ивового дивана и подошел к двери, на приступочке которой загорал, подставив лицо закатному солнцу, Спиридонов. Казарян внимательно осмотрел цветник, развернулся, улыбнулся восторженно, будто его только что осенило, и поведал:

— У меня две кандидатуры. Безусловная — «Департ-Домус банк», где полновластным хозяином был всеми нами страстно любимый покойник Дмитрий Федорович. Допустимая — уголовная верхушка, чьи капиталы, воспользовавшись временным поражением криминала, умело прикарманил вышеупомянутый банк.

— Письмо, — не сдержался, перебил Кузьминский. — Ты, Рома, забыл про письмо, о котором вряд ли могла знать уголовщина.

— Не забыл. И поэтому считаю эту кандидатуру всего лишь допустимой. Но я, в отличие от тебя, Витя, хорошо знаю, что такое паханы, собравшиеся в кучу. В принципе, они могут все.

Спиридонов с сожалением увел свое личико от солнца, открыл глаза и пожалел, что Казарян с Кузьминским распространялись не по делу.

— Ребятки, вас же Лида совсем о другом спросила. Паханы, Рома, это один шанс из ста. Я почти уверен, что деньги эти прошли или пройдут через «Департ-Домус банк». А абсолютно уверен я в том, что испанскую операцию проворачивали не люди банка, а те, кому предназначались эти громадные деньги. Вот о том и следует говорить, но предварительно хорошенько подумав.

— У вас было достаточно времени для этого, — проворчал Смирнов.

Вмешалась Лидия Сергеевна:

— Я поставлю вопрос по-другому. Кому могут столь срочно понадобиться такие колоссальные деньги?

— Мне! — завопил Кузьминский.

— Витька, уволю, — предупредил Смирнов, в связи с чем Кузьминский, вмиг став серьезным, быстренько предположил:

— Многим, очень многим. Самому банку, например.

— Положение «Департ-Домуса» устойчиво, как никогда, — уверенно заявил Спиридонов, дока по финансовым делам. — Насколько мне известно, принимать участие в миллиардных конкурсах в ближайшее время не собирается. И эти деньги лягут в его сейфы ненужным грузом. Банк эти деньги направил или направит кому-то, я уверен в этом. Он — почти законный перевалочный пункт.

— Алик, просчитай, пожалуйста, возможные ходы, — попросила Лидия Сергеевна.

— Начнем с тех, кому эти деньги банк не направит. — Спиридонов помолчал, прикидывая. — Про конкурсы я уже говорил, наш пациент официально отказался от них. Черный бизнес? Черному бизнесу не проглотить такую сумму, да и не будет он ее сразу проглатывать, чтобы не светиться. Инвестиции? Они прозрачны, сразу всплывет вопрос об источниках. Валить на бирже доллар, играя на повышение курса рубля? Мероприятие по меньшей мере рискованное. Вот так-то, братцы.

— Это все «нет», — сказал Смирнов. — А «да»?

Спиридонов, тихо покряхтывая, поднялся с приступочки, разогнулся, незаметно, воспитанно так потянулся, подошел к Смирнову со спины и раскачал кресло-качалку. Смирнов с удовольствием закачался, о чем и оповестил всех:

— Хорошо.

— Вот он и качался по-стариковски. — Спиридонов качнул его еще разок и беззвучно оскалился. — Лида, у нас скоро будет новый парламент, а затем и новый президент.

— Спасибо, а мы и не знали, папа Алик, — издевательски поблагодарил Кузьминский.

Звал он так Спиридонова на правах бывшего зятя. Бывший тесть уже нашел саркастический ответ на выпад, но его опередил Смирнов.

— Предвыборная кампания? Будут тащить свежака и новую партию? — уже не качался в кресле Смирнов, он стоял, торжествующе оглядывая всех.

— Свежака вряд ли, Саня. Скорее всего, кого-нибудь из второго ряда. Свежака за оставшееся время не раскрутить, а выскочившего из-за спин при помощи денежного очень внушительного допинга гражданина из второго ряда с необычным имиджем — вполне реально. И к нему яркую партию, ты прав.

Наконец-то приподнял тяжелые армянские веки и как бы дремавший Казарян.

— Наш покойный Дмитрий Федорович был секретарем ЦК и членом Политбюро. Поменявшие имидж неокоммунисты?

— Нет, скорее всего, нет, — уверенно отверг этот вариант Спиридонов. — У них давно определившийся претендент и самый надежный, хотя и сокращающийся в связи с естественным вымиранием электорат. Свои двадцать процентов они всегда наберут.

— Тогда кто, Алик? — негромко спросила о главном Лидия Сергеевна.

— Период настоящей предвыборной активности еще впереди. И поэтому сказать о ком-то что-то просто невозможно. Вот когда засуетятся, тогда хотя бы предположительно можно будет определить, кого солидно подкачали.

— И мы с Лидкой на этом остановились, — признался Смирнов.

Иссякла энергия мозговой атаки. Замолчали. Но молчание — не для молодого беллетриста Виктора Кузьминского.

— Теперь у меня вопросы, точнее, два вопроса. К хозяевам. — Раскинув руки (сидел на диванчике один) по ивовой спинке, он сурово посмотрел сперва на Лидию Сергеевну, а затем на Смирнова. — Вопрос первый к хозяйке. Нас в этом доме водкой угощать будут? — И, не дав ответить хозяйке, ответил сам: — Знаю, что будут, но ведь душа горит! Когда? — Движением вытянутой вперед длани опять остановил Лидию Сергеевну. — Вопрос хозяину: Иваныч, ответь, пожалуйста: на хрена попу гармонь, когда есть кадило?

За Смирнова быстро ответил Казарян:

— По-моему, Витя, ты окончательно отупел от пьянства.

— Я попрошу!.. — радостным криком высказал свое возмущение Кузьминский.

— Проси, — разрешил Казарян.

— Я — дурак, а ты — умный, да? — предположил беллетрист.

— Да, — согласился кинорежиссер. Им давали резвиться. Смирнов, Спиридонов и Лидия Сергеевна понимали, что развлекательная интермедия сейчас ко времени.

— Раз ты такой умный, то объясни мне, дураку, какого худенького нам надо лезть в кучу дерьма, именуемую в дальнейшем политикой? Зачем Иванычу все это? Пусть себе глотки перегрызают, а мы, как древние римляне на скамьях Колизея, с удовольствием будем наблюдать гладиаторские бои.

Казарян повернулся к молчавшей троице и поделился с ними:

— Нет, он действительно дурак!

— Докажи! — взвыл Кузьминский.

— На раз, два, три, — пообещал Казарян и сразу же приступил к выполнению обещания: — Откуда ты взял, что Санятка сам влез в эту кашу? Его втащили, может быть, не очень желая того, но иного выхода у них нету, поджимает время — бабки им нужны. Теперь Саня, Лидия и Ксения, особенно Ксения, в зоне повышенной опасности, в зоне неоправданного риска потому, что знают, чего не следует знать. Те, судя по тому, как была отслежена и доведена до нужного им состояния Ксения, обладают исчерпывающими сведениями о семействе Смирновых-Болошевых и, следовательно, о тебе, обо мне, об Алике. Мы никуда не лезем, Витек, мы обороняемся, мы должны, если жизнь дорога, обороняться. А лучшая оборона, как выражаются наиболее передовые футбольные стратеги, контратака на опережение.

Сильно озадачил режиссерский монолог беллетриста.

— Да об этом я как-то не подумал, — неосторожно высказался он.

За что и получил:

— Вот поэтому ты и дурак.

Не до обид уже было Кузьминскому. Заработала азартная сообразилка:

— Выходит, они внаглую Иваныча на дуэль вызвали.

— Выходит, — согласился Казарян. — И еще выходит, что другого пути для них не было. Ксения-то со своей ладошкой — единственная.

— Или кто-то из самых богатых свои не пожелал тратить, — добавил Спиридонов.

— Понятно теперь, почему нас днем собрали. Чтобы без Ксении, да? — И, получив в ответ сдержанный смирновский кивок, продолжил свою речь в несколько ином направлении: — Нет, в этом деле без пол-литра не разберешься. Кстати о пол-литре, Лидия Сергеевна, голубушка! — И заканючил, как нищий в пригородной электричке: — Братья и сестры! Помогите погорельцу чем можете! Три дня не ел, а выпить так хочется!

— Он, паразит, без машины, ко мне в пассажиры специально набился, чтобы здесь нажраться без тормозов, — обнародовал замыслы беллетриста его бывший тесть. И Смирнову: — Насколько я понимаю, мы пока завершили всего лишь первую половину нашего коллоквиума? Даже первую треть, если судить по гаданиям цыганки: что было, что будет, чем сердце успокоится?

— Все так, Алик, — грустно согласился Смирнов, а Лидия Сергеевна решила:

— Пока перерыв. Скоро обедать будем. Вот-вот Ксюша объявится.

Но не Ксюша объявилась. В белой полотняной косынке, в ситцевом сарафане, в кедах на босу ногу — этакой сельской жительницей шла от калитки соседка (через дом) по даче. То была кумир тинэйджеров, попсовая суперстар, тихая и в отсутствие имиджа интеллигентно скромная певица Дарья, любимая женщина любимого смирновского ученика — Георгия Сырцова. Сырцов был любим не только Смирновым, но и — взаимно — замечательной вокалисткой. Хотя вокалистка и знала всех присутствующих, но многолюдство малость смутило ее, и она поздоровалась, робея неизвестно отчего:

— Здравствуйте. Здравствуйте. Здравствуйте. — Третье «здравствуйте» она почти шептала, но, преодолев себя, довольно внятно произнесла положенное: — Прошу заранее простить меня, но, надеюсь, я никому и ничему не помешала?

Раскланялись улыбчиво, и Лидия Сергеевна успокоила гостью:

— Ты не можешь нам мешать, Дашура. А если согласишься с нами пообедать, то вообще все будет замечательно.

— Я на минутку, — растерянно сказала Дарья, не зная, как ей эту минутку использовать.

Положение усугубил и одновременно спас бестактный Кузьминский:

— А Жорки нынче нету тута!

— Я знаю, — пролепетала звезда.

— Он на Валдае, пять дней как на Валдае. Рыбку удит, — подробно объяснил Смирнов. — Принял экзамены у своих дебилов-курсантов и от них — в леса.

— Я знаю, — повторила Дарья.

— Тогда чего ты не знаешь? — слегка рассердился Смирнов.

— Он обещал оттуда позвонить и не позвонил.

— Он и мне не звонил, — простодушно успокоил Смирнов, чем вызвал необычайную радость в рядах смешливых соратников. — А чего это вы ржете, кони стоялые? Что я смешного сказал?

— Ты, старый хрен, определил себя равно привлекательным для Жоры субъектом наряду с Дашей, — витиевато объяснил мужской гогот Казарян.

— Я тупой вроде Витьки, — угрожающе признался Смирнов. — Объясни попроще.

— Иваныч! — возгласил в нетерпеливом ожидании, когда поднесут, Кузьминский. — Посмотри в зеркало на себя, а потом посмотри на Дашу, и тебе сразу станет ясно, кому в первую очередь должен позвонить плутающий меж озер наш общий друг Жорка.

— А я себя с Дашей не сравниваю… — начал было Смирнов, но тут в бой вступил его самый давний, самый преданный друг Алик Спиридонов:

— В одну телегу впрячь неможно козла и трепетную лань.

— Коня, — потеряв бдительность, машинально поправил Смирнов.

Трое мужиков завыли от восторга. Узнав здесь все, что могла узнать, Даша ощутила себя, как говорил Остап Бендер, чужой на этом празднике жизни. Она извинительно коснулась предплечья Лидии Сергеевны и сказала:

— Я пойду.

— Куда это ты пойдешь?! — грозно прокричала возникшая на террасе ниоткуда бедовая девица Ксения.

— Домой, — испуганная напором, жалобно ответила Дарья.

Какой уж там дом!.. Ксения расцеловала ее, раскрутила, защекотала, оглушила щенячьим визгом…

Глава 13

Он опять сидел в комнате без окон на вертящемся канцелярском кресле. Но уже не перед зеркальной стеной (ее в темноте особо и видно не было), а перед сияющим экраном телевизора, на котором замерла яркая картинка. На картине была Красная площадь.

Голос. Почему я вам показываю эту картинку?

Он. А кто вас знает!

Голос. Но все-таки?

Он. Как сказал великий пролетарский поэт: «Всем известно, что земля начинается с Кремля».

Голос. Допустим.

Он (опережая). Только не надо меня спрашивать, сколько башен у Кремля и как они называются, как и когда построен Мавзолей, сколько ступенек ведут к мумии Ильича и что было на месте нынешнего ГУМа. Все равно не отвечу, потому что не знаю.

Голос. Вы опередили меня, и я, должен признать, удовлетворен. Тот, кто знает вопросы, обязательно старается найти ответы на них. И обязательно находит.

Он. Скучно мне с вами. Может, кино покажете?

Голос. Покажу. Сверхкороткометражный фильм. На десять секунд. Смотрите его внимательно, очень внимательно.

Черные в основном пиджаки, галстуки-бабочки, через раз дамские обнаженные плечи, блюда с канапе, бокалы с разноцветными напитками, гул перемещений и разговоров. И улыбки, обаятельные улыбки тех, кто заметил камеру…

Десять секунд прошло, кино кончилось. На зеленом фоне — большой вопросительный знак. Такая вот заставка.

Голос. Кого вы узнали в этом фильме?

Он. Так сказать, действующие лица и исполнители…

Голос. Действующие лица, они же исполнители. Начинайте.

Он. Перво-наперво артист Борис Хмельницкий.

Голос. Почему именно он — перво-наперво? Чем он вызывает ваш повышенный интерес?

Он. Каждый раз, смотря по телевизору очередную презентацию, я надеюсь, что на этот раз не увижу артиста Бориса Хмельницкого. Но надежда никогда не оправдывается.

Голос. Дальше. Лучше в том порядке, в котором они появлялись на экране.

Он. Политик-теоретик. Милиционер. Киночеловек неуловимой профессии Гусман. Артист Абдулов. Жириновский…

Голос. Без указания рода профессиональных занятий?

Он. А каков род его занятий? Его профессия — быть Жириновским.

Голос. Дальше.

Он. Вы меня нарочно отвлекаете, чтобы я кого-нибудь пропустил?

Голос. Дальше.

Он. Топтун Коржаков. Режиссер Марк Захаров. Экономист Гайдар. Кинорежиссер Соловьев. Артист Янковский. Певица Долина.

Голос. Вы не назвали никого из молодых киноактрис.

Он. Я плохо знаком с сегодняшним кино и, наверное, поэтому их не знаю.

Голос. Теперь подумайте над вопросом: по какому поводу проводилась эта презентация?

Он. Судя по широкому охвату и беспринципной разношерстности, это сборище, скорее всего, посвящено какому-нибудь событию в мире искусств. Одному из кинофестивалей, например.

Голос. Вы угадали.

Он. Я не угадал. Я додумался.

Голос. Ваш словарный запас, умение точно выстроить фразу, безукоризненная реакция в любой полемике на выпад, ловкость, с которой вы наносите ответный выпад, — все это на порядок выше среднеофицерского уровня. Вы занимаетесь самообразованием?

Он. Я из интеллигентной семьи.

Голос. И это, безусловно, одно из главных ваших достоинств.

Он. Не мое. Родителей.

Голос. И у замечательных родителей бывают скверные дети.

Он. Я как раз из таких. Поступил против их воли, став военным.

Голос. Сейчас я покажу вам несколько портретов. Они, как и только что увиденный фильм, будут на экране десять секунд каждый. За эти секунды постарайтесь если не охарактеризовать персонажи, то хотя бы выразить к ним ваше отношение. Начнем?

Он. Начнем. Наконец-то нечто забавное.

Голос. После каждого вашего ответа — пауза, время которой можете определять вы.

Вместо вопросительного знака — личико ехидного, уже немолодого ангела. Немцов.

Он. Слишком кудряв, чтобы быть серьезным политиком. Успел?

Голос. Даже с «Успел» всего лишь пять секунд.

Лужков в кожаной кепке.

Он. Плешивый Наполеон из Марьиной Рощи.

Голос. Вы даже слишком кратки. Можете подробнее.

Благородная седина и шикарные усы Руцкого.

Он. Герой Советского Союза. Удивительный герой. Во время Великой Отечественной летчикам звание Героя давали за то, что они сбивали самолеты врага. А он умудрился получить это звание за то, что его дважды сбили.

Голос. Передохните.

Он. Дальше, дальше. Азартно, как при стендовой стрельбе по тарелочкам.

Голос. Что ж, продолжайте отстрел.

Зюганов.

Он. Коммунист, верный ученик Брежнева. Без комментариев.

Надменное, гордое лицо Явлинского.

Он. Похож на злобную интеллектуально развитую жабу. Самоуважения титанического, как говаривал все тот же Маяковский.

Громов.

Он. По отношению к старшим по званию стараюсь грубо не выражаться.

Аскет и борец за идею Марков.

Он. Меня в последнее время чрезвычайно интересует одна тенденция в нашей политической жизни: бескорыстно рвутся спасать русский народ от капитализма, сионизма, морального растления те, кто во вполне обозримом прошлом, старательно и с удовольствием унижая, изничтожали его нравственно, присвоив ему веселое звание советского, и через обильные потери, эдак по-простому — физически. Верные идеалам Сталина, коммунисты, старательные гэбисты… Но зачем вы мне показываете Маркова? Он — не претендент.

Голос. На что?

Он. Дядя, перебор. Нельзя прикидываться столь наивным. На президентское кресло, естественно.

Голос. Почему?

Он. Его уничтожил кондовый мент одной фразой.

Голос. Каким образом Марков может спасти положение?

Он. Выдумать свою фразу, шикарно и остроумно убивающую фразу мента.

Голос. Вы сегодня в ударе.

Он. До того, что вы и не заметили моей промашки: говоря о Маркове, я не уложился в отведенные десять секунд.

Голос. Вы можете самому себе объяснить смысл и результат этой части сегодняшнего нашего разговора?

Он. Части… Значит, будет продолжение?

Голос. При вашей догадливости беседа наша лишается подготовительных и объясняющих мостиков и предельно сокращается. Да, продолжение будет. После того как вы оцените уже завершившуюся часть разговора.

Он. С удовольствием.

Погас экран телевизора, и, постепенно увеличиваясь в яркости, появился ровный, не слепящий глаза свет. И зеркальное отражение заметно проявилось.

Он ободряюще подмигнул своему альтер-эго.

Он. Сегодня нам, Вася, незаметно и умело льстили. Так сказать, проверка на павлиний хвост. Распустим его и будем им любоваться, любоваться, любоваться… Поначалу, на минутку, провокация эта даже удалась: я с твоего согласия распахнул было длинные перья, но вовремя опомнился. А ожидаемого эффекта не было. Мы с тобой ограничились одномоментной демонстрацией разноцветного веера. Вас устраивает резюме?

Голос. Вполне. Продолжим?

Глава 14

Санкционированный митинг народного движения «Патриот», проходивший на Поклонной горе, собрал для летнего времени внушительную аудиторию: около трибуны толпились тысячи полторы-две активистов, сочувствующих, зевак. Судя по всему, мероприятие подходило к концу, ибо уже страстно пел нечто о России, Москве, первородстве и унижениях блондин с мутными глазами — известный бард.

— И восстанут из пепла и смрада славяне, Россия, Русь! — на хрипе закончил патриотическую балладу темпераментный певец и воздел над головой свою роскошную гитару в ожидании овации. Дождался. Патриоты тоже ждали: они пришли сюда, чтобы впервые после скандала и раскола услышать своего лидера. Дождались: все тот же бард ясным, без хрипоты, голосом объявил:

— А теперь слово Егору Тимофеевичу Маркову… нашему Егору!

Те, что стояли неподалеку, восторженно захлопали. Марков, скромно державшийся во втором ряду, шагнул вперед и мягко пожурил барда, стараясь, чтобы его услышали и через микрофон:

— Ну ты и скажешь, Миша! «Наш Егор!» Наш Егор — это незабвенный Лигачев, который своим пещерным коммунизмом довел великую страну до краха. Вот такое дело. Хоть имя меняй.

Близстоящие сочувственно посмеялись. Марков же посуровел лицом, предлагая тем самым слушать его серьезно.

— Мы собрались здесь не в День Победы и не в день начала Великой войны. Мы собрались в день торжества российской великодержавности. В этот день в сорок пятом году состоялся Парад Победы. День Победы — это день счастливых эмоций. Парад Победы — эго гордый итог народного подвига, великой ратной работы, это предчувствие величайшего будущего никем непобедимой нашей российской державы. Меня на параде не было, но был мой семилетний брат. И тот семилетний пацаненок из Черкизова добрался-таки до Охотного Ряда, до Манежной площади — туда, откуда должны были двинуться на Красную площадь тысячи, именно тысячи истинных героев. Я говорю об этом только потому, что мой брат не был исключением. Тысячи и тысячи героев. Тысячи и тысячи пацанов. И эти тысячи были единым целым, и все они в тот миг определяли наше прошлое, настоящее и будущее. Не их вина, их беда в том, что это единство было разорвано в клочья. Все мы знаем, кто это сделал в прошлом и кто продолжает это делать в настоящем. Наши враги. Я не боюсь этого слова. Враги уличают наше движение в эклектичности, даже в лоскутности. Не мы рвали наше общество в клочья, но мы, я верю, объединим его. Есть великолепное, но старательно забываемое русское слово «соборность». Под своды величавого собора являлись все, не зная ни чинов, ни рангов, ни сословий. Мы стояли тогда в чудном соборе мироздания, и теплый июньский дождь ласково омывал нас, благословляя. Потом солдаты швыряли на мокрую брусчатку Красной площади знамена побежденных вражеских полков, дивизий, армий. Не злорадство и не только торжество победителя было в этом акте, но — торжество справедливости и сброшенный с плеч непомерный груз войны.

Я надеюсь, я верю, нет, я убежден, что российский народ, сбросив дьявольский груз междоусобиц, возведет собор единства, которое на века обеспечит тихий мир и спокойное процветание.

Соборность — наш девиз! Соборность — наша цель! Соборность — наша жизнь!

Голос звенел, глаза сверкали. Он вскинул руку с распахнутой пятерней и через паузу яростно прокричал:

— Мы победим!

Бард Миша, утирал ладонью слезы, целовал его. Друзья по трибуне аплодировали в восхищении. Остальные ревели и скандировали:

— Мы победим! Мы победим!

Вдруг в задних рядах, там, где в разреженном уже пространстве существовали в основном зеваки, над головами вознесся скромненький самодельный плакатик: «Какой ты патриот, если ты пидар!»

Никто пока в энтузиазме и не заметил его, да и трудно было увидеть толпе, что у нее там, за спинами, но Егор Марков увидел этот плакат и бесстрашно обратил внимание всех на него:

— Ну конечно же! Они тут как тут! И со своим плакатиком! Не надоело, господа?

Толпа оглянулась, прочла и зароптала. Активисты, прорываясь сквозь плотные ряды, устремились на врага с ярко выраженным желанием начистить вражеские рыла. Их остановил снисходительный голос вождя:

— Друзья мои, успокойтесь. Ну что взять с убогих? Они безнадежно проиграли, пытаясь расколоть наше движение. Вот и осталась одна маленькая радость — с гнусным плакатиком по чужим митингам бегать. И не надо, защищая меня, кого-то наказывать. Меня уже давно защитило мое честное имя. Ну а по поводу того, что там написано… Что же, хлестко, но бессмысленно. Сексуальное меньшинство состоит из наших сограждан. Прикажете их унижать, карать, изолировать? За что? За их психофизические отклонения? Это их дело, и никто не имеет права лезть в их монастырь со своим уставом. Я уверен, что в будущем нашем сообществе и они обретут свое место в полном равноправии со всеми. И предлагаю для них новый лозунг в противовес той бездарной нелепице, что вы сейчас видите. Итак, лозунг для сексуальных меньшинств: «Какой ты педераст, если ты не патриот!»

Толпа восторженно ревела и аплодировала.

Глава 15

Не открывая глаз, он увидел желто-оранжево-багровое пламя, рвущееся вверх и в стороны, как знамя на ветру. Края этого жаркого знамени завивались в спирали. По-прежнему, не открывая глаз, он пытался увидеть другое, но не увидел ничего, кроме этого багрового, жирно-черного костра. Ничего. Ничего.

Он застонал, открыл глаза, и белый свет резанул ему по глазам. Он полуприкрыл веки, пытаясь ресницами смягчить удар. Но ресниц не было, и он, привыкая к ослепительности мира, стараясь не смотреть в сторону окна, сквозь щель прищуренных глаз осторожно оглядывал пол и стены. Пол был дощатый, крашенный коричневой масляной краской. Недавно. Стены бледно-голубые. Рядом с его кроватью стояла облупившаяся белая тумбочка и такой же табурет. Теперь можно. Раскрыв глаза, он увидел яркий прямоугольник и белые сиротские занавески в пол-окна, делящие его прямоугольник на две половины — сверкающую и матовую. В сверкающей плавала, покачиваясь, ярко-зеленая, вибрирующая мелкими березовыми листьями ветвь. Обрадовавшись, что глаза уже не болят, он еще раз осмотрел крошечную свою комнату.

Больница. Он в больнице. Как? Когда? Почему?

Он снова закрыл глаза, пытаясь вспомнить все. Или хотя бы что-нибудь. Но на темном экране плотно сведенных век вновь возникло пламя, адское пламя и более ничего. Он закричал. Не закричал даже — застонал, заревел, зарычал, зарыдал. Опомнившись, заставил себя замолчать.

Но уже прибежала на крик молоденькая толстушка в белом халате. Толстушка склонилась над ним:

— Больной, вам плохо?

Он не понимал, хорошо ему или плохо, но на всякий случай ответил:

— Нет.

— Тогда можете подождать минуточку, да? — угодливо спросила она и, не дожидаясь ответа, выбежала в коридор, не закрыв дверь. Из коридора ворвался слабый дух щей. Не стук каблуков — шлепанье тапочек. И далекий голос толстушки, сообщивший кому-то:

— Он очнулся, Юрий Серафимович! Я же говорила, что он сегодня очнется, вот он и очнулся!

Теперь каблуки. Твердые, решительные, мужские.

Юрий Серафимович был тридцатилетним спортивным и, судя по не дежурной, а естественной улыбке, жизнерадостным человеком. Белый халат еле слышно потрескивал, когда он присаживался на табурет рядом с кроватью. От халата исходил приятный запах чистоты и крахмала.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Юрий Серафимович.

— Не знаю, — честно признался он.

— Еще не знаете, — уточнил Юрий Серафимович, теплыми пальцами посчитал пульс лежавшего в кровати и спросил застенчиво: — Кто вы?

— Кто я? — Он как бы повторил вопрос.

— Да, да, — подтвердил свой вопрос Юрий Серафимович, — кто вы?

— Кто я? — задал встречный вопрос он.

— Вы не знаете, кто вы? — осторожно удивился Юрий Серафимович.

Он помолчал недолго и откликнулся печальным эхом.

— Я не знаю, кто я.

— Успокойтесь, успокойтесь… — Юрий Серафимович еще раз улыбнулся, но на этот раз улыбочка была явно принужденной. — Вероятно, у вас после сильнейшего шока временная потеря памяти. Это проходит, это всегда проходит.

— Какой шок? — Его вопросы были тяжелы и просты.

— Шок, полученный вами одновременно с ожогами, вывихом правого плеча и серьезным сотрясением мозга при автокатастрофе.

— Какой автокатастрофе? — продолжал тупо недоумевать он.

— Вы попали в автокатастрофу, — терпеливо и почти по слогам, как дефективному, стал рассказывать Юрий Серафимович. — Ваш автомобиль «жигули» на повороте сорвался с обрыва. Вы — неместный и, вероятно, поэтому не знали коварного поворота на дороге. Ваш «жигуленок» дважды перевернулся и загорелся. И тут произошло два чуда: непонятным образом вы с таким сотрясением мозга сумели выбраться из горящей машины и бросились в нашу речку. Это первое чудо. А второе чудо, что вы, лежа без сознания в воде, не захлебнулись. Вы — замечательный везунчик, и я уверен, что с вами будет все в наилучшем порядке.

— Где я?

— Вы в больнице.

— Где я? — раздраженно повторил он.

— Вы в районном центре Мельники, что в двухстах верстах от Первопрестольной. Такой ответ вас устраивает?

— Не знаю. — Он действительно не знал, устраивает его такой ответ или нет. Он ничего не знал.

— Ну напрягитесь! Напрягитесь! — вдруг требовательно взмолился Юрий Серафимович, до ощутимости сжав его запястье. — И вспоминайте. Не факты, не события, не людей — вспоминайте самые последние свои ощущения и эмоции. Ну, ну! Ночь, вы один в автомобиле, удовлетворение от завершенного дела или азарт для завершения незавершенного… Покой, тихая музыка из автомобильного радиоприемника… Какая музыка? Какая музыка?

Он опять закрыл глаза. И снова не вспомнился — увиделся отвратительный адский огонь. И больше ничего.

Глава 16

Иван Всеволодович Гордеев сказал:

— Что ж, пора, пошли, — и вздохнул прерывисто — от волнения.

— Чевой-то боязно! — сам про себя удивился боевой генерал Алексей Юрьевич Насонов.

А бывший начальник службы безопасности движения «Патриот» Вячеслав Григорьевич Веремеев попытался отвертеться:

— Мне-то что там делать? Вы на сцену идите, а я тихонько в зал пройду.

— Еще чего! — рявкнул генерал, обрадовавшись, что кто-то перепугался сильнее, чем он. — Пойдешь с нами как миленький!

— Не на сцену, а к кафедре, не в зал, а в аудиторию, — машинально поправил Веремеева Иван и первым шагнул в приоткрытые высокие двери.

Классическая институтская аудитория: столы — ряды по горке вверх, массивная дубовая кафедра, полукруглая площадка и на ней стол и три стула. Первым к столу на правах старожила подошел Иван. За ним — генерал и совершенно потерянный Веремеев.

Все трое стояли, держась за спинки своих стульев. Генерал — посредине, Иван — справа, Веремеев — слева. Заговорил Иван:

— Друзья. Я с определенным душевным трепетом открываю сегодняшнее наше собрание. — Замолчал. Осмотрел зал, разглядывая знакомые и незнакомые лица. Белоснежные рубашки (почти все сняли пиджаки), неяркие галстуки, короткие прически. Спокойные, уверенные глаза. Серьезные мимолетные полуулыбки. В левом углу — строгие дамы.

— Друзья, — с надеждой повторил Иван. — Наше сиюминутное пребывание на некоем начальственном отдалении от вас — не более как стечение обстоятельств. Ни формального, ни тем более морального права быть в президиуме нашего собрания мы не имеем. Алексей Юрьевич, Вячеслав Григорьевич и я у этого стола только потому, что мы трое были техническими организаторами и можем ответить на вопросы, связанные с предварительной нашей работой…

— Иван, тебе не хуже моего известно, что самоуничижение суть тайная гордыня. Ой, смотри у нас! — перебил сидевший в первом ряду мощный блондин, прямо-таки викинг. Выставленный в проход (ноги викинга в ряду не умещались) его дорогой башмак сверкал в солнечном луче.

Знакомый звонкий голос добавил с галерки:

— Ванька, не ломай ваньку!

Все дружелюбно рассмеялись. Викинг, дождавшись всеобщего успокоения, потребовал:

— К делу, к делу, Иван. Нам упущенное время еще наверстывать. Опоздали, сильно опоздали.

— Ты прав, — согласился Иван. — Придется если не спешить, то, во всяком случае, форсировать события. Наше сегодняшнее собрание — организационное, и его решение станет официальным документом для законной регистрации нашего… Так чего? Движения, партии, ассоциации, форума? Решайте. С этого и начнем нашу работу.

— Разрешите? — Викинг встал, крышка стола мешала, он выбрался в проход. — Форум — единовременно, ассоциация сама по себе предполагает определенную центробежность. Движение? В этом слове — аморфность. Движение толпы, движение стада, движение ничем и никем не управляемых лавин. Предлагаю — партия.

— Не преждевременно, Олег? — посомневался Иван.

Викинг устраивал ноги под стол и замешкался. За него ответил генерал Алексей:

— Самое время, Иван. Без раскачек, без промежуточных этапов. Мы сразу же четко и ясно определяем наши далекие цели и ближайшие задачи. Партия — это ответственность, обязательность и дисциплина.

— Кто за предложение Олега? Голосуем, — объявил Иван и тотчас увидел решительно поднятые руки. — Большинство. Будем считать?

— Как там у коммуняк? — попытался вспомнить звонкий голос. — Единодушно и единогласно. В данном случае у нас, как у коммуняк. Чего уже там считать.

— Мы — партия! — Иван вздохнул и улыбнулся. Прошелестели негромкие аплодисменты, обладатель звонкого голоса изобразил несколько тактов торжественного марша.

— Мы — партия, — повторил Иван. — Поздравим друг друга. Следующий вопрос — название нашей партии. Предложения пресс-группы.

Встала одна из немногочисленных бород. Скорее, все-таки встал.

— Наши предложения определили два фактора. Первый и наиболее принципиальный: мы в своей работе сознательно и открыто отвергаем какую-либо социальную ангажированность и в связи с этим априорно отказались от терминов типа «социалистический», «консервативный», «либеральный», «социал-демократический». Основополагающим в поиске было заранее оговоренные нами основные характерные признаки будущей партии — молодость и безусловная преданность интересам нашей страны. Естественно, молодость не как возрастное определение и ограничение, а…

Звонкий голос цитатой из «Кавказской пленницы» иронически посоветовал:

— Короче, Склифосовский!

— Балда ты, Евсеев, — устало констатировал бородатый, но гем не менее закруглился: — Наши предложения: «Российский молодежный фронт» или строго по Пушкину — «Россия молодая».

— Разрешите мне? — обратился к аудитории генерал и после одобрительного «Валяй!» неугомонного Евсеева сказал: — Хотя фронт как бы по моей части, но… Рот-фронт, трудовой фронт, Третий Украинский фронт… Может, перестанем воевать? Я за Пушкина. Да будет «Россия молодая»!

— Без инверсий, — не вставая, потребовал викинг Олег. — Поправим Александра Сергеевича. Мое предложение: «Молодая Россия».

— Что ж, так спокойнее и скромнее, — согласился бородач. Он оглянулся на рядом сидевших. — Мы — «за»? — И, получив одобрение, окончательно высказался: — Мы — «за»!

— Голосуем, — решил Иван. Кто за «Российский молодежный фронт»? — Удивился: — Гляди ты! Никого! Кто за «Молодую Россию»? По-моему, единодушно и единогласно. Граждане! Господа! Ребята! Мы — «Молодая Россия»!

И раздались веселые аплодисменты.

— Следующий вопрос наиболее щекотливый: выборы лидера. Слово руководителю имидж-группы Илье Воскресенскому.

Никто еще не говорил с кафедры. И строгий очкарик Илья Воскресенский предпочел тоже высказаться с места. Из левого угла, где он сидел в окружении дам.

— Прежде чем мы изберем лидера, необходимо решить вопрос организационной структуры руководства нашей партии. Мы считаем, что высшим органом партии должно стать правление, состоящее из уже оформившихся групп: группы разработчиков, группы организационно-массовой работы, финансовой группы, пресс-группы, имидж-группы и службы безопасности. Руководители групп, лидер, его заместитель, а также ответственный за электронно-компьютерное обеспечение составляют бюро правления, на которое возлагается каждодневное рутинное руководство. Мы считаем, что такие структуры наиболее работоспособны.

— Обсудим? — предложил Иван.

— Уже обсуждено и согласовано на межгрупповых встречах, — сообщил серьезный Илья. — Осталось только проголосовать.

— Ну и темпы же у вас, братцы! — в восторженном изумлении пробасил генерал Насонов. Будто на крыше оторванная жесть прогромыхала.

— И у вас, — частично согласился Илья. И Гордееву: — Голосуем, Иван.

— Голосуем за предложение имидж-группы по нашей организационной структуре.

Проголосовали быстро и делово. Не проголосовали — утвердили давно решенное.

— Теперь о лидере. Вопрос не столько щекотливый, сколько многогранный. К сожалению, у нас в наличии дефицит человеческого материала.

— Чего-чего? — удивился генерал, а Иван добавил нежно и укоризненно:

— По-моему, Илюша, формулировочка у тебя из людоедского лексикона. Не находишь?

— Не нахожу! — Илья обиделся слегка. — Но, если вы такие чувствительные, могу и по-другому. На роль лидера новой политической организации в настоящее время могут претендовать лишь те, кто если не разрушил, то расколол старую. Бунтари, уже составившие себе репутацию. Непримиримых борцов с враньем и ханжеством и в связи с этим вошедших в моду у средств массовой информации. Обыватель увидел вас, узнал и заинтересовался. Таких персонажей у нас двое. По понятным причинам кандидатура начальника секьюрити Вячеслава Григорьевича Веремеева не рассматривалась. Итак, генерал-майор Алексей Юрьевич Насонов и профессор Иван Всеволодович Гордеев. Имидж-группа решила рекомендовать на роль лидера Алексея Юрьевича Насонова. — Илья замолк, оглядывая зал. После паузы признался: — Ждал вопросов. Теперь понимаю, что напрасно: интеллектуальный уровень собравшихся здесь позволяет вам просчитывать возможные варианты нашей партии на несколько ходов вперед.

— Вы нам льстите, негодник! — женским голосом пококетничал Евсеев.

— Степка, заткнись! — привычно прикрикнул на Евсеева Илья. — Все же приведу несколько аргументов в пользу нашего решения. Нам необходим лидер — мы сами говорим о надсоциальности нашей партии, — которому могут и должны симпатизировать люди из всех слоев общества и который в то же время обязан будет твердо придерживаться принципиальных положений нашей программы. В Иване слишком отчетливо выражены признаки интеллектуальной элиты, и предлагаемая им программа будет восприниматься дядей Васей и тетей Маней как взгляды группы белых воротничков, никак не отражающие интересов дяди и тети. Насоновские погоны обеспечивают в глазах всех, если можно так сказать, всенародность, ибо военный, солдат, воин — всегда защитник государства, России и граждан, ее населяющих.

Кроме того, нами был проведен блиц-опрос населения, при котором мы использовали фотографии двух наших кандидатов. Нас интересовало мнение женщин, которые, как известно, составляют восемьдесят процентов всего электората. Подавляющее большинство высказалось за Алексея Юрьевича Насонова. Ты уж извини, Ваня.

— Извиняю, — сказал Иван и встал. — Голосуем. Кто за то, чтобы лидером (официальное звание ему со временем присвоит съезд) партии «Молодая Россия» был избран Алексей Юрьевич Насонов?

И первым поднял руку.

Глава 17

Александр Иванович Смирнов, с искренней симпатией погладив ладонью старый свой безотказный парабеллум, открыл нижний ящик письменного стола и зашвырнул в него пистолет вместе со сбруей. Выглянул в окно. Внизу (смотрел из мезонина) жена в его старых кожаных перчатках постригала ряды розовых кустов, выстроившихся вдоль дорожек.

Выбрал трость. Не роскошную, камышовую, не пародийно кондовую, из драгоценного черного дерева, а старую свою подружку — увесистую самшитовую. Гремя по лестнице башмаками и палкой, спустился вниз.

Вот она, красавица! Или красавец? В примитивном дачном гараже стоял джип «гранд чероки» Жорки Сырцова, который, жалея красавицу (или красавца), отбыл на семилетней своей старушке-«девятке». Смирнов тяжело взобрался на высокое водительское место, включил мотор и под его задушевный гул вынул из кармана куртки бумажник. Со стариковской обстоятельностью проверил нужные бумажки. Права и доверенность на месте. Тронулся.

У ворот ждала его Лидия Сергеевна. Он, не вылезая из машины, объявил:

— Все. Отбываю. Не скучай, подруга.

Она сама открыла дверцу. Погладила его по щеке, спросила как бы впроброс:

— Это опасно, Саша?

— Ну сколько мне раз тебе говорить, — рассердился Смирнов. — Никакой опасности, никакой!

— Тогда будь осторожен. — Она поцеловала его в щеку и захлопнула дверцу.

Стараясь не особо шуметь мотором, джип катил вдоль дачных заборов. У современнейшей калитки поп-звезды Дарьи притормозил. Смирнов знал, как открыть хитрый замок, чтобы не заорала сигнализация. Открыл. Он был невидим со стороны дома: загораживали вымахавшие в человеческий рост нестриженые кусты туи. Не таясь, он подошел к своему тайничку — замаскированному в кустах небольшому фанерному ящику. В ящике лежало тяжелое нечто в целлофановом пакете. Он развернул пакет и извлек сверкающий полицейский кольт-45 в кобуре — незаконный подарок дружка, полковника Махова из МУРа. Скинул куртку и приспособил кольт. Конечно, приятель с военных лет парабеллум и привычней, и прикладистей, и надежней, но не стоило огорчать и заставлять беспокоиться Лидку.

Он уже открыл дверцу джипа, когда донеслось:

— Саша! Саша!

Пропал. По зеленому с бледно-бежевой колеей проулку неотвратимо надвигалась на него жена, с которой он только что попрощался. Стоял обреченно, ждал без иллюзий.

— Конечно, леонидовский кольт, который ты держишь на Дашином участке, машинка вполне, вполне… — сказала, подойдя, Лидия Сергеевна. — Но старый друг лучше новых двух.

Он уже знал, что у нее за спиной в правой руке.

— Давай старого друга!

Она протянула ему парабеллум и не сдержалась:

— Эх ты, сыщик!

Он поменял местами пистолеты и бросил кобуру с кольтом под сиденье:

— Пускай и он со мной поедет. — И, нежно глядя в глаза Лидии Сергеевне, спросил: — И на кой хрен я на милиционерше женился?

Счастье — стареть вместе, не замечая старенья друг друга и от этого не чувствуя старости. Счастье — морщить нос и щурить глаза от радости видеть подругу, счастье — поцеловать ее в щеку и ощутить неуловимое движение навстречу — благодарность за то, что ты ее поцеловал. Счастье — быть вместе молодыми до конца, до гробовой доски.

Он поцеловал ее, а она прижалась к нему. А потом он взобрался в джип и включил мотор.

— Ни пуха ни пера, — стараясь, чтобы получилось весело, пожелала она.

— К черту! К черту! — как бы раздраженно ответил он и по прямой рванул к дачному пятачку, от которого начиналась настоящая дорога. Лидия Сергеевна стояла до тех пор, пока «чероки» не скрылся за поворотом.

Через пятнадцать минут Смирнов на бензоколонке у МКАД заправился под завязку — путь предстоял далекий.

В щегольском, новеньком, с иголочки, кабинете директора туристического бюро «Гольфстрим» зазвенел телефон. Директор, респектабельный господин, разменявший четвертый десяток, — лениво снял трубку.

— Хан… — завыл в трубке взволнованный голос, не дождавшийся привычного «Алло!» или хотя бы «Вас слушают».

— Вы не туда попали, — перебив, механическим голосом сказал директор и положил трубку, но руки с нее не снял. Тотчас телефон вновь зазвонил.

— Я слушаю вас, — с вежливым равнодушием откликнулся директор.

— Дениса Ричардовича можно? — уже не воя, а полуплача, взмолился все тот же голос.

Директор устроился в вертящемся кресле поудобнее, переложил трубку от правого уха к левому и только тогда предложил:

— Говорите. Я слушаю вас.

— Старик едет туда!

— Да неужели?! — издевательски изумился директор. — Ты что думал — он сложа руки сидеть будет? Пришел, видимо, контрольный срок, и он ищет.

— Так ведь прямо туда!

— Куда же еще? Он вслепую искать не станет. А на что его высокий дружок из главной конторы? По сводке происшествий просчитали возможные варианты. И старик с его опытом сразу же выбрал наиболее перспективный.

— А вдруг липу учует?

— Тогда я всерьез спрошу с тебя, петушок. У тебя были все возможности для того, чтобы никто и никогда не учуял липы.

— Что делать… — похоже, чуть было опять не вырвалось «Хан», но после легкого заикания прозвучало: — Денис Ричардович?

— Приглядывай и паси.

С его-то кривой ногой да по откосу! Заходили со стороны мальчишьей тропкой, он помогал себе самшитовой палкой, его деликатно поддерживал за локоток замначальника райотдела милиции по оперативной работе, но все равно было тяжело. Дойдя до обгоревшего остова шестой модели «жигулей», Смирнов облегченно выдохнул и признался:

— Тяжело. — И, не дав главному оперу района выразить сочувствие типа — старость не радость, недовольно спросил: — Ее так и не трогали?

— Спецтранспорт из области ждем, — оправдывался главный опер.

— Вот и чудненько, — бодро заметил отдышавшийся Смирнов. Чудненько потому, что спецтранспорт из области старательно ждут или что не трогали остов — не понятно. Но оказалось, что трогать-то трогали.

— Ребята мои здесь, в общем, тщательно поработали и пришли к твердому убеждению, что имеет место несчастный случай.

— А сам-то смотрел?

— Я своим ребятам доверяю, — обиделся главный опер.

— Это хорошо. Это хорошо, — похвалил всех скопом Смирнов. — Но, на всякий случай, давай и мы с тобой, как говорится, кинем взор, а?

Обгоревший остов стоял метрах в четырех от неторопливой воды. Что удивительно, держался на своих четырех. На колесах-дисках, которые прятались в бесформенной черной грязи расплавленных шин. Сорванная взрывом крыша валялась неподалеку. Смирнов, обходя распахнутые тем же взрывом ржаво-коричневые дверцы, скучным глазом осмотрел остов. Потом поглядел на речку.

— Где парня-то нашли?

— Вот здесь. — Опер рукой указал на место в двух метрах от края воды. — Два шага в сторону — и конец бы ему, утонул бы в беспамятстве. Тут яма метра на полтора.

— Везунчик, — решил Смирнов, а опер подтвердил:

— Точно, везунчик! Его так и наш главврач называет.

— Можешь что-нибудь сказать по машине, а, опер? — глядя на воду, вдруг спросил Смирнов. Опер тоже смотрел на воду. — Ну, ну, не стесняйся.

— Недосмотрели мои пареньки, — признался опер. — Крышка багажника обгорела только и приподнялась слегка, а крыша отлетела к чертовой бабушке.

— Думай дальше! — поторопил Смирнов.

— А что дальше-то? Дальше все ясно. Мои засранцы правильно отметили, что основной взрыв — взрыв большой канистры с бензином, только не заметили, козлы, что взрыв произошел в салоне. Какой идиот возит полную канистру в салоне?

— И еще, голубок. Ты не совсем точен. Не основного взрыва, а единственного. Пойдем посмотрим еще раз, — по-стариковски наставническим тоном продолжил Смирнов. Подошел к остову. — Смотри, мотор и бензобак не особо покорежены. Судя по всему, при падении бензобак сильно повредился и, когда огонь добрался до него, взрываться ему было нечем, все вытекло. Тогда откуда огонь? Без особого допуска можно сказать, что из салона. Канистру — в салон, туда же — подожженную промасленную ветошь, «жигуленка» — под откос, и сиди себе дожидайся, когда окончательно разгорится и взорвется. Загорелось, взорвалось, и полный порядок: невнимательный водитель сорвался с обрыва. Разбился и сгорел заживо.

— Вот тебе и несчастный случай! — яростно запричитал главный опер района. — Что молодые, зеленые — знал, но что тупые…

— А может, шеф, хотелось побыстрее и без забот? — насмешливо полюбопытствовал Смирнов. — Несчастный случай — как хорошо. Просто, ясно, не требует продолжения и главное — никакого висяка. — Смирнов резко поднял голову и быстро спросил: — Кто это там, наверху? Твои?

На самом краю обрыва остановился серый «москвич» с поднятыми стеклами. Солнце лепило в стекла, и ничего не было видно за этой ослепляющей прозрачностью. Никто из «москвича» не вышел.

— Не мои, — с длинной угрожающей растяжкой ответил опер.

Они в открытую, демонстративно разглядывали чужой автомобиль, «москвич» почувствовал их взгляды и круто развернувшись от обрыва, отбыл в неизвестность.

— Может, так, любопытные? — предположил опер.

Опять этот дьявольский откос. Опять карабкаться по тропке. Смирнов, стараясь, чтобы опер не услышал его одышки, ответил согласно, вяло и коротко:

— Может, и любопытные.

Выбрались наконец. Опер огляделся и заорал:

— Борзенков!

Из-за милицейского «козлика» выскочил ладный милиционер и с охотой доложил:

— Слушаю, Андрей Петрович!

— Что за машина тут останавливалась?

— «Москвич-2140», — исчерпывающе доложил милиционер.

— Что за люди в нем были? — уточнил вопрос опер.

— По-моему, компания гуляет. Подъезжали — пели, отъезжали — пели.

— А когда не пели, что делали? — поинтересовался Смирнов.

— Не знаю, — сначала растерялся мент, а потом, вспомнив, обрадовался: — На вас, наверное, смотрели, чем вы занимаетесь.

— Наблюдательный, — похвалил его Смирнов. — Скажи мне, наблюдательный, они вокруг моей машины не шустрили?

— Они из своей-то не выходили.

— Номер не запомнил? — жестко спросил опер.

— Поначалу не подумал, — честно признался Борзенков. — А когда они уезжали, хотел было зафиксировать на всякий случай, но задний номер был заляпан грязью. Одна «тройка» была видна.

— Она же при уменье и «девятка» и «восьмерка», — все понял многоопытный опер Андрей Петрович. — Что дальше, Александр Иванович?

— Передохну малость, и в город поедем. В больницу.

Борзенков деликатно отошел к своему «козлу». Андрея Петровича разбирало тихое и вполне понятное любопытство.

— Если не секрет, почему МУР этот случай заинтересовал?

— Не МУР, а меня, — честно признался Смирнов. — А МУР по моей просьбе малость официального туману подпустил, чтобы мне помогли.

— Ну а вам-то зачем? — недоумевал Андрей Петрович. И понятно: зачем пенсионеру в опасную заваруху по своей воле лезть?

— Дружок у меня пропал. Вот и ищу, — опять же не соврал Смирнов. — Худо, когда друг пропадает, Андрюша. Поехали?

Борзенков и Андрей Петрович забрались в свой «газик» и ждали, когда Смирнов на своем «гранд чероки» тронется с места. Тылы на всякий случай решили прикрыть.

Смирнов перегнулся через сиденье и перетащил себе на колени любимую Жоркой адидасовскую сумку, дернул молнию и извлек пластиковый пакет. Все на месте. Куртка цвета хаки, черные джинсы, высокие кроссовки, трикотажная черная рубашка-свитерок — привычная сырцовская униформа. И исподнее, естественно.

Смирнов из-под сиденья извлек кольт и припрятал его среди одежды. Проделал все это, склонившись к полу и не поднимая головы. Надо думать, что менты ничего подозрительного в его поведении не заметили.

На главную площадь райцентра Мельники вырулили как положено: впереди «чероки», сзади — охраной — милицейский «газик». Прибились у местного супермаркета, затормозили и вылезли из своих машин одновременно.

— Вы после больницы нас навестите? — демонстрируя вежливое гостеприимство, поинтересовался Андрей Петрович.

— В зависимости от обстоятельств, — неопределенно ответил Смирнов и в свою очередь спросил: — Фруктишек каких-нибудь где мне купить, Андрюша?

— Да прямо здесь, в супермаркете, — обрадованно сообщил опер. И вдруг через паузу: — А если это не он?

— Кто — не он? — не понял Смирнов.

— Не ваш друг, а просто посторонний.

Смирнов быстро глянул на Андрея Петровича.

— В любом случае, дорогой ты мой Андрюша, в больнице лежит тяжело раненный человек, которому, скорее всего, никто фруктов не носит.

— Умыли, — признался Андрей Петрович. — Поделом. А вы все-таки зайдите после всего к нам, Александр Иванович, а? Ждать будем.

Поворачиваясь к открытой дверце своего американского вездехода, чтобы вытащить адидасовскую сумку, Смирнов бросил взгляд на противоположную сторону площади. Темно-красная «десятка», которая тащилась впереди «чероки» от обрыва, исчезла. Ее место заняла темно-синяя «девятка». Класс явно невысок.

Не было никого в офисе туристического агентства «Гольфстрим», за исключением трудолюбивого директора, который, развернувшись вместе с креслом, бессмысленно смотрел в окно. Зазвонил наконец телефон. Директор вертанулся на сто восемьдесят градусов. Положил обе руки на сияющий стол, но сразу трубку не снял. Дождался четвертого звонка. Спросил яростно:

— Ну!

— Он пошел в больницу.

Директор Денис Ричардович молчал, прикрыв глаза. Страшно молчал. Для того, кто позвонил. Помолчав, директор сказал:

— Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю, — безнадежно подтвердила трубка.

— Понимаешь, что фуфель слепил, сучара греховная?

— Понимаю.

— Понимаешь, что я тебя по уши в землю вобью и в ноздрю цветочек вставлю?

— Понимаю.

— Как дальше жить собираешься?

— Старик его сегодня наверняка заберет и в Москву потащит.

— В каком он состоянии?

— Так откуда же я знаю!

— Узнай, прежде чем начинать. А начинать придется с сегодняшнего дня: мне они, фраерок парнокопытный, напрочь не нужны. Сколько у тебя там людишек?

— Со мной десять. В трех машинах.

— Должно хватить. Понимаешь, таракан? Должно!

— Прости меня, Хан.

— Если хорошо потрудишься, завтра прощу.

Глава 18

Главврач Юрий Серафимович улыбнулся и спросил:

— А почему не сразу к нему?

— Боюсь, — признался Смирнов.

— Бояться нечего. — Юрий Серафимович вылез из-за стола и устроился в кресле напротив отставного полковника. Видимо, главврач обосновался в Мельниках надолго: кабинет был обжито-уютен, домашний такой. С любимыми мелочами кабинетик. — В принципе, он физически вполне здоровый человек. Ожоги были поверхностные, не ожоги даже, а, как бы попроще выразиться, опальности, что ли. А вывих, если он не привычный, утихомиривается в три дня. Смотрю на него и удивляюсь: как он сумел, почти в беспамятстве, из такой безнадеги выбраться?!

— Ну а как он сейчас в психическом плане? — стараясь быть на уровне, коряво выразился Смирнов. — Вспомнил хоть что-нибудь?

— Ни хрена! — почти радостно заявил Юрий Серафимович. — Меня этот случай крайне заинтересовал.

— Меня тоже, — на ясном глазу признался Смирнов. Типовая больница, одинаковая и в Адлере, и в Находке, и в Моршанске. Двери, двери, закуток для дежурной, опять двери. И у торцового окна напротив сортира и пожарного ящика — бокс.

У бокса остановились. Юрий Серафимович глянул на Смирнова лукаво.

— Вы готовы, Александр Иванович?

— А черт его знает!

— Тогда пошли.

Человек смотрел в потолок. На шум открываемой двери обернулся и встретился глазами со Смирновым. Без эмоций смотрели и смотрели.

— Не он, — твердо заявил Смирнов. — Это не он! — Поставил сумку на пол, прожурчал молнией, вытащил три пластиковых кулька с бананами, виноградом и апельсинами, поставил, с трудом уместив, на тумбочку и пожелал: — Пожуешь винограду, может, вспомнишь что. — Человек неотрывно смотрел на него. — Говорить-то можешь, парень?

— Могу, — хрипловато ответил паренек.

— Уже слава богу.

— Значит, не он? — непонятно-угрожающе спросил Юрий Серафимович.

— Нет, не он, — даже с вызовом подтвердил Смирнов. Человек вновь повернулся на спину и вновь уставился в потолок.

— Вам нехорошо? — спросил врач.

— Мне хорошо, — сказал потолку человек.

Смирнов осведомился о нем как об отсутствующем стремительными вопросами:

— Он что — так и лежит? И в сортир не ходит? А если ночью пожар?

— И сидит, и стоит, и ходит. Сию же минуту — привычный депрессивный минор. Ну а насчет пожара… — Юрий Серафимович призадумался и весьма находчиво ответил: — Типун вам на язык.

— Заслужил, — признал свою промашку Смирнов. — Когда стемнеет, чем он занимается? Ведь надо же человеку чем-нибудь заниматься. Вот так в потолок смотрит?

— Читает иногда, но без интереса.

— Какой же тут интерес, когда ни хрена не помнишь? А по ночам к нему заходят?

— Если уж очень ему что-нибудь понадобится, звонок к дежурной сестре под рукой, — продолжил объяснения Юрий Серафимович. И наконец-то спохватился: — Тысяча вопросов. В связи с чем?

— Просто я, как всякий старик, бесцельно любопытен. Да и паренька жалко. Надо же, такая беда! — Смирнов, демонстрируя, какой он старик, мелко покивал седой башкой.

— Его не жалеть, а лечить надо, — наставительно заметил Юрий Серафимович, который, как все врачи, был немного проповедником. Но и похулиганить мог: — Вылечу я этого бугая, и, боюсь, жалеть не его, а нас придется!

— Я все слышу, — тускло обиделся человек, по-прежнему глядя в потолок.

— Ишь ты! — удивился Смирнов. — Обижается! Спорит с нами, выходит. Только нас не переспоришь: нас двое, а ты один!

— Пойдемте, Александр Иванович. — Юрий Серафимович взял Смирнова под руку и настойчиво повлек к двери. — У меня договорим.

Покидая бокс, Смирнов пожелал:

— Приходи в себя, мужик. Пора, давно пора. — А в коридоре интимно поведал врачу, которому можно открыться в сокровенном: — Дристунец прихватил. Весь день то в сортир, то в кусты. Я задержусь слегка в этом заведении, — и кивком указал на золотого джентльмена на черном прямоугольничке. Юрий Серафимович улыбнулся понимающе, еще и ободрил:

— Жду вас у себя. Вернетесь — я вам бесалолу дам.

И пошагал по пустынному вечернему коридору.

— Бесалол, бесалол мучит! — в оригинальной трактовке исполнил Смирнов «Бесаме мучо» и скрылся за дверью с джентльменом.

Дед, безжалостный Дед… Вместе с Дедом мукой вернулась обжигающая картина бездарного проигрыша по собственной дурости, беспечности, непрофессионализму. Вспомнилось все. И не вспомнилось даже, а, скорее, возникло. Возникло — и физической болью ударило по сердцу и в голову. Только потому, что потерял дыхание, задохся на несколько секунд от этой нестерпимой боли, не пискнул, не охнул. Не крикнул. А боль стерпел, набравшись силы от приказывающего и молящего взгляда Деда. Приказал этот взгляд — молчи. Только в конце дал понять Смирнову, что все услышал как надо.

А теперь — включай мозги, они хорошо отдохнули за эти дни полного бездействия.

Итак, по порядку, в каждом действии и слове Деда выделяя главное. По цепочке. Звено за звеном.

Твердое, подчеркнутое неузнавание. «Не он». Значит, не мой. Значит, не со мной. Дед изначально отделил себя от тебя. Ясно, они не должны быть вместе.

Не давая себя перебить, Дед выстрелил двумя вопросительными и пустяковыми фразами. Что в них важно? Сортир и пожар.

По порядку, по порядку смирновских реплик. Чем ты занимаешься ночью? Чем ты будешь заниматься этой ночью. Заходят ли к тебе по ночам? Сегодня ночью зайдут, попытаются зайти.

И последнее: двое и один. Нас двое, а ты — один. Разделил. Себе взял двоих, тебе оставил одного. Три человека? Вряд ли, людей безоговорочно сосчитать и пересчитать он не мог. Скорее всего, автомобили. Дед постарается разбить их на части. Парочку берет на себя, одного оставляет тебе.

Исходные ясны. Можно объяснить положение вещей.

По дороге сюда Дед обнаружил за собой слежку. Уже в этом городе вычислил — он делает такое, как никто, — количество преследующих его машин. И сразу же отказался от первоначального плана забрать тебя с собой потому, что был уверен: за ним и за тобой начнется смертельная охота.

Если бы он взял тебя с собой, то вы бы оказались в одной коробочке против трех ихних. Счет три — один в их пользу. Дед разбил игру на два отдельных матча, где шансы распределяются так: один к одному и один к двум. Тебе он отдал ничью — одну машину, с которой ты обязан справиться один на один, а сам пошел на проигрыш. Он один против двух. Но все равно лучше, чем один против трех. И как бы ни оценивались шансы, Смирнов есть Смирнов, он выигрывал партии и более безнадежные.

Те еще в неведении, заберет тебя Дед или не заберет. Пока, вероятно, считают, что заберет. Дед сознательно оттягивает свой отъезд для того, чтобы дать тебе время для подготовки. А они терпеливо ждут, когда вы вдвоем выедете на машине из города, чтобы на пустынной дороге без шухера и риска перекрыть вам путь и вперед, и назад и спокойненько вас кончить.

Если они разделятся, две машины кинутся за Дедом обязательно, а одна останется здесь и экипаж немедля займется тобой.

Естественно, что Дед не собирался оставлять тебя голым и безоружным.

Смеркалось. Сырцов тихо приоткрыл дверь бокса и выглянул в коридор. В вечерней серости слабо отсвечивал нестертыми кусками рыжий линолеум. Пусто и тихо, как в первый день творения. Сырцов в два шага оказался у пожарного ящика рядом с мужским сортиром.

Ах, Дед, ах, умелец, ах, аккуратист! Нетронутая пломба строго сцепляла петли пожарного ящика: все по четким брандмейстерским правилам, комар носу не подточит. Сырцов осторожно вытянул тонкую мягкую проволоку из свинцовой бомбошки, открыл дверцу ящика и увидел рядом с красным брандспойтом и серой, свернутой, как украинская колбаса, кишкой, туго набитый пластиковый пакет.

Перво-наперво освободиться от унижающих человеческое достоинство больничных подштанников. В полутьме бокса Сырцов разделся догола и с наслаждением влез в обтягивающую маечку, натянул трусы, придавшие отдельным частям тела устойчивое положение и твердую форму, присел на кровать и с наслаждением унюхал запах чистого белья. Все, хорошего понемножку.

Хромированный кольт-45 вяло поблескивал в густой серости надвигающейся ночи. Ухватистая и солидная машина, ничего не скажешь. И прицельна, и безотказна, и убедительно убойна. Но — не его. Сырцов вспомнил свой верный «баярд» и застонал сквозь зубы. Конечно, он сам виноват, бездарно подставился. Но он достанет этих сволочей, обязательно достанет! В ярости швырнул кольт на подушку и вдруг в озарении улыбнулся: скорее всего, именно этой ночью появится возможность их достать.

Одевался неторопливо: получал удовольствие от воссоединения с привычными своими вещами, с которыми к нему возвращались веселая уверенность, бесстрашный азарт и твердая убежденность в правоте своего дела.

Бесповоротно стемнело. Притих райцентр Мельники. Даже главная дорога, при которой стояла больница, молчала. И то: отбегали рабочий день деловитые грузовички, любовно позагоняли в стойла своих механических коней добропорядочные обыватели и пристроились к телевизорам, а новых русских, мечущихся по асфальту на иномарках в поисках ночной радости, судя по всему, в Мельниках не было.

Дед даст сигнал. Дед должен дать сигнал. Сырцов сидел на полу, в непросматриваемом углу бокса, а на кровати лежал болван, сооруженный из матраца. Болван лежал на кровати уютным полукалачиком, с головой накрывшись одеялом и достоверно спал. А он, Сырцов, бодрствовал.

Те не думали, что он жив. Наоборот, они были уверены — Сырцов сгорел ярким пламенем не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Из больницы им о нем не сообщили, значит, осведомителей у них здесь нет.

Сырцов просчитывал за них. Смирнов уезжает, оставляя Сырцова в больнице. Почему? Это главврачу Дед лапши на уши навешал, не узнавая своего дружка. Те же твердо знали, кого они пытались сжечь, как выяснилось, неудачно. Смирнов не взял Сырцова только потому, что раненый и обожженный Сырцов нетранспортабелен и, значит, неподвижен, как колода. Наилучший вариант — спокойно и не торопясь пробраться в больницу и без особого шума и треска кончить беднягу Сырцова из пистолета с глушителем.

И вот он, сигнал: у больницы «гранд чероки» грубо переключил скорости, на форсаже взревел мотором и умчался по дороге. Автомобильный шум постепенно затихал, затихал и исчез.

У него минут пятнадцать-двадцать. Пока потопчутся в растерянности, пока суетливо посовещаются, пока главный примет решение — три-пять минут. Оставшаяся в городе машина поищет наиболее целесообразное место стоянки — еще пять минут. Разведка, что и как вокруг больницы, — минут семь-десять. Через главный ход, естественно, не пойдут, там какой-никакой, но охранник. Черный — со двора — на ночь закрывается на мощную задвижку. Они, вероятно, не знают об этом, но, подергав за ручку, догадаются. Взламывать — себе дороже. Скорее всего, штифт. На какое окно, на каком этаже? Думай, Сырцов, думай.

За городом Смирнов сбросил скорость до шестидесяти. Тем — три-пять минут на растерянность и сообразительность. Уж потом догонять начнут. А пока не следовало бы от них далеко убегать, а то и не догонят. Смирнов недаром до поездки к месту катастрофы помотался по окрестностям: он вычислил с девяностопроцентной уверенностью, где будет перехват. В тридцати пяти километрах от города дорога шла через мощное болото на участке метров в триста. Большой сообразилки не требуется, чтобы поставить там заслон. Наверняка уже стоит там вторая машинка. Смирнов тихонько и фальшиво запел:

Начинаются дни золотые

Воровской безоглядной любви.

Ой вы, кони мои вороные,

Черны вороны кони мои!

Спел один куплет, замолк, прислушался. Откуда-то в тихом урчании отрегулированного американского мотора прорезался комариный писк. Писк постепенно преобразовывался в свистящее подвывание. Не в моторе, метрах в трехстах позади. Догоняли, догоняли! Шустрые, быстро спохватились. На прямом длинном отрезке Смирнов глянул в зеркало заднего обзора. Автомобиля не было видно, но уже обнаружилось слабое подвижное свечение от земли к небу — асфальтовое отражение ослепительных фар.

Не следовало торопиться. Следовало узнать, что они собирались предпринять. Прежние шестьдесят в час. Вот и фары. Быстро что-то. Иномарки среди трех их машин не было, да и не должно быть — слишком заметна. Вероятно, форсированный или замененный мотор.

С перерывами застрочила швейная машинка. Стреляли, значит. Пугали старичка до панического поноса, чтобы убегал, убегал от них безоглядно, забыв обо всем. И чтобы он, ничего не видящий от страха, прибежал к тем, у болота, автоматам. А те с двадцати метров по ветровому стеклу с азартом и всласть. И нету беспокойного старичка.

Что ж, старичок испугался и побежал. Побежал! Стрела спидометра подползла к двумстам. Через три километра необходимо иметь отрыв метров в пятьсот. У него — минута. Вот он, поворот. За ним дорога была прорезана к краю невысокого холма. Справа — откос под сорок пять градусов, слева — пологий спуск к березовой (стволы берез белыми костями мелькали в свете его фар) роще. Смирнов резко тормознул, ставя «чероки» поперек дороги задом к откосу.

Ну, хваленый иностранец, покажи, на что способен, выручай! «Чероки», злобно подвывая, задним ходом взлетел на безлесный откос. Выше, еще выше, держимся только в движении, тормоза не помогут!

Из-за поворота выскочило белое полотнище — предвестник фар. А теперь вниз и не промахнуться.

Высокий толкательный бампер «чероки» снарядом ударил в бок серого «москвича», как раз в середину, в междверную стойку. Смирнов удержал свой джип с трудом — двумя тормозами. «Москвича» же некому было удерживать, и он, дважды перевернувшись, попрыгал по пологому откосу к буколическим березкам.

Смирнов поставил «чероки» на обочину, ступил на землю. «Москвич», остановленный березами, лежал на боку. Водила успел выключить мотор, и в тишине были слышны два голоса: один стонал, другой слабо и плачуще матерился.

Зря стонете, зря материтесь. Не подойдет к вам пенсионер Смирнов, не поможет. Если бы не стреляли, то… А что — то? Все равно бы не помог. У них сотовый телефон, у них дружки в засаде, пусть сами разбираются.

Может, обратно в город, к Жорке на выручку? Нет, не стоило. Поломаешь расклад, не поможешь — навредишь.

— Адье, портяночники! — попрощался Смирнов с поверженными, сел в «чероки» и уехал. Тропой через деревню Мурино на грунтовку к шоссе на Гусь-Хрустальный.

Далековато, правда, но вполне безопасно.

За отведенные ему им самим пятнадцать минут Сырцов сделал два дела: заново определил свои физические возможности и провел небольшую разведку. Конечно, после долгого лежания был он не тот, что был когда-то, но, в общем, терпимо. Легко спрыгнул с подоконника третьего этажа, в хорошем темпе обшмонал больничный двор и скверик, допрыгнув до первой ступеньки — железного прута пожарной лестницы, легко подтянул себя, легко пробежал на руках и ногах вверх-вниз. С лестницы до окна не добраться. Значит, будут штифтовать на первом этаже.

Темно-синяя «девятка» бессмысленно стояла в проулке. Трое сидевших в ней открыто курили. Сырцов легко перемахнул в палисадник ближнего к ним дома с не просматриваемой стороны, стараясь не помять огурцы и лук, перешагивая через грядки, вышел на удобное место для обзора и, по-тюремному присев на корточки, стал ждать.

Красным зигзагом вылетел из окна «девятки» непогашенный окурок и вслед за ним явился на слабый свет далеких фонарей в кожаной — о господи, — куртке невысокий гражданин.

Что ж, вслед за гражданином. Так сказать, огородами — и к Котовскому. Еще раз удивился их наглой беспечности Сырцов: гражданин выбрал окно, которое было вне обзора из «девятки». С голой жопой был гражданин, без прикрытия тыла.

Ходить научил Сырцова прошедший Великую войну Дед. Строго шаг в шаг с гражданином в коже и метрах в пятнадцати от него. Гражданин — к окошку, а он за уголок. Теперь вел на слух.

Скрипуче завизжало алмазом по стеклу. Еле слышный хруп выдавливаемого куска. Ни звона, ни звяка. С приклеенной тряпицей сработал. Уж не скокарь ли? Два щелчка: отодвигались оконные задвижки. Жалкий скрип открываемой рамы. Глухой топ — гражданин на две ноги приземлился в коридоре.

Сейчас можно и посмотреть. В тусклой полутьме гражданин удалялся по коридору. Свернул к лестнице. Теперь за ним.

У двери бокса гражданин постоял, прислушиваясь, и ничего, естественно, не услышал. Тогда он правой рукой с пистолетом толкнул дверь, а левой, нащупав выключатель, включил электричество. Сырцов, накрывшись с головой, мирно спал.

Пук-пук-пук-пук, будто палкой ковер выбивали. Четырежды сработал пистолет с глушителем. Кожаный гражданин сообразить еще не успел, почему даже на рефлекторном уровне не вскинулся его клиент, как сообразилка его отключилась напрочь.

За ушко его ударил Сырцов рукояткой кольта, прицельно и от всей своей широкой души ударил. Гражданин завалился на бок, не пискнув, потом безвольно откинулся на спину.

Понятное дело, никаких документов. Две запасные обоймы, шариковая — писатель! — ручка, связка ключей, стекольный алмаз на деревяшке, пять ярких пакетиков с презервативами. СПИДа боится, сволочь. И деньги в рублях и долларах, не особо много. Ничего интересного. Жалко, конечно, казенное имущество, но что делать? Разорванной на ленты простыней Сырцов вязал податливые руки-ноги. На тыльной стороне ладони знакомая наколка. А он еще удивлялся их беспечной наглости. Блатари, уголовщина. Кляп не вставил, не будет, очнувшись, орать гражданин, не в его это интересах. Свет Сырцов погасил, чтобы страшнее было гражданину, когда очнется.

Опять курят, бездарно нахальные козлы. Сидят на переднем сиденье и курят в открытую. Будем считать, что и окошечко, что рядом с водителем, откручено до отказа. Рывок вдоль забора и на землю. Ползком, ползком.

— Пора бы Бельку и быть, — сказал водила и щелчком выбросил окурок в окошко. Красный шарик упал неподалеку от Сырцова.

— Кончил и проверяет, — уверенно решил пассажир. — До конца зажмурился фраер или нет. Я его тогда тащил, здоровенный бугай. Думали, все с ним, а он оклемался, падло. Я так полагаю, что Белек для надежности из него решето сделал.

— Я бы сейчас водки выпил! — помечтал водила.

— Доберемся до Москвы, и выпьешь.

— Я говорю: сейчас.

Сейчас, именно сейчас. Джинсы жалко, куртку жалко, но жалеть надо себя, а не свой прикид. Сырцов воздвигся перед открученным оконцем. Две дырки смотрели на беспечных пассажиров. Дырка кольта на водилу, дырка «ПМ» с глушителем — на говорливого напарника.

— Руки на приборную доску, — приказал Сырцов и вдруг уловил движение правой лапы говорливого за пазуху, к спасательному, как ему казалось, пистолету. «ПМ» коротко крякнул. — Я же сказал: руки вперед, а ты куда?

— Скот, все плечо раскрошил! — заорал говорливый.

— Может, и ты почесаться под мышкой хочешь? — спросил Сырцов и толчком хромированного ствола разбил водиле губы в кровь. Собственная кровь, вяло текущая из твоих любимых губ, весьма огорчает и до нулевой сопротивляемости расслабляет. Хочется жалеть себя и плакать над своей горькой судьбой. — Успокоились? — Водила пошлепал вспухшими вдруг кровавыми губами — беззвучно отматерился. — Я сейчас вам дверку распахну, а вы — ручки на затылок и выползайте… — И подстреленному: — Ты можешь одну левую.

Выползли кое-как, автотуристы. В малый этот отрезок времени раненый понял две вещи: прострелена лишь мякоть плеча и их в ближайшее время убивать не собираются. От этого радостно охамел: выбравшись из машины и весело глядя в сырцовские очи, темпераментно откровенничал, стараясь чтобы обиднее:

— Не дожгли мы тогда тебя, пидар гнойный, промашку дали. Но в другой раз промашки не будет. Еще заверещишь от страха, делая в портки, еще у меня в ногах валяться будешь, рогатик!

Не от обиды, для дела, чтобы без опаски с ними разобраться, Сырцов в стремительном шаге ударил говорливого рукоятью кольта в темечко. Разговорчивый говорить перестал и, зацепившись кожанкой за дверцу, полуприсел, полуповис.

— А ты что скажешь? — поинтересовался Сырцов, сочувственно глядя на водилу.

— А что говорить-то? — вопросом на вопрос ответил водила.

— Тогда руками и мордой на крышу, — предложил Сырцов и, наблюдая за исполнением своего пожелания, посоветовал: — Шире ножки, шире, еще шире!

Подошел к раскоряке, уверенно обшмонал. Джентльменский набор: «ПМ», кнопочный нож, ксивы на себя и автомобиль, скорее всего, фальшивые, деньжата, ключи, колода карт. Зашвырнув все это на заднее сиденье, Сырцов от души, как Рональдо по футбольному мячу, ударил ногой по распахнутой промежности водилы, которого вмиг скрутило. Как раз на то время, пока он будет обыскивать раненого.

А этот, оказывается, исполнитель. «Стечкин» в сбруе, за спиной под курточной кожей — «узи», в карманах запасные обоймы, бебут в особом карманчике на штанцах. Ну и прочее. Это — на сиденье.

Забулькало в бардачке.

— Телефон? — спросил Сырцов полупришедшего в себя водилу.

— Переговорник, — по звуку определил тот.

— Поговори, — скомандовал Сырцов, а кольт внимательно проследил за тем, чтобы водила делал то, что надо.

Водила извлек из бардачка иностранную штучку, вытянул антенну, ткнул дрожащим пальцем куда надо и объявил:

— Прием. — В штучке шелестело, водила слушал. Сырцов наблюдал за тем, как раненый оклемывался. Водила виновато прокашлялся и сообщил в микрофон: — А нас несгоревший штымп заделал. Гарика подстрелил, Белька, надо полагать, в больнице повязал, а меня терзает. Говорить с ним хочешь? Нет, колес, наверное, не будет, он на них укатит.

Порядок в танковых частях! Объехал их на своих любимых вороных, все просчитывающий Дед. Камень с плеч. Сырцов ласково пошлепал по щеке мотавшегося, как тополек на ветру, раненого, сообщил уже договорившему (не захотел его собеседник поговорить с Сырцовым) водиле:

— Переговорник я тебе оставляю. А в остальном ты правильно рассуждаешь: я действительно вашими колесами воспользуюсь. Как я думаю, у вас еще и сотовый телефон. Где он?

— Там же. В бардачке, — без колебаний сообщил водила. Хотелось ему, чтобы умотал побыстрее этот воскресший гад, с насмешкой наблюдающий за их позорной беспомощностью и услужливой покорностью. Только бы уехал, а уж потом…

— К забору!

Не к барьеру — к забору: дуэли быть не могло. Водила, поддерживая пошатывающегося напарника, отвел его к забору, что метрах в десяти.

Сырцов, уже сидевший за баранкой «девятки», попрощался соответственно:

— Чао, говно собачье!

Все-то Дед предусмотрел, даже схему выезда к шоссе на Касимов на бумажке изобразил. Вот оно, шоссе на Касимов. Новенькая, под завязку заправленная «девятка» дала сто двадцать и, сбавляя скорость лишь на особо поганых участках, добежала до Касимова за сорок минут. Когда-то был в этом русско-татарском городке Сырцов и помнил его, но темнота не дала возможности освежить воспоминания.

В Спас-Клепиках был через два часа. По-летнему незаметно стало светлеть, и через десять минут он уже видел застывшие от древности прекрасные озера, мимо которых проезжал.

К концу четвертого часа пути он добрался до Люберец. Прибился к тротуару метрах в трехстах от горотдела милиции и приступил к телефонным переговорам. Первое дело на смирновскую дачу. Трубку тотчас сняла Лидия Сергеевна и без «Алло!», догадавшись, спросила:

— Жора?

Значит, Дед уже отзвонил, значит, у него все в порядке. Уже легче, да нет, просто-напросто совсем легко!

— Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало! — в телячьем восторге завопил Сырцов.

— Ты уже со мной на «ты»?

— Не я, Лидия Сергеевна, не я, а классик. Откуда звонил Дед?

— Он тебе даст за Деда. Два часа тому назад из Владимира. Вот-вот будет на твоем, как он сообщил, целехоньком «чероки».

— Что приказал?

— Чтобы ты пока к себе домой не являлся. Мало ли что они в яростной дурости предпринять могут. Еще подстрелят тебя невзначай. У тебя запасная норка есть?

— Есть.

— Надеюсь, не у Дарьи?

— Как она? — быстро спросил Сырцов.

— В порядке, Жора. Но беспокоится, естественно.

— Успокойте ее, Лидия Сергеевна, соврите что-нибудь.

— На какие отвратительные поступки ты меня толкаешь!

— Мне ей звонить — себя по рукам-ногам повязать. Соврите, а?

— Совру, — сдалась Лидия Сергеевна и счастливо призналась: — Я так рада, Жора, ты даже и не представляешь!

— Преданно целую ручки, Лидия Сергеевна!

— Спешишь?

— Ага.

— Но не очень-то спеши. А то насмешишь кого-нибудь. Удачи!

Теперь звонок местным ментам. Телефон их он помнил, да и знакомых в здешней ментовке немало. Знакомством пользоваться вряд ли следовало, а телефоном — обязательно. Дежурному, бабьим голосом, которым в свое время наловчился щебетать не хуже Преснякова-младшего, спросил в ответ на сонное «Вас слушают».

— Кто это? — кокетливо и плебейски.

— Дежурный по городу слушает! — уже злобно откликнулся мент.

— Ой, мальчики, что я нашла!

— Ну и что ты нашла? — раздраженно и без интереса спросил дежурный.

— Легковой автомобиль! — с восторгом объявила «девица».

— Так-таки нашла? И как же?

— Я с Алиской гуляла.

— Алиска — это кто?

— Собачка. Девочка. Коккер-спаниель.

— Ты про машину, про машину рассказывай.

— Вы же сами спросили, кто такая Алиска! — обиделась «девица».

— Ну, извини, извини. — Мент окончательно оклемался от рассветной дремы. — Какой автомобиль, кто в нем, где он?

— Автомобиль как автомобиль, «жигули». По-моему, «девятка». Дверцы настежь распахнуты, а на заднем сиденье два пистолета и такая штучка, которая «узи» называется, по телевизору ее часто показывают.

— Где?! — взревел дежурный.

— От вас неподалеку. — Сырцов посмотрел на табличку ближайшего углового дома, а «девица» назвала адрес.

— Жди нас там! Никуда не уходи! Слышишь?

— Еще чего! — ответила «девица», а Сырцов сложил телефонную трубку. Пора делать ноги. Он и сделал.

Глава 19

Не в вылизанном офисе, не в праздничном наряде фартового клерка встречал своих сявок директор турагентства «Гольфстрим» Денис Ричардович. В безоконном подвале сидел он на единственном стуле и без слов рассматривал нашкодившую пятерку, стоявшую у длинной железной прикрепленной к стене скамье. Русопятый — круглая рожа, круглое пузо, круглые мощные плечи — мужичок, являясь центром пятерки, на правах и по горькой обязанности старшего, стоял на полшага впереди.

— Где остальные? — спросил у него Денис Ричардович.

— Своим ходом добираются. Я в «Ниву» взял только особо обосравшихся.

— Особо обосравшийся — ты, — напомнил Денис Ричардович.

— Я и приехал, — обреченно согласился мужичок.

— А должен был на пузе приползти. И хвостом виляя.

— Повилял бы, да хвоста нету.

Директор турагентства улыбнулся страшновато, показывая большие, отчищенные знаменитой пастой «Аквафреш» белые зубы. Улыбнулся и напомнил:

— По делу ты — давно покойник. И кликуха твоя уже на пределе, Колобок. Запомни: я — лиса, от которой колобок не ушел.

— Я все понимаю, Хан. Дай мне только с этими двумя разобраться, а потом делай со мной все, что надо.

— У тебя этой ночью была такая возможность. Что ж не разобрался?

— Да кто ж знал, что тот живой и на ногах!

— А надо было знать.

— Сутки мне дай, Хан! Сутки!

— И что ж ты за сутки сделаешь?

— Ночью я из смирновской будки дуршлаг сделаю. И старику конец, и этой сволочи. Он там будет. Он обязательно там будет! Я его пас, я все его повадки знаю!

— Ты его пас, а он и не заметил. Ты хоть знаешь, кто такой Сырцов?

— Знаю. Я его уже разок заловил.

— Чистая случайность, Колобок. А насчет того, чтобы из пулеметов… Несколько лет тому назад один попробовал… Не чета тебе, сам Большой! Где он теперь?

— Так он знал, что Большой рывок сделает! А мы — серые для него.

— Эти двое по твоей милости срисовали нас и в профиль, и анфас. Кого Сырцов в больнице повязал? — вдруг спросил Хан.

— Меня, — тихо признался стеснительный Белек.

— Руки покажи, — приказал Хан. Белек, прикрыл глаза и вытянул перед собой обе руки. Как слепой над пропастью. Хан встал со стула, подошел к нему и пальцем ткнул в татуировку. — Ты что, Колобок, думаешь, эту картинку Сырцов не рассмотрел?

— Ну, — согласился Колобок.

— Мы — не серые для них. Голые. И нас, голеньких, ждут в первую очередь у, как ты изволил выразиться, смирновской будки. Твоя уголовная горячность предусмотрена ими как один из возможных вариантов.

— Я их кончу, Хан, — по-блатному истерично твердил Колобок.

— У тебя была для этого единственно устраивающая нас возможность. Вдалеке от столицы, в другой области бесследно исчезают два неизвестных гражданина. И все. Их московские дружки из МУРа бессмысленно топочут сапогами по Москве и ее окрестностям, шлют дурацкие запросы и ничего не находят. Ничего, никаких концов. А сейчас, кроме откровенной пальбы, на которую вся ментовка пойдет с мелким бреднем, ничего и не предпримешь. И ты, беспредельщик в розыске, первым попадешь в их сети. Ты — портач и кретин, Колобок.

— Я терплю, Хан, — тихо напомнил Колобок.

— Ты и не такое вытерпишь, — отрезал Хан и заглянул в глаза робкому Бельку. — Тебя как зовут?

— Белек.

— Не кликуха. Имя.

— Виталий.

— Почисть ему личико, Виталий, — предложил Хан и пальцем указал на Колобка.

Колобок, услужливо повернувшись, подставил свой яростный оскал. Виталий с ужасом глядел на него. Хан ласково поторопил:

— Я жду, Виталий!

Поторопил и Колобок:

— Давай, давай, Белек!

Виталий размахнулся и влепил Колобку вялую бабскую пощечину.

— Это он тебя на дуэль вызвал! — объяснил Хан.

— Не он, а ты, — убежденно сказал Колобок.

— Много чести для тебя.

Улыбка не сходила с лица-пунема благодушного весельчака по кличке «Колобок».

— Ты уже полгода плаваешь сверху, Хан. Но я тебя в Иваны не выбирал. Ты — назначенный. Я могу уйти. По закону.

— Отвязываешься? Что ж, дело твое. Но и я свое хорошо знаю.

— Сдашь меня?

— Имею право. Но все-таки давай по-хорошему.

— А шмазь?

— Забудь, как Виталий забыл, как я забуду.

— Допустим, забыл. Что в прикупе, Хан?

— Твой дружок.

— Не перебор?

— В самый раз. Покерный стрит для тебя. Не отвяжешься, а по закону уйдешь этой улочкой с хорошим наваром, Колобок.

— Когда?

— Сегодня. Сейчас. — Денис Ричардович, оттянув рукав джинсовой рубахи, глянул на свои золотые «Картье». — Он с восьми до девяти здоровье укрепляет.

— Без подготовки?

— Все готово, Колобок. Тебе Хунхуз подробности изложит. Действуй.

— А с этими что? — Колобок кивком указал на безмолвную четверку.

— При мне останутся.

— Они говорливые.

— Только со мной, — заверил Хан и повторил: — Действуй.

Младший брат и компаньон в фирме «Колтунов и братья», Аркадий, сделал последний круг по плоскому берегу зеленоватого пруда и с чувством хорошо исполненного долга все той же трусцой, которую он считал бегом, по асфальтовой дорожке вдоль забора направился домой под душ. Фундаментальная чугунная ограда с прибамбасами шла вдоль Ломоносовского проспекта. Аркадий трусил, без любопытства поглядывая сквозь чугунный тростник на автомобильную, безлюдную жизнь проспекта.

— Аркадий! — ласково окликнули из-за забора.

У приткнувшейся к тротуару «девятки» стоял давний его корешок Димон. Стоял и улыбался. Аркадий пообещал:

— Я сейчас к тебе через калитку выбегу! — И продолжая бег: — Важное что-то?

— Скорее, срочное! — крикнул ему вслед Димон.

Они устроились на переднем сиденье «девятки».

— Притомился, — честно признался Аркадий, со здоровым любопытством разглядывая стройную девицу, задравшую юбку, чтобы сесть в рейсовый автобус на остановке метрах в семи-восьми от ветрового стекла их автомобиля.

— А ничего себе бабец!

— Из вашего заповедника телка, — догадался Димон.

— Не, наши все на тачках! — не согласился Аркадий. — Что у тебя?

— Не у меня. У нас, — ответил Димон.

— Ну что у нас? — беспечно согласился Аркадий.

— Беда, — горестно вздохнул Димон и выстрелил из пистолета с глушителем, который, прикрытый курткой, лежал у него на коленях. Слабый хлопок растворился в автомобильных шумах. Расчет был точен: пуля попала в сердце. Аркадия повело к дверце. Он с шипеньем дважды хватанул ртом последний воздух и ткнулся лбом в приборную доску. По адидасовской майке, по адидасовским шортам потекла кровь. По сиденью: на пол.

На той стороне проспекта ждала подстава. Трое козлов в джипе «мицубиси» по инструкции смотрели прямо перед собой, только не на него. Димон, он же Колобок, не спешил — отвинтил глушитель с пистолета, кинул пистолет в кровавую лужицу. Глушитель спрятан в карман. Чтобы не испачкаться, отодвинулся подальше от кровоточащего трупа. Где же этот чертов автобус? Наконец в зеркале заднего обзора показался двести шестидесятый. Теперь главное — точненько, точненько сработать.

Автобус тормозил перед остановкой. Когда он поравнялся с «девяткой», Колобок выскочил из машины и под его прикрытием добежал до остановки. Щелкнули, раскрываясь, автобусные двери, и Колобок поднялся в салон. Уходили от него навсегда забор с прибамбасами, «девятка» с мертвым Аркадием, впередсмотрящие качки в «мицубиси».

Через остановку он вышел. Насыпь — и Колобок на Минском шоссе. Нет, Хан, ты — не лиса, ты только волчара, ненасытный и злобный волк, от которого Колобок ушел, как от дедушки и бабушки.

Глава 20

Василий Федорович Корнаков в привычном ожидании без удовольствия разглядывал свое отражение в зеркальной стене. Полусонные глаза, сжатый в постоянном и постоянно скрываемом раздражении рот, вызывающе поднятую правую бровь, напряженную шею в распахнутом вороте форменной рубахи…

Голос. Вы всегда в военной форме? Вам нравится военная форма?

Он. Мне нравятся полковничьи погоны на ней.

Голос. Но генеральские нравились бы еще больше, да?

Он. Дурацкий вопрос.

Голос. Согласен. Вырвался по инерции. Но вопрос об одежде непраздный. Вы умеете носить штатский костюм?

Он. Ношу иногда.

Голос. Одно дело — носить, другое — уметь носить. Вы умеете?

Он. Я — москвич. А настоящий москвич все умеет носить. Даже не носить, носить — не то слово. Свободно существовать в любой одежде.

Голос. А военный постав шеи и плеч? Вам не кажется, что в пиджаке вы будете выглядеть ряженым?

Он. Ряженые противоестественны. Повторяю еще раз: я — москвич, а настоящий москвич естественен в любой ситуации и в любом наряде.

Голос. Как теперь говорят — прикиде.

Он. Я стараюсь говорить по-русски.

Голос. Со мной. А с толпой?

Он. Не понял.

Голос. А с толпой вы будете говорить на каком языке?

Он. Я не собираюсь говорить с толпой. Я хочу говорить с людьми.

Голос. Вы не боитесь публичности?

Он. Уточните вопрос.

Голос. Вас не страшит людское море, которое от ваших слов должно успокоиться или разбушеваться?

Он. Руководить людьми — моя профессия. Офицер, если он настоящий офицер, человек сугубо публичный. Актер, если хотите, маг, проповедник, учитель, экстрасенс. Во время боевых действий я командовал полком, и мой полк шел за мной без сомнений.

Голос. У вас был утвержденный свыше офицерский статус. Власть над людьми обеспечивали звездочки на погонах.

Он. Вряд ли вы, даже с маршальскими звездами на плечах, справитесь хотя бы с ротой. Извините, но мне так кажется.

Голос. Полку вы приказывали. В штатском пиджачке вам придется убеждать.

Он (перебивая). Уж тогда лучше — в клифте.

Голос. Вы сумеете в клифте повести за собой людей? Не солдат, подчиненных вам, а не зависящих от вас людей.

Он. Пока не знаю. Но мне есть что сказать им.

Голос. Вы нравитесь женщинам?

Он. Это имеет отношение к делу?

Голос. Вы нравитесь женщинам?

Он. Умным.

Голос. А надо — всем.

Он. Это еще зачем?

Голос. Восемьдесят процентов общественно активной части населения этой страны составляют женщины. Среди которых попадаются и глупые.

Он. Мне не нравится определение «население этой страны». Я предпочитаю термин: «Народ моего государства».

Голос. О терминах потом. Сейчас о женщинах. Вам нравятся женщины?

Он. Я — не Марков, чтобы мне нравились мужчины.

Голос. Блондинки, брюнетки?

Он. Крашенные в блондинок брюнетки.

Голос. Вы можете потерять голову на чисто сексуальной основе?

Он. Я не терял головы ни на войне, ни на сексуальном фронте.

Голос. Вы можете сугубо рационально соблазнить женщину?

Он. Не понял.

Голос. Не испытывая никакого сексуального влечения, добиться того, чтобы женщина покорно и с восторгом сдалась вам.

Он. Если я не испытываю к ней никакого влечения, то на кой хрен мне она?

Голос. А если это необходимо для очень важного дела?

Он. Я брезглив.

Голос. Вы — чистоплюй. Но, может быть, это хорошо.

Он. С вопросами покончено?

Голос. Последний. Вы готовы?

Он. Скорее «да», чем «нет»!

Голос. Но все же — решайтесь!

Он. Я решился давно. И доказательство тому — мое терпение в беседах с вами.

Голос. Я сильно вам надоел?

Он. До тошноты.

Голос. А другие?

Он. Они хоть делом каким-то занимаются: учат, советуют… Голос. А я помогаю вам разобраться в самом себе.

Глава 21

Социальный герой сейчас не был социальным героем, а уж рубахой-парнем — тем более. Сейчас он был бонвиваном Айзенштайном из «Летучей мыши» и танцором Бонни из «Королевы чардаша». Легкие его ноги в лакированных штиблетах томно вели за собой послушные туфли на высоких каблуках в страстной заторможенности классического танго. Его дама с закрытыми глазами, в забытьи, приникла тонированной щекой к обнаженному атласным вырезом смокинга белоснежно крахмальному пластрону.

— Вика, ты чудесно танцуешь, ты прекрасен, Вика! — жеманно шептала разомлевшая от желания, готовая на все дама. — Я хочу, хочу тебя!

— Все будет, Сашенька, все будет! — великодушно обещал бонвиван, он же рубаха-парень, он же Вика.

Так и шептались до тех пор, пока не замолчало танго. Они еще постояли, прижавшись друг к другу в беззвучье, а потом прошли к столику на двоих (только такие были в этом кафе) и приступили к светской болтовне, на время притушив огонь желания.

— Текила — это чудесно! — объявила дама, отхлебнув из стакана. Все нынче для нее было чудесно. Отхлебнула еще разок и вдруг, вспомнив забавное, засмеялась зазывным грудным смехом: — Сегодня мой дубок-хозяин учудил! Застукал меня в подсобке, когда мне лицо надо было подправить. «Александр, — говорит, а сам чуть не плачет. — Ну пудришься ты, пудрись себе на здоровье! Но зачем же губы красить?»

— Смотри, уволит он тебя, — предостерег рубаха-парень Вика.

— Меня, — высокомерно переспросил Александр-Александра. — Да он с меня пылинки сдувает, боится, чтобы не переманили. Я — в Москве лучший администратор в зале. — Улыбнулся обещающе. — Ты обо мне беспокоишься, милый? Это чудесно!

У их столика, ожидая окончания фразы, уже стоял лощеный метр с бесстрастным лицом.

— Я слушаю, Сергей, — обернулся к нему Вика.

— Тебя спрашивают, — сообщил метр.

— Я занят. — Вика погладил Александра по щеке.

— Тебя настойчиво спрашивают.

Вика глянул в холодные мéтровые глаза.

— Ну пусть подойдет.

— Он по каналу.

— Извини, Сашенька. — Вика встал. — Он у тебя?

— В моем кабинете, — подтвердил метр.

В крошечном кабинете за хозяйским столом сидел задумчивый и грустный Димон-Колобок.

— Тебе что надо? — от дверей поинтересовался рубаха-парень.

— Поздоровайся со мной, Кент, — предложил Колобок.

— Можно без кликух?

— Ты присядь, присядь, — посоветовал Колобок, подбородком указав на кресло. И, внимательно наблюдая за тем, как Вика в этом кресле устраивался, наставительно заметил: — До кликухи тебе ой как далеко. Прозвище, Викентий, прозвище!

— Тебе что надо? — повторил вопрос Викентий.

— Так прямо сразу и сказать? — удивился Колобок и, демонстративно подумав, решил: — А что?! Прямо так сразу и скажу!

И замолк. Сидели в молчании. Первым сдался слабый Викентий.

— Говори, Колобок.

— Мне в окончательные нети уйти надо, Кент, — признался Колобок.

— А я что, тебе мешаю? Уходи, — разрешил Викентий.

— Моя колея в обе стороны перекрыта.

— Твои проблемы.

— Теперь и твои. У вас, у голубцов, свои стежки-дорожки имеются. Пусти меня по ним.

— Твои дела — это твои дела. Мои дела — это мои дела. Нет.

— Я прошу тебя, Кент, по чести прошу, по-хорошему.

— Не могу, Колобок, — ответил Викентий и встал.

— Сядь! — заорал Колобок. Викентий пожал плечами и вернулся в кресло. — Значит, по-хорошему не хочешь?

— Ни по-какому не хочу. И не могу.

— Захочешь и сможешь.

— Это еще почему?

— А потому что если не захочешь и не сможешь, я тебя, жопника хренова, в ментовку сдам под вышку.

— За что же? — спокойно поинтересовался Викентий.

— Считаешь, что все шито-крыто?

— О чем ты, Колобок?

— Не понимаешь, значит. Сейчас объясню. Хунхуз тебя хомутал и оформлял, а я вел. Сечешь?

— Договаривай, Колобок.

— Я вас, сладкую парочку, до вашей берлоги провожал. Уехали двое, а вернулся ты один. Помнишь?

Викентий вдруг заплакал. Искренне. Слезы текли вдоль породистого крупного носа к углам рта. Там их подхватывал быстрый кончик тонкого языка. Но язык не успевал, и Викентий помогал ему тыльной стороной ладони.

— Волосатого вспомнил? — поиздевался Колобок. — Соскучился? Так навести его, навести! Он, землицей присыпанный, до сих пор в том овраге лежит. Правда, надо полагать, уже шкилетом стал.

— Замолчи! — вскричал Викентий.

— Ты думаешь, что его жалеешь, а ты себя жалеешь, пидар ты мой трехъяичный. Если себя жалеешь, значит, придется и меня пожалеть. Вытирай слезки-то побыстрей, нам делом заняться надо!

Викентий вздохнул, протяжно, вздохом втянул в себя остатки слез, и — деваться некуда — покорно спросил:

— Что за дело?

— Перебросить меня через забор.

— Ты же там только что был.

— Опять хочу.

— Ну и езжай. Кто тебе мешает?

— Засветились мои липовые ксивы.

— Пусть новые соорудят.

— Ты плохо меня слушал, Кент. Я же сказал: моя колея в обе стороны перекрыта. Я не у одних ментов в розыске. Меня и свои гонят.

— За дело?

— Нет. Но кто теперь разбираться будет, коль гон начался?

— Ты со мной откровенен, Колобок. Почему?

— Потому что ты у меня в руках.

— Азербайджан подойдет?

— Подойдет, если это только первая станция. А далее — без остановок.

— Когда?

— Лучше бы прямо сейчас.

— Завтра. Завтра я тебя на самолете сопровождающим груз отправлю. Самолет ихний. В Баку без пограничников и досмотра. Тебя встретят и отправят с хорошими бумагами в Турцию. Подойдет?

— В наркоту влез, Кент?

— Не греши на меня. Все, но не наркота. Так подойдет?

— Подойдет, — вяло согласился Колобок. — Только при одном условии, обязательном условии… — И замолк опять.

И опять не выдержал Викентий:

— При каком?

— Путешествовать, хотя бы только до Баку, я буду с тобой. И учти: у меня все заряжено. Случись что — выстрел без промаха по тебе.

— Я не могу, Колобок, ей-богу, не могу!

— Всего сутки, одни сутки! И я тебя не видел, и ты меня не знаешь. Жалко, конечно, Сашеньку, но придется ему сегодняшнюю ночь обойтись без твоей могучей шоколадки. Ну а если повезет бедняжке, то в этом вашем бордельере утешитель найдется. Тоже с шоколадкой.

— Не говори так! Это пошло! — прорычал Викентий.

— Ладно, ладно, извини. Я думал, это мимолетная связь, а у тебя, оказывается, любовь. Ну, пошли.

— Куда это? — испугался Викентий.

— В твою нору. Ведь есть у тебя тайная нора?

— Есть.

— Там и заночуем вместе. Теперь мы с тобой не разлей вода.

— Слава богу, что ненадолго. — Викентий встал. — Я должен попрощаться, Колобок.

— С дамой, — добавил Колобок и хихикнул.

— С сожалением должен еще раз заметить: ты — пошляк, Колобок, — со снисходительным презрением сказал Викентий и вышел, умело оставив за собой последнее слово.

…Из темного коридора Колобок равнодушно наблюдал душераздирающую сцену прощания. Викентий виновато склонился над пышной прической Александры-Александра, а он (она?) лил слезы в кружевной платочек…

Вдвоем черным ходом вышли в темный двор. Колобок резко метнулся в сторону от освещенных приступочек и из темноты приказал:

— Проверь арку, Кент.

Единственный выход из старомосковского двора. Викентий внимательно осмотрелся, прошагал к арке и выглянул в покатый переулок. Пустыня была кругом, пустыня. Он громко сообщил:

— Никого!

— Не ори, — недовольно откликнулся Колобок шепотом. Он был уже рядом и добавил: — Выходи первым. Вниз к Цветному.

Метрономом звучали Викентьевы шаги. Пошел и Колобок. Беззвучно. В ночной тени невысоких домов.

— И от волка ушел, Колобок? — с этим вопросом возникла перед ним громадная черная фигура, в легкомысленной близости к нему. Готовый ко всему Колобок, мгновенно собравшийся в клубок, неожиданно кинул себя в ноги фигуре, налету вырывая из-под рябенького пиджака верный свой «магнум».

Глава 22

За шестнадцать часов до этого аккуратно и с негромкой мелодичностью зазвенел мобильный телефон. Проснувшись, Сырцов очумело глянул на светящийся циферблат наручных часов. Циферблат не светился, потому что было яркое утро. Или день? Нет, все-таки пока еще утро: стрелки показывали ровно десять. Телефон звонил и звонил. Сырцов врастяжку зевнул и наконец окончательно проснулся.

Звонил телефон, который он отобрал у блатарей и для удобства непредвиденных переговоров оставил себе. Он не знал номера этого телефона, но кто-то знал и звонил по нему. Отвечать или не отвечать? Стоило поговорить: может, голос в трубке что-нибудь даст.

— Вас слушают, — сказал он приятным женским голосом.

— Дамочка, а вас не Жоркой ли зовут? — нахально откликнулась трубка.

— Дед! — восхитился Сырцов.

— Я тебе дам Деда! — пригрозил отставной полковник Смирнов. — Какой я тебе Дед? Ты, как я понимаю, дрых без задних ног. Пора к станку, маэстро сыска.

— Александр Иванович, как вы узнали номер этого телефона? — перебил Сырцов. — Я его и сам не знаю!

— А я знаю. Это твой телефон, дурачок.

— То есть? — остолбенел Сырцов.

— Пошевелил бы малость мозгами и сам догадался. Ты его у уголовников отобрал? Они мобильников боятся — могут засечь. У них только переговорники на короткие расстояния. Следовательно, мобильный телефон у них по случаю. А по какому случаю? Да по единственному — когда тебя брали…

— Не надо об этом вспоминать! — взмолился Сырцов.

— Я-то не буду. Зато ты будешь постоянно это делать. Ну да ладно. Так вот, решил я позвонить при раскладе пятьдесят на пятьдесят. И угадал.

— Все гениальное — просто, — грустно признал Сырцов. — Раз такая срочность, значит, что-то произошло непредвиденное?

— Ты, насколько я понимаю, собирался начать с Аркадия Колтунова. Не придется тебе с него начинать. Его застрелили.

— Как?

— Из пистолета. Рядом с домом. Но весьма необыкновенным образом. Ты сидишь?

— Я лежу.

— Значит, не упадешь. В твоей «девятке», Жора, и из твоего «баярда».

— Уже серьезно, Александр Иванович. Не блатарская показуха, а наглый вызов. Они нас не боятся.

— Они показывают нам, что не боятся, — поправил его Смирнов. — Это несколько другое. Но вызов, это точно. Мысли есть?

— Со временем будут.

— Ну тогда будь здоров.

В трубке забибикало. Дед отключился.

Сырцов совсем уже сознательно глянул на часы. Выходит, проспал он ровно тринадцать часов. В этой роскошной кровати.

А в роскошную кровать на загородной вилле поп-звезды он попал вчера потому, что вышеупомянутую поп-звезду взял за пищик. А взял за пищик поп-звезду потому, что Дед велел отрубиться от всех его, Сырцова, любимых московских точек. И от собственной квартиры в том числе.

С матерью-игуменьей попсового монастыря, Анной, связывали его разнообразные отношения. И перепихнулись пару раз, и кусали друг друга неоднократно, и всерьез угрожали по очереди — она ему, он ей, — и обыгрывали друг друга в сложных жизненных ситуациях. Приятельство, так сказать, при котором невозможно отказать незадачливому сыщику в крыше над головой. Не отказала, а даже апартаменты отвела в особом крыле.

При апартаменте, как положено, чудо-ванная комната. Сырцов восхищенно крякнул, увидев все то, что разложено и развешано в этом пункте обмыва. Все для мужичка: бритвенный прибор «жилет», одеколон, дезодорант, шорты, маечка и даже нераспечатанный пакет с исподним. Постаралась хозяйка.

Сырцов побрился и ступил в трехметровую ванну. Валяться в ней он не собирался: теплая водичка расслабляет и соображение отключается. Он встал под атакующий душик.

Острые струи больно щипали полупроснувшееся тело, щипали и долбили: не спи, не ленись, думай, думай! Для начала не подумал — вспомнил. Вспомнил и скрипнул зубами. Дед тогда сказал, чтобы он приглядывал за Аркадием Колтуновым. Он и приглядывал. Но больно лакомый кусок сыра ему подложили. Что кусок этот — в мышеловке, он понял слишком поздно. Ненужный азарт — прямая дорога к непрофессионализму. Но уж больно соблазнительно: Аркадий Колтунов в сопровождении трех охранных амбалов, судя по многочисленным заграничным фенькам, для спортивного отдыха отправлялся в длительную загородную поездку. В хвост ему, в хвост! Вот тебе и хвост. Где-то на восьмидесятых километрах вдруг — прокол. Хоть тогда бы трёхнуться: не гвоздевая ли полоса ему положена? Нет, без опаски, как лох, выбрался из «девятки» посмотреть что и как. И схлопотал по кочану.

Спокойнее, Сырцов, спокойнее. Что еще помнится, кроме желто-оранжевого пламени, рвущегося вверх и в стороны, как знамя на ветру? Когда, в полусознании, стал готовиться к тому, чтобы не умереть? Обрыв. Над обрывом его перетаскивают из автомобиля в автомобиль. Потом опять непродолжительная отключка после удара. Вновь голоса. Какие голоса, о чем говорили? Стоп! Вдруг выкатился из русской народной сказки колобок. Колобок — так шантрапа обращалась к главному. Раз так можно к главному обращаться, значит, не дразнилка это, не насмешливое прозвище, а кличка, кликуха. Один из тех, кто его в автомобиль понес — Белек. Но Белек не в счет. Шелупонь. Но куда же катится Колобок?

Сырцов промокнулся полотенцем, оделся и вернулся в спальню. Должен быть на месте новоиспеченный майор Игорек Нефедов — только что закончилась рутинная муровская разнарядка.

— Майор Нефедов, — грозно представилась трубка.

— Здравствуй, Игорек, — как можно ласковее поприветствовал майора капитан запаса. — Ты один?

— Привет, Георгий Петрович. А я один, совсем один в своем здоровом коллективе.

— Я Георгием Петровичем для тебя быть никак не могу. Ты — майор, а я капитан на запасных путях. Жора, Игорек, Жора.

— Все знаешь, Жора? — сочувственно спросил Игорь.

— В общих чертах.

— В любом случае тебе придется давать показания.

— Придется. Со временем. А ты сейчас чем заниматься собираешься?

— Тебя ловить.

— Поймаешь, если на мои вопросы ответишь.

— Естественно. Какая информация тебе нужна?

— Расшифруй кликуху «Колобок».

— Колобок, — протяжно произнес Нефедов и продолжал монотонно: — Колобок. Он же Петр Рябов, он же Владимир Готов, он же, по слухам, Дмитрий Востряков. Рост метр семьдесят, вес восемьдесят, лицо круглое. Глаза серые, нос короткий. Приподнятый. Курносый, значит. Особые приметы — родинка-бородавка светло-коричневого цвета под левым глазом. Подготовлен, опасен. На свободу с чистой совестью вышел полтора года назад. Нынче уже год, как разыскивается за участие в вооруженном ограблении одного из частных банков с жертвами. А ты что — его не знал?

— Видимо, распушился уже без меня. Его контакты, Игорек, московские, лагерные, с кем делово был связан, с кем по корешам.

— Так ведь для этого в компьютерный архив залезть надо.

— Залезь, Игорек. Для нашего общего дела.

— Считаешь, он — Аркадия Колтунова?

— Во всяком случае, при его участии. Сколько тебе времени надо?

— А сколько ты мне его дашь?

— Час.

— Полтора.

— Договорились. Хорошо бы, если по его контактам мои бывшие клиенты прорезались.

— А это уже как карта ляжет. Как с тобой связаться?

Сырцов назвал номер своего мобильного и, прихватив трубку, вышел из спальни в персональную, маленькую и уютную, гостиную. Опять же все как у больших: на журнальном столе — подносик, а на подносике прозрачный кофейник с подостывшим кофе, высокий стакан с соком, джем в вазочке, пара круассанов. Сырцов сжевал оба сладких хлебца, запил соком и отправился на прогулку. Как был — босиком.

Сначала приятно холодил подошвы зеркально натертый паркет, потом с той же приятностью ласкал уже разогретый солнцем камень помпезного антре, затем с озорной симпатией щекотал песок садовой дорожки…

За домом была спортплощадка. Даже не спортплощадка, а спорткомплекс. На возвышении под полосатым тентом на велоэргометре мчалась неподвижно первая поп-звезда страны. Мелькали педали, мелко тряслись под майкой большие титьки.

— Доброе утро, подруга! — крикнул Сырцов. — Худеешь?

Анна подняла потное лицо, глянула сердито.

— Не до худенья. Не растолстеть бы!

— И долго тебе вот так убиваться?

— Пять километров еще.

— А не лучше бы на настоящем велосипеде под деревьями, неведомыми тропками?

— Все тропки дурам-поклонницам ведомы. Нет здесь неведомых. Ты пока в теннис у стенки постучи. Иль не умеешь, лимита?

— Я все умею, — без ложной скромности заметил Сырцов.

Он вяло посылал оранжевые мячи в зеленую стенку, а Анна мчалась по воображаемым тропкам. Минут через пятнадцать-двадцать она радостно прокричала:

— Все! Доехала!

Сырцов — аккуратистом был, — упрятал ракетку и мячи в соответствующий ящик и подошел к утомленной спортсменке. Она стояла на помосте, расслабленно помахивая поднятыми вверх руками.

— Пятьдесят верст отмахала, — с тихой гордостью сказала Анна.

А Сырцов серьезно предупредил:

— Помнишь, армянское радио: «Гражданка Гукасян нас спрашивает: что делать, если из горжетки лезет волос? Мы, конечно, не знаем, что такое горжетка, но на всякий случай советуем гражданке Гукасян поменьше кататься на велосипеде».

Поп-звезда закатилась в безудержном смехе:

— Небось все это время соображал, как меня уесть? Дурак ты, Жорка. — И решительно: — Пошли в дом.

И пошла. Впереди. Он шел сзади и с удовольствием разглядывал ее стати. Уже за сороковник, а хороша, хороша. Она обернулась:

— Ну как ты устроился? Пойдем посмотрим.

И посмотрела. А посмотрев, спросила, как военный инспектор:

— Претензии? Просьбы?

— «Митька, брат, помирает, ухи просит», — цитатой из «Чапаева» занудел Сырцов и бухнулся поперек прибранной кровати.

— Ты поваляйся, а я у тебя душик приму. Можно?

— Интересное кино! Кто здесь хозяин?

Еле слышно журчала вода. Его незаметно кинуло в сон, и он втянулся в томительную дрему.

Он очнулся от того, что твердый сосок большой прохладной груди уткнулся в его губы. Он открыл глаза. Она нависла над ним, предлагая роскошную свою, жаждущую плоть.

— Аня, — невнятно сказал он для того, чтобы что-то сказать.

Она жарко дыхнула ему в ухо, укусила за мочку и прошептала:

— А мы Дашке ничего не скажем.

…Они отдыхали после первого заезда, когда, жалуясь, грустно зазвенели отброшенные на пол шорты. Сырцов незаметно глянул на часы. После разговора с Нефедовым прошло час десять. Быстро паренек управился. Сырцов сполз с кровати и, устроившись на полу, извлек запутавшуюся в шортах трубку.

— Да, — сказал он хрипло неразработавшимся голосом.

— Пишущие принадлежности под рукой? — деловито осведомился Нефедов.

— Это еще зачем?

— Записывай. Я диктовать буду.

— У меня башка, как магнитофон, все записывает. Говори.

— Ну как знаешь. Те, кто по узилищам, тебя, как я понимаю, не интересуют. Слушай про временно свободных и свободолюбивых орлов. Первый срок твой Колобок получил за мелкий рэкет вместе с Ильей Коропцовым, кличка «Сундук», и Олегом Паем, кличка «Хунхуз».

— Кореец такой небольшой, каратист, да? — радостно припомнил Сырцов.

— Он самый. Оба на свободе. Сундук, по-моему, на Лужниковской ярмарке пристроился, а Хунхуз школу по карате открыл.

— Афишка, Игорек, липовая афишка.

— Очень может быть. Из явных — все, Жора.

— А из неявных?

— А из неявных — любой из приблатненных! — вздохнул Нефедов.

Анна перешагнула через Сырцова, направляясь в ванную комнату, и индифферентно заметила:

— Насколько я понимаю, второй сеанс отменяется.

Он проводил ее виноватым взглядом и спросил у трубки:

— Ну а лагерные?

— Лагерных — четверо. Двое еще срок мотают, а Сергей Буше, он же Француз, решил на Владике счастья попытать.

— Ишь ты, Буше! — не сдержался Сырцов. — Ну а четвертого ты мне на десерт оставил.

— Именно, Жора. Юрий Казимирович Гронский.

— Шляхтич, родной до слез Шляхтич! — возликовал Сырцов.

— Он самый, — невозмутимо продолжил Нефедов. — Косвенно — посредником — проходил по делу с фальшивыми авизо. Отмотал малый срок и посчитал, что легальный бизнес доходнее и безопаснее. Сейчас у него весьма престижный магазин элитной кожгалантереи в самом центре Москвы.

— Легальный бизнес на нелегальные бабки, — откомментировал Сырцов. — Ну я с ним разберусь.

— Он у тебя в наседках ходил? — полюбопытствовал Нефедов.

— Нарушаешь ментовскую этику! — грозно напомнил Сырцов.

— Молчу. У меня все.

— Спасибо, Игорек. Как там мой дружок полковник Махов?

— В заботах. Сегодня с ранья пораньше твоего Деда навещал. Затевается что-то совместное, Жора?

— Ей-богу, не в курсе. Еще раз спасибо. Я побежал.

Не побежал он, а натянул портки. Свои, не хозяйские. Влез в маечку, отшнуровал кроссовки. Явилась Анна в мужском халате, осмотрела его, одетого, и спросила — как положено гостеприимной хозяйке:

— А если нам по кофейку? — И добавила, со смешливым бесом в глазу: — С устатку.

Они брели анфиладой, она — впереди, он — сзади. Он, глядя на ее подвижный зад, бормотал:

— Кофеек с устатку. Второй завтрак. Ланч называется. — Подходя к громадной кухне-столовой, вспомнил кое-что рифмованное из народного творчества: — Приходи, Маруся, с гусем, по…мся и закусим.

Уже в кухонных дверях Анна обернулась и сказала серьезно:

— Надеюсь, что хотя бы насчет закусить ты — мастер.

— Достала, — признал свое поражение Сырцов.

А на столе-то, на столе… И икорка, и суперрыбка, и кофеек — не в электрической какой-нибудь хреновине, а в старомодном кофейнике над зажженной спиртовкой. Сырцов перед тем, как положить на тост икорки, вдумчиво намазал его маслом и философски заметил:

— Да, здесь не похудеешь.

— Здравствуйте, — улыбчиво поздоровалась появившаяся из-за кулис кругленькая обаяшка средних лет. — Все в порядке, Аня?

— За столом — да, — невинно глядя на Сырцова, ответила мстительная эстрадная дива. — Спасибо, Светик…

Светик удалилась в удовлетворении. Сырцов грустно жевал бутерброд.

— Проблема? — догадалась Анна.

— Без колес худо мне, Аня, — признался он.

— Тоже мне — бином Ньютона — успокоила Аня и бесшабашно предложила: — В гараже без дела «ауди» и «фольксваген» стоят. Выбирай любую.

— Без доверенности же… — в сомнении проныл Сырцов.

— Что-что, а доверенность мы тебе вмиг нарисуем.

И нарисовала. В кокетливом дамском кабинете она после долгих поисков в ящиках антикварного секретера нашла несколько своих подарочных фотографий и принялась старательно писать на обороте одной из них. Сырцов, стоя над ней, читал по мере написания:

— «Милому милиционеру, который остановит моего закадычного дружка Георгия Петровича Сырцова. Очень тебя прошу: отпусти его, браток, а? Заочно любя и целуя, Анна».

Она подняла голову и, глядя на него снизу вверх, спросила:

— Трех экземпляров хватит?

— Хватит, хватит, — заверил он.

Прав у него не было, пропали его права. И всемогущего муровского удостоверения не было. Был паспорт, который вместе с деньгами передал ему в Мельниках все предусмотревший Дед.

— Так что выбираешь, «фольксваген» или «ауди»? — закончив дело, поинтересовалась Анна.

Он без раздумья решил:

— «Фольксваген».

— «Фольксваген» так «фольксваген», — приговаривала она, опять заполошно роясь в ящиках секретера. Отыскала, обрадовалась: — Тут вся документация на него. Техпаспорт и прочая хренотень.

Сырцов подъехал к воротам, и могучие железные створки раздвинулись перед ним. Но не для него: цербер открыл ворота для Аниной подружки-завистницы Маргариты, которая в нескромном кумачовом «саабе» въехала во двор и остановилась так, чтобы встретиться лицом к лицу с водителем «фольксвагена».

— Жорик! Наш Жорик! — возликовала Маргарита, лиса и змея одновременно. — Как трахалось?

— Да пошла ты! — грубо отбрехнулся Сырцов.

— Даже ответить как следует не можешь, — презрительно сказала Маргарита и заблажила скверным голосом: — «Только ночь с ней провозжался, сам наутро бабой стал!» — Отвопила, захохотала дико и уехала.

Замечательно здесь пахло. Кожей. Вспомнилась офицерская портупея далеких уже лет. Но здешний запах был тоньше и ароматней, что ли. Сырцов шел вдоль стены, рассматривая на полках кофры, кейсы, портфели, сумки, папки, кошельки, портмоне, ремни, кепки, шляпы, бейсболки. Из кожи твердой, кожи мягкой, кожи шелковистой. Из кожи темной, кожи светлой, кожи в крапинку.

Ни с того ни с сего, непроизвольно он вдруг запел про себя: «Этот ропот и насмешки слышит грозный атаман и могучею рукою обнял лесбиянки стан». Вот ведь, паразитка, заразила. И почему лесбиянки? Персиянки же в песне! Сырцов обернулся на ненавязчиво, на расстоянии, следовавшую за ним продавщицу — не услышала ли? Продавщица с готовностью приблизилась и застенчиво спросила:

— Вас что-то интересует?

— Интересует. Но не что-то, а кто-то. Юрий Казимирович.

Продавщица нерешительно оглядела зал. Ее взгляд вмиг поймал ушлый администратор — и тут как тут. С улыбкой.

— Какие-нибудь сложности?

— Гражданин Юрия Казимировича спрашивает.

— Господин, — поправил администратор. И господину: — А я не могу его заменить?

— Кто же может заменить неповторимого Юрия Казимировича? — удивился Сырцов.

— Вы его хорошо знаете? — вежливо поинтересовался администратор.

— Когда-то очень хорошо.

— Значит, старый друг?

— В какой-то мере.

Надоела Сырцову эта обходительность. Рявкнул:

— Идите и доложите, что его Сырцов спрашивает!

— Захочет ли он вас видеть — вот вопрос, — вежливо схамил обиженный администратор.

— Вот и задай ему этот вопрос.

— А нельзя ли обращаться ко мне на «вы»? — ломким голосом попросил, дрожа ноздрями, гордый гроссмейстер прилавка. Поиграли недолго в гляделки, и Сырцов выиграл: администратор отвел глаза и направился в здешние пещеры Лейхтвейса.

Продавщица на всякий случай не отходила от Сырцова: такой бедовый гражданин-господин и украсть может. Вернулся в зал администратор, но приближаться не стал, издали, повысив голос, сообщил:

— Юрий Казимирович вас ждет.

В полуподвальном закутке пахло по-иному. Не пахло — воняло. Канцелярским клеем, бумажной пылью, плесенью, мышиным дерьмом. Сырцов поморщился, обозначая отвращение на лице, и сказал фантастически элегантному красавцу средних лет, сидевшему, опершись локтями на бледно-розовую столешницу шаткого столика:

— Хозяин такого магазина не должен обитать в бывшем общественном сортире.

— А он и не обитает, — возразил красавец, приветливо приподнимаясь со стула. — Это чертоги нашего кладовщика. Рад вас видеть, Георгий Петрович.

— Ой ли? — не поверил Сырцов.

— Ей-богу, без балды! — Красавец слегка нарушил свой стиль элеган.

— Тогда здравствуй, Юрик. — Сырцов пожал протянутую руку, улыбнулся, заглянул красавцу в глаза и испытующе спросил: — Меня здесь принимаешь, потому что боишься — кабинет слушают, да?

— Не боюсь — опасаюсь.

— На кого ворожишь?

— Ни на кого конкретно: просто страхуюсь.

— Береженого Бог бережет, а небереженого караул стережет, — блатной присказкой завершил церемонию здоровканья Сырцов и устроился на повизгивающем табурете. — Ну а все-таки насчет того, что рад меня видеть, — привираешь. Не нужен я тебе сейчас. Да и вообще не нужен.

— В какой-то степени ты прав, Жора, а с другой стороны — не прав…

— Значит, я уже — Жора — перебил его Сырцов.

— А что — нельзя?

— Можно, можно. Я теперь без погон и должности.

— Если бы просто так ты зашел, рад бы был сердечно. Но ведь ты с расспросами?

— Догадаться нетрудно.

— Хвоста за собой не привел?

— Обижаешь, брат. Но что-то ты сильно беспокоишься.

— Разумная осторожность.

— Что ж, пусть будет так. — Сырцов, опасаясь делать резкие движения на шатком табурете, осторожно вытянул ноги, засунул для удобства руки в карманы джинсов, демонстрируя свою открытость, душевно признался: — Мне Колобок позарез нужен, Юра!

Веселый паренек был красавец Юра. Хохотнул и сообщил:

— Он и бабушке с дедушкой нужен, и волку, и лисе…

— Я — лиса, Шляхтич, которая должна его схамкать. Но шутки в сторону. Где он?

— А я в сказочной иерархии — дедушка. Ушел он от меня, Жора.

— Когда?

— Чистая метафора насчет дедушки. Я его с совместной сидки не видел.

Поиграл желваками Сырцов. Раздражало его откровенное вранье.

— Вот так не надо, Шляхтич. Твои контакты с ним на воле установлены.

— На псарне консультировался?

— Ты много иностранных слов знаешь. И вдруг — псарня. Грубо, бизнесмен. Я ведь тоже пес. Только отвязанный. Остерегайся, укусить могу.

— Какой ты пес! Ты — тигр на вольной охоте в Уссурийской тайге. Говорят, ты нынче лучший частный сыскарь на Москве.

— Отвлеклись, — строго осадил Сырцов. — Запевать пора, Юра. Как говорят наши славные артисты, старые песни о главном. Или, если хочешь, наоборот: главные песни о старом. Где Колобок?

— На него гон, Жора. — Неудобно было в этом овечьем закуте привыкшему к комфорту Юрию Казимировичу Гронскому. Он со стула пересел на стол. Стол зашатался.

— Откуда знаешь?

— Ты с ним всего на час разминулся.

— То отказка, то откровенность невероятная. Во что играешь? К чему меня подводишь?

— Да прикинул, я, что самое лучшее для Димона — в твоих лапах очутиться. Возьми его, Жора, и в кич определи. Может, он там гон и пересидит.

— Если общий гон по закону, не пересидит. Там и кончат.

— Я сомневаюсь, что это гон по всем правилам. Выручи его, Жора.

— Тебе известно, что он хотел меня жмуриком назначить?

— Но не назначил же!

— Не играет рояли. Не его заслуга.

Красавец Юра и на столе не усидел. Походил бы, да негде. Прислонился, не жалея пиджака от Армани, к грязной стене.

— Но убивать ты его не будешь?

— Как цель такой вариант мной не предусмотрен. Но полной гарантии дать не могу. Мало ли какие возникнут обстоятельства. Все зависит от него, — предельно откровенен был и Сырцов. И в ответ на эту откровенность потребовал: — Что он собирается делать?

— За бугор уходить.

— Дурак! Там его достать еще легче, чем здесь.

— Я ему об этом говорил.

— А он тебе не поверил, — догадался Сырцов. — И попросил помочь ему дорожку найти. Ты ему нашел дорожку, Юра?

— Нашел. Но не дорожку, а путь. Я бы сказал, голубой путь.

— Канал пидаров, что ли? — принял подсказку сообразительный Сырцов. — С кем и где у него встреча?

— Есть у них тут одно уютное местечко. «Голубая луна» называется. А уламывать он должен Викентия Устинова, нашего общего знакомого по лагерю. В кафе этом у меня человек имеется. Вот через него, чтобы не светиться, и подойдет к Викентию.

— Обстоятельно изложил, — похвалил его Сырцов. — Но это еще не самая главная твоя песня. Ты понимаешь меня, Юра?

— Не понимаю, — все понимая, твердо сказал Юра.

— Объясню, как дефективному. Димон твой, Колобок сраный, меня кончал вряд ли по своей инициативе и бескорыстно. Кто ему бабки сулил, кто его нанял? На кого он шестерил, Юра?

— Откуда мне знать? Не мои дела.

Встал и Сырцов. Присоседился рядом с Юрой у стены. Стояли, смотрели прямо перед собой. Не хотели друг на друга глядеть. Сырцов грустно сказал:

— Знаешь, же.

— Вот что, Жора, — ни с того ни с сего обозлился красавец. — Я к Димону отношение имею постольку, поскольку я его кореш. К нему, а не к его делам и заботам. Заловишь его — он, если захочет, сам тебе скажет.

— Решил молчать, — понял Сырцов. — Окончательно?

Не попался на уловку мытый-перемытый Юрий Казимирович Гронский, ответил с улыбкой:

— Мне и молчать-то не о чем. Не в курсе.

— Весьма не глуп ты, Юра, — констатировал Сырцов.

— Это плохо?

— Хорошо, хорошо, — заверил Сырцов и оторвался от стены. — Что ж, пойду.

— Я тебя провожу, — предложил Юра.

В зале Сырцов с удовольствием (после вонючего закутка) вновь втянул пряный кожаный запах. Оценил вслух:

— Замечательно здесь пахнет!

— Благородная кожа, — погордился хозяин и вдруг спохватился: — За твоими ребусами чуть не забыл: когда ты, сидя на табурете, ножки вытягивал, заметил я, что ремешок на твоих джинсах — полная дешевка. Давай настоящую фирму тебе подберем?

— Давай, — легко согласился Сырцов. Любил обновки.

Они пришли к ременным вертушкам. Подбежал радушный администратор, примчалась — куда девалась равнодушная вялость? — весьма сексапильная продавщица. В четвертой, бурно споря и советуя, выбрали наконец ремешок. Сырцов с удовлетворением повертел в руках кожаное чудо, помахал им, будто желая кого-то высечь и, не стесняясь присутствующей дамы, признался в сокровенном желании:

— Этим ремешком, Юра, да тебе по жопе. Куда платить?

Гронский заржал победительно:

— Рекламный презент от фирмы! Лучший детектив столицы в нашем ремне!

— Мне афиши не надо, — сказал Сырцов. — Куда платить?

…К тому времени, когда к кафе подтянулись гости, он основательно изучил естественный спутник Земли в голубом его варианте. Не только ту часть, что ликом обращена к нам, землянам, но и обратную сторону. Сырцов был подобен первому советскому космическому аппарату, который исследовал Луну с разных сторон.

В девять вечера с подходцем, со всеми возможными предохранительными коленцами незаметно (но не для Сырцова) объявился у черных дверей «Голубой луны» серый, в масть к сумеркам Колобок.

Глава 23

…Колобок кинул себя в ноги темной фигуре, налету вырывая из-под рябенького пиджака верный свой «магнум».

В курсе этих штучек был Сырцов, да и муровская ориентировка (невысок, ширококостен, не по росту тяжел) подсказала, чего следует ожидать. Одновременно с броском Колобка он подпрыгнул и в прыжке развернулся. Колобок шел ему в ноги, естественно, спиной, отведя свое личико в тыл. А Сырцов уже в тылу. Правой ногой он нанес Колобку страшный удар в челюсть. Хрустнуло.

Это в американских фильмах после такого удара злодей мгновенно вскакивает и принимает боевую стойку для продолжения схватки. Здесь же, в одном из сретенских переулков, злодей отключился надолго. Если бы Сырцов был не в кроссовках, а в своих боевых башмаках, то, скорее всего, Колобок отключился бы навсегда.

Непонятный гражданин, топтавшийся неподалеку в тени подъездной крыши, ринулся, стуча каблуками, вниз к перекрестку переулка с Трубной улицей. Конечно, не помешал бы в компании пидар Викентий Устинов, но за двумя зайцами… Новое поколение выбирает пепси. Сырцов выбрал Колобка.

Он подобрал «магнум», профилактически обшмонал клиента, устроил его голову поудобнее на тротуарном бордюре и в полуприседе дождался, когда Колобок затрудненно застонал.

Водичкой бы в испорченный пунем плеснуть, но не было водички. Сырцов ласково пошлепал Колобка по щекам.

— Не надо… — невнятно попросил Колобок, не открывая глаз.

— Надо, Федя, надо, — не согласился Сырцов.

На голос Колобок открыл глаза и узнал:

— Сырцов?

— Ты меня дубинкой по темечку, а я тебя копытом по челюсти. Слегка поквитались, Колобок. Слегка, но не до конца.

— А где Кент? — спросил Колобок, твердо понимая, что Сырцов должен все знать.

— Это пидар Викентий, что ли? Сбежал твой пидар, сбежал.

— Сука, — грустно констатировал Колобок.

— Ходить можешь?

— Не знаю.

— Давай узнаем. — Сырцов приподнял его, прихватил под мышки. Колобок, шатаясь, поднялся. — Стоять уже можешь, значит, скоро пойдем.

— Куда? — тупо поинтересовался Колобок. Еще не ориентировался в ситуации до конца.

— На Цветной бульвар. Посидим, отдохнем.

Вот сейчас Колобок кое-что стал понимать. Спросил безнадежно:

— Что со мной собираешься делать, Сырцов?

— Я и говорю: посидим, отдохнем, побеседуем. Тогда и к делу.

— В ментовку сдашь?

— А есть за что?

— Я в розыске.

Не мог Сырцов врать уголовнику, никогда им не врал. Просто высказался помягче:

— Ничего тебе не могу обещать, кроме одного: достать тех, кто на тебя все повесил и гон устроил.

Колобок улыбнулся правой стороной лица (левая не действовала) — представил, как Сырцов достает Хана и Хунхуза. Помечтал:

— Мне бы посмотреть, как ты их достанешь, — больше ничего в жизни не надо. А достанешь?

— Рано или поздно. Пошли.

Колобок шел на полшага впереди. Шел, сбиваясь с ритма, — пошатывало его, водило. Сырцов, оценивая его походку, поотстал на шаг. Оценил и понял:

— Переигрываешь, Колобок. Если бы у тебя серьезное сотрясение мозга было, блевал бы ты сейчас через каждые десять метров. Ровнее иди и быстрее!

— Иду, как могу, — отбрехнулся Колобок, но зашагал бодрее.

— И учти, шансы у тебя сегодня со мной нулевые. Так что зря не рыпайся, чтобы мне тебе больно не делать, — предупредил Сырцов.

На Цветной бульвар вышли переходом что у цирка Никулина. Глубокая ночь была в переулках, а здесь — вечернее оживление. Светло, шумно, беспечно. И, к сожалению, все скамейки заняты парочками. Пришлось дойти почти до Садового, прежде чем нашли сломанную, а потому и свободную. Уселись по краям: сблизиться мешал пролом в диванных рейках.

— Говори, — приказал Сырцов.

— Сапог, мент червивый, вертухай немазаный, сволочь триперная, гад, — подвывая, перечислял обидные слова Колобок.

— Это ты про кого? — невинно осведомился Сырцов.

— Про тебя, — расстроенно доложил Колобок: не такой реакции ждал.

— Что ж, говном покидался, теперь говори.

— А мне больше говорить не о чем!

— До чего же вы все однообразны в своем дешевом блатном гоноре! Хоть один бы что-нибудь новенькое придумал, — устало признался Сырцов. — Рассказывай, и быстро.

— А чего?

— По какой причине тебя так ретиво погнали.

— У них спроси, а я не знаю.

— Так-таки не знаешь? А я догадываюсь.

— Раз догадался, сам себе и рассказывай.

— Расскажу, — согласился Сырцов. — Но не себе, а тебе. Ты меня в Мельниках дважды не кончил и, следовательно, операцию бездарно провалил. Да к тому же Смирнова упустил. Мы оба живые, и твои хозяева понимают, что самое слабое ваше звено — неприкрытый и, в общем-то, не ваш Аркадий Колтунов, в которого мы вцепимся в первую очередь. Тебе дают последний шанс: уберешь Колтунова — будешь прощен и вознагражден. Тебе деваться некуда, и ты соглашаешься. Когда ты понял, что твоя подстава и страховка после того, как ты Колтунова застрелишь, должна ликвидировать тебя, — не знаю. Хотя догадаться было нетрудно: раз у меня, Сырцова, нашлись силы вырваться из сброшенного с обрыва горящего автомобиля, значит, этих сил хватило и на то, чтобы засечь тебя, руководившего операцией. А так как ты, в отличие от портяночников, личность известная, следующий выход на тебя. Ты второе слабое звено в их цепи. Но ты, кончив Колтунова, оторвался от подставы и ушел. И гон начался.

— На вышку меня поднимаешь? — врастяжку спросил Колобок.

— Я-то при чем? Ты сам на нее забрался.

— Докатился Колобок, — все про себя понял Колобок.

— Пока ничего не доказано, — не успокаивал, объективно оценил ситуацию Сырцов. — Еще потрепыхаешься.

— Конь в наличии, а уж оседлать в МУРе сумеют. — Колобок откинулся на извилистую спинку скамьи. Посмотрел в звездное небо. — Финдец котенку.

— А им хорошо! На свободе, в безопасности!

— Не очень-то им хорошо, — не согласился Колобок. — Ушел я от них.

— Кто они, Колобок?

— Хан и Хунхуз.

— Кто сверху?

— Хан.

— Про Хунхуза мне кое-что известно, а про Хана — нет.

— Он, как я понимаю, в ментовке ни разу не светился.

— Как ты под ним оказался?

— Я в группировке у Тенора состоял, у Андрюшки Серикова. А Хан там за умного Ивана ходил. Когда Андрюху прихлопнули, Хан в глубокий подпол залез. А три месяца тому назад меня разыскал. С тех пор я под ним.

— В миру Хана-то как зовут?

— Денис Ричардович Косых. Как еще — не знаю.

— Какой афишкой прикрывается?

— Директор туристического бюро «Гольфстрим».

— Хозяин, — поправил его Сырцов.

— Директор, — не согласился Колобок.

— Тогда хуже, — решил Сырцов. — На кой хрен ты в Испании оказался? Ведь, по сути, тебе там делать было нечего.

— За Аркадием присматривал, чтобы не начудил.

Сырцов хлопнул себя по коленям и встал.

— Пошли, Колобок.

— Меня сдавать будешь?

— Некуда мне деваться, Колобок. Сдам, уж извини. У меня машина на стоянке у Сухаревской. Дойдешь?

— Дойду. — И Колобок поднялся. — Пошли.

Обсуждено, решено и подписано. Осталось только печать поставить. Они молча поднимались некрутой горкой к Сухаревке. Сырцов глянул на часы. Всего-то половина двенадцатого. Вот и «Форум», вот и знаменитый колбасный магазин. Мимо журчали легковые автомобили. Журчали, журчали и перестали, потому что их нежное журчание перекрыл мощный и глубокий гул. От моста над Цветным и Самотекой шла неизвестно куда колонна мощных военных грузовиков. Промелькнул ведущий колону «газик», шедший на непрерывный зеленый свет светофора у Сухаревской площади. Не гул, а грохот с подвыванием — мимо проносились многотонные яростные, братоубийственные снаряды.

— Убей их, Сырцов! — громко, перекрывая гул, прокричал Колобок и рванулся на проезжую часть.

Не успел перехватить его Сырцов, не успел. Колобок сделал несколько стремительных шагов и бросил себя под громадные колеса. Колеса смяли его, протащили, отпустили для того, чтобы задние занялись ошметками. Зарыдал клаксон тормозившего грузовика.

Не удался Колобку бросок в ноги Сырцову. А этот бросок удался. Все, что осталось от Колобка, лежало под остановившимися грузовиками. Колонна замерла. Грузовики стояли и вразнобой сигналили. Со всех сторон прилетали истерические милицейские свистки. Вот и экстренные сирены.

Мерзко, конечно, и подло уходить отсюда. Но надо уходить, иначе сутки, а то и двое придется жить не по своему, а по гаишному расписанию. Он успел, не выказывая спешки, быстро добраться до стоянки. Мимо «фольксвагена», в который он влез, частично по встречной полосе, частично по тротуару промчались к месту происшествия милицейский «мерседес» и «рафик» скорой помощи. Делай ноги, Сырцов.

Из ловушки (односторонняя Сретенка, перекрытое Садовое) он выбрался только потому, что хорошо знал этот район. В арку, во двор, пешеходной дорожкой меж домами, еще арка — и он на Трубной улице.

Глава 24

Даже тогда, когда дела вынуждали ночевать в городе, Юрий Егорович не мог себе позволить отступления от режима. Здоровье — прежде всего, а бег трусцой — залог здоровья, заряд бодрости, гарантия работоспособности и отличного самочувствия.

Но трусить по Москве до одиннадцати часов вечера — самоубийство: смог, автомобильная вонь, ядовитая пыль, бьющие по нервам звуки. Юрий Егорович затрусил ровно в двенадцать — время, когда ночной ветерок, свежий уже, ровный в своем постоянстве, тщательно проветрил набережные Москвы-реки. От высотного дома в Котельниках потрусил он вдоль парапета. В некотором отдалении трусили двое молодцов — охрана. Военное училище, гостиница «Россия».

…И Егора Тимофеевича дела заставили задержаться в Москве. И Егор Тимофеевич не любил менять свои жизненные правила. И Егор Тимофеевич был убежденным приверженцем оздоровительного бега. Ровно в двенадцать Егор Тимофеевич бодренько выскочил из уединенного в тихом Остоженском переулке дома, где он, еще при совке, тогда очень сильненький, весьма вовремя пообнюхал себе квартиренку. Спустился на набережную и мелко зарысил вдоль парапета. На должном расстоянии рысили двое здоровенных — охрана. Дом купца Перцева, храм Христа Спасителя, Большой Каменный мост…

Они встретились под Кремлевской стеной именно тогда, когда обоим необходима была пешеходная пауза. Юрий Егорович ждал Егора Тимофеевича, полуприсев на ноздреватый камень парапета. Не добежав до него метров сто, Егор Тимофеевич перешел на шаг — усмирял дыхание. Усмирил, потому что, приблизившись, почти плавно процитировал из озорного Пушкина:

И перешед чрез мост Кукушкин,

Упершись жопой о гранит,

Сам Александр Сергеич Пушкин

С мосье Онегиным стоит.

— Здравствуйте, Егор Тимофеевич, — не принимая игривого тона, строго произнес Юрий Егорович. Но нет, все же не оставил марковский укол без ответного выпада: — Давно хотел вас спросить, забывал все, к сожалению: почему, когда вы генералом КГБ были, вас Игорь Тимофеевичем величали, а теперь вот — Егор?

— Вам так важно это знать?! — не найдя что ответить, задал встречный вопрос Марков.

— Во всяком случае, интересно, — заметил Юрий Егорович. — Я готов вас выслушать, Егор Тимофеевич.

Интонацией и решительным движением головы выделил имя «Егор», старый мерзавец. Егор Тимофеевич лучезарно улыбнулся.

— Крайняя необходимость вынуждает нас…

— Я не с толпой на митинге разговариваю, — перебил Юрий Егорович, — а с вами. И извольте, пожалуйста, говорить только за себя.

И это проглотил Егор Тимофеевич. Опять лучезарно улыбнулся. Согласился.

— За себя так за себя. Я от имени движения «Патриот», ввиду крайней необходимости, предлагаю вам сделать внеочередной взнос на подготовку к выборам. В перспективе.

— Насчет перспектив… — Юрий Егорович полуприкрыл глаза и вытянул губы трубочкой — ни дать ни взять четвертый гном из «Белоснежки». Помолчал и, вдруг распахнув веки, сказал зло: — Некоторые телодвижения вашего движения, — насмешливо помедлил, — вызвали у нас…

— Говорите только за себя, — бумерангом возвратилась к нему его же реплика.

— …Вызвали у нас, — не повышая голоса, повторил Юрий Егорович, — серьезные сомнения в успешности вашего предприятия. — И неожиданно замолк.

— Это все, что вы хотели мне сказать? — с угрозой спросил Егор Тимофеевич.

— Пока все.

— Вы не задумывались о последствиях ваших слов и возможных ответных действиях с моей стороны?

— Отчего же, задумывался, естественно. Но вы, как всегда, не дали мне договорить. Я понимаю, взрывная реакция бывшего сексота…

— Вы замолчали, и я посчитал, что ваши серьезные сомнения есть завуалированная форма отрицательного ответа на наши требования.

— Вы не дали мне договорить. Но последние ваши акции дают основание для сдержанного оптимизма.

— Следовательно, «да»?! — радостно спросил Егор Тимофеевич.

— Да. Таким будет наш ответ. Но не на требование, не на предложение, а на просьбу.

Охранные парочки существовали в полной изолированности. Бегуны на длинные дистанции распрощались и побежали в разные стороны. Каждый со своей парочкой.

Сырцов не спросил Колобка о местоположении турагентства «Гольфстрим». Его всеядная фотографическая память сразу же при упоминании этого учреждения четко воспроизвела страничку рекламной газеты, в левом углу которой под разумно обнаженной гражданкой четко просматривались название улицы и номер дома. Совсем недалеко. Подъехать, что ли?

Зная, что, скорее всего, поцелует пробой, он, как кот за бумажкой на ниточке, все же помчался к Большой Дмитровке. Что и следовало ожидать: темное окно-витрина, красиво замаскированная черным деревом стальная дверь под сигнализацией. И аккуратная табличка в рамке: «В связи с реорганизацией турагентство временно закрыто. Со всеми претензиями по финансовым и иным вопросам следует обращаться к ликвидационной комиссии, председатель которой принимает посетителей каждые вторник и четверг с 14 до 18 часов в этом помещении».

А чего он хотел? Чтобы Денис Ричардович Косых терпеливо ждал, когда его навестит пытливый сыщик Сырцов? С тех пор как Колобок от них оторвался, прошло почти двое суток. Было время не только на то, чтобы уйти, но и на то, чтобы обрубить концы.

По Бульварному, на Знаменку, к Большому Каменному, который он миновал тогда же, когда совсем неподалеку на набережной мило беседовали Юрий Егорович с Егором Тимофеевичем.

По пустынной Профсоюзной до МКАД и добавить скоростенки. Вести машину теперь можно было на условных рефлексах, и потому в сознание ворвалось то, отчего он бежал последний час. Колонна темных и страшных, будто из фильмов-предупреждений о заговорах и мятежах, машин, наступающий и угрожающий гул, приближающиеся колеса, Колобок под колесами и жуткий треск… Он не мог услышать треска костей из-за рева автомобилей, не было треска костей!

Но был, был треск.

Заставил себя вспоминать, как забили голы в последнем матче его любимые спартаковцы. Чтобы стряхнуть наваждение. Не наваждение — явь… Со штрафного коротко откинул мяч Титову, тот мгновенно возвратил его обратно, и удар в самую паутину…

Свернул и мимо нескольких многоэтажек — через поле и лесом — на дачную улицу. Не раскрывая ворот, накачанный цербер посветил фонариком Сырцову в лицо и, пробурчав «добрый вечер!», отправился открывать.

— Ты мой режим нарушаешь, — сказала Анна. Она стояла, ожидая его, на гранитном крыльце. Видимо, услышала звук мотора. Или охранник предупредил по переговорнику.

— Извини, не хотел, — тускло повинился Сырцов и тоже остановился на граните, не зная, что дальше делать. Тонкий эмоциональный радар поп-царицы тотчас уловил тихий стон неблагополучия. Анна положила руки на плечи Сырцова и просто спросила:

— Водки хочешь?

Хотел ли он водки? Вообще-то, не думал об этом, но вдруг страшно захотел.

— Хочу.

Поставив локоть на стол и подперши ладонью щеку, известная в определенных кругах как стерва со взведенным курком, певица по-российски, с сердобольной жалостью смотрела, как Сырцов принимал первую. Стаканом. Под огурец. Принял.

— Лучше стало? — поинтересовалась она, малость подождав.

— Рано еще, — ответил он, звучно хрустя огурцом. И прислушался — что там внутри? Загорелось в желудке, отпустило мышцы, теплая волна достигла лица.

— Может, все-таки поешь? — осторожно предложила Анна.

— А что! И поем! — бодро решил он, наливая себе вторую, вдвое уменьшив дозу. Полстакана. Она извлекла из микроволновки пиццу, обжигаясь, разрезала на четыре части, переложила на тарелку, шмякнула тарелку на стол перед ним и сочувствующе скомандовала:

— Жри, дурак! А то упьешься в зюзю.

— А Светик где? — спросил Сырцов, разглядывая сверху водку в стакане. — Она как-то обходительнее обслуживает.

— Ишь ты, оклемался, — усмехнулась Анна. — Светик сегодня к себе домой уехала. Ну давай рассказывай, делись.

— Что ж тебе рассказать…

— Что случилось?

— А что случилось-то? Ничего не случилось, — соврал он и скукожился лицом, потому что вновь всплыла картина: Садовое, грузовики, Колобок, милицейская машина, белый «рафик» скорой помощи.

— Не хочешь говорить или не можешь?

— Я все могу.

— Значит, не хочешь. Ну и нажирайся до усрачки сам с собой! — заорала Анна, но не ушла, что вроде бы и собиралась сделать, судя по темпераментной реплике. Сырцов принял полстакана, откусил от пиццы, автоматически, как корова жвачку, зажевал. Жуя, думал. Подумав, раскололся:

— Сегодня на моих глазах человек сам себя убил.

— Хороший человек? — неожиданно спросила Анна. Сырцов резко обернулся к ней, глянул взбудораженно, поморгал и сказал растерянно:

— Плохой. Очень плохой. Душегуб.

— Чего ж тогда мучаешься?

— Я мог спасти его.

— А стоило?

— Конечно, ему и оставалось-то или под вышку идти, или под пули приятельков, которые гон на него устроили. Но спасать все-таки надо было.

— Для чего?

— Не для чего, а для кого. Для себя, сестренка, для себя, — высказавшись, Сырцов налил себе третью. Анна встала из-за стола, прошла к буфету, взяла рюмку, вернулась, отобрала у него бутылку и налила себе. Подвигала полную рюмку по гладкой дубовой поверхности.

— Супермен ты супермен! Огорчился, что унижено твое суперменское достоинство. Горе-то какое! — Она подняла рюмку, — А я думала, и вправду что-то случилось. Со свиданьицем, супермен.

Выпила, скривилась, но закусывать не стала. Он молчал, молчал и ляпнул:

— Ты — дура.

— Ну естественно! — согласилась она и засмеялась издевательски. Тотчас примолкла, прислушиваясь. — Это как же понимать, товарищи бойцы?

В анфиладе звучали звонкие каблуки, звучали до тех пор, пока в арке не объявилась Дарья. И всеобщая подружка Маргарита.

— Здравствуйте, — тонким голосом растерянно поздоровалась Дарья.

— Здорово, коль не шутишь, — басом откликнулась Анна. Взгляд ее на Дарье не задержался, он сверлил беззаботную Марго, которая встречно ласково улыбнулась и, беря быка за рога, сразу же все объяснила:

— Дашеньке по секрету сообщили, что Георгий у тебя скрывается…

— В час ночи сообщили? — перебила Анна. Но не та дамочка Маргарита, чтобы ее сбить. Продолжила светским щебетаньем:

— Уж, ей-богу, не знаю когда. Но мне Дашура позвонила час назад и попросила (сама-то дороги не знала), чтобы я ее к тебе, подружка, отвезла — больно она по Жоре соскучилась. А ты знаешь мою отзывчивость: за друзей — в огонь и в воду. И вот мы здесь. Жора, ты рад?

— Ни для кого не секрет, что ты — сука, Ритка. Надеялась нас с Жоркой в койке прихватить?

— Ну что ты! — застеснялась Маргарита. — Все же знают, что твои отношения с Георгием чисто товарищеские.

— А ты что молчишь, корова? — рявкнула хозяйка на Дарью.

— Я не знаю… Так уж получилось… Я очень беспокоилась. Жора исчез… Уже почти две недели…

— Водки с нами выпьешь? — смилостивилась Анна.

Дарья смотрела на Сырцова, который, имея хороший алкогольный заряд бодрости, выдержал ее взгляд легко. И даже, вместо того чтобы жалеть себя, нежно жалел ее, глупенькую.

— Я хочу, — опередила Дарью охочая до халявы Маргарита.

— Тебе нельзя — ты за рулем, — тонко намекнула Анна на то, что Ритуле придется выметаться отсюда в самое ближайшее время.

— А я у тебя ночевать останусь. Не прогонишь? — Скорее всего, про такую вот дамочку поговорка про глаза и божью росу.

— Жора, поедем домой, — тоскливо позвала Дарья.

Сырцов увидел, что она плачет, и опять пожалел ее. Спросил, ерничая, чтобы растормошить, рассердить хотя бы:

— Есть твой дом. Есть мой дом. Куда ты меня зовешь?

— Уедем отсюда.

— Никуда мы отсюда не уедем! — оптимистически заявила бойкая Маргарита. — Я у Анны в спальне устроюсь, а ты с Жорой — в гостевой. Надеюсь, ты, Нюра, Жору в гостевой комнате поселила?

— Ну мент, хоть и бывший, посоветуй, что мне с этой курвой делать? За волосы оттаскать, что ли?

— А у меня парик, — срезала Анну Маргарита и распорядилась: — Жора, наливай всем!

Развеселила-таки Сырцова. Одного. Да и того пьяного. Сырцов сходил к буфету за бокалами, разлил всем и даже тост произнес:

— Давайте, бабы, выпьем за то, чтобы вы не лезли в мужские дела.

— Нам со своими бы разобраться, — вздохнула Анна, с насмешливой симпатией глядя на Дарью, и исправно выпила.

Дарья в отчаянии хватанула рюмашку. Маргарита тоже приняла и, не закусив, вдруг взревела по-простонародному:

Среди долины ровная…

…Устроились, как и предложила Маргарита. С ненавистью, глядя на кровать в гостевой комнате, Дарья сказала:

— Я на полу лягу.

— Валяй, — ответил Сырцов.

Дарья, поплакав, устроилась на ковре. Сырцов, пьяно покряхтывая, улегся рядом. Елозя щекой по жесткому ворсу, попытался заглянуть ей в глаза. Дарья глаза прикрыла, прошелестев:

— Видеть тебя не могу.

— И то дело, — согласился он. — Чего ж на меня смотреть.

Тыльной стороной ладони вытер ей прикрытые глазки, поцеловал в нос. Помирились.

Проснулись в постели. Вернее, первым проснулся Сырцов. Скидывая ноги на пол, сотряс ложе, и, естественно, бдительная Дарья проснулась. Спросила у мощной спины:

— Куда это ты собрался?

— По делам. — Он усмехнулся, вспомнив свой тост. — По своим мужским делам. Ты спи, спи.

— Я с тобой, — безапелляционно решила она, вскочила в рост на кровати, подпрыгнула на пружинах и, перепрыгнув через него, как в чехарде, скрылась в ванной.

— Не закрывайся, мне побриться надо! — успел крикнуть он.

— Брейся, — разрешила она.

Дарья тоже предпочитала душик. Душик журчал за пластиковым пологом, а Сырцов, тщательно изучая свое не первой свежести лицо, брился.

— А я тебя-таки с собой не возьму! — подумав, радостно воскликнул он.

— Не очень-то и надо! — тоже криком — сильно мешал душик — отозвалась Дарья. — Не с тобой, так следом!

— На чем? На палочке?

— На нашем любимом «форде»!

— Тебя же Маргарита привезла! — удивился он.

— Она не привезла, а привела. Дорогу на своем «саабе» показывала.

— Такие пироги, — констатировал он, не зная, что делать.

Понял, что делать, только тогда, когда они вышли на гранитное крыльцо, не попрощавшись ни с хозяйкой, ни с ее любимой подругой. Обе дрыхли без задних ног. А что еще делать одаренным вокалисткам в семь утра?

— Давай на нашем «форде», Жора, — попросила Дарья.

— На твоем, — ворчливо возразил Сырцов. И тотчас его осенило: — А что! На «форде» — так на «форде»! Есть возможность проверить кое-что.

Он рванул в дом, оставил ключи от «фольксвагена» на призеркальном столике в прихожей-вестибюле и вернулся на крыльцо.

Дарья открыла дверцу «форда» и спросила у него:

— Что будем проверять?

Он подошел к машине, отобрал у нее ключи, сел на водительское место и в ожидании, когда она поместится рядом, сообщил:

— Ты пока ремнем не пристегивайся.

— Почему же? — строптиво удивилась Дарья.

— Потому что я тебе говорю! — заорал он.

— Как хочешь, — не слишком обиделась она.

Дачная улица вяло спускалась к мостику через вшивую подмосковную речку. Проскочив мост, «форд» въехал в малорослый лес. Поворот — и они увидели далекую опушку. И человечью фигуру у обочины. Фигурка по мере приближения превратилась во вполне обыкновенного гаишного милиционера. Милиционер выкатывал на проезжую часть мотоцикл с коляской. Выкатил и поднял черно-белый жезл.

— Ложись на пол, ложись! — криком приказал Сырцов, выжимая педаль, правой рукой схватил ее за ворот куртки и рванул вниз, к полу. Мотоцикл перегораживал дорогу. «Форд» на скорости под сто ударил его бампером по переднему колесу. Скрежеща железом коляски по асфальту, мотоцикл отлетел в кювет. Гаишный мент, спасаясь, отпрыгнул неловко и упал.

Задолбил отбойный молоток. Смолк. Задолбил другой.

— Что это? Что это? — спрашивала, легко подвывая, Дарья с пола.

«Форд» подлетал к первой многоэтажке. Отбойные молотки прекратили работу.

На оживленном пятачке (магазин, столовая, кафе, минирынок о трех рядах) Сырцов приткнул автомобиль к тротуару, выключил мотор, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

— Проверил кое-что? — злобно спросила Дарья, помалу обретавшая себя.

— Проверил. — Сырцов открыл глаза, ударил кулаком по баранке («форд» крякнул), вздохнул освобожденно. — Теперь твоя очередь проверять.

— А что?

— Сколько дырок в твоем тарантасе.

Дарья покорно вылезла и медленно обошла «форд» кругом. Вернулась, уселась и деловито доложила:

— Три в багажнике.

— Легко отделались.

— Знаешь, когда самое страшное было? Когда я, носом в половичок, пыль нюхала.

— Да, устроила ты нам нескучную жизнь.

— Это ты устроил, ты!

Сырцов с интересом посмотрел на нее.

— Ты что, блаженная или прикидываешься? Они же не знали, где я, они же тебя все время пасли. И ты их ко мне привела.

Дарья ойкнула, прижала ладони к щекам:

— Я — полная идиотка, да?

— Идиотка, конечно, но не полная, а худая и симпатичная. — Он потянулся к ней, отвел ладошку и поцеловал в щеку. — Все, в общем-то, понятно. Непонятно лишь одно: почему так поспешно и кустарно?

Глава 25

Даже утром лужковская гордость светилась снаружи и изнутри, кичилась дорогим камнем, стеклом, сталью и пластмассой, гудела культурным гулом негромких человечьих голосов и хорошо пахла — не по-русски.

Уже со ступеней эскалатора Эва заметила его в обширном палисаде того заведения, которое в совковые времена весомо, грубо, зримо называлось пищеблоком. Хотя нынешнее это заведение подобным образом называть неудобно: уж очень элегантны вытянувшиеся в ряд стойки-прилавки, уж очень улыбчивы и франтоваты девицы за стойками, уж очень чисты и комфортабельны изящные столы с невесомыми стульями.

Из-за одного такого стола, оторвавшись от граненой стопки, ожидающе поднялся Альберт. Она его увидела сверху, а он ее — снизу. Тоже глазастый.

Встретились у входа в палисад, улыбнулись друг другу, дежурно поздоровались.

— Чего-нибудь выпьете? — обходительно поинтересовался Альберт.

— Пива, если можно. Сегодня очень жарко! — определилась она с напитком и направилась к столу, за которым ждал ее Альберт. А он — к стойке.

— Охотный Ряд, — вспомнила Эва название их местонахождения, когда он переставлял с подноса на стол высокий стакан с хорошо вспенившимся пивом, бутерброды с красной икрой и свои — вторые — боевые сто граммов.

— Прямо-таки в честь вашей профессии название, — неловко пошутил он.

— Не очень правильно. У меня другая профессия. — Эва глянула на его полную рюмку, повертела в пальцах ножку легонькой, пустой. — Вы — пьющий, Альберт?

— Я — выпивающий.

— Не нахожу разницы.

— И зря, — сказал он без обиды. Сел, поднял рюмку, подождал, когда она возьмет свой стакан, и произнес традиционное: — Со свиданьицем.

Она без комментариев отхлебнула пивка, платочком промокнула пухлый свой роток (убрала малые пенные усы) и без паузы приступила к делу:

— Говорите, Альберт.

Прибалтийская твердая конкретность плохо сочеталась с российской неопределенностью. Альберт только что выпил, только что крякнул, и вдруг — нате! — прямо о деле. О высоких материях сейчас бы порассуждать, о загадочном метафизическом существовании души…

— Поговорим, поговорим, Эва. Хотя я и не особо речист… — Ему, принявшему двести, уже хотелось говорить о себе. — А нахалы — бездарные, зато говорливые — часто, даже слишком часто обходили меня на моей жизненной стезе.

Эва деликатно отпила еще пивка, терпеливо дождалась завершения первого периода Альбертовой речи, но ко второму перейти не дала.

— Я слушаю вас, — твердо отмела сказанное Альбертом, как ненужную шелуху.

Альберт горько рассмеялся (что с нее, чухонки, взять?), взял в обе руки пустые рюмки, чокнулся ими и произнес короткий тост:

— За любовь! — И вдруг (по старой памяти любил следовательские игры) суровым голосом потребовал: — Вы должны познакомиться с объектом, Эва.

— За ручку, да? — изволила сострить Эва. — Здравствуйте, я — Эва, да?

— Или ознакомиться, как вам удобнее. Послезавтра.

— Через сорок восемь часов, — уточнила Эва. — Но разве обязательно надо мне ознакомиться? Если все подготовлено хорошо, то мне не надо.

— Обстановка, в которой вы будете действовать, весьма сложна и мало предсказуема. В такой обстановке крайне необходимо знать манеру поведения, темперамент, двигательные привычки ваших клиентов.

— Клиентов? — удивилась она.

— Возможный вариант, — успокоил Альберт. — Но, скорее всего, его не будет.

— Если вариант возникнет, то надо обсудить все сначала.

— Да не возникнет, не возникнет. Это я так, на всякий случай.

— Так не надо, — как учительница нерадивому ученику, выговорила она Альберту.

— Послезавтра из толпы вы изучите фигуранта в весьма приближенной к будущей реальности обстановке.

— Я не хочу из толпы, — твердо заявила она.

— А не взять ли мне еще сотку? — резко переменил тему Альберт и, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, отправился к стойке. Когда он вернулся с рюмкой в руке, она упрямо повторила:

— Я не хочу из толпы. Я не хочу в толпе.

Альберт сел, не спеша выпил, энергично зажевал бутербродом цвета польского флага. Цикнул зубом и насмешливо догадался:

— Боишься, что мы твоего спутника-прикрытие расшифруем? Да успокойся ты, девочка, мы его уже давно обнаружили. Да и твое гнездышко у кавказцев под нашим присмотром. Так что ты, Эвочка, не бойся.

— Почему вы со мной на «ты»?! — гневно спросила Эва.

— Потому что ты еще молода со мной на басах разговаривать.

— Я могу с вами совсем не разговаривать. — Эва поднялась во весь свой гренадерский рост. Альберт с чувством полного удовлетворения осмотрел ее и опять отметил:

— Вылитая Дина Дурбин, вылитая!

Глава 26

Ксения, готовая к поездке в город, стояла на приступочке террасы и смотрела, как Смирнов усаживался за руль сырцовского «гранд чероки». Уселся, включил зажигание (мотор по-кошачьи заурчал), даванул косяка на Ксению и по-старчески забормотал:

— Мой Джек — чрезвычайно умная собака. Я его спрашиваю: «Джек, ты идешь или не идешь?» И Джек идет. Или не идет. Ксения, я тебя спрашиваю: ты едешь или не едешь?

— Еду, — ответила Ксения, подошла к открытой дверце машины и, не влезая на сиденье, спросила ни с того ни с сего: — Александр Иванович, почему за мной постоянно ходят какие-то люди?

— Не за тобой, а с тобой, — уточнил Смирнов. — Садись.

Ксения послушно села. Но вопрос продублировала:

— Почему со мной постоянно ходят какие-то люди?

Миновав ворота, Смирнов затормозил, вылез, покряхтывая, из-за баранки, хозяйственно закрыл ворота на брус. Вернулся, и они поехали зеленой с проплешинами колеей дачной улицы.

— Вы мне не ответили, Александр Иванович, — напомнила Ксения.

— А что мне тебе ответить, когда ты и без моего ответа знаешь, почему ходят с тобой эти люди. Просто ты считаешь, что начинать с прямого возмущения менее эффектно: сначала, так сказать, недоуменье, затем изумление, растерянное негодование и, наконец, уж возмущение на всю железку. Минуй этапы, девочка, начинай сразу возмущаться.

— Вы — дьявол! — Ксения непроизвольно рассмеялась. — Ехидный, зловредный, хромой дьявол.

— Хромой бес, — в очередной раз уточнил Смирнов.

— Нет, дьявол. Бесы, по Достоевскому, бесстыдны, наглы и лишены каких-либо принципов. А у вас — принципы. Дьявольские, но принципы.

Смирнов не торопился отвечать: делал крутой поворот к Клязьме. Миновали мост, свернули направо, остановились у закрытого шлагбаума. Без эмоций, глядя на пробегавшую мимо электричку, он сказал:

— Тебя надо стеречь, Ксюша. На всякий случай.

— Эти люди — милиционеры?

— Ага.

— Значит, тратятся несусветные государственные средства для того, чтобы уберечь весьма посредственную аспирантку от весьма и весьма проблематичных похищений или покушений?

— Ребята дежурят в свободное от основной работы время. Эти дежурства оплачиваются из тех денег, которые ты выделила нам на расследование случившегося с тобой в Испании. Мы с Лидой считаем, что, охраняя тебя от всяческих неприятностей, возможных или проблематичных — неважно, есть одна из линий этого расследования. Компрене, аспирантка? Сечешь, дочка?

До Ярославки Ксения переваривала сказанное Смирновым. Возразишь, начнешь отказываться от охраны, не надо, мол, я и сама за себя постоять сумею, подумают, что денег ей жалко. Не подумают, конечно, знают они ее, но, во всяком случае, посчитают вздорной и капризной девицей из богатого дома. Но и это не так, не посчитают. Скорее всего, воспримут ее демарши как проявление комплекса вины перед ними, перед людьми, перед страной, которой ее родители и дед сильно навредили.

На путепроводе над железной дорогой она сдалась.

— Ну если расследование… Здесь вы мастера, вам и карты в руки.

Смирнов ернически подмигнул скошенным на нее правым глазом и, не теряя времени, быстро укрепил завоеванные позиции:

— И не рыпайся. А то тут еще одна дура уже успела вчера наворотить.

— Еще одна дура — это Дарья? — вмиг сообразила Ксения.

— А кто же еще?

Ксения молча думала до Северянина и додумалась наконец.

— Остановите, пожалуйста, Александр Иванович.

— Это еще зачем? — удивился Смирнов, но на автомате прирулил к обочине. Остановились.

— Я думала, думала, — радостно сообщила Ксения, — и придумала. Зачем нам с моей охраной вдвойне на дорогу тратиться? Я же сильно распустилась в последнее время — все такси да такси. Ребята-то все равно за мной едут. А что, если они просто будут меня возить? И мне удобнее, и им спокойнее.

— Может, ты и права, — неохотно согласился Смирнов, глядя в зеркальце на то, как становилась им в хвост неприметная «Волга» с форсированным двигателем.

Ксения тоже заглянула в зеркало.

— Это они?

— Они, они… — Смирнов, бормоча, открыл дверцу, ступил на тротуар и махнул рукой.

От «Волги» заспешил паренек. Подбежал:

— Теперь в открытую играем, Александр Иванович?

— Забирай ее, Гудков. Надоела она мне, — сказал Смирнов и сморщил нос от удовольствия, наблюдая за тем, как легко выпрыгивает из «гранд чероки» Ксения.

Гудкову она, видно, тоже нравилась.

Он протянул ей хваткую ладонь, мужественно пожал тонкие пальцы, представился, поздоровался, предложил:

— Станислав Гудков. Здравствуйте, Ксения. Поедем в университет, да?

— Слишком хорошо обо мне думаете, Станислав. Сначала в парикмахерскую смотаемся, — пококетничала Ксения, подхватила Гудкова под руку и потянула к «Волге».

Пристроил девочку. Теперь по делам. Через пятнадцать минут «гранд чероки» свернул направо и мимо Дома моды Зайцева пробрался к Мещанским. У двенадцатиэтажного барака остановился. Здесь жил беллетрист и пьяница Витька Кузьминский. Непрестижно жил. Ему бы по рангу в кондоминиуме обитать, а он в однокомнатной ячейке грязно-белого совкового чудища ютился. Не по бедности — по разгильдяйству, некогда ему все было. То литературная поденщина взахлеб, то пьянка беспробудно.

Он открыл Смирнову и, не здороваясь, предупредил:

— Сцепились уже.

— Тоже мне, удивил! — Смирнов небрежно хлопнул по Викторову пузу, обтянутому тельняшкой, и фальшиво удивился: — Да ты ж трезвый, матросик!

— Восьмую серию через пять дней сдавать, — мрачно сказал Кузьминский, — а тут вы своими играми отвлекаете.

— Небось рад, что есть объективная причина не работать, — проницательно заметил Дед, прислушиваясь к невнятному рокоту в комнате.

— Подсознательно, естественно, рад, но незамутненным алкоголем рассудком твердо понимаю, что радоваться нечему, — четко отрапортовал Виктор.

— Так замути его на сегодня, рассудок-то.

— И это советует мне принципиальный борец с необязательным пьянством! — Кузьминский в лучших традициях романтического театра воздел вверх руки.

— А что — есть обязательное? — поинтересовался Смирнов.

— Есть. Которое ты себе позволяешь.

Дверь в комнату приоткрылась, и сырцовское лицо в щели пожаловалось:

— Он меня достал, Александр Иванович.

— А он — меня. — Дверь распахнулась во всю ширину, и произнесший эти три слова предстал во всей красе. Неотразимо обаятельный «хозяин жизни» в восхитительном легком пиджаке и безукоризненных брюках смотрелся как картинка из «Плейбоя». По совместительству «хозяин жизни» работал в МУРе в чине полковника начальником самого важного и самого страшного отдела. Звался он Леонидом Маховым.

— Артаньян и Арамис, — определил Смирнов.

— Кто из нас Артаньян, а кто Арамис? — азартно поинтересовался Сырцов.

Ответил вальяжно-утомленный Махов:

— По хитрожопости и увертливости Арамис, безусловно, ты.

— Но ты-то, во всяком случае, не Артаньян!

— Я — Атос в данном случае, — без ложной скромности признался Махов. — Если судить по благородству и аристократической терпимости, с которой я с тобой общаюсь.

— Ха! — презрительно выдохнул Сырцов перед контраргументом, но Смирнов не позволил продолжить дискуссию:

— В чем проблема, мушкетеры?

— В ней без пол-литра не разберешься, — чисто фигурально выразился Сырцов. Но обрадованный Витенька Кузьминский фигуральных выражений не понимал:

— За чем же дело стало? Айда на кухню! У меня в холодильнике заветная!

— Мы нынче непьющие, Витя, — предупредил Смирнов.

— Но не я, — уточнил Кузьминский. — Вы — кофейку, я — водочки.

Трое напряженно наблюдали за тем, как обстоятельно принимал первую жаждущий писатель. С некоей тоскующей симпатией наблюдали. Кузьминский крякнул и с треском откусил от яблока.

— Хорошо, Витя? — любовно поинтересовался Смирнов.

— Еще не знаю.

— Узнавай, — посоветовал Смирнов и, чуть отхлебнув кофейку из светло-коричневой прозрачной чашечки (французский кофейный сервиз был подарен Кузьминскому надеявшейся на матримониальный исход очередной дамочкой), распорядился: — Говори ты, Жора.

— Я не хочу светится показаниями по поводу самоубийства Колобка. Я не хочу, чтобы те подонки узнали, что я успел потрепать Колобка до его смерти.

— Они и не узнают, — не хотел вроде бы, но не сдержался, встрял-таки Махов. — У меня не протекает.

— Кабы ты один был… — миролюбиво помечтал Сырцов.

— И за своих ребят ручаюсь, Жора. Прошу как человека, помоги. Ведь без твоих показаний у нас лишний висяк.

— Мои показания к следователю уйдут, в прокуратуру. Ты за них ручаешься?

На этот вопрос Махов не ответил. Просто переменил направление атаки:

— Тебе же все равно нам исповедоваться придется. Ведь пистолет, из которого был застрелен Колтунов, и машина, в которой это произошло, — твои, голубок.

Смирнов про них все понял и про дела их тоже. Почувствовал повтор:

— Вы, как я понимаю, об этом уже говорили.

— Мы не говорили, мы орали, — признался Махов. — На разговор только при вас вышли, Александр Иванович.

— Не надо никакого разговора. Ты же сам понимаешь, Леня, что Жорка в данном случае прав. Береженого…

— Только не надо про небереженого, который караул стережет! — в раздражительном ужасе вскричал Махов.

— Не буду, — поспешно повинился Смирнов. — Но и ты меня, старика, уважь. Будь добр, не наезжай на Жорку, а? Он сделал нам с тобой одолжение, пришел по первому зову, а мог и не приходить. И, кстати, не рассказывать тебе о своем свидании с Колобком. А теперь подумай, зачем я решил встретиться с вами двоими.

— С троими, — уточнил Кузьминский. Он, прищурив левый глаз, наливал себе вторую.

— И ты здесь нелишний, — успокоил его Смирнов. — Может, по писательской своей сообразилке удивишь нас неожиданным свежаком.

— Обязательно удивлю, — пообещал Кузьминский и принял вторую.

— Этим — не удивишь, — Смирнов притянул к себе опустошенный писателем объемистый лафитник, поиграл им на пластиковой столешнице. — Подумал, Леонид?

— Подумал, — серьезно ответил Махов. — Вам, Александр Иванович, очень хочется просчитать их дальнейшие шаги в связи с недавними событиями. Как то: смерть Колобка, слежка за Дарьей, покушение на Жорку. У вас мало исходных, и вы думаете, что я могу подкинуть вам кое-какие необходимые детальки. Но у меня нет этих деталей, в первую очередь, потому, что вы сами спрятали от нас все свои дела. Что есть у мельниковских сыскарей? Сгоревший «жигуленок» и пустая койка в местной больнице, с которой сбежал неизвестный потерпевший из «жигуленка». То есть дела нет и его с легким сердцем можно закрыть. Что есть у меня? Локальное убийство Колтунова, которое, если Жорка не поможет, следует квалифицировать как заказное, завязанное на его предпринимательскую деятельность.

— Ну, малость посерчал и будя, — прикинувшись — любимое занятие — сермягой, успокоил раздраженного полковника Смирнов. — Не деталек я хочу от тебя, здесь пользы от тебя как от козла молока. Хочется, чтобы ты (ты-то новых знаешь, а я — нет) прикинул, что значат последние действия. Не события, а именно действия.

— Действие — одно. Обстрел Жоркиной машины, — определил Махов.

— Дарьиной, — уточнил Сырцов.

— Тем хуже для Дарьи, — отмахнулся от него полковник. — Они хотят, чтобы вы с Жоркой вышли на один определенный след, неукоснительно взяли его и пошли по нему до конца.

— Ну это и ежу понятно, — неуважительно отозвался о маховских умозаключениях Сырцов. — Да, нас отвлекают, но от чего?

— Что у вас есть? — быстро спросил Махов.

— Так я тебе и сказал, — просто чтобы возразить, брякнул Сырцов, а Смирнов миролюбиво напомнил Махову:

— Все, что у нас есть, тебе известно. Колоссальные деньги, обретенные неизвестной нам группой весьма рисковых людей с отчаянной смелостью. На смертельную опасность пошли.

— Смертельная опасность — это вы с Жоркой? — невольно поинтересовался Леонид.

— Ага, — простодушно согласился Дед и счел нужным добавить: — И ты со своей государственной командой. Они — не мальчики, чтобы не просчитать и не выявить все возможные наши связи. Да, они — не мальчики, и тогда тем более удивительно, что они начинают страшные и обоюдоопасные игры. Что их подвигнуло на это? Нам ориентировочно известна их цель — выборы, к которым они должны подойти в белых одеждах. А тут мерзкая уголовщина с кровью и грязью. Вдруг с ними-то кровь и грязь соединятся?

— Я думаю, они твердо рассчитывают на тройное, как на атомных электростанциях, кольцо защиты, — солидно предположил Махов.

— А если мы им Чернобыль устроим? — азартно спросил Сырцов.

— Жеваное мочало. Бег на месте. Лошадка Тянитолкай, — мрачно изрек беллетрист, наливая себе третью.

— Ты это о чем? — осторожно поинтересовался Смирнов.

— Не о чем, а о ком, — отредактировал его Кузьминский. — О вас.

— Красиво. Особенно про Тянитолкая, — констатировал Смирнов. — Но будь добр, Витя, объясни жующим мочало суть.

— С удовольствием! — Кузьминский в два гулких глотка опустошил лафитник. И пока непонятно было, в чем его удовольствие. То ли в выпитой водочке, то ли в предстоящем словоизвержении. Оказалось, и в том, и в этом: — Хорошо! — Это насчет водочки. — Я умный, а вы суетливые дурачки! — А это только начало тетеревиного токования. — Вот вы тут прикидываете варианты, просчитываете их возможные ходы, разрабатываете разнообразные версии. Рутинные телодвижения, тривиальные действия заядлых сыскарей. А может, их расчет именно на это?

— То есть? — угрожающе спросил действующий полковник, обидевшись за рутинно-тривиальных заядлых сыскарей.

— Вас не по ложному следу пускают. Вам предлагают многочисленные следы в разные стороны. И еще предложат. И, скорее всего, не ложные, а настоящие, но ведущие в никуда, по которым вы будете метаться, как ошалевшие сеттеры по болоту. Все просто: вы — в цейтноте, а они выигрывают время.

— Для чего? — потребовал ответа Махов.

— Для очень большого безобразия, — писатель искусственно зевнул. — А какое это безобразие — разбираться вам.

— Есть резон! Пропойца-то он, конечно, пропойца, но котелок у него варит! — с некоторым даже восхищением заметил Смирнов.

— А нам делать-то что? — выразил мрачное недоумение Сырцов.

— Как «что»? — сейчас недоумевал Смирнов от сырцовской несообразительности. — Все на выборы!

Глава 27

На этот раз собрались под «Рабочим и колхозницей». Символом, так сказать, мощи и неуклонного движения вперед. Трибуна пристроилась у ног нержавеющей стальной пары. Стоявшая под башмаком рабочего ответственная Сусанна тихо, чтобы не в микрофон, напомнила задумчивому Маркову:

— Пора начинать, Егор Тимофеевич.

— Подождите, Сусанна. — Егор Тимофеевич смотрел на сухое дно уходящего от монумента неглубокого бассейна. — А красиво, да?

На сухом бетоне дна было расстелено громадное лоскутное одеяло, сшитое из трогательных ситцевых тряпочек в цветочек, обрывков павловопосадских платков, кусков сурового льняного полотна и флажков на любой вкус: красных, бело-сине-красных, черно-желто-белых, зеленых, оранжевых, голубых. Умелые руки шили это одеяло. Ничего не скажешь — красиво.

— Красиво, — равнодушно подтвердила Сусанна, чуждая эстетических эмоций. — Но пора, пора начинать. Люди ждут.

Тысячная толпа действительно стояла вдоль берегов высохшего водохранилища и ждала, но без раздражения. Люди смотрели на одеяло и улыбались.

Размышляя о том, не рано ли он выбросил главный козырь в виде столь привлекательного одеяла, Егор Тимофеевич рассеянно разрешил:

— Начинайте, Сусанна Эрнестовна.

Она от удовольствия, как копытами, забила высокими каблуками. Ужасно любила общаться с массами. Щелкнула алым ногтем по микрофону (мягким треском аукнулись репродукторы), склонила к своим устам податливую микрофонную шею, и мощное ее контральто, которым вполне могла бы заговорить нержавеющая колхозница, темпераментно приступила:

— Друзья мои! Друзья по несчастью… — Она трагически помолчала и вдруг одарила «своих друзей» лучезарной улыбкой. — И, надеюсь, в скором времени друзья по счастью, которого, я уверена, мы добьемся, если, соединенные накрепко, как наше российское лоскутное одеяло, сплоченным строем решительно двинемся к нашей заветной цели. — Не сочтя нужным уточнять цель (чего там уточнять, она всем ясна — земной рай для русского народа), она сделала паузу, а потом оптимистическим выкриком представила первого оратора: — Слово замечательному писателю и драматургу, нашему товарищу по борьбе Валерию Кирилловичу Чернавину!

Бородатый, коротко стриженный, среднего роста, на вид средних лет, упитанный человек поправил микрофон (все-таки повыше был Сусанны), откашлялся в него и задушевно начал:

— Все, кто знаком с моим творчеством, понимают, что мое участие в движении «Патриот» — не случайность, не прихоть, не тщеславное желание лишний раз напомнить о себе. С первых своих шагов в литературе и искусстве я искал вдохновения у самых истоков народной жизни…

Из песни слова не выкинешь — что верно, то верно: с первых шагов писатель и драматург Чернавин припадал к истокам. Прославился в определенных кругах он тем, что в сценариях своих и пьесах славил энергичных молодых людей, которые, творчески используя указания партии и правительства, делали все краше и краше и без того прекрасную жизнь советского народа. В конце восьмидесятых пришлось переменить пластинку, что он и сделал с изумительной виртуозностью: опубликовал разоблачающий партию и правительство роман, который он якобы написал пятнадцать лет тому назад и таил с опасностью для жизни до лучших времен. Прошла мода на разоблачения, и плодовитый писатель освоил жанр триллера. Не мудрствуя лукаво, заставлял содрогаться (trill) читателя прямо от названия своего опуса. Пошли в ход змеи: «Гюрза», «Гадюка», «Удав», «Кобра». Использовав всех смертельно опасных (боа-констриктор был отвергнут — малоопытный читатель мог принять такое за дамский воротник) холоднокровных пресмыкающихся, он решил перейти на их родственников. Так появились «Дочь гюрзы», «Сын удава», «Сестра кобры». Потом в ход пошли сложносоставные названия. Однако с ними дело обстояло хуже: последний роман «Дочь гюрзы в пасти бешеного тигра» раскупался вяло. Подоспела пора заняться политикой.

— …У нас есть знамя! — Маститый литератор завершал выступление. — У нас есть вождь! Да, да, вождь! Я не боюсь этого слова! Человек чести, человек кристальной честности и высокого ума, я о тебе говорю, Егор! В нашем движении лучшие люди России, которые смогут встать у руля великой нашей Родины.

Ему хорошо аплодировали, тем самым как бы включая темпераментного писателя в число вышеупомянутых лучших людей. Да еще и вождь растроганно расцеловался с ним. Покончив с поцелуями, овладел микрофоном сам Марков.

— Итак, соборность. Итак, государственность. Итак, великодержавность. Итак, развитие промышленности и сельского хозяйства. Итак, перераспределение богатств с тем, чтобы не стало бедных, — тезисно определил вождь программу движения и приступил к расшифровке заявленных тезисов.

— Вы должны были быть в толпе, Эва, — сказал в спину макси-Дурбин Альберт. Весьма сердито сказал, потому что Эва маячила в отдалении от сборища.

— Я не хочу в толпе. — Эва, молниеносно развернувшись, предложила-скомандовала: — Уйдем отсюда.

— Надо смотреть и слушать, — напомнил Альберт.

— Я смотрела и слушала. Неинтересно.

— Здесь не кино. Для дела надо.

— Для дела не надо, — настаивала Эва. — Я ухожу.

— Тебе решать. — Альберт уже не противился.

— Я решила, — сообщила она и не торопясь пошла к проспекту Мира.

А на трибуне белоглазый бард взял гитару в руки, улыбнулся митингующим обаятельно, потом резко согнал улыбку с лица и запел:

И восстанут из пепла и смрада

Славяне, Россия, Русь!

Глава 28

В этот вечер вручали элитную литературную премию за выдающиеся достижения в прозе и поэзии. Виктор Кузьминский, ясное дело, среди номинантов не фигурировал (поэтом отродясь не был, а в прозе был излишне понятен), но на праздник приглашен был.

Без интереса прослушал стихотворную (верлибром) благодарность награжденного и от этого сверх меры вдохновенного мальчика-старичка (поэта), без удовольствия увидел счастливые слезы плешивого графомана (прозаика), с отвращением воспринял заключительную речь председательши жюри, известной критикессы, приветствовавшей в лице лауреатов новый этап российской литературы — симбиоз андеграунда, авангарда и поп-арта.

Утешила халява. Бродил с тарелкой и рюмкой среди толпы, шлепался ладошками со знакомцами, перебрехивался с окололитературными дамочками, без энтузиазма целовался с бывшими дружками и подружками, периодически меняя тарелки и рюмки. Довел себя до приятности и часам к десяти вечера добрел до шелестевшего в углу громадного плоского телевизора.

…Оператор с удовольствием панорамно фиксировал огромное лоскутное одеяло. Оно просто царило на плоском экране. По необходимости кратко мелькали крупные планы выступавших на митинге движения «Патриот»; неизвестно зачем торопясь, корреспондент вкратце излагал тезисы выступлений Сусанны, писателя и вождя.

Не оборачиваясь, Виктор спросил:

— Большие тысячи, наверное, на одеяльце ухлопали, а, Валерий?

И обернулся. Угадал: за спиной его, пригорюнясь, стоял маститый писатель Валерий Кириллович Чернавин, который со спины Кузьминского не узнал.

— Ты-то чего беспокоишься? Не твои же.

— А чьи?

Простодушный вопрос этот привел писателя-патриота в ярость. Попробуй ответь конкретно. Ответ прозвучал, как обличающая зажравшегося интеллектуала сентенция:

— На пожертвования не шибко богатых граждан этой нищей страны, Витек.

— Не понял, какой страны, Валюта.

— Той, что осталась от великой державы.

— Понятно. За державу обидно, — согласился цитатой из знаменитого фильма Кузьминский. — Но кое-что непонятно насчет не шибко богатых. Аппарат новой, с иголочки, партии, филиалы в регионах, которым, кровь из носу, надо завербовать пятьдесят тысяч членов, газетка или, как выразился классик в кепке, не только коллективный агитатор, но и коллективный организатор — все это больших денег стоит, как ни раскинь — без шибко богатых граждан этой нищей страны не обойдешься.

— «Завербовать!» — брезгливо протянул Чернавин. — Слова, будь добр, выбирай. Мы не вербуем, к нам идут по зову сердца.

— Извини. По зову — так по зову. По зову сердца. Но, как выразился классик в треуголке, путь к сердцу солдата лежит через желудок.

— Каким ты был, таким ты и остался, — изволил процитировать и Чернавин.

— А каким я был?

— Дешевым остряком.

— Лучше испытанным. Как у Блока.

— У Блока испытанные остряки гуляют с дамами. А я — не дама. И ты мне надоел. Будь здоров, Витюша.

Маститый прозаик, уходя, небрежно отсалютовал, но был бесцеремонно остановлен: нетрезвый весельчак Кузьминский железным пальцем вцепился в рукав его твидового пиджака.

— Ты же, сын удава, не ответил на мой вопрос. Так из чьей ладошки вы клюете, патриоты страны?

— Отцепись, алконавт! — заорал Чернавин.

— Что и требовалось доказать — скандал. Разговор на громких басах привлек внимание творческой общественности. К телевизору, у которого звучно дискутировали два писателя, поспешно подтягивался народец.

— Хочешь, подарю название для твоего нового романа? — не отпуская писателя-патриота, предложил разошедшийся Кузьминский. — «Истинный патриот в смертельных объятиях коварного боа-констриктора»! Бесплатно. Длинновато, правда, но каково?

Про боа-констриктора он проорал в полный свой неслабый голос.

— В рыло получить захотел? Получишь! — пообещал Чернавин, чем несказанно обрадовал Виктора, тут же жалостливо завопившего:

— Убьет! Ой, убьет! — И совсем плачуще: — Убивают!

Общественность веселилась, сравнивая габариты потенциального убивца и жертвы. Жертва — Кузьминский — была на голову выше, да и в плечах шире. Но захватывающий диалог на самом интересном месте прервала председательша жюри. Протиснувшись сквозь зрителей, сказала строго Чернавину:

— Стыдно, Валя! — а Кузьминскому приказала: — А ты отпусти его!

Он отпустил твидовый рукав. Писатель-патриот развернулся и тяжелым шагом двинулся к выходу.

— Спасибо, что не убил! — поклонился вслед Кузьминский.

А председательша без напряга перешла на общедоступный сленг:

— Неплохо бы и тебе покинуть поляну, отзывчивый Витя!

— Извини, Натаха, недопил.

— Представляю, что бы здесь было, если бы ты допил!

— Недопоняла. Я к тому, что еще норму не добрал.

— Без безобразий сможешь?

— Как же я без безобразий?

— Абгемахт, гопник. Только аккуратней. Тут помимо своих — и депутаты, и министры, и прочая. С непривычки не поймут.

Тем не менее председательша успокоилась и удалилась, а он остался допивать с многочисленными болельщиками. Быстренько добрал норму. А потом уже и сверх нормы.

Стемнело, когда он явил себя желтоглазому московскому центру. С Пушечной на Неглинку и далее по Цветному бульвару — по прямой. Его еще не качало, но он уже не шел, а как бы плавно перемещался. Будто плыл неспешным брассом. Все-то ему нравилось: и люди, и машины, и фонари. В благолепии пересек Садовое и переулком, уже без удовольствия вскарабкался на горку. Миновал Васнецовский домик и подошел к своему многоэтажному грязно-белому бараку.

Он не успел нажать на кнопку лифта — в броске двумя руками его откинул к стене некто в темном чулке, натянутом на голову. Пьян-то пьян, но сумел удержать равновесие и прижаться спиной к стенке. А теперь, памятуя былое и уроки друганов-сыскарей, глухая защита. Локти — к солнечному сплетению и печени, кулаки к челюсти и вискам. Рассмотрел еще двоих — подтянулись к первому шустряку, который, поняв позу Кузьминского как проявление панического страха, приблизился и замолотил по глухой защите, не особо понимая, куда бьет. При полтиннике без двух копеек его, пьяного и в неважной физической форме, хватит на три удара, не больше. Дурачок, ну зачем же ты так близко? Первый из трех. Апперкот с окаянной, любимой левой. Шустряк от удара в подбородок противоестественно далеко откинул голову и отлетел метра на три. По тому, как второй не знал, что делать, понял — не профессионал, отвязанные юнцы в азартном беспределе. Где его та правая нога, которая пятнадцать лет назад могла долететь до морды лица любого гражданина любого роста?! Но до паха вполне может достать. Второй, получив понизу, возопил с подвоем и сел на кафельный пол. Подвела полупьяная победительная расслабка — не заметил, как третий метнул ему в голову нечто тяжелое (как потом оказалось, половину кирпича, которым при надобности придерживали дверь). Стало покойно и невесомо, и он начал уходить в сладостное небытие. Он сполз по стене, и третий стал молотить его ногами. Оклемались и поверженные. Теперь работали в шесть ног. Остановил их вдруг оживший лифт, который спускался, щелканьем отмечая этажи. Небитый третий, соображая быстрее всех, просвистел полушепотом:

— Мочим корки, черепа! — и первым рванул к дверям.

Вечная старушка Анна Сергеевна попыталась привести Кузьминского в сознание. Потрясла слегка за грудки, пошлепала по щекам. Ничего не помогало, писатель из отключки не возвращался. Она суетливо вернулась в кабину и вознеслась на свой четвертый. Когда вернулась с нашатырным, Кузьминский уже приоткрыл ни хрена не соображавшие глазки. Нюхнул противно и пронзительно остренького и вздернулся. Увидел Анну Сергеевну и невнятно пошутил:

— Который раз и все на эфтом самом месте.

— Давно тебя не били, Витенька, — зачастила старушка. — Последний раз лет десять как.

— Пятнадцать, — не согласился Кузьминский. — И опять вы выручили. Куда это вы собрались среди ночи?

Говорил, говорил, проверяя, что там внутри, не отбили ли чего. Про голову-то он все понимал: там мутно и рвано, аритмично пульсировало нечто. Анна же Сергеевна вела беседу с ним, как со здоровым — обстоятельно:

— Никуда. Не спалось, колено мозжило. А я, когда не спится, все в окошко смотрю.

— Зачем? — тупо поинтересовался Кузьминский.

— Интересно, — исчерпывающе ответила она. — Так вот, за пять минут до твоего прихода машина к нашему подъезду подкатила. Из нее — трое и сразу вошли. Значит, код знали. Машина укатила, и сразу же ты. Я слушаю, а лифт все не шумит. Ну, думаю, достали они нашего писателя. Вот и спустилась.

— И не страшно было? — искренне удивился он.

— А чего мне бояться? Это им страшно стало, когда лифт поехал.

— Вы еще и психолог.

— Я кем хочешь быть могу. Сам встанешь или помочь?

Какая уж там помощь от былинки?

— Сам. — И начал подниматься, спиной опираясь о стену. Вдруг повело в сторону, и он непроизвольно ухватился за ее плечо. Ну и ее, естественно, мотнуло. Стабилизировались — с трудом — в вертикали, и Анна Сергеевна подвела итог:

— Сотрясение мозга.

— Легкое, — уточнил он и шагнул к лифту.

Глава 29

Безликий официальный уют. Как в гостиничных номерах или в апартаментах, сдаваемых внаем. Полковник Корнаков живо осмотрел помещение и с удовольствием отметил:

— А что, вполне, вполне. Для штаб-квартиры только что народившейся партии… Даже мило, товарищ генерал.

— Это не штаб-квартира. Это просто квартира, — возразил генерал. Товарищ генерал Насонов Алексей Юрьевич.

— Чья? — стремительно полюбопытствовал полковник.

— Моя. Моя казенная квартира.

— Казенная… — повторил Корнаков и спросил: — Из какой казны?

— Для начала один олигарх малость подкинул, — откровенно сообщил Насонов.

— Значит, олигархи имеют виды на вашу партию, товарищ генерал?

— Во-первых, не олигархи, а олигарх. Он помогает нам без каких-либо условий, безвозмездно и бескорыстно. Во-вторых, не ваша партия, а наша партия. Ведь ты уже дал согласие работать в ней. И, наконец, в-третьих. Я тебе никакой не генерал. Ты для меня Василий, Вася, а я для тебя — Алексей, Леха.

— Вы старше меня на одну войну, Алексей Юрьевич.

— Войны не считают, Вася. Мы — солдаты, для которых жизнь — одна сплошная война. И хватит. То товарищ генерал, то Алексей Юрьевич. Давай-ка на брудершафт, чтобы у тебя заднего хода не было. Только без поцелуев, пусть с мужиками наш конкурент Игорь-Егор целуется.

Они сидели за журнальным столиком. Генерал из темной бутылки «Джонни Уокера» разливал по стаканам, а полковник вперился в миску со льдом. Льдинки от комнатного тепла слегка оплыли, округлились. Насонов придвинул Корнакову стакан и требовательно заглянул в глаза. Полковник откликнулся:

— Брудершафт так брудершафт. А потом откровенный разговор. До самого дна.

— Будь здоров, Вася. — Насонов стукнулся своим стаканом о стакан Корнакова. Глухо звякнуло. Одновременно глубоко вдохнули.

— Будь здоров, Алексей, — по-офицерски, не разжимая зубов, выцедили. Загремели льдинки в опустевших стаканах.

— Откровенный разговор начинается с откровенных вопросов. Как я понимаю, именно эти вопросы ты собираешься задать. Начинай, — предложил старший по званию.

— Я нужен только для афишки, как Герой России?

— Для афишки вполне достаточно Героя Советского Союза. Меня. Ты нужен для дела.

— Теперь о деле. Я согласился работать с этой партией потому, что полностью разделяю ее программу. Но разделяете ли ее вы, руководители партии?

— Не врубаюсь, Вася. Мы ее сами писали.

— Мало ли что на сарае написано. А там дрова. Знаешь, Алексей, я в период моей подготовки ко всему присматриваться стал. К вывескам, например. Иду по улице и читаю: «ООО “Рассвет”». Что же такое это ООО? Оказывается, общество ограниченной ответственности. Значит, если будет рассвет — хорошо, а не рассветет — отвечать некому. Ответственность-то ограниченная. Мне многие нынешние партии напоминают вот эти самые ООО. Наспех собранные по сугубо шкурным интересам, они преследуют конкретные сиюминутные цели: занять определенные посты, пристроить нужных людишек к хлебному делу, поторговаться и выторговать у власть предержащих определенные привилегии. Я хотел спросить: «Молодая Россия» всерьез и надолго? Но вдруг вспомнил Владимира Ильича, который утверждал, что НЭП — это всерьез и надолго. Сколько там НЭП просуществовал, не помнишь?

— Давай-ка по второй, — решил Насонов, разлил по стаканам и поболтал ложкой в миске со льдом. Не было уже льда, не было и ледышек. В воде плавали мелкие светло-серые горошины. Не чокаясь, выпили неразбавленное. Отдышавшись, генерал заговорил: — Ты мне, Вася, не вопросы задавал, ты своими сомнениями делился. Признаюсь, и я в свое время сомневался. Но, по-настоящему узнав Ивана и его ребят, понял… — Он помолчал и с улыбкой продолжил: —…что это всерьез и надолго. Я увидел в них тех, кто может и должен помочь моей стране стать великой державой. Не возвратить статус Советского Союза, который был великим только великой военной угрозой человечеству. Стать великой — значит стать для своих граждан доброй, щедрой, требовательной и дающей безусловное право гордиться ею. Наша партия должна превратиться в интеллектуальный центр государства, в котором рождаются новые, свежие идеи и разрабатываются перспективы экономического и культурного развития России… — Он замолк ненадолго, виновато глянул на Корнакова. — А черт! Не могу с пафосом, не умею. Скажешь, высокие и пустые слова…

— Не скажу, — задумчиво ободрил его полковник.

— Ты думаешь, было просто мне свою офицерскую судьбу рушить, от любимого дела отказаться? Но я решился, потому что верю: с этими ребятами, с Иваном, мы сможем честно и открыто работать на благо отечества. Еще раз извини за затертые высокие слова.

— И для этого вы с Иваном и его ребятами без сомнений и колебаний влились в марковское движение «Патриот»?

Генерал откинулся на спинку низкого кресла и невесело посмеялся.

— А ты — язва, Василий.

— Нет, — твердо сказал полковник. — Просто я пытаюсь рассуждать так, как должен рассуждать любой здравомыслящий человек, которому небезразлично, откуда ноги растут.

— Нас было мало, мы были слабы и не замечаемы, в «Патриоте» мы надеялись (и надежды во многом оправдались) найти энергичных и искренних единомышленников. Нам нужна была точка опоры, старт, трамплин для самостоятельного прыжка.

— Трамплином оказался раскол и скандал, связанный с ним?

— А утверждаешь, что ты не язва! — Насонов еще раз посмеялся, уже значительно веселее. — В какой-то степени — безусловно.

— Трамплинов, как я понимаю, заготовлено еще несколько. То театральное действо, которое запланировали как премьеру, один из них?

— Важнейший. Это действительно наша всеопределяющая премьера.

— И меня умные дяди готовили именно к ней?

— Они и меня готовили, Вася.

— Это лицедейство необходимо?

— Говорят, — неуверенно произнес генерал.

— Кто говорит?

— Наши политтехнологи.

— А нужны ли нам политтехнологи?

— Говорят, нужны.

— Опять — говорят. По-моему, политтехнологи необходимы тем, кто собирается втереть людям очки. Мы собираемся втирать очки, Алексей?

— Ох и непростой ты паренек, Вася! — то ли удивился, то ли восхитился Насонов. — И излишне умный для меня.

— Это плохо?

— Для меня — конечно. А вообще-то, хорошо. Давай по третьей.

Теперь посмеялись вместе. Генерал разлил. Разглядывая светло-коричневого «Джонни Уокера» на просвет, Корнаков все-таки решился:

— Голубого Маркову наши политтехнологи подставили?

— Нет, Вася.

— Что ж, тогда по третьей.

Глава 30

Кузьминский полулежал на диване и виновато поглядывал на развалившегося в задрипанном кресле сурового сыскаря Георгия Сырцова.

— Вот так все и вышло… — после паузы промямлил он.

— Хреновато вышло, — осудил сыскарь. — Сколько раз тебе было сказано: больше всего берегись того, что на отдалении. Учишь, учишь интеллигентных раздолбаев — и все без толку. Башка болит?

— Гудит.

— Блевал?

— Подташнивало слегка поначалу, сейчас — нет.

— Считай, что отделался легким сотрясением. А попади кирпичик сантиметров на пять пониже, в висок, сейчас бы тебя в Склифе откачивали. А откачали бы — вот вопрос.

— Ты — мерзавец, Жорка, — пожаловался Кузьминский.

— Я — правдивый и честный.

— Ты Санятке не говори, ладно?

— Уже.

— Что «уже»?

— Дед сюда едет.

— Господи, из загорода, среди ночи! Он же старый! Ты зачем его дернул?

— Я только сообщил, а обеспокоился он сам.

— И ради какого худенького он сюда мчится?

— Думать с нами вместе.

— А мы вдвоем с тобой подумать не можем?

— Можем, но с ним лучше. Ты водку всю выпил?

— Тебе же нельзя, ты за рулем.

— Не мне, а тебе.

— А можно при сотрясении мозга? — с надеждой спросил Кузьминский.

— Совсем спятил! Водку ему! Я твои синяки хочу посмотреть. Промокну, если надо.

— В холодильнике. Непочатая, — с тоской сообщил писатель.

Сырцов сходил на кухню, вернулся с непочатой, почал, хрустнув винтом, и налил в предусмотрительно прихваченный стакан твердые сто пятьдесят. Развернул конфетку, которую тоже прихватил на кухне, залпом принял всю дозу и, сладострастно щурясь, зажевал изделием фабрики «Красный Октябрь».

— Ты что делаешь, негодяй? — прорычал Кузьминский.

— Проверяю качество. Не могу же я тебя палёной водкой растирать.

— Ну и как качество? — с завистью поинтересовался писатель.

— Хорошо пошла, — признался сыскарь. — Давай-ка скидавай одеяло.

Присел на край дивана, задрал на писателе майку, спустил до колен трусы, внимательно изучил могутное, но рыхловатое тело. Хмыкнул.

— Ну и что ты увидел?

— Портачи! Ни по печени, ни по почкам по-настоящему не попали.

— Я же тебе говорил: отвязанные сопляки, не более того.

— Твоя везуха.

Сырцов растирал, а Кузьминский жалобно кряхтел, когда прозвенело у дверей. Сырцов поощрительно хлопнул по писательской заднице и пошел открывать. Отставной милицейский полкаш явился, строго стуча массивной тростью. Глянул на поверженное тело и спросил обеспокоенно:

— Как себя чувствуешь, Витя?

— Хорошо, — писклявым голосом отозвался бедный Витя.

Но Смирнов не удовлетворился его ответом. Обернулся к Сырцову:

— Как он, Жора?

— Легкое сотрясение мозга. Хотя после того, как он поплыл от удара кирпичом, его и ногами били, но, на мой взгляд, плохо били. Особо внутри ничего не повреждено.

Смирнов уселся в кресло, в котором до него сидел Сырцов, положил подбородок на рукоять трости и предложил Сырцову, пристроившемуся на диване рядом с пострадавшим:

— Излагай.

— Почему он, а не я? — на правах потерпевшего капризно запротестовал Витя.

— Потому что ты еще чумовой, а он уже, я думаю, кое-что прикинул. Случайность исключается, Жора?

— Полностью. Витюшу поджидали, зная, что он вот-вот объявится. За пять минут, по словам старушки-соседки, которая смотрела из окна, подкатила машина, а в ней трое. И сразу в подъезд.

— Старушка — это твой подъездный ангел-хранитель Анна Сергеевна? — перебил Смирнов.

— Она, — подтвердил Кузьминский.

— Повезло тебе с соседкой, Витя.

— Мне продолжать? — поинтересовался Сырцов.

— Старческое любопытство. Прости, Жора, — повинился Смирнов.

— Следовательно, Витю вели с самой презентации, где он жбанил на полную катушку.

— Я бы попросил… — возмутился Кузьминский.

— Не устраивает формулировка? — заботливо спросил Сырцов. — Тогда так: изволил вкушать живую воду.

— Без словоблудия не можешь? — укорил Смирнов.

— Я раненого развлекаю, — объяснил Сырцов и продолжил: — Судя по любительскому исполнению, эти трое — нанятые втемную за марафет или приличные бабки уличные отморозки.

— И не с этой улицы, — добавил Смирнов. — Они не местные, они привезенные.

— Скорее всего, — согласился Сырцов. — Так что шансы найти исполнителей практически равны нулю.

— А заказчика? — осведомилась заинтересованная сторона — Кузьминский.

— Здесь для начала надо знать причины заказа, — ответил Сырцов.

— Или повод, — добавил Смирнов. — Чем ты занимался последние дни, с кем общался, Виктор?

— Дома сидел, работал, как трактор.

— А сегодня? — Смирнов глянул на свои наручные. — То есть вчера. На тусовке этой?

— Что на тусовке делают? Халяву поглощают, — сообщил Витя и вдруг вспомнил: — Стоп, братцы! Я с Чернавиным сцепился. Случайно.

— Чернавин — это который теперь видный патриот?

— Такой патриот, что дальше некуда.

— Тогда не лепи горбатого насчет «случайно», — встрял в разговор Сырцов. — Ты наверняка его задолбал со всем удовольствием.

— Было дело, — сознался писатель. — Достал его по полной программе.

— Чем? — потребовал подробностей Смирнов.

— Поинтересовался источниками финансирования их партии. Ну он в гневе и ускакал от меня взъерошенный.

— После этого ты там еще долго ошивался?

— Ну не знаю… Часок, полтора…

— Считай, два, — решил Смирнов. — Вот и повод, чтобы тебе бока намять.

— Полагаешь, что это патриоты организовали? — изумился Кузьминский.

— Я же сказал, повод, а не причина. Кто организовал — это нам еще выяснять и выяснять. Но что в очередной раз они навели тень на плетень — безусловно. Ты что, не помнишь, как сам говорил про многочисленные следы в разные стороны? Твоя теория подтверждается практикой. Очень им хочется, чтобы мы, высунув языки, бессмысленно кидались из стороны в сторону.

— Кому это — им?

— Если бы знать, если бы знать, как говаривали чеховские девушки.

— Да, без пол-литра не разберешься, — понял Кузьминский, и тут его взор зацепил початую бутылку на письменном столе. — Иваныч, можно мне хлебнуть малость? Жора говорит — нельзя, но я ему не верю.

— Хлебни, хрен с тобой.

— Не окочурится? — засомневался Сырцов.

— Он и так весь проспиртованный. Налей ему сотку.

— И яблочко из кухни принеси, — нахально потребовал распоясавшийся больной.

Кузьминский уже хрупал яблочком, а Смирнов все молчал, легонько постукивая концом трости об пол.

— Саня, будь добр, прекрати, а? В башке отзывается.

— Что? — как бы очнувшись, спросил Смирнов и, поймав писательский взгляд на палку, понял. — Извини, брат.

— Он кайф ловит, а вы еще извиняетесь. Ему за все его художества этой палкой да по бестолковке, в которой отзывается.

— Грубо, — оценил Кузьминский. — Плесни еще граммов шестьдесят пять.

Сырцов небрежно булькнул из бутылки в подставленный стакан и решительно заявил:

— Пора всерьез разматывать. С чего начнем, Александр Иванович?

— А что у нас в наличии?

— Пожалуй, только связи Колобка. И в первую очередь Олег Пай, Хунхуз.

— Не в первую. В последнюю. Сейчас нам ему и предъявить нечего, а он тертый-перетертый. Глухая отказка, Жора.

— Да понимаю я! Может, нетрадиционным методом, а?

— Он — кореец, все вытерпит. Что с турагентством? Прокачал?

— Пролетели, как трусы без резинки, — полный ноль. У этого агентства даже клиентуры не было. Исчезли эти «Рога и копыта» бесследно. Самое скверное, что этот Хан, Денис Ричардович Косых, по утверждению Колобка, нигде не засвеченный. Искать его — как иголку в стоге сена.

— А надо искать.

— Ищу… Есть еще пидар Викентий…

— Это который патриота Маркова целовал? — расслабленно поинтересовался переживавший после двухсот второе рождение Кузьминский.

— Да не тот, — отмахнулся Сырцов. — Тот пассивный, а этот — глиномес.

— Тихо, тихо, — взял стойку Смирнов. — А может, наш литератор с перепьяну угадал связь? Провокация с Марковым, скандал в благородном семействе, там и сям пидары, телевизионщики, неизвестно как оказавшиеся в нужное время в нужном месте, — все спланировано и исполнено как надо. Потом твоя одиссея — тоже без дураков, правда, с проколами. И, наконец, полная самодеятельность: обстрел машины, Витенькино избиение. Есть над чем работать, Жора!

— Какая это связь! — не одобрил озарения Деда Сырцов. — Произвольные предположения, и только. Просто вам хочется, чтобы была связь.

— Жора, неужели ты всерьез думаешь, что они могут нам предложить железную цепочку, следуя которой мы выйдем на них?

— Что ж, — нехотя соглашаясь, вздохнул Сырцов. — На бесптичье и жопа соловей. Кого брать за жабры первоочередно, Александр Иванович?

— Это уж твоя забота. В общем, ищи чистых непрофессионалов.

Глава 31

Азиат непонятных лет (пойди разберись в возрасте азиата!), среднего роста, легкий, подобранный, вышел из первого вагона на станции «Теплый Стан» и стремительно взбежал по лестнице на выход. У турникета вдруг метнулся в сторону и минуты три ждал. Кого-то или чего-то не дождался и двинулся дальше, уже не торопясь. На улице свернул в ворота бесконечного крытого рынка, двинулся вдоль мясных, рыбных и бакалейных рядов. По пяти ступеням поднялся к овощам-фруктам и повернул направо. У общественных сортиров в спину сказали полушепотом:

— Иди к суете, где с машин торгуют. И не оборачивайся. Я твой задок проверю.

Ничем не удивишь азиата. Столь же невозмутимый, он проследовал в суету, в толпу. У виноградных лотков к нему присоединился Денис Ричардович.

— Привет, Хунхуз, — раскованно поздоровался экс-директор турагентства.

— Я не Хунхуз, я — Олег. Здравствуй, Хан.

— Я не Хан, дорогой мой Олег.

— Теперь можно и поговорить, уважаемый Денис Ричардович.

Экс-директор интригующе хмыкнул.

— А я уже не Денис Ричардович. Давай-ка потихонечку к въездным воротам.

Они миновали шеренгу трейлеров и вышли на пустынную здесь Новоясеневскую. И, как по заказу, рядом с ними остановился неприметный «нисан». Водила, перегнувшись, открыл заднюю дверцу, и экс-директор предложил:

— Садись.

Но азиат Олег не торопился. Бесстрашно глядя в сторону припрятанными под пухлыми веками глазами, он осведомился:

— Как вас теперь называть?

— Фильм, помню, был под таким названием: «Как вас теперь называть». Вот в нем так и не выяснили, как его называть. Ты садись, садись.

— Спасибо, Хан. — Невозмутимый Олег забрался на заднее сиденье. Господин без имени устроился рядом и распорядился:

— В «Узкое». К пруду.

Путь недолгий. Доехали до тупика со шлагбаумом, двое вышли, а автомобиль с безмолвным водителем отбыл в неизвестном направлении. Прогулялись недолго и устроились на скамейке у пруда. Экс-директора потянуло на лирику:

— Я вот в этом санатории для ученых сопливым мальчонкой отдыхал. Тогда здесь полная глухомань была… Но и теперь тут неплохо. Покой, тишина…

— Говорить надо о деле, — прервал его Олег. — Зачем я тебе понадобился, Хан?

— Ну мы еще обсудим вопрос о том, кто кому понадобился. А начнем от печки. Ты провалил операцию с Колобком…

— Операция не провалена, — твердо сказал кореец. Подобрав камушек, швырнул его в воду.

Экс-директор удивился:

— Но его кто-то упустил. Не ты ли?

— Главная-то цель достигнута. Ты хотел, чтобы Колобок зажмурился, и он зажмурился.

— Однако не твоими стараниями.

— Какая разница?

— Большая. Ты уверен, что Колобок сам сиганул под машину?

— А что ему оставалось? Его обложили со всех сторон.

— Пока ты на воле, всегда есть надежда уйти и от бабушки, и от дедушки. Тем более Колобку. По-моему, его под автомобиль зашвырнули.

— Не могут менты на такое пойти, — убежденно заявил кореец.

— Не менты, Олег, не менты. Сырцов. Уходить тебе надо, лечь на дно, спрятаться.

— Против меня ничего нет. Зачем мне стираться?

— Это у ментов нет. А у Сырцова есть.

— И у Сырцова нет.

— Ошибаешься. А что, если он перед тем, как отправить под колеса, растрепал Колобка?

— И что? По сути ничего у него нет, кроме слов.

— Ты что, думаешь, он простил нам Мельники?

— Меня в Мельниках не было.

— Он — не дурак. Я думаю, он уже все связал.

— Я не из пугливых, Хан.

— Что ты все «Хан» да «Хан»! — разозлился вдруг экс-директор.

— Как же тебя называть? — не впервой уже поинтересовался кореец.

— Зови Георгием.

— Георгием Сырцова зовут.

— Мы теперь с ним тезки, — загоготал новоиспеченный «Георгий». — Ну а насчет того, что одни слова… Сырцову и этого достаточно. Он сам себе и опер, и прокурор, и верховный суд. Он беспощаден и скор на руку. Особенно после Мельников. Первым пошел Колобок. Вторым, скорее всего, будешь ты.

— А третьим — ты, — подвел итог Олег.

— Если ты меня перед смертью ему сдашь… Хотя как ты можешь сдать? У тебя же никаких моих концов.

— Выходит, ты обо мне просто так заботишься.

— Выходит, да не так. Он через тебя к твоим и моим паренькам так или иначе выйдет. Потом его дружки из ментовки с мелким бреднем пройдутся. Как ни бережемся, но все равно какие-нибудь следы найдутся. И твои делишки всплывут, и мои.

Помолчали. Олег метнул еще один камушек в пруд. Смотрели на круги по воде.

— Ловко ты меня к двумя выходам подвел, — понял все Олег. — Парадный — бега, чтобы всю оставшуюся жизнь, как крыса, прятаться. А запасной — Сырцова обесточить. И тогда всем нам фильдеперсово. Так?

— Неплохая идея насчет «фильдеперсово».

— Твоя.

Теперь камушек кинул экс-директор. Но на круги не смотрел, смотрел на Олега. У того глазки совсем спрятались — улыбался. Экс-директор тоже в ответ улыбался.

— А что? Ты каратист, чемпион, черный пояс. Подкараулил в тихом уголке и свернул башку.

— У тебя сколько ходок, Хан?

— Ни одной.

— Оно и видно. Тебе на зоне рассказали бы, кто такой Сырцов.

— Я пошутил, Олег. Мы все обставили всерьез. Решай.

— Буду думать. — Олег встал и бросил в воду последний камушек. Псевдо-Георгий вынул из кармана пиджака мобильник.

— Звони мне с этого телефона по набранному номеру только один раз. Если согласишься.

— Хоп. — Олег взял мобильник. — Как отсюда выбираться будем?

— Раздельно. Я на машине, а ты на автобусе. Он отсюда до Беляева идет.

Глава 32

Без удовольствия он шел по этим коридорам. Еще десять лет тому назад здесь каждый встречный почтительно здоровался с ним, а сейчас безразлично пробегавшие мимо не замечали неуместного в таком молодежном месте старика и мчались по своим неотложным информационным делам.

Король репортажа, а совсем в недавнем (впрочем, только для него) прошлом аналитик и обозреватель номер один Спиридонов. Он же полный тезка и самый давний друг почетного муровца Смирнова.

Большой начальник придерживался умеренно-консервативных привычек. Сидел он не по-новомодному — в стеклянном загоне общего зала, а в отдельном кабинете с табличкой и секретаршей в предбаннике. Еще одна табличка висела сбоку от дверей в святая святых, собственно чертоги того, кто был прописан золотом: «Вадим Борисович Доброхотов». Спиридонов обратился к спине секретарши, сидевшей за компьютером:

— Вадим Борисович у себя?

— Как доложить… — начала было секретарша, но, полностью обернувшись, вдруг узнала радостно. Не стара была, но ветеранша.

— Ой, Александр Иванович!

— Ты единственная в этом доме, кто узнал меня. Здравствуй, Аллочка.

— Здравствуйте, Александр Иванович! Совсем нас забыли!

— Как раз наоборот. Доложи, а?

Аллочка, во что-то ткнув пальцем, доложила решетчатой дырке:

— К вам Спиридонов, Вадим Борисович… Как «какой»? Александр Иванович… — Подняла голову, улыбнулась. — Он вас ждет. Заходите.

Упитанный, в хорошем костюме молодец, стоя посреди кабинета, уже приветственно раскинул объятия.

— Патриарх все-таки изволил посетить! Здравствуйте, здравствуйте, Александр Иванович.

— Здоров, Вадик, — позволил себе пофамильярничать Спиридонов — знал нынешнего босса, сынка приятеля своего, с титешних лет. Обнялись, как полагается, босс усадил посетителя в низкое кресло и сам уселся напротив.

— Небось по нужде? — осведомился Доброхотов. — Просто так ведь и не снизойдете.

— По нужде я в другое место. Я с просьбой.

— Готов по мере сил… Излагайте.

— С месяц-полтора тому назад с Марковым легкий скандален случился…

— Имеете в виду, так сказать, голубой поцелуй? Бомбу для патриотов готовите? Под откос националов пустить хотите?

— Бомба — это для вашего ящика, а я серьезные книжки пишу.

— «Для вашего…» — передразнил босс. — А не для вашего? Сколько вы лет в нем отгрохали? — И осенило: — Александр Иванович, возвращайтесь! Я аналитическую пятиминутку в еженедельной итоговой программе отведу.

— Мне с искаженной годами рожей на экран возвращаться?.. Уволь. Лучше вернемся к Маркову. Помнится мне, что и твои тот выход из голубятни снимали…

— В самый последний момент успели. Хорошо, что свои людишки с третьего канала вовремя стукнули.

— Кто еще, кроме вас, снимал?

— И первый, и третий, и четвертый. И эта, еще частная…

— Как ты думаешь, пленки эти целы еще?

— Безусловно, Александр Иванович. Не за горами избирательная кампания, и такие материалы будут на вес золота.

— Могу ли я каким-то образом их заполучить?

— Если хорошо заплатите операторам.

— Вот прямо так?

— И не иначе. Все нынче по зернышку клюют.

— Мне необходимы все, я подчеркиваю, все снятые материалы. Как мне выйти на операторов?

— Аллочка по сетке вам их вычислит на раз, два, три. — И как воспитанный человек заботливо поинтересовался: — Ну а как вообще поживаете? Как здоровье, семья?

— Извини, Вадик, тороплюсь. И тебе, полагаю, не до ностальгических разговоров. Ясно и без слов: я в полном ажуре, да и у тебя все тип-топ.

— Ох и непросто было в те годы над вами начальником работать! — со смешком проводил его до двери Вадим Борисович Доброхотов. Поручкались.

В предбаннике Спиридонов объявил Аллочке:

— А у нас с тобой, дочка, непыльная работенка наклюнулась.

Через два часа он, удовлетворенно помахивая заполненным кейсом, направился к метро «ВДНХ». Такси брать не хотелось, хотелось пройтись пешочком хоженым-перехоженым путем мимо пруда, мимо церкви, мимо усадьбы… У дома Королева его нагнал гражданин лет под шестьдесят. Восторженно поздоровался, пристроился. Быстро заговорил, рассчитывая на сочувствие, совместное переживание и гражданскую солидарность.

— Разве теперь информация, Александр Иванович? Сплетни, грязное белье, циничное подражание пресловутому Херсту, который утверждал, что хорошая новость — это не новость. Вот и приходится советскому зрителю…

— Российскому, — поправил Спиридонов. Узнал он гражданина, некто Лавриков на письмах трудящихся сидел и, говорили, постукивал.

— Все от тоски по тем нашим временам. — Гражданин Лавриков грустно улыбнулся. — Конечно, российским. Им, этим зрителям, достаются только скандалы, разборки, бандитские нападения и катастрофы в таком навороте, что жить не хочется. А помните, какая программа при незабвенном Юрии Александровиче Летунове была?

— Программу не помню, — холодно сказал Спиридонов. — А Летунов действительно для меня незабвенный. Он меня два раза увольнял.

Нет у Спиридонова тоски по прошлому. Грусть по прошедшей молодости иногда подкатывается. Что есть, то есть.

Дома, в остоженской квартире, его уже ждали званые гости. Варвара раскинула стол на скорую руку, и друзья-приятели баловались по интересам: нацеленные на серьезное дело Смирнов и Казарян сухинцом, Сырцов — малой толикой виски, а безответственный и ублажавший себя в связи с ранением Кузьминский — водочкой: полным стаканом.

— Судя по сияющему фейсу, принес, — догадался Казарян.

— Все принес? — сурово спросил Смирнов.

— Все, все. Переписал там у них. Сейчас покажу… — Спиридонов кинулся к своему роскошному видео, открыл кейс, но не успел вставить первую кассету, потому что был остановлен приказной репликой жены:

— Сначала умойся и поешь.

— А выпить? — для порядка спросил Спиридонов.

— Сначала поешь. А ну, на кухню!

— Пацаны-то сытые?

— Сытые, сытые, — за Варвару успокоил Смирнов.

— Ребятки, я уже все посмотрел, когда копировал. Рома, сможешь с аппаратурой справиться?

— Тоже мне аппаратура, — презрительно заметил Казарян. — Вот у меня в монтажной аппаратура так аппаратура. До сих пор без монтажера разобраться не могу.

Снимали четыре оператора с четырех камер. Третий канал прибыл, видимо, последним. Ему достались общие планы и микрофон через головы. И уже от полного огорчения перебеги и перебеги коллег, проход камуфляжных с пидарами, отъезд «воронка», проезды автомобилей.

Группы второго и первого каналов были ухватистей, их микрофоны почти все уловили в перебрехе, удались и отдельные крупные планы.

Но самым удачливым оказался частник. Он успел первым оказаться у выхода, он единственный, кто подсунул микрофон педерасту в женском макияже так, что была слышна не только реплика, но и чмок поцелуя. И его оператор всех опередил: братский поцелуй отлично вписался в крупный план Маркова.

Когда вернулся сытый Спиридонов, боевая четверка уже все отсмотрела и сидела в молчаливом размышлении.

— Углядели что-нибудь? — бодро поинтересовался хозяин.

— А ты углядел? — ворчливо ответил вопросом на вопрос Смирнов.

— Кое-что, — с фальшивой скромностью признался Спиридонов.

— Тогда излагай, — скомандовал отставной мент.

— Я, как вы понимаете, скопировал не только эфирные куски. Вы видели все, что было снято четырьмя группами. И именно по внеэкранным хвостам можно понять всю механику происходившего. А механика проста: единственный, кто знал, что и как, был шустряк с частного канала. Он не хотел эксклюзива — то ли желал скандала покруче, то ли пытался затеряться в общей круговерти, не знаю — и поэтому, скорее всего через подставных, в самый последний момент оповестил братьев по микрофону с других каналов. Но, естественно, заранее обеспечив себе самую комфортную позицию. Он — главный, Саня.

— И все? — недовольно удивился Смирнов.

— А что тебе еще надо? Трясите этого журналистишку, и все дела.

— Я этого поганца знаю, — вальяжно, врастяжку вступил в разговор уже достаточно разогревшийся Кузьминский. — Туфтач и прохиндей, в Доме кино постоянно ошивается. Скользкий, как глиста. Его на элементарное «А ну!» не возьмешь.

Кавказский темперамент заставил кинорежиссера Казаряна вскочить и ткнуть пальцем в пузо стоявшего у телевизора Спиридонова.

— Ни хрена вы, журналисты и писатели, по-настоящему видеть не можете! Вы только слышите, да и то плохо!

— А что увидело проницательное режиссерское око? — между делом зажав и выворачивая (довольно больно) казаряновский палец, почтительно поинтересовался Спиридонов.

— Больно же! — заорал армянин.

— А ты не суй его куда не следует. Ты делись, делись своими неповторимыми наблюдениями.

— Старый негодяй, — любовно оглаживая ноющий указательный, осудил давнего дружка Казарян.

— О чем же ты хотел поведать нам, Рома? — на чистом глазу вопросил Смирнов.

— А ты козел, — осадив заодно и Смирнова, Рома слегка успокоился. — Все вы негодяи, козлы и одновременно слепые щенки. Вы не увидели в мизансцене самого главного. Репортер перед выходом пидара в кудрях уже готовился к записи его реплики и поцелуя. Он даже, метнувшись перед Марковым, слегка подзадержал патриота, чтобы голубой успел с поцелуем и репликой. А ведь, по логике, журналиста в данный момент должна интересовать в первую очередь реакция на происходящее попавшего в пикантную ситуацию политического деятеля.

— Эрго? — спросил любивший иногда щегольнуть юридической латынью Смирнов.

— Латинист! Адвокат! Прямо как этот… Как его? Фамилия у него — нечто среднее между правдой и падлой… Ну да хрен с ним. Вывод, мой образованный друг, определенен и прост: репортеришка знал о милицейской операции и подготовил нежного педераста к акции с поцелуем и нужными словами. Он, вероятно, связан и с ментовкой, и с голубыми.

— Борька Медведев на такое не пойдет, — перебил Сырцов. — Я его знаю. А судя по его ликованию, он абсолютно автономно осуществлял операцию по захвату.

— Менты отпадают. Значит, работала профессиональная тайная агентура, которая вела Маркова, отслеживая все его маршруты. В любом случае серьезнейший сговор. Тряси репортера, Жора.

— Если этот поганец… Вспомнил, Убежко его фамилия… Если он был серьезно замазан, то будет вертеться и врать до последнего. Прижать бы его, да нечем. Разве только изметелить до полусмерти… — солидно порассуждал Кузьминский.

— С этим всегда успеется. Для начала поводить его надо, пройтись по его связям, можно поймать кое-какую любопытную мелочовку. Ребятишки мои этим займутся. Но параллельно следует и поактивничать, — подбил общие бабки Смирнов и обратился к Сырцову: — С чего думаешь начать, Жора?

— Поймаю и распечатаю Кента этого, Викентия. Принимая во внимание его фактуру, можно считать, что он — мужиковед и со всеми более или менее известными валетами хорошо знаком. Через него — к волосатому, а там в зависимости от обстоятельств.

— Небогато. Сыщицкий примитив, — оценил сырцовский план писатель.

— Предложи что-нибудь позаковыристей, инженер человеческих душ, — окрысился Сырцов.

— Не в форме. Болею, — отбрехнулся Кузьминский.

— И давно, — добавил Спиридонов. — Хроническим алкоголизмом. — И, не дав своему бывшему зятю опомниться, продолжил: — Не обращай внимания на этого поддатика, Жора. Прямой ход чаше всего самый правильный. Но действуй аккуратно, у этого племени влиятельных покровителей предостаточно.

— Нам еще и пидаров бояться! — возмутился Сырцов.

— Мы в таком положении, Жора, что приходится бояться всех без исключения, — грустно констатировал Смирнов.

Глава 33

Действительно, все голубое. Голубые стены, голубые скатерти на столах, голубые светильники. А с потолка свешивалась голубая луна. Не луна даже, а полумесяц. Чтобы не приняли за обыкновенный абажур. Рановато появился здесь Сырцов. Был, конечно, кое-какой своеобразный народец, но многие столики на двоих пустовали. Осмотревшись, Сырцов направился к самому малозаметному, в углу. Его сопровождали восхищенные взгляды сплошь мужского контингента. Ах, как хотелось им припасть к груди статного собрата!

Подбежал бердслеевских линий официант, склонил головку набок и сладко осведомился:

— Чего желает столь милый посетитель?

— Сто пятьдесят водки и вашего мажордома.

— Не совсем понял вас…

— А что, твой руль разве еще не мажор?

— Извините, теперь совсем ничего не понимаю. — Прямо так уж и не понимал, сволочь.

— Ну как у вас, здешних, главный в зале зовется? Гамадрил, педагог, добрый папочка? Вот его. И про сто пятьдесят не забудь.

Не привыкший к такому обращению халдей сбежал. Сырцов почувствовал спиной обжигающий взгляд и резко обернулся. Сидевший через столик и любовно смотревший на него субъект (неопределенного пола с подведенными черным глазами и алым ртом) изящно послал ему воздушный поцелуй. Показать ему шершавого по локоть? Неправильно поймет. Слегка подрастерявшийся Сырцов поспешно отвернулся. Официант поставил перед ним демонстративный плебейский стакан и тарелочку со сморщенным соленым огурцом. С ужасом глядя на клиента и судорожно сглотнув, подтвердил лощеному невозмутимому метру, видимо, инициатору спектакля с выпивкой и закуской:

— Вот они вас настойчиво требовали, Сергей Павлович. — Сказал и скрылся.

— Я вас слушаю, — с презрительной миной изрек метр.

Сырцов споловинил полторашку, хрупнул огурцом и сказал недовольно:

— Водочка и получше могла бы быть.

— Я вас слушаю, — повторил метр.

— Здесь слушать неудобно: я сижу, а ты должен стоять. Не люблю неравноправия. А кроме того, разговор у нас будет в четыре глаза, как говорят французы. Приглашай меня в свою яму, Серега.

Метр еще держался.

— Не будет у нас разговора. И я вам не Серега.

— А кто? — понедоумевал Сырцов. — Лохотронщик из Пушкинской трубы по прозвищу «Полупердун»? Мне все равно, как тебя величать, а ты — выбирай.

— Вы из милиции? — уже осторожно спросил Серега Полупердун.

— Я сам по себе. Чудак-одиночка.

— Вот что, чудак-одиночка, — опять взбодрился метр. — Быстренько рисуй ноги отсюда, пока я добрый.

— А я уже недобрый. Будешь грубить — разнесу я вашу голубую дивизию к чертовой бабушке.

— На таких, как ты, у меня пара янычар всегда найдется.

— На такого, как я, и пятерых твоих горилл не хватит. — Сырцов поднялся, стремительно допил, улыбнулся и вдруг обнял метра за плечи. Тот было дернулся, но притих под железной рукой. И совсем уже ласково: — Ну что мы с тобой не поделили, Серега? Заведению вашего профиля скандал ни к чему. Вы — люди тихие, я шума тоже не люблю. Так давай, чтоб все по-тихому. Позови меня в даль светлую.

— Куда это? — озадачился оторопевший Серега.

— В кабинетик свой, радость моя!

— Ты — Жорка Сырцов! — внезапно догадался метр.

— Слух обо мне пройдет по всей Руси великой и назовет меня всяк сущий в ней язык, и гордый внук славян, — Сырцов похлопал себя по груди, — и ныне дикий тунгус… — Он ткнул пальцем в крахмальную манишку Сереги и приказал: — Пошли, тунгус.

Не отцепился от Серегиных плечей. Так и шли через зал к кулисам в обнимку. Устроившись — надолго — в гостевом кресле, Сырцов спросил для порядка:

— Откуда про меня знаешь?

— Рассказали. — Серега уже уселся за письменный стол.

— Кто, если не секрет?

— Кент видел, как ты Колобка повязал.

— Откуда он понял, что я — Сырцов?

— Про это ты Кента спроси.

— Кент, — пробормотал Сырцов. — Погоняло-то не в масть.

— Какое у него может быть погоняло? Это от имени — Викентий.

— Есть, есть о чем его расспросить. Он сегодня здесь будет?

— А кто его знает.

— Он что, в вашей «Голубой луне» нечасто бывает?

— Считай, каждый день. Но уже третий вечер как его нет. Несчастный Сашура извелся весь, чуть что — рыдает.

— Сашура — это постоянный его любовник?

— Скорее, любовница.

— Хоть он-то здесь?

— Здесь, здесь. Он от тебя через столик сидел.

— Ничего себе рыдает! Он глазки строит, а не рыдает! — разочарованно и зло высказался Сырцов. Хоть и накрашен Сашенька столь же обильно, что тот на пленке, но непохож, совсем непохож. Однако Викентия все равно надо найти. Уж Сашенька про него больше, чем гнилой метр, знает. За неимением гербовой пишем на простой: — Познакомь меня с Сашурой, Серега.

— А чего знакомить? Подходи, присаживайся и начинай разговор. У нас так принято.

— У вас — у пидаров? — уточнил Сырцов.

— Вот что, Сырцов… — обиделся метр, но был перебит.

— Ты из себя депутата не изображай. Помни, ты на крючке.

— Это на каком же крючке?

— Если что, я тебя в ментовку сдам. Там и объяснишь, почему Колобок, рецидивист и убийца, у тебя, как у родного, гостил.

— Он не ко мне, он к Викентию.

— Не играет рояли. Ты, пока я с Сашурой беседую, на месте сиди. Можешь понадобиться.

Сашура курил длинную сигарету, когда, со стуком выдвинув стул, за его стол присел саженный стопроцентный мэн.

— Тоскуете? — осведомился мэн.

Сашура тренированно и многообещающе улыбнулся и загасил сигарету.

— Теперь нет.

— Совсем-совсем? — игриво спросил Сырцов.

— Совсем-совсем, — подтвердил Сашура.

— И даже по Викентию?

Удар, конечно, был ниже пояса. Но Сырцову некогда было. Сашура в растерянности извлек из пепельницы недокуренную сигарету и вертел ее в пальцах. Сырцов взял со стола зажигалку и услужливо поднес огонек. Сашура вернул окурок в пепельницу, извлек из пачки целую сигарету и, сильно втягивая щеки, энергично прикурил. Успокоился слегка, откинулся на спинку стула, не кокетливо уже, а внимательно разглядывая Сырцова.

— Что вы знаете о Викентии?

— Ничего, кроме того, что он ваш друг.

— И ваш, если вы о нем спрашиваете.

— Я вовсе не спрашиваю. Я упомянул, так будет точнее.

— Но упомянули в связи с чем? — И опять разволновался Сашура. — Вы знаете, где он сейчас? Ради бога, скажите все, что вы знаете!

— Я ничего о нем не знаю, — честно признался Сырцов. — Но кое-что хочу узнать от вас.

— И я ничего не знаю, ничего! Третий день как он пропал. Я не могу, не могу больше так жить.

— Успокойтесь, Саша. И ответьте на несколько моих вопросов.

— Какие вопросы? Зачем? Для чего?

— Для того, чтобы мы совместными усилиями попытались отыскать Викентия.

— Я могу вам верить? — глубоким грудным голосом спросил Сашура.

— Постарайтесь, уж будьте добры.

— У вас открытое, честное лицо… Спрашивайте.

— Вы виделись с Викентием регулярно?

— Регулярно… — повторил Сашура. Слово это ему не понравилось. Ответил горделиво: — Каждый день. Последний месяц мы были неразлучны. Но уже третий день его нет. Я просто не знаю, что думать… — Голос пидара задрожал, глазки налились соленой водицей.

— Я не хочу быть бестактным, но… — Сырцов наобум отлил пулю: —… а если он у своего предыдущего друга?

Пущенная в никуда, эта пуля неожиданно попала в цель. Сашура выдал презрительную полуулыбку:

— Вы имеете в виду Валентина? Глубоко ошибаетесь: с ним Викентий порвал всяческие отношения раз и навсегда.

Сырцов осторожно извлек из кармана фотку, снятую с экранного изображения.

— Это Валентин? — Сырцов по столу придвинул фотку к Сашуре, который, глянув мимоходом, брезгливо подтвердил:

— Конечно, он. Кто, кроме него, может носить эти вульгарные патлы? — И вдруг заинтересовался карточкой. — Это его тогда сняли, когда он целовал очередного своего дарлинга, Квазимодо Маркова?

— Ну почему «Квазимодо»? — фальшиво обиделся за патриота Сырцов. — Скорее, Савонаролу.

— Именно после этого скандального поцелуя Викентий расстался с ним навсегда, — важно доложил Сашура.

Сырцов спрятал фотку в карман и поинтересовался как бы ненароком:

— И с кем теперь этот Валентин?

— Откуда мне знать? Исчез сразу же после разрыва с Викентием. Скорее всего, уехал за границу. У него в параллели был еще один бойфренд, француз.

— Так. Так. — Сырцов брал паузу поразмышлять. Встряхнулся: — Вы искали Викентия, Саша, вы звонили ему?

— Звонил и звоню постоянно. Никто не отвечает.

— А вы знаете, где он живет?

Сашура искренне рассмеялся.

— Мне бы не знать!

— Вы делали попытку навестить его?

— Не могу представить, что я без его разрешения посещаю его квартиру. Я просто жду, я безнадежно жду. — Одинокий любовник уронил слезу.

Сырцов ждал, пока он отсмаркивался в кокетливый платочек. Дождался и вкрадчиво спросил:

— У вас и ключ от его квартиры есть?

— Есть. — Сашура глубоко вздохнул. — И что из этого? Ведь он не отвечает на телефонные звонки. Значит, его дома нет.

— Давайте вместе с вами, Саша, проникнем в его квартиру.

— Как так — проникнем?.. Без согласия хозяина… Да и к чему?

— Просто посмотрим, что и как. Может быть, он вам письмо оставил.

Сашура для порядка помялся:

— Но это не совсем удобно… Врываться просто так в чужую квартиру…

— А разве эта квартира для вас чужая?

— От отчаяния на что только не пойдешь! — трагически закатил глаза Сашура. — Что ж, едем. Здесь недалеко. У вас машина есть?

— А как же! — не скрывая радости, заверил Сырцов.

…«Гранд-чероки» почти беззвучно и мощно рванул с места.

— Сильный мужчина на сильной машине, — мечтательно протянул Сашура.

Сырцов ничего не ответил — напряженно думал. Вниз к Цветному, через Садовое на Самотеку и с поворота к Селезневке. Здесь Сырцов осведомился:

— Теперь куда?

— Сразу за банями в переулок.

Приличный дом с ухоженным подъездом. Сашура магнитным ключом открыл входную дверь, на лифте поднялись на шестой этаж и остановились у фирменной двери. Сашура дважды судорожно вздохнул:

— Открывать?

— За тем и пришли, — подтвердил Сырцов.

Щелкнул один замок, потом второй. Дверь открывалась внутрь. Сашура осторожно надавил на нее, и на площадку легла светлая полоса. В прихожей квартиры горел свет. Сырцов рывком отодвинул Сашуру от двери. Сказал шепотом:

— Первым войду я.

Пристроился у притолоки, извлек из-под мышки кольт. Где он сейчас, привычный и любимый «баярд»? Стволом кольта осторожно надавил. Дверь бесшумно отворилась. В симпатичной прихожей было пусто.

— Жди здесь, — приказал он испуганному любовнику и беззвучно проник в квартиру. Скользя спиной по стене, добрался до двери в первую комнату. Также с предосторожностями тихо открыл и ее. Гостиная-столовая освещена только светом уличного фонаря, вполне достаточного для того, чтобы убедиться — в гостиной никого нет. Квартира — так называемая «распашонка». И в кухне тоже сумерки и пустота. Теперь спальня — наверное, изысканная, как у всех пидаров. Здесь — тьма. Скорее всего, тяжелые шторы. В квартирах, подвергнутых евроремонту, выключатель обычно на уровне колен и справа. Сырцов переложил кольт в левую и, присев на корточки, правой нажал на плоский квадрат. Вспыхнули боковые потолочные лампочки. Ошибся: не спальня, а спальня-кабинет. Правда, дамского пошиба. У окна тщедушный письменный столик, маленькое вращающееся кресло, слева по стене пуфики в голубой цветочек. И царица здешних мест — трехспальная кровать торцом к правой стене. Вроде и тут никого. Сырцов выпрямился и осторожно двинулся посмотреть за кровать. Там, головой к прикроватному столику, лежал рубашечный герой Викентий.

Подсознательно Сырцов ждал этого. Звоночек прозвонил еще тогда, когда метр Сергей Полупердун сказал о том, что Кент узнал его. А что мешало ему, Сырцову, узнать Кента? И уже гремел, гремел колокол после того, как Сашура сообщил, что патлатый был любовником Викентия. Так хотелось увидеть живого, а не труп, что он, опытный сыскарь, как дитя, отмахивался от почти стопроцентного предчувствия.

Кент лежал на животе, а голова мертвыми глазами смотрела на Сырцова. Нигде ни капли крови. Умелец просто развернул голову Викентия на сто восемьдесят градусов. Безотказный приемчик киллеров Юго-Востока планеты Земля. Ай да Хунхуз!

Поначалу Сырцов в запарке не чуял, а теперь уловил тошнотворный трупный запах, исходивший от рубашечного героя, обаятельного Викентия, обходительного и шустрого Кента. Слишком, как оказалось, шустрого. С переборами.

Сашура ждал его на площадке и боялся о чем-либо спросить, только моргал накрашенными ресницами. Сырцов похлопал его по плечу и посоветовал:

— Шел бы ты отсюда, Саша.

— Почему, почему? — лихорадочно забормотал тот.

— Там труп.

— Чей? — машинально, от ужаса, спросил Сашура, уже зная чей.

— Викентия убили, — внес полную ясность Сырцов. Для того чтобы избежать длительной истерики со стороны жидкого клиента, следовало бы резко ударить молотком по темечку. Он и ударил: — Давно, дня три-четыре назад. Покойничек уже пованивает.

Сашура не заорал, не зарыдал, не завизжал. Заикал. Потом бессмысленно повернулся вокруг своей оси и, икая, кинулся к лестнице. Полудамские его башмаки на каблуках забили мелкую дробь по ступеням.

Сырцов остался на площадке. Впереди масса забот и суета. Он достал из кармана мобильник. Надо было найти полковника Махова.

Глава 34

Тушинское поле все перевидало. Над ним летали смешные, мотаемые ветром бипланы. На него медленно падали разноцветные парашюты. По нему неторопливо прохаживался лучший друг советских авиаторов, из-под козырька бежевой фуражки наблюдая за виртуозными воздушными трюками Валерия Чкалова. Волнуя высокие травы, мчался на бреющем первый реактивный самолет. Были здесь и народные гулянья, был и страшный террористический акт, во время рок-концерта. Но жизнь продолжалась, и сегодня на Тушинском поле опять королевствовал сейшен. Катили к апофеозу. Лидер широко известной с давних перестроечных лет группы, страстно откричав могутным хрипом, производил окончательный запил на своей электролопате, доведя электронно-гитарное звучание до нестерпимой пронзительности. Замолк наконец и резко кинул голову вниз. Обильный хайр закрыл лицо. А молодицы и молодцы на неохватной взглядом поляне продолжали ритмично подпрыгивать и подвывать. Лидер вскинул голову и поднял руку — хотел говорить.

— Ууу-у! — протяжно согласилась слушать тусовка и притихла.

— Друганы мои верные и хайфайные подруганки! Я вам обещал сюрприз. Сейчас перед вами выступит группа, члены которой — мои самые близкие корефаны. Они никому не известны сегодня, но завтра о них будет говорить вся Россия. Предупреждаю: их нужно слушать внимательно и серьезно. Будете шуметь, кричать, мешать — пеняйте на себя. Не будете слушать их — больше не услышите и нас.

— Ууу-у, — жалобно обиделась тусьня.

— Так я приглашаю?

— Ууу-у! — разрешила толпа.

Лидер двинулся за кулисы, а другие бойцы команды отошли в глубь сцены. Пауза затягивалась, и те, кто на поле, уже принялись развлекаться. От нечего делать тянули из банок и бутылок пиво, играли в футбол пластмассовыми стаканчиками, обнимались и целовались.

Наконец-то объявилась на сцене весьма живописная группа, которую пинал к рампе развеселившийся лидер. Группа представляла, так сказать, квартет. Первым вышел самый отважный — на то он и генерал! — Алексей Юрьевич Насонов, в полной генеральской форме со звездой Героя на груди. Следом франт из «Плейбоя» Иван Всеволодович Гордеев, потом усредненный и незапоминающийся, как и положено секьюрити, Вячеслав Григорьевич Веремеев и, наконец, бесшабашный ухарь Степан Евсеев в джинсах и клетчатой рубашонке.

Офонаревшая от неожиданности аудитория притихла. Лидер вновь поднял руку, но трубный бас из стоявших у сцены опередил его:

— Ничего себе, прикольный бэнд!

Тенор, видимо, дружок баса, звонко добавил:

— А за драмера у них на бликах генерал!

Передние, те, кто услышали, радостно хохотнули. Дальние в неведении, засвистели, завыли, заквакали. Но окончательно распоясаться публике не дал волевой лидер — рявкнул так, что все примолкли:

— Я вас за друганов держал, а вы — козлы! — И обвел испепеляющим взором пацанов и пацанок. — Мои друзья хотят поговорить с вами…

Но бас, надо полагать, не испугался, перебил:

— Лучше пусть Жванецкий говорит!

Бунт на корабле! Лидер ощетинился и выпучил глаза, как Петр Первый.

— Захотелось покофемолить, ломовой?! Тогда залезай к нам на платформу. Ну!

— Уж и приколоться нельзя… — сдавался бас.

— Нельзя, — заверил лидер. — Потому что надо серьезно говорить, а не прикалываться. А руководителям партии «Молодая Россия» есть что вам сказать. Я сегодня пел вам о том, как плохо жить молодым, а они сейчас расскажут, какими следует быть молодым, чтобы в моей России жилось легко и радостно.

— Я — один, а учителей много! — опять не выдержал бас.

— Еще слово, кудрявый, и я тебя кастрирую, — всерьез пообещал лидер.

— Извини, тятька, нежданчик вырвался.

— Нет, этот каматозник безнадежен. Папа с мамой так и не научили его слушать и слышать, — поделился с тусовкой лидер и вдруг, резко повысив голос, обратился к ней: — А вы-то умеете слушать, братки?!

— Да-а! — могучим выдохом пронеслось над полем.

— Сейчас с вами будет говорить Герой Советского Союза генерал Насонов!

Куя железо, пока горячо, лидер подтолкнул к микрофону Алексея Юрьевича. Не боялся генерал моджахедов в Афганистане, не боялся солдат полка, которыми командовал в той некрасивой войне. Не испугался он и моря голов, обративших сейчас к нему свои лица. Он подтянул под себя микрофон, по-командирски гулко откашлялся и начал свою первую публичную речь:

— Друзья! Позвольте мне вас так называть. Вы — друзья уже потому, что согласились нас выслушать. И разрешите мне при вас поблагодарить организаторов этого концерта, которые нашли возможность предоставить такое драгоценное время для того, чтобы мы впервые публично заявили о себе, для того, чтобы мы встретились с вами, с нашей надеждой, с нашим будущим. Мы, «Молодая Россия».

Тонкий девичий голосок звеняще поинтересовался:

— А сколько вам лет?

Лидер рванулся к микрофону, но Насонов остановил его:

— Мне не надо помогать, Александр. Что ж, закономерный, хотя и ехидный вопрос. Мне сорок пять, моему заместителю Ивану Всеволодовичу Гордееву — тридцать шесть, Славе Еремееву — пятьдесят, ну а Степану Евсееву — двадцать восемь. На ваш взгляд, может, наша «Молодая Россия» не очень-то молодая. Хотя по сравнению с нынешней политической элитой мы — младенцы. Но я готов объяснить, почему мы — «Молодая Россия». В первую очередь потому, что мы ориентируемся на того, кто ощущает себя молодым. Молодым — значит полным сил! Молодым — значит незашоренным. Молодым — значит не боящимся преодолевать стереотипы. Молодым — значит свободным на свободной земле. Надеюсь, что мы, наша партия, будем такими молодыми. Мы будем с вами и постараемся сделать так, чтобы вы поверили нам и были с нами. Для этого мы не собираемся заигрывать с кем-либо. Для этого мы не наденем молодежные маечки, не будем бить в ладоши, не будем плясать рэп. Мы позволили себе лишь один пиаровский ход: появились здесь, на вашем празднике, и только потому, что пока не в наших возможностях организовать собственный многолюдный митинг. Но повторяю: пока!

— Пока, пока! — издевательски попрощался с ним не утерпевший бас. Не утерпел и лидер Александр. Легко спрыгнув с полутораметровой высоты, он, уже давно засекший в толпе оппонента, рванулся к нему и, как хороший футболист, нанес басу прицельный удар правой ногой по нижним гландам. Пузатого молодого бугая некая сила сначала сложила пополам, а потом усадила на траву. Лидер погладил его по голове и утешил:

— Я же предупреждал: кастрирую. А я свое слово держу.

Бугай ни хрена не понимал, только страдальчески морщился. Двое мужиков, не совсем соответствующего сейшену возраста, прорвались к бугаю, помогли ему подняться. Один из них — заграничного лоска господин — вежливо поинтересовался у лидера:

— А вы, наверное, в юности неплохо в футбол играли?

— Я и сейчас юн, — отбрехнулся лидер и вдруг присмотрелся: — Нешто сам великий футболист Константин Ларцев? Какая честь!

Экзальтированный рокер мир воспринимал по-своему: раз он сам великий, то и… великий тряс руку великому.

А наблюдавший сверху эту прелестную картину генерал узрел напарника знаменитого футболиста, радостно заблажил в микрофон:

— Василий, а ты как сюда попал?! — и наклонил микрофон к только что узнанному Василию, чтобы общественность слышала ответ.

— Случайно узнал про вашу премьеру и вот решил на вас посмотреть…

— И себя показать! — перебил полковника генерал. И обратился к аудитории: — Хотите увидеть Героя России, ветерана Чечни, полковника Корнакова?

К неизменному «ууу-у» присоединился — американизация — одобряющий свист.

— Требуют, Вася, тебя требуют! Давай-ка к нам! — Генерал протянул руку. Но не нужна поддержка полковнику Корнакову. Легко коснувшись рампы одной рукой, он без усилий взлетел на эти жалкие полтора метра, выпрямился и повернулся лицом к полю. Зря беспокоился тот невидимый собеседник насчет его уменья носить штатский костюм. Легкая куртка поверх яркой футболки, легкие светлые брюки, легкие изящные мокасины. Не заграничный пижон вроде его дружка — футболиста, — лихой, чисто московский раскрепощенный плейбой.

— Теперь, Алексей, ты по сценарию должен спросить: «Ну как мы тебе понравились?»

Генерал ошарашенно молчал, полковник терпеливо ждал, а Иван Гордеев яростно зашептал стоявшему поблизости Степану Евсееву:

— Что он несет?! Он же нам все провалит!

— Терпи, коза, а то мамой будешь, — тихо откликнулся явно веселившийся Степан. Не дождавшись ответа от генерала, полковник, подмигнув ему, приступил к общению со зрителями и слушателями:

— В общем-то, я за генерала уже задал себе вопрос. Как говаривал начальник курса пехотного училища, обращаясь к нам, курсантам. Сейчас я задам вам несколько вопросов и сам на них отвечу. По плану, разработанному нашими советчиками — политтехнологами, я должен изображать из себя некий рояль в кустах. Этакого простака, попавшего случайно на это собрание и вдруг обнаружившего среди руководителей новой партии старого друга…

— Решили нам уши причесать? — осведомился небитый еще тенор.

— Я бы не сказал, — миролюбиво возразил Корнаков. — Действительно, я новичок в «Молодой России», действительно, из руководства я знаю только генерала Насонова, действительно, я хотел услышать сегодня от представителей партии о перспективах, методах и идейной направленности нашей работы. Вроде и не особо наврали бы по этому плану. Но… Я сегодня увидел вас, молодых, и понял: любая преднамеренность, любая искусственность, любое, даже легкое, педалирование здесь, перед вами, будет выглядеть фальшивым спектаклем. Я ознакомился с разработанной хорошими головами программой «Молодой России». Дай нам Бог воплотить ее в жизнь. Мы надеемся сделать это с вашей помощью.

— Теперь с другой стороны загруз идет, — не унимался тенор.

— Молчать! — разнесся над полем офицерский рык Корнакова. И был рык столь впечатляющ, что замолк не только тенор. Замолкли даже перманентно журчавшие девицы. Подержав паузу, полковник снова заговорил: — У меня маленькая надежда, что среди вас есть те, кто служил под моим командованием. Солдаты, ко мне!

Сквозь толпу двинулся один человек. Сначала он продирался сквозь плотные ряды, потом ему устроили проход к сцене.

— Острецов, кажется? — неуверенно полуузнал его Корнаков.

— Так точно, товарищ полковник, — подходя, доложился Острецов.

— Ты один?

— С Груниным договорились, но он не успел. В рейсе.

— Лезь сюда, — приказал полковник, и Острецов безропотно взобрался на помост. Корнаков обнял его за плечи и спросил:

— Я тебе когда-нибудь врал, Острецов?

— Как можно, товарищ полковник! — даже обиделся Острецов.

— Я хоть раз обманул полк, в котором мы служили?

— Быть этого не могло!

— Я могу наврать этим людям? — Корнаков кивком указал на поле.

— Никогда, товарищ полковник.

— Скажи им об этом.

— Стесняюсь я говорить. Да они и так все поняли, — пробормотал Острецов и вдруг ясным голосом спросил: — А можно я тонконогому фрею, который про загруз, хрюкальник начищу?

Хохотали на поле, смеялись на сцене. Степан Евсеев пошептал в ухо улыбавшемуся Гордееву:

— Это тебе не политшоу, поставленное по сценарию интеллектуала-имиджмейкера в узеньких очочках. Эта штука посильнее «Фауста» Гете.

Острецов попытался было смотаться, но был остановлен распоряжением старшего по званию:

— Со мной здесь постоишь. Все-таки родная душа рядом будет. — И добавил, вспомнив о своем попутчике: — И Костю Ларцева позови, он тоже из сочувствующих. Ты помнишь бывшего футболиста, Острецов?

— А то!

— Ларцев, давай-ка к нам, — вышел наконец из ступора генерал. — И без разговоров.

— А надо? — осведомился Константин.

— Вам уж не знаю, а нам надо позарез! — Насонов вновь обретал форму.

— Надо — так надо, — повиновался футболист и запрыгнул на эстраду.

Спонтанно организовалась на сцене разномастная команда Гордеева, который радостно и в полный голос (шум такой стоял, что было не до шепота) объявил:

— Степа, полковник Корнаков — замечательная находка для нас!

Но тут к нему обратился генерал:

— Иван, теперь и тебе пора к микрофону! — А слушавшим объяснил: — Друзья, мой заместитель, самый молодой профессор России Иван Гордеев, сейчас вкратце изложит вам нашу программу, наши планы, наши цели на ближайшее будущее. Он у нас самый умный. Иван, давай!

Иван поправил галстук и обеими руками вцепился в стояк микрофона. После Корнакова приходилось менять тональность и манеру общения с аудиторией. Генерал кое-как вывернулся. Теперь очередь профессора.

— После того, что устроил вам… да и нам… наш новый друг полковник Корнаков, каждому следующему за ним оратору волей-неволей придется, хоть в малой степени, соответствовать тому темпераментному и искреннему тону, который задал он. Особенно трудно будет сделать это мне. Я буду говорить о важных, мудреных и скучных вещах: о политике, об экономике, о государственном устройстве. Смиритесь и терпите. Я постараюсь уберечься от профессионального многословия и попытаюсь уложиться в десять минут. Только тезисы, друзья, только тезисы! Те, кто пожелает ознакомиться с нашей программой всерьез, могут получить ее при выходе после концерта. А сейчас давайте решать: хватит ли вас на мои тоскливые десять минут?

— Валяй! Все «за»! Имя в народе положительное! — бодрили оратора укрощенные Корнаковым слушатели. И Гордеев валял.

Тесен и невелик мир. А Москва — совсем уж маленький городок, где на каждом углу обязательно столкнешься с хорошим знакомым. Костя Ларцев, бывший муж Дарьи, с которым Сырцов успел покорешиться на одном дельце, оказался и лучшим другом знаменитого Героя России. Все вязаны-перевязаны, все если не родственники, то закадыки не разлей вода. Отвлекся малость Сырцов, а надо дело делать. Приглядывавшие за тележурналистом Убежко ребятки сообщили ему, что их клиент спешно направился на Тушинский сейшен. Было любопытно, какую провокацию замыслил на этом празднике жизни мобильный репортер, последняя его зацепочка.

К сожалению, действительно последняя. Сразу же после визита к покойнику Викентию Сырцов кинулся на поиск Хунхуза, Олега Пая, и поцеловал воздух: накрылась медным тазом школа карате и растворился в нетях ее чернопоясной хозяин. Если азиат ложится на дно, искать его — бесполезное дело. Он смешивается с узкоглазыми соплеменниками, которые в порядке национальной солидарности устраивают ему безопасное местопребывание, чистые ксивы, а то и новую физиономию. Пока он не проявит активность, его не обнаружить.

Итак, единственным из оставшихся на виду фигурантов был теперь теледеятель Убежко. Теледеятелей на Тушинском поле вдруг оказалось довольно много. Надо полагать, политтехнологи и имиджмейкеры ненавязчиво сообщили телекомпаниям о сенсационной презентации новой партии, и съемочные группы появились у сцены как раз к выходу партийной команды. Явление Корнакова и последовавшие за ним события были отсняты с энтузиазмом, а речь Гордеева фиксировали чисто по накату, дежурно. Надо ждать. После, можно считать, заключительного выступления Гордеева руководителей всех скопом и по отдельности проинтервьюируют, и уж тогда разъезд.

Все, апофеоз. Команда «Молодая Россия», воздев руки, благодарно поприветствовала зрителей и спустилась по лесенке вниз к журналистам на растерзание.

Пора, зовет труба. Сырцов направился к выходу, где озорные, с виду интеллигентные люди вручали всем желающим тонкие брошюрки — программу «Молодой России». Он, как выражались в свое время трамвайные кондукторы, обилетился и направился дальше — искать базовый автомобиль частной телекомпании. И нашел. Ярко изукрашенный «микрик» ждал Убежко со товарищами. Ждал и Сырцов.

— В контору! — приказал боевой журналист и вслед за оператором полез в салон, но был придержан.

Могучий мэн взял его за локоток и сказал:

— Здравствуйте, господин Убежко. Мне надо поговорить с вами.

— А мне не надо, — срезал мэна Убежко и вновь попытался забраться в «микрик». Не удалось: его держали цепко.

— Все-таки уделите мне пару минут…

— Мне некогда, — заявил Убежко, и, будто в подтверждение его слов, из салона раздалось:

— Слава, опаздываем!

— Мне тоже некогда, — признался Сырцов. — Но обстоятельства складываются так, что наш разговор срочно необходим как мне, так и вам.

Он был вежлив и загадочен. Заинтригованный репортер засомневался.

— Я действительно спешу…

— Мы поговорим в пути.

— Вы собираетесь поехать с нами? Но у нас места нет.

— Лучше будет, если вы поедете со мной. Разговор у нас конфиденциальный.

Убежко обеспокоился:

— Кто вы такой?

Сырцов без слов протянул ему свою визитную карточку. Убежко вслух прочитал:

— Консультант по юридическим вопросам Георгий Петрович Сырцов. Теперь так таинственно называют себя частные детективы? Так вы тот самый Сырцов?

— Тот самый — это Мюнхгаузен в исполнении Янковского. Я — просто Сырцов.

— Просто Сырцов, — повторил Убежко. — Просто, просто Сырцов. Так о чем собирается говорить со мной просто Сырцов?

— Словоблудием мы можем заняться в моей машине. И там же серьезно поговорить.

Журналистское любопытство победило. Убежко сказал шоферу «микрика»:

— Двигайте без меня. Я поеду со знаменитым сыщиком Сырцовым.

— Только не задерживайся, Слава! — напомнил оператор, и «микрик» уехал.

У сырцовского джипа Убежко восхищенно удивился:

— «Гранд-чероки». Ничего себе жируют частные детективы!

— А у вас «лексус». Ничего себе жируют скромные работники эфира!

Дружно посмеялись. И тут до Убежко дошло. Обеспокоился с подозрением:

— Откуда вам известно, какая у меня машина?

— Я же консультант по юридическим вопросам, Владислав Андреевич, и сыщик одновременно. Как поедем: по Хорошевке или Волоколамскому?

— Так, чтобы быстрее добраться до моей конторы.

— Значит, к метро «Парк культуры», — сориентировался Сырцов.

— Все-то вы знаете, сыщик Сырцов, — понял Убежко и полез в высокую дверцу джипа, услужливо распахнутую гостеприимным детективом.

Глава 35

Недолго покрутившись, джип выбрался на трассу.

— Поговорим? — предложил нетерпеливый Убежко.

— Поговорим, — согласился Сырцов и вдруг прочел стишки: — Ты что ж, паршивый дьявол, живешь, как готтентот? Ужель не знаешь правил, как жить наоборот?

— Это вы мне? — раздувая ноздри, холодно осведомился журналист.

— Тебе, — спокойно подтвердил сыщик. — Но не я, а Николай Заболоцкий.

— Останови машину. Я выйду, — потребовал Убежко.

— Мы же собирались поговорить, — глядя на дорогу, напомнил Сырцов.

— Я не разговариваю с хамами.

— Придется, Слава.

Не хотелось разговаривать с хамом, хотелось гордо молчать, но нежданчик вырвался:

— Это почему же?

Сырцов, по-прежнему не поворачивая головы, приступил к атаке.

— С помощью компетентных товарищей я слегка покопался в твоем грязном белье и содрогнулся от отвращения. Ты воняешь, Убежко.

— Останови машину! — уже визжал журналист.

— Сиди смирно и не рыпайся. Не дай бог меня зацепить — и полетим мы с тобой на встречу с каким-нибудь трейлером-убийцей. А ты умирать не хочешь.

— А ты хочешь? — чтобы что-нибудь сказать, ляпнул Убежко.

— И я не хочу. Но разговор будет о тебе. Ты любишь жить, а для того, чтобы жить совсем сладко, хватаешь и ртом и задницей. Ты за большие бабки занимаешься скрытой рекламой, тебе платят за то, что ты выдаешь в эфир, и за то, чтобы кое-что в эфире не появлялось. Не брезгуешь ты и шантажом.

Убежко подсобрался и перешел на строго официальный тон:

— То, что вы сейчас изволили произнести, грязная и злостная клевета.

— А какого худенького мне на тебя клеветать?

— Вас наняли, чтобы меня скомпрометировать, мои враги.

Странно велась эта беседа. Сырцов наконец глянул на своего соседа.

— У тебя нет врагов. У тебя только заказчики и жертвы.

— Выходит, я — киллер?

— Ты — не киллер, ты — клоп вонючий. И, если понадобится, я тебя раздавлю.

Не рвался уже на волю господин Убежко. Он хотел знать расклад.

— Это каким же образом?

— Обыкновенным. На пол и сапогом.

— Сапожник без сапог. Ты ничего не сумеешь доказать.

— Малость напрягусь — и докажу.

— Что ты можешь предъявить? Рассказы так называемых потерпевших? Обвинения мифических заказчиков? А я скажу, что все это преднамеренная ложь и напраслина. Слова против слов.

— Формулировка-то уголовная. Отчасти ты прав, к сожалению. Явных улик, может, и не хватит для суда присяжных. Но, как сказал еще один поэт, «есть Божий суд, наперсники разврата! Есть грозный судия, он ждет!..».

— Я пока на встречу с Богом не тороплюсь. Пусть ждет!

— Цитата, безбожный Слава, иносказательна. Даже эвфемистична.

— Какие у нас высокообразованные сыскари!

— Во-первых, не у вас, а у нас. А во-вторых, я общаюсь не только с отребьем вроде тебя. У меня и культурные, и порядочные друзья. Но это так, лирическое отступление. Вернемся к суду. Я говорю не о народном суде и суде присяжных. Я говорю о существующем при вашем союзе суде чести, который уже много лет возглавляет один из моих культурных и порядочных друзей.

— Спиридонов?

— Угу. Грозный судия. Он ждет. Он только и ждет, когда я предоставлю улики, недостаточные для суда мирского, но вполне достаточные для суда чести. Этот суд не может определить тебя в кичман, но в его компетенции и возможностях сделать так, чтобы навсегда вышвырнуть тебя из союза и лишить твоей неиссякаемой кормушки. А позор какой, стыдоба какая!

— Что ты хочешь, Сырцов? — спросил сильно полинявший Убежко.

— Задать несколько вопросов. А для плодотворного начала надо было тебя хорошенько напугать. Я тебя напугал?

— Напугал, сволочь.

— Теперь отвечай на вопросы…

— При условии, что дело не дойдет до суда чести, — перебил Сырцова журналист.

— Вот этого обещать не могу. По моему убеждению, рано или поздно твое дело дойдет до суда. До одного из. Могу только сказать: я для этого пока ничего предпринимать не буду. Устроит?

— Задавай вопросы.

— Меня интересует скандал с Марковым у гнездышка геев. Кто тебя подвигнул на сей журналистский подвиг?

— Интуиция и удача.

— Ну-ну. — Сырцов понял, что для обстоятельного разговора следовало бы и остановиться. Он примолк, чтобы, миновав мост над железнодорожными путями и приняв вправо, пристроиться на стоянке у Ваганьковского кладбища.

— Убьешь и сразу похоронишь? — решился сострить Убежко.

— Много чести. — Сырцов повернулся к нему, закинул правую руку на спинку сиденья. Не то был готов обнять журналиста, не то придушить. — Тебе шутить еще рановато. И кончай гнать мульку насчет интуиции и удачи.

— А ты конкретные вопросы задавай.

— Принято. Когда и кто сообщил тебе о возможном посещении Марковым голубого борделя?

— За два дня до этого мне позвонили по телефону и предупредили, что Марков будет в этом доме тогда-то и тогда-то. Ну и попросили устроить этот спектакль.

— Откуда тому, кто звонил, было известно, что готовится облава?

— Не знаю. Но думаю, они-то и известили милицию.

— Они, — повторил Сырцов. — Звонивший и тот, кто тебе аванс доставил?

— Деньги в конверте в первый же вечер были опущены в мой почтовый ящик.

— Волосатого пидара Валентина они тебе подарили?

— Нет. Его подыскал мой знакомец из дамского журнала. Ему легче, он сам голубой.

— Значит, весь спектакль ставил ты, — огорчился Сырцов.

— За это и платили.

— Окончательный расчет опять через конверт в почтовом ящике?

— Именно.

— А ты не пытался узнать, кто они?

— Зачем? Я сделал дело, мне честно его оплатили.

— Честно, — усмехнулся Сырцов, откинулся в кресле и закрыл глаза.

— Еще вопросы есть? — Убежко демонстративно глянул на часы. — Я опаздываю.

— Будем считать, что ты не особо соврал.

— Соврать я мог бы и правдоподобнее.

— Ладно, поехали. Но на будущее посоветую: аккуратнее шали, Убежко. А то не убежишь.

Довез репортера до стеклянного дома на Зубовский, свернул на Комсомольский, переулками добрался до Плющихи, а там рукой подать до Садовой-Сенной, где во дворе старинного дома в пристройке находился его офис. На его дверях была скромная вывеска с теми же, что и на визитке, словами: «Консультант по юридическим вопросам Г.П. Сырцов».

В предбаннике и кабинете был полный порядок. Расставлено все по надлежащим местам, прибрано как ему надо, на блестевшем стекле письменного стола — ни пылинки. По-татарски чистоплотная дворничиха Фатима добросовестно отрабатывала ту сотню баксов, которую он платил ей ежемесячно. На улице только слегка смеркалось, в дворовом колодце были сумерки, а здесь, в кабинете с маленьким оконцем, совсем стемнело. Он сел за письменный стол и включил эргономичную бронзовую лампу под зеленым стеклянным абажуром-кирпичиком. Уютно стало в кабинете. Но на душе было все наоборот — неуютно и тоскливо. Не приходилось сомневаться, что этот змееныш не врал. Такой ради своей безопасности и развеселого благополучия готов заложить кого угодно. Просто некого ему было закладывать. В глубине души он, Сырцов, подозревал, что Убежко могли использовать втемную, но все же теплилась детская надежда: а вдруг?! Лажанулся опытный сыщик Сырцов, лажанулся.

Он встал из-за стола, прошел к сейфу, открыл его. Не секретные материалы, не вороненый пистолет, не гранату — извлек из стального чудища припасенную на черный день бутылку виски «Джек Даниэл» и круглую коробочку плебейского плавленого сыра «Виола». Вообще-то, он предпочитал водку, но сам род его деятельности заставлял употреблять виски и коньяк. От них пахло меньше. Подходящей водицы под рукой не было. И льда тоже. Он стоически употребил напиток неразбавленным. Принял первые граммов сто. Не удовлетворили они его, не успокоили. Подождал, а потом еще сто пятьдесят. Сидел в предвкушении освобождения, и оно пришло. Самое время позвонить Деду, но пока не хотелось. Решил позвонить из дома.

Джип не торопясь спустился на Саввинскую набережную, чинно проехал под Бородинским мостом на Смоленскую и опять же осторожно въехал в свой переулок. Гаража у него не было, он ставил машину на небольшом предподъездном островке. Соседи терпели, потому что любили за вежливость.

Он загнал «чероки» поближе к решетчатому забору, вылез, захлопнул дверцу, пискнул ключом защиты и направился к подъезду. Ступив в предподъездную освещенность, он услышал вибрирующий то ли от страха, то ли от ненависти голос:

— Сырцов!

Тут же прозвучал выстрел. Еще не зная, цел он полностью или уже слегка потревожен пулей, Сырцов кинул себя на землю и, перекатываясь по своей оси, вырвал из сбруи кольт. Человек по ту сторону света нервно палил. Сырцов замер в ночной тени и считал выстрелы. Раз, два, три. Человек осторожно шагнул в свет и оказался Хунхузом. Вот тогда и выстрелил Сырцов. Он целился в голову Пая и попал в голову Пая. Иного выхода не было. Только на поражение. Тишина. Но на несколько секунд. Тишину разорвал отчаянный женский крик, донесшийся сверху, с его двенадцатого этажа:

— Жора!

Надо же, Дарья, явившаяся без спроса. А сверху неслось:

— Жора! Жора!

Лихорадочно вспыхивали окна его дома. Самые храбрые жильцы (храбрые от того, что жили высоко) вышли на балконы. Локальный шухер. Если и были у Хунхуза подельники, то уже слиняли. Сырцов поднялся, вошел в свет (чтобы Дарья его увидела) и громогласно приказал:

— Умолкни, Дарья!

Дарья умолкла. Теперь, пока не набежали ночные московские зеваки, можно и осмотреться как следует. Он попал в голову, но куда точно — неясно. Хунхуз лежал на животе, лицом вниз. Он и в смерти был пластичен, мастер карате: в струну вытянутое тело стремилось правой рукой к лежавшему в метре от этой руки тяжелому пистолету.

Глава 36

Путь был недалек: от смирновской дачи до виллы поп-звезды метров двести, не более. Дачная Ксения шла колеей, с наслаждением топча босыми ногами нежную пыль. У нарочито селянской (но с электроникой) калитки остановилась и, положив подбородок на верхнюю рейку, поискала глазами в культурном экстерьере виллы кого-нибудь из обитателей. Думала увидеть домоуправительницу Берту, а увидела саму хозяйку. Поп-звезда в специальной пристроечке махала специальным веером, стараясь раскочегарить березовые угли в шикарном мангале. И не зря: уже ощутимо попахивало шашлыком.

— Привет! — поздоровалась Ксения.

Поп-звезда обернулась, выпрямилась. В коротких шортах, в легкоатлетической маечке, прикрывавшей, по сути, только грудки, была хороша и подчеркивала это: оттопырила нижнюю губку, пытаясь сдуть павшую на глаза прядь — не получилось, взметнула с отработанным изяществом руку, чтобы загнать непокорные волосы под шпильку, — удалось. Откликнулась с опозданием:

— Здорово! Заходи!

— Твоего Жорку пахан на стрелку кличет! — басом сообщила Ксения. Но Дарья не приняла игры в развеселую залепуху. Ответила подчеркнуто безапелляционно:

— Георгий спит.

— Так разбуди! — слегка обиженная Дарьиной строгостью, надавила Ксения.

— Раскомандовалась тут со своим Смирновым! Георгия всю ночь ваши менты трепали. Пусть поспит!

— «Ваши»! — передразнила Ксения. — И ваши. Твой Жора тоже не из пажеского корпуса. Все они из одной конюшни.

Окно на втором этаже распахнулось, и всклокоченный Сырцов явил себя для того, чтобы укорить прекрасных дев:

— И орут, и орут!

— Жора, тебя Дед зовет! — объявила настырная Ксения.

— Это для меня он Дед, а для тебя, пигалица, Александр Иванович. Дарья, когда шашлык будет готов?

— Через десять минут.

— Шашлыки поедим, а тогда пойдем.

— Жорка, он рассердится, — предупредила Ксения.

— Я-то не рассердился, когда в семь часов он, не слушая, прогнал меня.

— Ему про тебя по телефону Махов все рассказал. Чего тебя слушать!

— Так на кой ляд ему я?

— Чтобы ты его слушал.

— Ладно. Пожру и пойду. Ксюша, а ты шашлыка хочешь?

— Хочу, — без стеснения призналась Ксюша.

…Дарью с собой не взяли, не ее эти дела. Обратный путь Ксения держала по мягкой траве у палисадов. Окончательно проснувшийся Сырцов был бодр и энергичен до того, что, сам не замечая как, вырвался вперед. Опомнился, обернулся и выразил недовольство:

— Не отставай!

Ксюша нагнала его, сказала тихо и решительно:

— Ты, Жора, вчера убил человека.

— Откуда знаешь? — быстро спросил Сырцов.

— Я подслушала телефонный разговор Александра Ивановича с Маховым. Но не в этом дело. Дело в том, что ты вчера убил человека. И в том, что ты сегодня улыбчив и жизнерадостен, как всегда.

Они остановились, зло уставившись в глаза друг другу.

— И ты в ужасе и гневе, что я такое чудовище. Долго же ты ждала, чтобы высказаться.

— Я простодушную и добрую Дарью пожалела.

— Почему же простодушная и добрая Дарья не в ужасе и гневе? Ведь ей тоже известно, что я убил.

— Не знаю, — растерянно ответила Ксения.

— А я знаю. Потому что она уже была в ужасе и гневе, когда с двенадцатого этажа смотрела, как меня пытались убить. Я был бы неулыбчив и нежизнерадостен сегодня только в одном случае. Если бы этот подонок Хунхуз убил меня.

— А совесть тебя не мучает? Ведь есть определенные моральные нормы… — уже без убежденности пролепетала Ксения.

— Как же с твоими моральными нормами, дорогая моя подружка? Ты без колебаний подслушала чужой телефонный разговор. И тебя не мучает совесть?

Они примирительно улыбнулись друг другу.

— Ты — дурак, Жорка, — любовно посмеялась она.

Сырцов поднялся на три ступеньки и замер в дверях от неожиданности. На террасе, удобно устроившись в разнообразной плетеной мебели, ждали его Роман Казарян, Алик Спиридонов, Витька Кузьминский и, естественно, хозяева: Дед Смирнов и его верная подруга Лидия Сергеевна. Сырцов все-таки нашелся. Спросил ядовито:

— Очередной совет в Филях?

— Барклая де Толли — Леньку Махова дождемся и начнем, — нашелся Смирнов-Кутузов. Только здешний Кутузов был хромой, а не одноглазый. — Хотя можно и без него. Давай рассказывай.

— А что рассказывать? Вам все ваш Барклай по телефону рассказал.

— Он не рассказал, — въедливо поправил обидчивого ученика Дед. — Он изложил факты. Ты же расскажешь нам об ощущениях.

— Во залудил! — восхитился Кузьминский.

— Плохо тебя отметелили там, в подъезде, писатель. Я бы даже сказал: недостаточно, — парировал Смирнов. И Сырцову: — Что это было, Жора?

— Я считаю, подстава, Александр Иванович, дерзкая подстава.

— Жора, почему ты стоишь? — строго вмешалась Лидия Сергеевна. Сырцов покорно уселся в качалку, предусмотрительно для него оставленную. Покачался слегка.

— Покачался? — поинтересовался Дед. Сырцов поспешно снял ноги с качалкиной приступочки и уперся подошвами в пол. Качалка притихла. — Тогда излагай. Почему ты считаешь, что подстава?

— Я слышал четыре выстрела. Сначала один и через маленькую паузу еще три. Криминалисты же считают, что Хунхуз стрелял всего лишь трижды.

— Они, скорее всего, считали по обойме, — вступил в разговор Казарян. — А если четвертый был в стволе?

— В обойме недоставало двух патронов. Что было три выстрела, определили по найденным гильзам. Это первый вопрос. Вопрос второй. Зачем меня окликнул Хунхуз? Скорее всего, чтобы я на мгновенье замер от неожиданности. Вопрос третий. Кому понадобилось, чтобы я хоть на секунду стал неподвижен? Для меня ответ однозначен: снайперу, который и произвел первый выстрел.

— Не смеши, Жора, — сказал Казарян. — Снайпер бы не промахнулся.

— А кто говорит, что он стрелял на поражение? — азартно задал вопрос Сырцов. — Он хотел, чтобы на поражение стрелял я. Услышав первый выстрел и видя, что я не упал, Хунхуз начал палить и палил до тех пор, пока я его не уложил. Он каратист, убивал только руками, пистолет для него — чужая игрушка. Шансы, что он меня застрелит, были минимальные. А что застрелю его я — почти стопроцентные. Я спасался, я обязан был стрелять на поражение. Я и выстрелил. Хунхуза подвели под мою пулю.

— Звучит убедительно, — согласился Казарян. — Но смысл подставы?.. Объясни.

За Сырцова объяснил Смирнов:

— Те, кто устроили подставу, и не собирались убирать Жорку вот так, в открытую. Понимали, если это произойдет — будет такой милицейский бредень, что опасность попасть в сети для них немалая. Безопаснее рубить концы. А один из последних концов — Хунхуз этот самый. Как безопаснее? Чужими руками. Кто убил Хунхуза? Спасавший свою жизнь от выстрелов негодяя частный детектив Георгий Сырцов, действовавший строго в порядке допустимой самообороны. Довольны и менты — копать не надо, довольны и те, кто эту подставу сочинил. Жора, я правильно изложил?

— В точку, Александр Иванович.

Наконец-то заговорил мрачно молчавший до этого Спиридонов:

— Теперь на очереди мой так называемый коллега — господин Убежко?

— Да нет, — живо откликнулся Сырцов. — Там тупик.

— Не понял, — признался Спиридонов.

— Этого сратого Убежко использовали втемную, общаясь с ним только заочно. Он для них не представляет никакой опасности. Я его трепал как раз перед любовным свиданием с Хунхузом.

— Ты где гаденыша прихватил? — оживился заскучавший было Кузьминский.

— Да на этом сейшене, на котором «Молодая Россия» объявилась.

— Ну и как, поймал драйв? Расскажи, что там было. Хоть телевидение слегка об этом живописало, но хочется услышать очевидца.

— Мамочка, не отвлекайтесь, — осадил бывшего зятя Спиридонов. — Жора, следовательно, все возможности выйти на заказчиков через криминал исчерпаны?

— Полностью, — признался Сырцов. — Я, вероятно, где-то всерьез навалял. Они регулярно опережали меня.

— Не прибедняйся, — осудил Смирнов. — При таких исходных тебе пришлось действовать, по сути, вслепую. Ты отработал профессионально, Жора.

— Но не более того, — еще раз покаялся Сырцов.

— И что же теперь делать? — задал вечный российский вопрос армянин Казарян. — Искать черную кошку в темной комнате, в которой ее нет?

— Что делать, что делать? — проворчал Смирнов. — Для этого я и собрал вас всех, чтобы решить, что делать. Не бабский суетливый вопрос: что делать, что делать, а наш вопрос: что нам делать?

Он увесисто подчеркнул слово «нам».

— Начнем с тебя, — решил Казарян. — Твои прикидки. Саня.

— Ты что, сдурел? — окрысился Смирнов. — На хрен вы сюда притащились? Я, посконный отставной мент, жду от интеллектуалов мозговой атаки, а они…

— Ты слишком много для посконного мента знаешь иностранных слов, — срезал его Казарян. — И что за манера прикидываться лаптем?

Прерывая задиристый перебрех, Спиридонов сказал:

— Я начну. И начну с вопросов, предназначенных всем. Можем ли мы считать, что они, понимая, что все концы обрублены, решат, что им уже больше ничто не угрожает? Можем ли мы считать, что Ксения, Лида и Саня сейчас в относительной безопасности?

Первым, как всегда, решился ответить на эти два вопроса разбитной писатель:

— На два вопроса — один ответ: нет. И не надейся, бывший тесть. Хотя, как утверждает один мой друг-художник, бывших тестей — или тестёв? — не бывает. Тесть — как олимпийский чемпион. Звание навечно.

— Кончай балаган, Витя, — приказал Смирнов.

— Пардон за лирическое отступление, но я еще не закончил. Списочек возможных убиенных у тебя далеко неполный. Ты забыл включить в него Жору, Романа, себя и меня. Ты всерьез полагаешь, что они думают, будто клан Смирновых-Болошевых не привлек к защитным операциям свое ближайшее окружение?

— Но наша ликвидация ничего не даст. Я по просьбе Сани составил документ, который будет сразу же опубликован, если с нами случится нечто непредвиденное…

— Господи, вроде умен, опытен, знающ, а лепечет, как дитя! Тебе что говорил картавый вождь мирового пролетариата? Учись три раза!

— Можно без жаргонизмов, Виктор? — предварительно хихикнув, осудила Кузьминского Лидия Сергеевна. — И ты неточно процитировал. Вождь сказал: учиться, учиться и учиться.

— Не вижу разницы, — отверг ее претензии разошедшийся писатель. — Любой документ можно подвергнуть сомнению, дискредитировать и просто посчитать фальшивкой. Насколько я помню, этот твой документ безадресен, в нем упомянуты только исполнители, большинство которых, как говорится, ушли в мир иной. Бумажка по природе своей безответна. Иное дело — человек. Но, как говорил другой, усатый и рябой, вождь, есть человек — есть проблема. Нет человека — нет проблемы.

— Значит, ты считаешь, что нас всех перестреляют? — иронично понял бывшего зятя Спиридонов.

— Но зачем же так: перестреляют! Есть и другие варианты: автокатастрофа, наезд нетрезвого водителя, отравление по неосторожности бытовым газом, пожар из-за неисправной электропроводки на деревянной даче рассеянного отставного мента. Мало ли что может произойти.

— Типун тебе на язык, — обиделся за «рассеянного отставного мента» Смирнов. — И вообще, ты поехал не в ту сторону. Я просил ответить на вопрос, что нам делать, а не на то, что с нами сделают. Писательские предположения логичны, вполне реальны, но непродуктивны. Кто еще желает высказаться?

— Я, — откликнулась Лидия Сергеевна.

— Во! — опять прикинулся лаптем Дед. — Столько мужиков, а решительней всех баба!

— Ты всем надоел со своим так называемым простонародным юмором, — осадив распоясавшегося мужа, Лидия Сергеевна всерьез взялась за дело. — Итак, надежды найти подходы к главным получателям сорока процентов наследства бывшего члена Политбюро, деда нашей Ксюши, небезызвестного и нам Дмитрия Федоровича, который последние свои годы был председателем правления, а на самом деле владельцем крупнейшего частного банка под названием «Департ-Домус банк», не оправдались. Но сейчас в банке добрый знакомец Романа, Юрий Егорович, друг и соратник Дмитрия Федоровича.

— Боже, с каким удовольствием начистил бы ему рыло еще разок! — ностальгически вспомнил былое Казарян.

Смирнов же укорил жену:

— И что ты всякое дерьмо вспоминаешь? Да еще по имени-отчеству.

— Не перебивайте. В прошлый раз Алик предположил с большой долей вероятности, что деньги, эти сорок процентов, прошли через «Департ-Домус». И уж Юрий Егорович наверняка знает, кому они предназначены.

— Что предлагаешь? — перебил нетерпеливый Казарян. — Слежку или нажим?

— Он — твой клиент, Рома. Твое право выбирать, — за жену ответил Смирнов.

— Чтобы хорошо клиента обслужить, надо знать его слабости. Пока таких слабостей не видно. Нажать сейчас нечем, начинать надо со слежки, а когда материалы подберем, можно и нажать. Я бы этого хорька придавил с непередаваемым удовольствием.

— Итак, наблюдение за «Департ-Домус банком» и слежка за Юрием Егоровичем. Принято. — Смирнов по новой оглядел всех. — Еще что?

— Я постарался определить расклад сил в предстоящей предвыборной гонке, — солидно заговорил Спиридонов. — И в первую очередь обратил внимание на новые, внезапно образовавшиеся партии. Партия власти, коммуняки, правые — не в счет, они скользят по-накатанному. Из всех новообразований, с моей точки зрения, наибольший интерес представляют «Патриот» и «Молодая Россия».

— Какое же это новообразование — «Патриот»? — возмутился Кузьминский. — Им в обед сто лет!

— Со времени их раскола, Витя, — как маленькому, объяснил Спиридонов. — Когда методом простого деления из одной партии возникли две, за короткий промежуток времени «Патриот» сильно полевел, а младороссы заметно поправели. Но, главное, обе партии из-за этого некрасивого раскола обрели хоть и скандальную, но известность. И пока они на пике популярности, им надо бороться за электорат, то есть друг с другом. Для такой борьбы необходимы большие деньги.

— Подождем и понаблюдаем, кто из них богаче. Так, папа Алик? — нетерпеливо и насмешливо полюбопытствовал Кузьминский.

— Не совсем так, сынок Витя. Я считаю, что контроль за деятельностью этих двух партий, за их финансовыми потоками перспективное, а потому и крайне необходимое дело.

— Внедрение, — все понял Смирнов. — Что ж, и это принимаем.

Распахнулась дверь дачи и на террасу вышла Ксения, сообщившая:

— Там ваш Барклай де Толли прибыл. Пойду встречу.

— Подслушивала, мерзавка! — ахнул Смирнов.

— А вы как думали? — презрительно вопросила она и удалилась.

Замолкли, ожидая полковника Махова, и дождались: через открытый проем террасы было хорошо видно, как по дорожке от калитки шли под руку ослепительно элегантный, зрелый красавец и восхитительная в своей непосредственности девушка.

— Прошу любить и жаловать. Полковник Махов! — торжественно возвестила Ксения.

— Я с тобой еще поговорю, Ксюшка, — пригрозил Смирнов.

— А как же без этого! — откликнулась девушка.

— Рад всех приветствовать, — вальяжно поздоровался полковник.

— Еще бы не рад! — взялся за свое Кузьминский. — Лицезрей нас всех и радуйся, радуйся, радуйся!

— Здравствуй. И присаживайся, — за всех поздоровался и проявил гостеприимство к молодому полковнику полковник отставной. Проследил, как устроился на плетеном диване между Романом и Виктором Махов и продолжил: — Как там дела с покушением на Георгия?

— С покушением все в порядке, — слегка пошутил Махов. — А с Георгием сложнее. Возникли трудности с его пистолетом. Кольт, из которого он застрелил Олега Пая, нигде не зарегистрирован. Пришлось, попирая законность, отмывать и кольт, и Сырцова.

— Ты не отмывал. Ты отмывался, — злобно возразил Сырцов давнему своему сослуживцу и дружку, с которым они вечно цапались. — Кольт этот ты контрабандой привез из Америки и подарил Деду. Ты выручил не меня, а себя. Ничего этого могло и не быть, если бы ты, бюрократ, возвратил мой «баярд».

— «Баярд» — вещдок.

— Не вещдок, а мое официальное оружие!

— Милые бранятся, только чешутся, — развел петухов Дед. — Нашли четвертую пулю?

— Нашли, — без энтузиазма подтвердил Махов. — Пуля от спецназовской снайперской винтовки обнаружена в стволе дерева, растущего у подъезда.

— Откуда произведен выстрел, вычислили?

— Начерно. Стреляли от забора законсервированной стройки.

— Сверху?

— По прямой. Скорее всего, из машины.

— Значит, можно продолжать дело о попытке совершения убийства?

— Ничего не значит, — хмуро возразил Махов. — Поди докажи, что эта пуля была выпущена в этот вечер. Дело закрыто.

— Жаль, — искренне огорчился Смирнов. — А я малость надеялся, что моя родная милиция еще пошурует назло врагам, на радость папе с мамой.

— Папа с мамой — это ты с Лидией Сергеевной? — поинтересовался Кузьминский.

Георгий Сырцов поднялся с кресла-качалки. Мрачен был. Недоволен собой, недоволен Дедом, недоволен Маховым. Всем недоволен.

— Я пока никому не нужен? Позвольте мне удалиться.

Тихо стало — все ощущали сырцовскую обиду, правда, неизвестно на что. Слышно было, как, качаясь, постукивало кресло. Первым нарушил тишину Кузьминский.

— Жорка, а выпить-закусить? У Лидии Сергеевны уже все подготовлено.

Не услышали его ни Смирнов, ни Сырцов. Смирнов сказал:

— Тут у нас еще кое-какие просьбы к Леониду… Ну да ладно, без тебя. Иди.

…С какой это стати у него было хорошее настроение, когда он шел к Смирновым? И что он узнал такого, от чего так погано стало на душе?

Глава 37

Ждала, ждала его Дарья, так и не дождалась. Уснула на полукруглом диване у телевизора в большущем каминном зале. И для нее прошедшая ночь не была сахаром и медом: умаялась девушка. Но и на кой черт такому маленькому человечку эти хоромы? Сырцов не стал будить подругу и направился к лестнице. Но был неосторожен: в этом вокзальном помещении любые шаги звучали устрашающе гулко, как шаги командора.

— Сырцов, ты? — невнятно окликнула Дарья с дивана.

— Я, Коняева, я. А ты спи.

— Я не спала, я тебя ждала.

— «Все ждала и верила, сердцу вопреки…» — мрачно исполнил он.

— И вовсе не вопреки.

— Тогда есть другой вариант. — И он снова запел: — «Все ж дала еврею я, сердцу вопреки…»

— Во-первых, это неправда. — Дарья села, уперлась обеими руками о диванный матрац, улыбнулась. — Никакому еврею я не давала. А во-вторых, ты — скрытый антисемит, и Берта Григорьевна тебя за это осудит.

— И где она? — деланно испугался Сырцов.

— Вот она действительно спит.

— Берта Григорьевна не спит, — возразила перезрелая еврейская красотка, явившись в арке, соединяющей каминный зал с кухней-столовой. — Берта Григорьевна готовила обед, когда услышала, что вернулся Георгий Петрович.

— А еще что-нибудь Берта Григорьевна услышала? — поинтересовался Сырцов.

— Про несчастного еврея, которому отдалась Дарья Васильевна? Услышала, услышала.

— Тогда вы все знаете, — вздохнул Сырцов.

— Не все. Например, я не знаю, когда вы собираетесь обедать.

— Может, отложим часочка на два? — заискивающе попросил он. — Ведь совсем недавно шашлыками напихались.

— Вот именно — напихались! А надо регулярно кушать.

— Берта, — с пол-оборота завелась Дарья. — Сколько раз повторять: кушать — лакейское слово, искаженное — кусать. И по отношению к себе в принципе не употребляется.

— Академик Марр, Бархударов в юбке! — оценила лингвистические познания Дарьи суровая домоуправительница. — Так когда кусать будете?

— Часочка через два, ладно? Не терроризируй нас, Берта, — попросила Дарья.

— Это я их терроризирую! Нашли Бен Ладена! — изумилась Берта, удаляясь.

Сырцов предложил:

— Дарья, давай наверх. Ну не могу я в этом павильоне ВДНХ! Все время такое ощущение, что кто-то на меня сверху смотрит.

Обнявшись, они поднялись в музыкальную комнату. Вот здесь все по-человечески, не ощущаешь себя лилипутом. Дарья вдруг предложила:

— Давай выпьем, Жора.

— Вниз к буфету спускаться? Берта засечет.

Дарья возликовала, как дитя:

— А у меня с тех пор здесь всегда заначка.

— С каких это пор?

— Эх ты, толстокожий! — укорила Даша. — Уже и не помнишь, как мы с тобой выпили здесь в первый раз. И не помнишь, как я, пьяная в зюзю, первый раз поцеловала тебя. Вот с тех самых пор и хранится в нотном шкафу бутылка джина и тоник.

— А печеньице, которым закусывали?

— И печеньице.

Она раскрыла резные дверцы шкафа и извлекла две бутылки. На печенье рук не хватило. Она прижала пачку печенья подбородком к груди, поднесла к роялю все добро. Вернулась к шкафу, за стаканами.

— И обязательно на рояле. Чтобы все было как тогда.

Он разливал, а она, опершись о черную зеркальность, его разглядывала.

— Страшно подумать о том, что было бы… — начала она и замолкла. Занятый серьезным делом, он не понял, о чем она.

— Ты о чем?

— О том, что тот негодяй мог тебя убить.

Любил ли он ее? Сырцов не знал. Очень жалел ее, это точно. Но сказал без жалости:

— Ты еще молодая. Пережила бы как-нибудь.

Она вроде и не услышала его. Продолжала о своем:

— Кроме тебя, рядом со мной никого нет. Я одинока и бездомна, Жора.

— Ха! — не поверил ей Сырцов. — Полноправный член всесильной попсовой команды Анны и железного Шарика, владелица хором в Москве и дворца на природе одинока и бездомна! Держите меня!

— Ты специально обижаешь меня. Зачем?

— Тоже мне, бомжиха нашлась.

— Я и есть бомжиха. Дом — не стены с потолком. Настоящий дом — это место, куда все время хочется вернуться, где уютно, где общение с дорогими людьми, любимыми вещами, где царит воздух доброты и благожелательности. У меня был такой дом.

— Когда были живы Даниил и Лизавета? — догадался он.

— Да. А теперь я живу, как транзитный пассажир, на двух вокзалах. Ты же появляешься и исчезаешь, и у меня каждый раз, когда ты уходишь, нет уверенности, что ты вернешься. Я все понимаю, у тебя своя особая жизнь… Но я-то одна.

— А Берта? — на всякий случай спросил он.

— Берта однажды предала меня.

— То, что ты знаешь об этом и она знает, лучшая гарантия от повторного предательства.

— И это должно меня утешить?

— Утешает только своевременная выпивка. Давай выпьем, Дашура, за нас с тобой.

Выпили, похрустели печеньицем. Повременили, чтобы захорошело. Захорошело, и он, подойдя к комбайну, включил любимую. «Парад теней, парад теней, парад теней родных и близких», — запела Дарья на компакт-диске.

— Это я им напророчила, — запечалилась она. — Парад теней… Они были живы, когда я первый раз спела эту песню.

Не выключил звуковой агрегат Сырцов. Но предложил:

— Давай их помянем, — и, вернувшись к роялю, разлил по второй.

Не чокаясь, выпили. Она глубоко вздохнула.

— Не покидай меня, Жора.

— Не покину, — пообещал он. — Тебя еще никто не покидал. А ты покидала, было дело.

— Это кого ж я покинула? — встрепенулась Даша.

— Константина, — напомнил он.

— Ни я его не покидала, ни он меня. Нас жизнь растащила. Костя замечательный, добрый, великодушный человек…

— А ты говоришь, что никого рядом.

— Нет более близкого и более далекого человека на земле, чем бывший муж, с которым сохранились хорошие отношения. — Она обошла рояль, приблизилась к Георгию вплотную, воткнулась носом в могучую грудь бравого сыщика и еще раз попросила: — Не покидай меня, Жора.

Неизвестно как оказались в спальне. Близость была нежной и умиротворенной. После лежали в обнимку. Она щекой приникла к его бицепсу, и он с радостью ощущал ее горячее дыхание. Так было долго, пока она, отлежав щеку, не повернулась на спину. Он вздохнул и, освободившись от морока счастья, спросил впроброс:

— Даш, а у Кости был такой приятель — Корнаков Василий Федорович?

— Это не просто приятель, это его лучший друг со школьных времен, — не задумываясь, ответила Дарья. И ударила его кулачком в бок: — Ты — подлец, Жорка!

Он справедливо возмутился:

— Почему же я — подлец?

— Потому что даже сейчас у тебя в башке одни только твои темные делишки! — Она демонстративно повернулась к нему спиной. Он осторожно погладил ее по упругим гладким ягодицам, указательным пальцем, ласкательно тронул пупок. Наконец добрался до груди, и соски ее в мгновенье выросли под его ладонью. Склоняясь над ее ухом, еле слышно позвал просительно и лукаво:

— Даша…

— Что тебе, горе мое луковое? — тоже шепотом спросила она, не оборачиваясь.

— Даша, — уже требовательно позвал он. Она повернулась к нему, найдя распахнутым влажным ртом его губы.

Глава 38

Сидели на скамеечке под навесом пустынной трамвайной остановки у входа в Измайловский парк. Дождик капал легкомысленный — минуток на десять, — нестрашный летний дождик. Весело было смотреть из-под прозрачного козырька, как разбивались капли о камень и железо трамвайного пути. Вероятно, поэтому Хан, он же Денис Ричардович, он же Георгий, существовал жизнерадостно.

— Был Андрей Альбертович, теперь Альберт Андреевич. И что у тебя такая противоестественная привязанность к имени Альберт? Когда новыми ксивами обзаводился, мог бы что-нибудь поинтереснее придумать.

Закованный в шерстяную броню двубортного костюма, Альберт улыбнулся:

— Моего отца, когда он родился в 1930 году, мамашка, любительница кино, Адольфом назвала. Так одного знаменитого артиста звали. А потом Гитлер объявился, и папашка быстренько сыночка в Альберта перекрестил.

— В честь Эйнштейна, что ли?

— А хрен его знает. Не спрашивал.

— Так сейчас ты кто — Альберт или Андрей?

— Называй меня по последним ксивам — Альберт, — покосился Альберт на собеседника. — А ты нынче кто? Мы с тобой не уголовники. Хан? Кликуха, погоняло. Денис, Денис Ричардович? Насколько я понимаю, ты и эту одежонку переменил.

— В данный момент я — Георгий.

— Уж не Петрович ли?

— Почему «Петрович»? — удивился бывший Денис Ричардович.

— В честь Сырцова.

— Дался вам Сырцов! — слегка осерчал Георгий.

— Вам, — повторил Альберт. — А кто еще Сырцова поминал? Хунхуз?

Перехватывал инициативу у Георгия Альберт. Даже позволил себе поддавить самую малость. Мятеж на «Эльсиноре». Георгий улыбнулся презрительно:

— Боишься ты Сырцова до кровавого поноса, Альберт.

— Боюсь, — признался Альберт. — Я знаю его. И ты испугаешься, если он возьмется за тебя всерьез.

— Так застрелил бы свой страх. Была у тебя такая возможность. А ты в дерево выстрелил.

— И у тебя была такая же возможность. Я бы тебе ствол на минутку одолжил.

— А я его не боюсь.

— И зря, — завершил пикировку Альберт. — Все, съехали с базара. Пора в суровые будни. Позвал — значит, нужен. Для чего?

— Мы окончательно расчистили поляну. Нет ни колючих кустов, ни коварных кочек. Пора играть в футбол, Альберт.

— Для настоящей игры поле расчертить надо. Чтобы и штрафная площадка была видна, и точка для пенальти.

Хан-Георгий вытянул из внутреннего кармана шелкового пиджака удлиненный конверт и небрежно кинул его на колени Альберту.

— Здесь все. Время, место, план-схема улиц и двух переулков, наиболее выгодная точка, маршруты подхода и отхода.

Альберт двумя пальцами за угол поднял конверт, покачал, играясь:

— Рискуешь. Такое на бумажке и в кармане. А вдруг…

— Что — вдруг?

— А вдруг тебя Сырцов за жопу, а?

— Достал ты меня своим Сырцовым!

— Он и твой тоже. Ну остынь, остынь, я шучу.

Выглянуло солнышко, и пропал дождь. Георгий вышел из-под навеса, пощурился на яркое светило, расправил грудь:

— Хорошо!

Не понял его неотесанный плебей. Покряхтев, спросил:

— Планчик этот кто нарисовал?

— Незачем тебе это знать. Твое дело — выполнять, — не оборачиваясь, отбрил Георгий.

— Охо-хо! — Альберт тоже встал, потянулся. — Небось какой-нибудь тонконогий умный фраерок в очках, теоретик хренов. А на практике… Мне все самому проверить надо… как там тебя… Георгий.

— Проверяй, — легко разрешил Хан.

Глава 39

Нет, Константин — не его. Константина надо Деду оставить. Они нравились друг другу. Дед не забыл своего восхищения действующим футболистом десятилетней давности и, как мог только хитрющий Дед, без особых усилий завоевал симпатии и уважение Кости, который с несколько даже мистическим восторгом наблюдал за действиями старого сыскаря в деле об убийстве мнимых поп-звезд. Дед сумеет ласково уговорить Константина на внедрение. Он, Сырцов, понятно, приятель, но между ними — пусть не реальностью, пусть тенью былого — Дарья.

Сырцов понял, почему разозлился на Деда, на «совет в Филях», на весь белый свет. Злишься на других за свои промахи. А промах был. Удовлетворившись первым и, безусловно, предсказуемым результатом, дальше по веревочке не побежал.

В строгую телевизионную контору его не пустили. А пропуск ему выписать никто не мог; деятельный предприимчивый корреспондент Убежко был на съемке. Обещали скорое его появление, так что пришлось томиться, как некрасовским крестьянам, у парадного подъезда. У недалекого киоска без особого удовольствия сжевал подтаявший конус мороженого, понаблюдал за ножками дамочек, спешивших к станции метро «Парк культуры», и вот он, разрисованный «микрик». Встал у дверцы салона, а Убежко соскочил с сиденья рядом с водителем, но не попытался ускользнуть от Сырцова: увидел, притих было, но искусственно взбодрился, чтобы слабину не показать.

— И что же ты здесь у нас потерял, Сырцов?

— Веру в человечество, — мрачно сострил Сырцов.

— Но стоишь и ждешь. Значит, надеешься найти?

— Что с возу упало, то пропало. А нашел неполноценную замену. Тебя. С паршивой овцы хоть файф-о-клок. Отойдем-ка в сторонку.

«Микрик» разгружался, а они приступили к беседе у аптеки «36,6».

— Мне некогда, Сырцов, — хорохорился Убежко.

— Мне тоже. Быстренько свяжи меня с тем пареньком, что предоставил тебе гея для провокации.

— Два пальца об асфальт, — обрадовался Убежко, что не его трепать будут, и взялся за мобильник. Сырцов придержал его руку.

— Обожди. Парочка вопросов сначала. Где он сейчас может быть?

— А где ему быть? У себя, в редакции журнала «Мужчина и женщина».

— Далеко эта редакция?

— Да нет. В Староконюшенном.

— Сломается, если нажать?

— Ты кого хочешь сломаешь.

— Теперь звони, ничего не говори, просто узнай, на месте ли он.

Убежко набрал номер. Услышал ответ и тут же защелкнул крышку мобилы.

— Он на месте. Все?

— Не все. Через десять минут ты ему позвонишь еще раз и предупредишь о моем появлении.

— Многого хочешь.

— Если бы ты знал, что я хочу!

— И что же ты хочешь?

— С говном тебя смешать. Но пока, запомни, пока — воздержусь. Как звать-то нашего героя?

— Сережа, Сергей Хрунов.

— Так ровно через десять минут. Не раньше и не позже. Запомнил?

— Запомнил, запомнил. Разве такого хама забудешь?

«Гранд чероки» мимо Николы в Хамовниках, улицей Толстого добрался до Зубовской, прополз в пробке по Пречистенке и свернул налево в Староконюшенный. У редакционного особняка ждал (Сырцов заметил его, паркуясь внаглую на тротуаре) астеничного вида молодой человек с опрокинутым лицом. Как только сыскарь высадился, он подбежал, на ходу угадывая:

— Вы Сырцов?

— Сырцов, Сырцов, — подтвердил сыщик. — Привет.

— Здравствуйте. Извините меня, но я не могу принять вас в редакционной комнате. Там много народу, и понимаете…

— Понимаю.

— Давайте поговорим здесь, на улице.

— Лучше в машине. Залезайте, — распорядился Сырцов и, подождав, пока усядется Хрунов, тоже сел в машину. — Прокатил бы, да улицы забиты. Так что общаться будем в неподвижности.

— Я Славу не совсем понял…

— А вам ничего особенного понимать и не надо. Вам надо отвечать на мои вопросы.

— Но чтобы отвечать на вопросы, надо знать, от чего отталкиваться… — промямлил Хрунов. Волновался паренек. Говорил, абы не дрожать.

— От вопросов и оттолкнешься, — уже на «ты». Давиловка начиналась с амикошонства. На сотрудника дамского журнала это должно производить впечатление. — Слава твой сказал, о чем пойдет речь в нашем с тобой разговоре?

— Он — не мой, он, наверное, ваш. Потому что говорил таинственно о каких-то возможных страшных последствиях для меня из-за того, что я познакомил его с не тем человеком, который ему был нужен. А я знал, какой ему нужен? Попросил гея и получил гея.

Перестарался гражданин Убежко. Не его это дело — пугать клиента. Пугать надо умеючи и вовремя.

— Да ты успокойся, успокойся. Может, уж и не такие страшные эти последствия. Для тебя, во всяком случае. Главное, правдиво отвечай. Почему Убежко обратился именно к тебе?

— С тех пор как я опубликовал интервью с анонимом-гомосексуалистом, все почему-то решили, что я этот мир хорошо знаю. — Хрунов невесело хихикнул и добавил застенчиво: — А некоторые теперь и меня голубым считают.

— Интервью было с тем самым Валентином?

— Нет. С его другом Викентием. Журнал был заинтересован в разговоре с мужским, если так можно выразиться, началом в нетрадиционных половых связях.

— Кто тебя с Викентием свел?

— Никто. Я на свой страх и риск отправился в их «Голубую луну». Там ко мне сразу подсел Викентий и стал приставать. Я ему с ходу предложил дать мне интервью с гарантией полной анонимности. Он с восторгом согласился. Я заметил, что они даже бравируют этой своей аномалией…

— В психологии пидаров будем разбираться потом, — перебил Сырцов. — Тогда же и с его любовником Валентином познакомился?

— Да нет же! Я и видел-то его до последней встречи один раз мельком. В тот самый первый вечер.

— Следовательно, с Викентием ты встречался неоднократно?

— Да. Два дня я его расспрашивал и все на диктофон записал.

— Где это было?

— У меня на квартире.

— Один живешь?

— С родителями.

— И как родители отнеслись к такому знакомству?

— Нормально. Это вы к тому, что он голубой? Но по нему никак не скажешь. Он же активист, мужчина в их кругу!

— А после интервью ты видел его?

— Он раза три меня в свой любимый ресторан приглашал.

— Опять в «Голубую луну»?

— Нет, в нормальный. «У Пушкина».

— Ишь ты! — слегка удивился Сырцов. — Если он тебя трахать не собирался, тогда зачем ты ему?

Из редакции оживленно выкатились три ничего себе дамочки. Одна из них, быстроглазая, вмиг обнаружила в здоровенном джипе сослуживца, подлетела, заглянула в оконце, улыбнулась, кивком поприветствовала Сырцова, а Хрунову строго сказала:

— Серж, мы обедать. Ты с нами?

— Я не знаю, когда я освобожусь, — промямлил Серж, вопросительно и просительно глядя на Сырцова.

— Он освободится через пятнадцать минут, — строго оповестил дамочку Сырцов.

— Мы тебя ждем! — Это она Сержу, а Сырцову, предварительно пронзив его глазенками: — Какой серьезный мужичок!

И упорхнула вслед за сослуживицами. Хрунов вздохнул:

— Слушаю вас.

— Это я тебя должен слушать, — напомнил Сырцов.

— Ах да! — вспомнил про вопрос Серж. — Как же вам объяснить, зачем я ему понадобился? По-моему, ему просто хотелось высказаться. Поговорить раскрепощенно, без тех рамок, в которые загоняет их во многом какой-то условный, до некоторой степени виртуальный мир. Он был со мной предельно откровенен, много и с юмором рассказывал о себе, вспоминал…

— Стоп, — перебил его Сырцов. — Это очень важно, что он тебе рассказывал. Сейчас ты должен изложить ваши беседы в деталях.

— Почему это так важно? — удивился Хрунов.

— Ты знаешь, что Валентин, которого ты сосватал на тот теперь знаменитый поцелуй, сразу же после этого исчез бесследно?

— Не-ет.

— Ты знаешь, что три дня тому назад зверски убили твоего задушевного приятеля Викентия?

— Я… Я… — Серж хотел сказать, что не понял, но разве такое не поймешь? И он выдавил из себя нечто бессмысленно-паническое: — Как?

— Я же сказал: зверски. Тебе что — нужны подробности?

— Не-ет, — почти промычал Хрунов.

— Тогда рассказывай, о чем беседовали с Викентием.

Хрунов потер ладонями лицо — будто умывался, — поднял глаза на Сырцова и признался:

— Не могу. Сейчас просто не смогу. Лучше вы опять задавайте вопросы.

— Пропустим его сагу о потере традиционной сексуальной ориентации. Он ведь тебе об этом живописал?

— Откровенно и бесстыдно до отвращения.

— Они это любят. Меня больше интересует его уголовное прошлое и пребывание в лагере. За что и когда можешь опустить. Мне нужны имена и связи.

— Всех имен не помню. Да и не имена это вовсе, а клички. Ну какие? — Серж задумался и начал вспоминать вслух: — Колобок, Сундук, Француз… Да, еще Хунхуз и Шляхтич. Это в лагере. Я хорошо их запомнил — очень уж клички выразительные.

— Погоняла, Сережа, погоняла, — поправил Сырцов. — А на воле с кем был связан?

— Вы имеете в виду криминальные связи? Вот о них он ни слова не сказал. Правда, никого не называл. Хвастался, что у него кое-кто в кармане… Так и сказал: в кармане… Он поэтому и срок-то получил минимальный.

— Уже кое-что… И последний вопрос, ты Викентия с Убежко знакомил?

— Я… — начал было Хрунов, но замялся. — Простите, но я не знаю вашего имени-отчества. Неудобно как-то безлично к вам обращаться.

— Георгий Петрович. Я тебя Сережей называю. Ничего?

— Все в порядке, Георгий Петрович, — успокоил сыщика журналист. — Так вот, Викентий просил, чтобы я Валентина вывел на Славу непосредственно и нигде его, Викентия, не упоминал.

— Рубил концы. Но не с той стороны, — понял Сырцов.

Помолчали мгновенье.

— За что его убили, Георгий Петрович?

— За дело. За черное и мерзкое дело, которое он творил.

— Вы безжалостны. И будто оправдываете убийцу.

— Убийц никто и ничто не может оправдать. Спасибо, Сережа. — Сырцов глянул на часы. — Иди обедать. Дамы заждались.

…Вдохнул пропитанный дорогой кожей воздух магазина эксклюзивной кожгалантереи и не успел даже осмотреться: к нему подбежал старший по залу. Скалился, изображая улыбку. Узнал, прохиндей.

— Здравствуйте, здравствуйте! Вы опять к Юрию Казимировичу?

— Опять, мой любезный казачок, опять.

Так и не поняв, надо на «казачка» обижаться или не надо, старший перешел на сугубо официальный тон:

— Я постараюсь сообщить Юрию Казимировичу о вашем визите.

— Уж будь добр, постарайся, — взбодрил его Сырцов.

Старший с достоинством удалился. Вот тогда-то Сырцов и огляделся. У стойки с ремнями беззвучно кисла знакомая продавщица. Он подмигнул ей, а она в ответ пальцами показала ему «О». О’кей, значит. Иностранцы нынче все, американцы хреновы. Нет, чтобы просто один выставленный большой палец представить.

Пока с девочкой перемигивался, не заметил, как рядом оказался Шляхтич. Тот — ни здравствуй, ни прощай — сразу серьезно поведал:

— Я тебя ждал, Георгий.

— Неужто? А по телевизору и в газетах ничего не было.

— Мой телеграф и оперативнее, и надежнее. Пошли ко мне.

На этот раз Шляхтич принимал его в настоящем кабинете, с размахом уютно и любовно обжитом. Сырцов с удовольствием бухнулся в мягкое кресло, дождался, когда усядется напротив Юрий Казимирович, и сказал, как бы размышляя вслух:

— Ты не Колобка к нему направил, ты ему его смерть послал.

Шляхтич зыркнул на него, хотел резко ответить, тут же смирил свой шляхетский гонор и спросил-предложил:

— Помянем его, Жора? — Не дожидаясь ответа, сходил к специальному шкафчику, поставил на журнальный стол бутылку хорошего коньяка, пузатые рюмки, вазочку с дольками сушеной дыни, быстренько разлил и произнес: — За упокой души раба Божьего Викентия Устинова.

— Раб-то он, конечно, раб, но только не Божий, — не согласился Сырцов, но выпил как положено, до дна.

Юрий Казимирович решительно принял рюмашку, поставил ее на столик:

— Насчет того, кто послал к Викентию смерть. Может, если бы не было сыскаря Сырцова, то и смерти не было бы?

— Может, и так, — отчасти согласился сыскарь. — Только для жизни надо, чтобы я был. Или такой, как я.

— Вершитель судеб?

— Я — не Бог. Я, если хочешь, охранитель кое-каких заповедей из тех десяти Божьих. Не убий, не укради…

— А как насчет заповеди «Не пожелай смерти ближнему своему»?

— По-моему, браток, ты малость запутался в заповедях. Ну да ладно, мне сейчас не до философских диспутов, мне некогда.

— Очень хочется начать со мной интеллектуальную игру «Что? Где? Когда?»? — догадался Шляхтич. — Я готов. Приступай, Жора.

— Ты хоть понимаешь, что к гону Колобка и смерти Кента ваш закон никакого отношения не имеет?

— После того как Викентия отправили к верхним людям, это и ежу понятно.

— Значит, в разговоре со мной стесняться не будешь?

— Ты свои вопросы задавай.

— По моим прикидкам, Викентий мог быть наседкой. У вас в миру по этому поводу кое-какой полив был?

— Слегка погремели крышкой после сессии.

— Почему? Причина, повод?

— Причина одна: срок. Все, кто проходил с ним по банкоматному делу, отоварились за пятерик. А он тремя годами отделался, как незрячий наводчик.

— Срок по делу?

— У патриарха против Викентия ничего, кроме наводки, не было, но многие считали, что ему из конторы ворожили.

— Когда это случилось?

— Дай посчитать. — Шляхтич поморгал, вспоминая. — Так… После дефолта… Суд, Жора, состоялся шесть лет тому назад.

— Меня суд не колышет. Когда их повязали?

— Считай, за год до суда. Точно, в девяносто девятом.

— Кто их брал, не помнишь? РУБОП, земля, управление?

— Как не помнить? Управление ЦАО о своей победе по телевизору в большую трубу дудело.

— Спасибо, Юра, — по-человечески поблагодарил Сырцов и выпростался из низкого кресла.

— Посошок на дорожку? — предложил Шляхтич и, не дожидаясь согласия, разлил по рюмкам.

— Запах придавить есть чем? Я же на колесах.

— Есть какое-то японское дерьмо.

Выпили стоя. Шляхтич прошел к письменному столу, извлек из бокового ящика яркую коробочку. Сырцов высыпал из этой коробочки себе на ладонь горку блестящих шариков, решительно закинул их в пасть и скривился от отвращения.

— Запить есть чем? — спросил сдавленно.

— А коньячком! — решил Шляхтич и в третий раз разлил по рюмкам. Приняли еще один посошок. Сырцов пожал руку Шляхтичу и направился к дверям.

— На своих цветных друганов грешишь, Жора? — не выдержал Шляхтич. Ничего не ответил ему Сырцов. Не обернулся.

Джип стоял в боковой от Садового улице на самом солнцепеке. Сырцов распахнул все дверцы, подождал, чтобы выдуло горячую духоту и плотно устроился на сиденье за рулем. Но не зарулил, а стал звонить по мобильному. Набрал номер и ждал, когда трубку возьмет майор Нефедов.

— Майор Нефедов.

— Капитан запаса Сырцов! — бойко откликнулся сыскарь.

— Гражданин Сырцов, вы не забыли, что проходите у нас свидетелем по многим делам? — ехидно осведомился майор.

— Это ты к чему, Игорек?

— А чтобы вы знали свое место и почтительно разговаривали с представителями правоохранительных органов. Что у тебя, Жора?

— Просьба.

— Это я понял, как только услышал твой голосок. Какая?

— Семь лет тому назад по ЦАО проходило довольно звонкое дельце о хищениях из банкоматов по поддельным картам. Ты его вряд ли помнишь, ты тогда еще мальчиком на побегушках был…

— Ну а у тебя что — провал памяти? — перебил Нефедов. — Старческий маразм?

— Я к этому времени уже был уволен по причине неполного служебного соответствия. Вот это ты должен помнить.

— Такое не забывается!

— Теперь не перебивай. Мне необходимо знать, кто из управления ЦАО проводил предварительное дознание по этому банкоматовскому делу. Обычно этим занимаются два-три человека, а допросную маету осуществляет кто-то один. Узнай, будь добр, кто этот один.

— Жора, по-моему, ты забываешь, что, помимо исполнения твоих просьб-требований, у меня есть чем заняться.

— Игорек, для тебя это минутная забава. У тебя все муровские компьютерные девы на крючке.

— На каком еще крючке? — недовольно спросил Нефедов.

— Как «на каком»? Который у тебя ниже пояса.

— Балда, — для порядка обругал его Нефедов. — Ладно. Ты где?

— На мобиле, Игорек. Номер продиктовать?

— Записан. Жди.

Улица, на которой стоял джип, звалась Воронцовым Полем и горбом уходила к Яузскому бульвару. Непозволительно развернувшись, Сырцов прокатил мимо симпатично подновленной московской старины. У бульваров свернул налево и спустился к памятнику пограничникам. Дальше двигаться не хотелось, и он прибился к ограде сквера, что напротив Котельнической высотки. Здесь решил ждать. Устроился на длинной скамейке. Шляхетский коньячок расслабил и прикрыл ему глаза. Очнулся от мелодичного звонка. Голос Нефедова был строг и требователен.

— Жора, оказывается, по делу о банкоматах проходил Викентий Устинов, убийство которого мы расследуем. Ты что, нам в противоход копаешь?

— В параллели, Игорек. Может, где и соприкоснемся. Но слово даю: все, что по пути соберу, будет ваше.

— Ты моя головная боль.

— Поведай мне о дознавателе, и она пройдет.

— Тогда слушай. Дело вели подполковник Корень и майор Рябухин.

— Андрей Альбертович, — задумчиво дополнил Сырцов.

— Ты его знаешь?

Как ему не знать Андрея Альбертовича Рябухина! Мерзкую роль играл тогда уже отставной майор Рябухин в страшненьком деле об убийствах в сфере шоу-бизнеса. Сдал его Сырцов куда надо, надеясь, что гнилой перевертыш схлопочет положенное на полную катушку. Но перевертыш на то и перевертыш, чтобы перевернуться и вывернуться. Не нашлось на него веских улик. Вспомнил Сырцов, как, насмерть перепуганный, этот хорек в ногах у него валялся, умоляя отпустить его в Тамбов к теще.

— Ты там случаем не помер? — напомнил о себе Нефедов.

— Извини, задумался.

— О чем же, если не секрет?

— Весь в сомнениях: уж не знаю, ехать или не ехать в Тамбов на блины к рябухинской теще? Ехать или не ехать? Что ты мне посоветуешь?

— Да пошел ты! — рассердился Нефедов: полагал, что над ним издеваются.

— Спасибо, Игорек. Я уже иду, — завершил разговор Сырцов.

Глава 40

Не в Тамбове, не у тещи на блинах. Андрей Альбертович, он же Альберт Андреевич, сидя за рулем подержанной «газели», неспешно катил по безлюдным замоскворецким переулкам. Было раннее, совсем раннее воскресное утро, когда Москва поголовно добирает за трудовой пятидневный недосып. Но береженого Бог бережет. Альберт проверялся на всякий случай.

— Мы еще долго будем ездить? — холодно поинтересовалась сидевшая рядом с ним Эва.

— Вроде чисто, — не Эве, себе сказал Альберт. И ей: — Скоро прибудем. А сейчас поговорим.

— Мы все время говорим, Альберт.

— Я хочу еще раз напомнить тебе кое о чем.

— Я все помню, Альберт.

Он подогнал «газель» к тротуару, затормозил, всем телом повернулся к ней. И заговорил отчетливо, раздельно по словам, медленно, как с плохо слышащей.

— Там на пульте только три кнопки. Правая — подъем, левая — спуск, центральная — тормоз. Остановишься под обрез ограды с воротами так, чтобы из-за крыши кабина была видна по минимуму. Ты слышишь меня?

Она кивнула, но вроде не ему, а древнему домику на той стороне улицы, который она рассматривала в оконце, демонстративно отвернувшись от Альберта.

— Ждать тебе придется долго: он прибудет ровно в девять. Боюсь, что ты там можешь подзамерзнуть и слегка окоченеть. На, держи.

Эва соизволила посмотреть в его сторону. Но не на него, а на дорогую, в коже, фляжку, которую он протягивал ей.

— Это что?

— Виски, чтобы расслабиться.

— Я не пью на работе.

Он усмехнулся, закинул фляжку в бардачок и тронул «газель».

Не так давно здесь, меж Большой и Малой Ордынками, был троллейбусный ремонтный завод. Завод снесли, и на его территории началась грандиозная стройка высотного жилья для очень богатых. «Газель» задом осторожно подошла к высоченному бетонному забору в месте, ведомом только Альберту. Остановились. Он откинулся на сиденье, обеими ладонями хлопнул по баранке и решился:

— Пошли, Эва.

Они опустили спинки кресел и проникли в неотгороженный кузов, а оттуда, открыв заднюю дверцу, спрыгнули на землю в полуметре от забора. Альберт несильно ткнул в него кулаком, и небольшая часть бетонной плиты у металлического столба легко отвалилась, образовав вполне подходящую щель для того, чтобы проникнуть на стройплощадку.

— Ну, с Богом! — напутствовал Альберт.

— В нашем деле нет Бога, — строго сказала Эва. В правой руке она держала некий предмет, напоминавший футляр не то флейты, не то кларнета. Не к месту помянувший Бога Альберт поспешно напомнил:

— Крайний слева, Эва. Машина остается здесь. Она будет ждать тебя.

— А вы?

— А я буду наблюдать за тобой и за машиной.

— В бинокль? — спросила она и, не дожидаясь ответа, протиснулась в щель.

Она спокойно и не таясь шла территорией стройки, в нерабочее воскресное время напоминавшей сталкеровскую зону. Он видел Эву со спины. Высокие бедра, но талии нет. Плечи широкие, а ноги, как спички, даже в джинсах заметно. Но идет, как королева, чухонка корявая.

Крайним слева был высотный кран, чудо новейшей строительной техники, вытянутый в небо красавец. Кабина стояла внизу. Эва ключом открыла дверцу и устроилась в кресле монтажника-высотника. Все предусмотрела современная эргономика: пульт перед глазами, но не мешает свободной работе с рычагами стрелы, слева — в досягаемости — обтекаемый столик для бытовых нужд, спинка кресла упруго отклоняется по необходимости, роскошный обзор на три стороны, не разбиваемый переплетами — сплошное чистое стекло. Эва закрепила спинку кресла в удобном для себя положении, пристроила свой «кларнет» на столик и нажала на пульте правую кнопку. Кабина плавно и бесшумно поползла вверх по вертикальным рельсам. Она поднималась, а внизу стала открываться нестерпимо громадная азиатская деревня. Эве некогда было любоваться Третьим Римом, да и не считала она, что им нужно любоваться. Ей надо подготовиться к работе — только и всего. Кабина достигла такой высоты, что за крышей доходного дома в стиле модерн на далекой улице стал просматриваться празднично аккуратный особнячок за чугунной оградой с воротами. Остановила кабину, а затем слегка опустила. Теперь порядок: конек крыши совпал с линией особнячкового палисада. Открыв музыкальный футляр, извлекла из него нечто сложенное из хромированных планок и трубок. Она любовно и осторожно расправила эти блестящие детальки, и в ее руках оказалась снайперская винтовка с прицелом. Эва открыла защелку и подняла — все здесь предусмотрено: хочешь свежего воздуха? Пожалуйста! — переднее стекло кабины.

Перекрестье оптического прицела отыскало ворота, прошлось по подъездной дорожке к крыльцу особняка, остановилось на богатой, черного дерева, двустворчатой двери. Все. Эва положила винтовку на столик, нашла регулировкой самое удобное положение кресла, посмотрела на свои наручные часы, откинулась на спинку и закрыла глаза. Она твердо следовала правилу: ждать надо, отдыхая.

…У политических деятелей не бывает выходных. Отдохнуть полчасика можно разве только в салоне скромного обаяния «бентли». Лидер движения «Патриот», возможный кандидат на пост президента Егор Марков с закрытыми глазами набирался сил перед важнейшим конфиденциальным совещанием руководства партии. Стремительный и почти бесшумный ход, приятно покачивающие рессоры, податливой мягкости задний диван английского средства передвижения повелительно убаюкивали, убаюкивали, убаюкивали…

Неряшливое торможение вернуло в реальное бытие, а свежий воздух потревожил устойчивое барское благоуханье салона: стремительный охранник, выскакивая с переднего сиденья, распахнул дверцу. Выходить не очень-то хотелось. Марков через переднее стекло рассмотрел на крыльце Сусанну, Чернавина и певца, радостно встречавших своего вождя. Надо выходить. Вечное «надо» вместо сладко расслабляющего «хочу». Он вздохнул, левой рукой подхватил заветный кейс и, слегка проскользив задницей по дивану, опустил правую ногу на отмытые плитки усадебной дорожки.

…Оптический прицел отметил широкую спину почтительно согнувшегося охранника, яркий ботинок и глаженую брючину, потом кейс, блеснувший металлом замков, и, наконец, склоненную голову с малозаметной проплешиной. Перекрестье подзадержалось на этом островке среди тщательно обработанной растительности…

Поддерживаемый секьюром, Марков распрямился и подарил улыбку встречавшим. Раздался негромкий выстрел. Охранник в недоумении взглянул на Маркова и оплыл, как квашня. Вождь завизжал тоненько-тоненько и, зачем-то прикрываясь кейсом, кинулся к крыльцу. А вот и второй выстрел.

…Она нажала на пульте левую кнопку, и уютный дворик особняка скрылся за крышей доходного дома. Спускаясь, Эва успела уложить разобранную винтовку в музыкальный футляр. Когда кабина достигла земли, не торопясь, но и не мешкая, выпрыгнула из нее и по-хозяйски заперла на ключ. Пролезла в щель, проникла в кузов «газели», аккуратно закрыла за собой заднюю дверцу, пробралась к переднему сиденью и устроилась рядом с Альбертом. «Газель» уже ехала. Он не задавал вопросов, он считал переулки, на которые сворачивал и сворачивал. Заговорила она:

— Все, как вы хотели. — Альберт молчал. Эва продолжила в раздражении: — Но это не настоящая работа.

Наконец прорезался Альберт:

— Настоящая, если за нее тебе платят такие бабки, — соизволил глянуть на нее. — Конверт в бардачке.

— Где? — удивилась она.

— В ящичке для перчаток, — хихикнув, поправился он.

Она открыла бардачок, извлекла конверт и бесстрастно опустила его в любимую свою веревочную сумку.

— И пересчитывать не будешь? — не выдержал Альберт.

— Вы же предложили мне еще одну работу.

— Ну и что?

— Значит, сейчас вы меня обманывать не станете.

По Новокузнецкой «газель» добралась до Садового, пересекла его и пристроилась на стоянке у Павелецкого вокзала. Вышли с разных сторон. Он захлопнул дверцу и элегически попрощался:

— Ну что ж, прощай навсегда, старушка. — Не с Эвой, с «газелью».

— Вы ее здесь оставляете? — удивилась Эва, потом догадалась: — Она ворованная, да?

— Ее просто нет. Она два года тому назад была сдана на металлолом.

Они, как по команде, стянули с рук нитяные перчатки и, подойдя ко входу на пригородный перрон, бросили их в урну. Здесь же он проинструктировал ее:

— Мой звонок по второму телефону послезавтра в одиннадцать. Не отключайся. Тебя подвезти? — Она отрицательно покачала головой. — Ах да, ты же от меня скрываешься…

— До свиданья, — перебила Эва.

— До свиданья, — эхом откликнулся он, и вдруг на глаза ему попался футляр. — Не рискуешь со стволом через всю Москву?

Впервые она соизволила улыбнуться.

— Это не ствол, это флейта-пикколо.

Вдоль фасада она миновала вокзал, свернула на Дубининскую, после церкви перешла на другую сторону улицы и подняла руку с сумкой, чтобы привадить левака, который не замедлил появиться.

— Куда?

— В Ясенево.

— Сколько?

— Сто пятьдесят.

— Двести.

— Нет, — твердо сказала она. — Это очень дорого.

— Ладно, садись, — разглядев как следует симпатичную дамочку, решил жовиальный толстяк. Она села к нему на переднее сиденье, пристроив себе на колени и сумочку, и футляр. Увидев инструмент, он уважительно поинтересовался: — Вы музыкантша, в оркестре играете?

…Она страшилась этой жилой громадины на Литовском бульваре. Не любила смотреть на бесчисленные окна на бесчисленных этажах. Заставила водилу подогнать машину прямо к подъезду. И в лифт.

Открыл дверь ее чернявый друг. Эва, не останавливаясь, прошла в единственную комнату, поставила футляр в шкаф, а сумочку швырнула на обширную кровать. Друг, шедший за ней, спросил:

— Все в порядке?

— Я сделала их работу.

— Работа была твоя. Они расплатились с тобой?

Она кивком указала на сумку, лежавшую на кровати. Он сделал непроизвольное движение, но она схватила его за плечи, развернула к себе и рывком развалила молнию на его ширинке. Там, за трусами, нашла нечто, что быстротечно набухало в ее руке. Друг уже нервно рвал ремень на ее джинсах. Внезапно она отпрянула и застегнула его штаны.

— Нет. Я приму душ. А ты раздевайся.

Сначала Эва принюхивалась к себе, старательно намыливала подмышки и промежность: убивала запах страха и напряженности, запах ядовитого пота. Потом, отмывшись, подняла лицо с закрытыми глазами к веселому дождю. Вода плоскими змеями скользила по ее большому телу. Она томно погладила свои высокие бедра, потрогала плотные ягодицы, обеими руками придавила светловолосую промежность и легонько застонала. Вцепилась в груди. Она мяла, крутила, вытягивала их и уже стонала во весь голос в предвкушении.

На тумбочке у кровати солидной пачкой лежали пересчитанные «зеленые», а на самой кровати лежал голый друг, прикрывшись простыней, которая в нужном месте возвышалась маленьким шатром. Эва сбросила на пол простыню и, раскорячившись, чтобы не задеть его ноги, поползла на четвереньках от торца кровати, села на горячий кол с криком:

— Я не умею промахиваться!

Она будто заколачивала сваи, все убыстряясь и убыстряясь. В ритм тяжелых ударов задницы о его чресла повторяла и повторяла:

— Я не стреляю мимо! Я не стреляю мимо!

Длинные груди хлопали ее по животу.

Глава 41

Егор Тимофеевич Марков в кабинете особняка трагически возлежал на антикварной софе в позе поверженного воина. Он дежурно, как воспитанный человек, поинтересовался у сидевшего за письменным столом полковника Махова:

— Вас не шокирует, полковник, что я лежу?

— То, что вы лежите на диване, меня не шокирует. Меня бы шокировало, если бы вы лежали на асфальте с дыркой в голове, — ответил полковник. Он, безусловно, обидел пострадавшего, и, судя по тону, безусловно, хотел обидеть. Реакция была незамедлительна и иронична:

— Представитель правоохранительных органов, в обязанности которого входит защищать меня как гражданина, будто подозревает, что я сам совершил это покушение. Поразительно. — Марков бы и ручками развел в гневном недоумении, но положение не позволяло.

— Я ни в чем не подозреваю вас, Игорь Тимофеевич…

— Егор, — злобно поправил Марков.

— Какой Егор? — не понял Махов.

— Егор Тимофеевич, — твердо стоя на своем, вторично поправил Марков.

Махов заглянул в бумажки, лежавшие перед ним, и наивно удивился:

— А в документах вы — Игорь Тимофеевич.

— Мало ли что в бумажках, — устало возразил Марков и, уходя от скользкой темы, бодро напомнил: — Вы хотели задать мне несколько вопросов, полковник. Я готов отвечать.

— Вы готовы отвечать… — насмешливо переосмысляя фразу, повторил Махов. — Превосходно!

Вождь патриотов скинул ноги с софы, а руками вцепился в шелковую обивку.

На перемену позы мгновенно отреагировал заботливый милиционер:

— Вам уже лучше, Игорь… Егор Тимофеевич?

— Я не позволю зарвавшемуся чинуше издеваться надо мной! — взревел Марков. Правая бровь гневно взлетела вверх, глаза угрожающе сверкнули, ноздри страстно раздувались. — Вы забываетесь, полковник, и будете за это наказаны!

— Стоит ли так волноваться? Если я вас чем-нибудь обидел — прошу прощения. Ну пофехтовали для начала, а теперь — к делам, не терпящим отлагательства. Да?

Удовлетворенный тем, что высокомерный полковник попросил у него прощения, Марков тем не менее пробурчал недовольно:

— Действительно, а стоит ли мне волноваться? Стоит ли волноваться человеку, которого только по счастливой случайности не пристрелили, как собаку?

— Но когда-нибудь вам надо успокоиться? — Махов был невозмутим, а Марков, ощущая скрытую провокационность этой насмешливой невозмутимости, постарался быть джентльменом, равнодушно презирающим любую провокацию со стороны ничтожного собеседника.

— Я спокоен. Во всяком случае, достаточно, чтобы ответить на ваши вопросы.

— Вы постоянно работаете по воскресеньям?

— Я работаю двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

— Это над собой, — уточнил Махов. — Но я спросил несколько о другом: воскресенье — это рабочий день в вашем офисе?

— Нет. В субботу и воскресенье я обычно работаю дома. Я стараюсь не перегружать своих соратников и сотрудников.

— Тогда почему сегодня вы оказались здесь?

— Необходимо было срочно провести конфиденциальное совещание руководства партии.

— Чем была вызвана эта срочность?

— Позвольте мне не отвечать на ваш вопрос. — Поза на софе не давала возможности стать хозяином положения. Марков встал и осведомился: — Вам удобно за моим письменным столом?

— Вполне, — с готовностью откликнулся полковник, старательно не понимая намека. Он подождал, пока Марков устроится на стуле, и продолжил серию вопросов: — Что ж, партийные секреты — святое. Но организационные теперь уже не под тремя крестами. Когда было решено провести совещание именно в воскресенье и именно в это время?

— Это так важно?

— Для нас сейчас важно все.

— Я решил провести совещание в начале недели, а оповестил о сроке всех заинтересованных лиц начальник моей канцелярии в четверг. Да, в четверг.

— Кто, помимо заинтересованных лиц и начальника канцелярии, был в курсе?

— Ну не знаю. Спросите об этом начальника канцелярии.

— Его уже спрашивают. Вы говорили о срочности и конфиденциальности совещания. Кто знал, хотя бы приблизительно, о возможном содержании этого важного разговора?

Вождь начал потихоньку негодовать. Его сложенные в кулачок пальцы костяшками отбили по дереву стола нечто в ритме клича «Спартак — чемпион!». Отбив положенное, кулачок распахнулся и ладонью с окончательным хлопком опустился на столешницу, предвещая серьезный монолог.

— Я, полковник, в недоумении, если не сказать больше. По-моему, вам интереснее заниматься делами нашей партии, нежели прямыми своими обязанностями. Произошло нечто страшное: меня пытались убить. Убить, вы понимаете это?!

Темпераментную речь вождя прервал стук в дверь, которая тотчас открылась без приглашения. На пороге стоял молодой человек в легкомысленном прикиде.

— Что у тебя, Нефедов? — быстро, так, чтобы сразу к делу, спросил Махов.

— Не у меня, у баллистиков. Начерно просчитали. Крыша дома по траектории вроде бы и подходит, но выстрелить с нее чрезвычайно сложно. Они предполагают, что точка — скорее всего, кабина башенного крана на стройке. Полный комфорт и безопасность. Они сейчас там. Вы сами посмотрите, товарищ полковник?

— Да. — Махов поднялся из-за стола. — Ты иди, Игорек, я тебя догоню. — Дождался, пока исчез Нефедов, и обратился к сидевшему Маркову: — Да, вас пытались убить, Игорь Тимофеевич. А вашего охранника Слепцова Алексея убили. Вы хотя бы помните об этом?

Подбросило и Маркова. Смотрели друг другу в глаза.

— Я вам сильно не нравлюсь, полковник, не правда ли?

— Не нравитесь, генерал-лейтенант в отставке.

— И это, как я понимаю, связано с моей работой в КГБ?

— Не с работой, а с демонстративным отказом от работы. Вы со своим коллегой Калугиным отмежевались от своего клана в дни его беды.

— Попрошу не сравнивать меня с Калугиным!

— Вы, конечно, не преступили грань, подобно Калугину. Но я до сих пор не могу понять: хорошо это или плохо.

— Для кого или чего?

— Для страны, для моей страны, Егор Тимофеевич.

Вождь его уже не интересовал. Махов миновал обширный предбанник, где толпились заинтересованные лица, сотрудники и обслуга, и вышел вон. Притихшие было клевреты опять загалдели. Базар прекратил Чернавин:

— Ша, соратники! Сусанна, мы с тобой к Егору.

Марков уже сидел за письменным столом, обхватив голову ладонями. Думал думу. Чернавин тихо подошел, положил руку на плечо страдальца.

— Как ты себя чувствуешь, Егор?

— А? — встрепенулся Марков и с облегчением: — Это ты, Валерий. Все, все в порядке. Меня беспокоит сейчас только одно: почему на ответственных государственных постах оказываются наглые и бессердечные выродки вроде этого полковника?

— Он вас обидел! — вознегодовала Сусанна.

— Разве я тот человек, которого можно безнаказанно обидеть?

Чернавин менее всех из этой троицы был подвержен эмоциям:

— Егор, через пять-десять минут здесь будет пресса во всех ее видах.

— Откуда они узнали? — быстро спросил Марков.

— Утечка информации, — с улыбкой ответил Чернавин и через паузу добавил: — Устроенная твоим покорным слугой.

— Считаешь, следует прямо сейчас?

— Обязательно, Егор. Надо только хорошенько подумать, стоит ли тебе являться пред их светлые очи.

— Ты уже явно подумал. И как считаешь?

— Целехоньким и здоровеньким им показывать тебя не следует.

— Другим быть не могу, — злобно заметил Марков и, вдруг остыв, добавил с ухмылкой: — Если ты меня для пользы дела сейчас не искалечишь.

— Стресс. Тяжелейшее нервное потрясение. А тут еще бесцеремонный и грубый милиционер с бестактными вопросами. Несмотря на все это, ты был готов встретиться с представителями средств массовой информации, но мы, соратники, не позволили тебе подниматься до приезда твоего лечащего врача. Об этом с присущей ей эмоциональностью поведает прессе наша Сусанна. Ты готова, Сусанна?

— Уж я им скажу, я им такое скажу! — темпераментно пообещала она.

— Ну а дальше? — потребовал ответа Марков.

— Потом выступлю я. Кратко изложу, что и как произошло, и отвечу на вопросы. Для начала вполне достаточно. А завтра сделаем официальное заявление. Лады?

— Действуй, — благословил писателя вождь.

…Баллистик ждал их у кабины левого крана. Сказал, погладив скользкую дверцу:

— Вот отсюда и стреляли.

— Уверенность? — начальственно полюбопытствовал Махов.

— Девяностопятипроцентная, — заверил баллистик.

— А пять процентов куда? — заинтересовался Игорь Нефедов.

— Может, уже бесшумный вертолет изобрели, кто его знает. Тогда с него. — Баллистик распахнул дверцу. — Поехали.

Кабина под умелым руководством баллистика заскользила вверх. Открывалась Москва. Баллистик остановил кабину точно на той высоте, с которой стреляла Эва.

— А повыше можно? — робко попросил Махов.

— Можно, но не нужно, — строго заметил баллистик. — Стреляли именно с этой точки. Подгадали, чтобы наша первая проверка по траектории показала на крышу дома. Выигрывали время. Правда, в любом случае его у них было предостаточно.

— Да я не о том, Веня! Я Москву хочу увидеть!

Приказ командира — закон. Кабина добралась до стрелы крана. Город из сказки. Кремль, купола возрожденных храмов, белоснежные на солнце высотки, неширокий поясок бликующей Москвы-реки… И в дымке — бесконечность неохватная великого града.

— В волшебном городе живем, пацаны! — порадовался Махов, а потом как ответственный начальник посуровел: — Возвращаемся на точку.

Баллистик Веня вытащил из своего чемоданчика некое оптическое сооружение. Прицелился и удивился:

— А народу, народу-то!

— Какой еще народ? — себе под нос спросил Махов и, забрав прибор у Вени, приник к прицелу. Шустрый народец с телекамерами, фотоаппаратами, микрофонами сгрудился у крыльца, на котором с достоинством царили писатель Чернавин, белоглазый певец и неистовая Сусанна. Махов оценил представление по достоинству: — Ну, ловкачи, ну, шустряки! По всем каналам отстучать успели!

— Грех такое упустить, — дополнил Нефедов. — Парнишке пуля в голову, а им — реклама.

Перекрестье прицела отыскало лоб выступившей вперед Сусанны.

…Сусанна добралась до кульминации:

— Кто хотел смерти нашего лидера?! Те, кому он не позволял дорваться до пирога бесконтрольной власти, те, которым наша партия — кость в горле. Те, кому мечталось расколоть наше движение, те, кто, видя в нас побеждающего конкурента, всеми правдами и неправдами стремится дискредитировать нашего Егора.

— Вы имеете в виду «Молодую Россию»? — спросил один из корреспондентов.

— Без комментариев, — нашлась Сусанна.

— Дискредитировать — это убить? — поинтересовался другой с микрофоном.

— Дискредитировать — это уничтожить. И неважно как — морально или физически.

— Кого же вы все-таки обвиняете? — вступил третий.

— Я не имею права обвинять в убийстве кого-либо.

— Но ведь Маркова не убили, — это уже насмешливый голос издалека.

Сусанна гневным взором попыталась найти насмешника, но не нашла. Спросила у толпы:

— А вам хотелось, чтобы его убили?

На идиотский вопрос никто не ответил. Писатель Чернавин приобнял даму за плечи и ласково посоветовал:

— Успокойся, Сана. — И обратился к средствам массовой информации: — Мы трое, Сусанна Эрнестовна, наш бард Михаил Рожков и аз грешный, были самыми непосредственными свидетелями этого страшного преступления. Вряд ли стоит говорить о том, какое впечатление создалось от случившегося вот здесь, — Чернавин перстом указал на дорожку, по которой, как заяц, промчался после первого выстрела Марков, — произвело на нас. И мы должны, мы просто обязаны поведать всю правду о свершившемся злодеянии, пока оно не обросло подправленными официальными версиями. Я эту миссию взял на себя только потому, что Миша до сих пор не может прийти в себя от потрясения, а наша подруга слишком эмоциональна. Я не хочу сказать, что я толстокож и не впечатлителен. Просто проклятый писательский рефлекс подсознательно заставлял меня фиксировать все детали происходившего. И я надеюсь, что мой рассказ будет объективен и всеобъемлющ…

…Любимое гнездышко «Молодой России» — квартира генерала Насонова — было населено руководящими птичками новорожденной партии, которые без обычных для телевизионного просмотра комментариев смотрели на экран, где укрупненный до поясного портрета писатель Чернавин продолжал повествовать:

— Нашего Егора спас только его опыт профессионального разведчика.

— Он не разведчик, он — бывший контрразведчик! — перебил писателя какой-то бестактный корреспондентишко.

Чернавин отыскал глазами говорившего и, любезно осклабившись, осведомился:

— Тогда опыт контрразведчика. Вас это устроит? — И под одобрительный шумок (смеяться пока стеснялись) продолжил: — Когда раздался первый выстрел, Марков сделал решительный рывок и как бы прикрыл свою голову кейсом…

— Кейсом по фейсу, — не сдержался еще один.

Вот тут-то Чернавин осерчал по-настоящему:

— Я отказываюсь продолжать, если не прекратится этот непристойный балаган!

Все притихли. Наконец нашелся храбрец из матерых:

— Мы приносим извинения за бестактность нашего несдержанного коллеги и убедительно просим продолжить ваш рассказ.

Но сбили с эпического тона. Чернавин откашлялся, виновато улыбнулся, признался:

— Черт, нить потерял… Да, как выразился ваш несдержанный коллега, кейсом по фейсу… Так вот, закрывшись кейсом, Марков до упора склонил голову, и пуля через кейс прошла в миллиметрах от его затылка. Я бы хотел показать вам этот кейс, но он как вещдок теперь для меня недоступен. Егор упал. Охрана и мы окружили его, закрывая от повторных выстрелов. Выстрелов больше не последовало. Вот, пожалуй, и все…

— Вот, пожалуй, и все, — повторил за писателем Насонов и вырубил телевизор.

Василий Корнаков недовольно спросил:

— А дальше что?

— Ты это телешоу в первый раз видишь? — удивился генерал.

— Я весь день в машине по вашему заданию: Москва — Рязань — Москва. Только по радио слышал, — оправдался полковник и задал еще один вопрос: — Они хоть помянули убитого пацана?

— Некогда им было, — ответил Насонов.

— Козлы, — резюмировал Василий.

— Бог им судья, — брезгливо заметил генерал. — Ну а теперь о королях и капусте. Слава, к тебе вопрос как к спецу: что ты увидел на этой картинке?

Начальник службы безопасности Вячеслав Григорьевич Веремеев для порядка вздохнул и, глядя только на Насонова, отчитался:

— Для того чтобы сделать какие-нибудь выводы, не хватает материала. Главная загадка — первый выстрел, произведенный в охранника, — пока не разрешима.

— Почему? — Это уже вмешался нетерпеливый Степан Евсеев.

— Военным незачем объяснять, что такое перекрытие траектории. Если охранник закрывал от снайпера основной объект, то выстрел в него произведен по необходимости.

— А если не закрывал? — вновь атаковал Степан.

— Для начала надо все-таки знать, закрывал или не закрывал. Я не мастер догадок и не любитель версий на песке.

— Позиция профессионала, — похвалил его Степан. — Но вся эта мистерия-буфф слегка попахивает липовым цветением. Не находите, братцы?

— Убийство человека — не липа, — напомнил Василий.

— Липа, — упрямо повторил Степан. — Грязная, мерзкая, бесчеловечная, но — липа!

— Кому же понадобилась эта мерзкая липа? — спросил у себя и у всех Иван Еордеев.

— Обычно вы правильнее ставите вопросы, Иван, — монотонно произнес Василий.

— Не понял. Откуда вам знать, как я обычно ставлю вопросы?

— Я узнал ваш голос. Как там его ни искажали, но ваш голос — это голос того, кто вел со мной беседу в бесконтактном тет-а-тете. Я не ошибаюсь?

— Черт бы вас побрал, Вольф Мессинг в погонах! — заклеймил Иван сообразительного полковника. — А мне казалось, что вам никогда не догадаться. Нам ужасно повезло, Василий, что вы с нами.

— Малютка горой стоит за ясность, — непонятно выразился Корнаков.

— Какой еще малютка?

— Это присловье из одного старого фильма. Но сейчас Малютка — это я, потому что хочу одного: полной ясности и откровенности в наших отношениях.

— Характерец, — понял Иван.

— Он у нас такой, — с гордостью подтвердил Насонов и спохватился: — Так в чем же, по-твоему, методологическая ошибка в Ванькином вопросе?

— В его несвоевременности. Нам все равно не удастся сейчас докопаться до того, кому это понадобилось. Сегодня мы должны понять, для чего это понадобилось. Если поймем, тогда и появится возможность вычислить — кому.

— Однако в вашей галиматье есть идея! — вольно процитировал доктора Вернера Степан.

Василий улыбнулся и вспомнил печоринское слово:

— Две!

— А какая вторая?

— Отгадайте вы, отгадывающий все на свете!

— Вы еще долго будете цитировать «Героя нашего времени»? — поинтересовался Гордеев.

Василий смущенно отбрехнулся:

— Не я первый начал.

— Вы — как малолетки после драки, — ворчливо заметил генерал. — Это он первый начал! Нет, это он первый! Все, кроме меня, читали Лермонтова. Порезвились — и будя. Вопрос поставлен: для чего? У кого соображения ума?

— Да чего тут гадать? — удивился Веремеев. — Подлый рекламный трюк. Марковский пиар!

— Сомнительно, — не согласился Василий. — Все как в дурацком стишке: «Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет. Пиф-паф, ой, ой, ой, умирает зайчик мой. Принесли его домой, оказался он живой…»

Не сдержался Степан и завершил:

— «Положили на кровать, стали в жопу целовать».

— Как раз в жопу целовать не за что, — серьезно возразил Василий. — Это зайчику хорошо — живой, и никаких проблем. А публичному политику, оказавшемуся живым, когда он по всему должен быть мертвым, не поздоровится. Во всяком случае, его не целовать будут, а весьма ощутимо кусать за вышеупомянутую часть тела. Песнь о его кагэбистской суперловкости, спетая писателем по горячке, вызовет не только сомнения, но, что значительно опаснее для патриотов, откровенные насмешки. После афоризма мента «Какой он патриот, если он пидар!» этот казус ваньки-встаньки…

— Ванька-встанька — это я, — на лету схватив мысль, перебил Гордеев, но и его тотчас перебили. Не согласен был Степан:

— Ты не ванька-встанька, ты — Иван. Так, кажется, обозначают законники-уголовники своего теневого главаря, мозговой центр.

— Вот уже и в уголовники зачислили, — не обиделся Иван. — Мысль ваша, Василий, ясна и не требует дальнейших доказательств. Я согласен с вами. Патриотам и их лидеру акция эта невыгодна со всех точек зрения. Давайте думать дальше.

Сразу же думать дальше начал Евсеев:

— На хрена попу гармонь, когда есть кадило? Мы понимаем, что попу Маркову она ни к чему. А нам нужен этот музыкальный инструмент. Патриоты — наш основной конкурент на выборах, и, следовательно, любой их прокол — наш выигрыш. Значит, этот фарс с убийством понарошку выгоден «Молодой России». А значит… Это зловещее многоточие — намек на некую нашу причастность к этой грязной махинации. И мы в положении того человека, о котором говорят: не то он украл, не то у него украли, но, в общем, с ним нечисто. Короче, все это было затеяно для того, чтобы дискредитировать и патриотов, и нас. И окончательный вывод: правящая партия отодвигает две набирающие силы новые партии на задворки выборной борьбы.

— Для чего? — упрямо повторил свой вопрос Василий. — Уж им-то на этапе парламентских выборов ни мы, ни патриоты — не конкуренты.

— А если это задел на будущее, на перспективу? — не согласился Гордеев. — Мы, да и патриоты тоже, на стадии становления. Ни у нас, ни у них еще не организованы до конца составляющие для официальной регистрации партий.

— Ваня, не прибедняйся, — вступил в беседу генерал. — Через десять дней, в крайнем случае через две недели, у нас будут пятьдесят отделений в регионах и необходимое количество членов партии. Твои ребятишки поработали на славу.

— Наши, Алексей, наши, — поправил его Гордеев. — Но все-таки могло ли случиться так, что был задействован, хотя бы косвенно, государственный механизм?

— Нет, — твердо сказал Насонов.

— Нет, — согласился с ним Корнаков. — Однако если вдуматься, то это удар не только по «Патриоту» и «Молодой России», а и по правоохранительным структурам. Пованивает пресловутым гексогеном.

— Что ж, пока мы поняли всего лишь одно: ни государству, ни патриотам, ни нам подобная акция была не нужна. И все же она состоялась.

— Для чего? — с тупым постоянством повторил Василий.

— Не знаю, Василий, и никто не знает. Может быть, что-нибудь и выплывет со временем. Но у нас текущие дела… — Гордеев строго на всех посмотрел. — Завтра обязательно последует заявление патриотов. Давайте посоветуемся, что для нас предпочтительнее: ответ на него или одновременный демарш?

Глава 42

О эта тяжкая доля супермена! Ничто и никто не может сломить волю настоящего мужчины в его стремлении к полнокровной жизни, к подвигу, если хотите. Никто и ничто не остановит мужественного человека.

Столь претерпевший утром Егор Тимофеевич Марков не позволил себе вечером расслабиться и нарушить железный распорядок. Ровно в двадцать четыре ноль-ноль он мелкой рысью по переулку спустился к набережной и затрусил вдоль парапета. Правда, сегодня уже не двое, а четверо контролировали его оздоровительный бег, пара впереди и пара сзади. Как всегда, миновали дом Перцева, храм Христа Спасителя, приблизились к Большому Каменному мосту…

…Юрий Егорович тоже не изменял своим привычкам и был в этом тверд до педантичности. Два охранника — и точка. Вчера, сегодня, завтра. Высотка в Котельниках, военное училище, гостиница «Россия» — и вот он, Большой Каменный.

Как всегда, встретились на том же месте неподалеку от моста. Никто никого не ждал, добежали до положенного места одновременно. Помолчали самую малость, чтобы унять одышку.

— Да, ничего не поделаешь, возраст, — признался Юрий Егорович. — С каждым днем все труднее и труднее бежать.

— Если бы только бег… — многозначительно заметил Егор Тимофеевич.

— Политикам, дорогой мой, не дают бесплатного молока за вредность производства. Любишь кататься — люби и саночки возить.

— Вы вызвали меня только для того, чтобы ознакомить с этим перлом народной мудрости? — После нынешних потрясений Марков был резок.

Юрий Егорович оставался невозмутим.

— И для этого тоже. Но в основном для того, чтобы остановить вас и не допустить в дальнейшем еще какой-нибудь благоглупости.

— Еще… — Марков обиженно усмехнулся. — Следовательно, по крайней мере, одна уже совершена. Не подскажете какая?

— Хотел сказать: с удовольствием. Но нет, без всякого удовольствия. Благоглупость — это то, что сегодня весь день мелькало на телевизионном экране. Дамочка ваша невыносима. А писатель просто вас угробил.

— Каким же это образом?

— Он, в своей тетеревиной способности слышать только себя и не чувствовать аудиторию, ляпнул насчет вашего кагэбистского опыта, а значит, прошлого. Вы представляете, какая ироничная свистопляска будет завтра в газетах по этому поводу?

— Собаки лают, а караван идет.

— Вот и вы снизошли до народной мудрости. Но прислушайтесь и к моему совету: необходимо ваш проигрыш превратить в выигрыш.

— Не могу понять: в чем мой проигрыш?

— В том, что в вас стреляли, а вы живы, — безжалостно ответил Юрий Егорович.

— А я-то думал, что это мой выигрыш.

— Напрасно.

— Ладно, проехали. Я жду конкретизации вашего совета.

— Атака. Атака на «Молодую Россию». Но не дамская истерика, а мощный удар с позиций превосходства. Прикормленные журналисты имеются?

— Как же без них.

— Прикупите еще. С пяток скандально знаменитых. Цель — исподволь создать некий образ младороссов как организации, мало-помалу скатывающейся к криминалу. Два опорных факта: попытка тайными интригами расколоть движение «Патриот» и неудачное покушение на вас. Метод: презрительная ирония — даже и этого достойно осуществить не можете, портачи и бездари! Обязательное условие: никаких имен, никаких конкретных адресатов. Наша сообразительная общественность и так все поймет как надо, а вам на этом этапе скандал не нужен.

— На все на это необходимы средства, и немалые. Совет хорош, но трудновыполним, дорогой Юрий Егорович.

— На то я и дорогой, чтобы профинансировать эту кампанию.

— Мерси. Но меня несколько удивляет то, что вы даже не упомянули по-настоящему о том, что сегодня произошло со мной. Неужели вас не интересует, кто организовал террористический акт и кто стоит за организаторами?

— Нет, не интересует. Пока. Пока нет исходных данных, которых, по моим сведениям, нет и у официального следствия.

— За свою жизнь не опасаетесь?

— Не опасаюсь. Я не занимаюсь политикой.

— А чем мы, прости господи, занимались с вами сейчас?

Слишком, слишком проявлял самостоятельность лидер движения «Патриот» Егор (Игорь) Тимофеевич Марков. Пора унять паренька.

— Ну раз вы так считаете… Тогда еще один совет, также сугубо политический. Постарайтесь как можно быстрее заменить свою публичную соратницу. Вместо вашей упертой идиотки подыщите интеллигентную молодку с хорошими грудками и застенчивой улыбкой, на которую вам следует смотреть с нескрываемой нежностью.

— Это зачем же?

— Чтобы народные массы как можно скорее забыли звонкую фразу: «Какой ты патриот, если ты пидар».

Не дожидаясь ответа и не попрощавшись, Юрий Егорович развернулся и побежал неспешно. Затрусил.

…Сквозь барашки на небе кусками обнаруживалось нестерпимо яркое солнце. Ксения, распахнув дверь террасы, смотрела на начинавшийся день. Розовые шеренги до калитки, сверкающие каплями полива (старики уже расстарались), березки у ворот, аккуратно выкрашенная мирная скамейка под тентом, чуть покачивающийся под малым ветерком старомодный гамак меж двух сосен. Мир сему дому. Ксения ступила на дорожку и, пятясь задом к выходу, крикнула тем, кто в дому:

— Я поехала!

Из сараюшки-гаража тотчас возник грозный Смирнов в заношенных тренировочных портках, облезлой футболке и босиком.

— Когда вернешься?

— Не знаю. У абитуры последний тур. Мне сегодня с бумажками возиться до упора.

— Ты аспирантка и должна диссертацию писать, а не справки, — ворчливо заметил Смирнов. — А чем преподаватели-то занимаются?

— Преподаванием, — исчерпывающе ответила Ксения. За воротами раздраженно дуднул автомобиль. — О, мои чичисбеи уже на вахте!

Вдвоем они подошли к калитке. Посреди желто-зеленой проезжей части дачного проулка стояла черная «Волга». Вольно облокотясь на нее, томились в ожидании двое крепеньких мужичков.

— Здорово, бойцы! — лихо рявкнул отставной полковник.

— Здравствуйте, Александр Иванович! Здравствуйте, Александр Иванович! — вразнобой откликнулись бойцы.

Ксения поцеловала Смирнова в щеку.

— И, как говорится, не кашляйте, дедуля!

— Я тебе дам «дедуля»! — картинно осерчал Смирнов.

— Жорке можно, а мне нельзя, да? — пожаловалась на свою несчастную жизнь Ксения.

— Что позволено Юпитеру, не позволено быку, — наставительно сказал дедуля.

— Во-первых, Жорка далеко не Юпитер, а во-вторых, я уж никак не бык!

— Ты — телка, — ласково определил Смирнов, за что был награжден вторым поцелуем. Троица, звонко хлопая дверцами, устроилась в «Волге», которая тотчас тронулась, покачиваясь на горбах грунтового пути. Старый сыскарь смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за поворотом.

Но не могли оставить его в покое дамы. В дверях объявилась Лидия Сергеевна, напомнила:

— Все будут здесь через полчаса. Иди переоденься.

— А что, если я их в таком виде встречу? Во удивятся мои приятельки!

— Они не удивятся, они посмеются.

— Может, вы и правы, ваша светлость.

— По титульному ранжиру я всего лишь сиятельство. Никак не запомнишь, дурачок.

…Выехав на трассу, Гудков, сидевший за рулем, поинтересовался:

— Сегодня куда, Ксюха?

— Туда, куда и вчера, — ответила сидевшая рядом с ним Ксения.

— Вчера Хатулев дежурил, не я.

— Тогда туда, куда и позавчера.

— В здание опять нас не пустишь?

— Ребятки, ну поймите: я в своем институте с двумя телохранителями! Это же смешно!

— Значит, опять на ногах входы-выходы контролировать. Одна радость, что их всего два, как раз на нас с Пашей.

— Не обижайся, Стасик, а? — взмолилась Ксения.

— Обижайся, не обижайся. Работа есть работа.

— Часочка через два я вам пивка вынесу, — заискивающе пообещала Ксения.

— Пашке. Я за рулем, — грустно уточнил Гудков.

…По институтскому коридору короткими перебежками туда-сюда метался приличный господин лет сорока в пышной бороде и усах, истерически крича:

— Поможет кто-нибудь?! Девочка может умереть! Помогите!

Помогать надо было девице с закатившимися под лоб глазами, мешком сидевшей на полу у стены. Слава богу, уже спешила на место невозмутимая дама из учебной части. Подойдя, сухо осведомилась:

— Что у вас, гражданин?

— У меня дочь при смерти! — проорал гражданин. — Где ваш чертов медпункт?

— Медпункт в настоящее время не работает. У персонала летний отпуск. — Дама наконец заметила прислоненную к стене девицу. — Чем еще вам помочь?

— У нее сердце слабенькое. Может быть, в медпункте остались какие-нибудь сердечные препараты? Умоляю, откройте его! Я знаю, что надо, я сам поищу!

— Спускайтесь на второй этаж. Я пришлю коменданта с ключами.

Комендантша, гремя связкой, долго не попадала ключом в скважину. Открыла все-таки. Папа внес в узкую комнату дочку на руках и осторожно устроил ее на топчане. Кинулся к стеклянному шкафу, отыскал на полке трубочку с валидолом, попросил:

— Открой, открой ротик, дочура, — и в вяло раскрытый рот пристроил под язык таблетку. Спросил у комендантши: — Телефон работает?

— Через восьмерку, — подсказала она.

Папа лихорадочно набрал положенные две цифры и, подождав, закричал в трубку:

— «Скорая»?! Срочно, срочно! В университет искусств! У девочки тяжелейший сердечный приступ!

Машина «скорой помощи» чуть опередила черную «Волгу», на которой подъехала к институту аспирантка Ксения Логунова. Из «скорой» выскочили два санитара с носилками и ринулись на вход. Врач с тремя кофрами замешкался — никак не мог ухватить двумя руками три предмета. Беспомощно огляделся, заметил подошедшую Ксению и взмолился:

— Девушка, будьте добры, помогите!

Ксения подхватила третий чемодан и уже на ходу тревожно поинтересовалась:

— Что случилось?

— Черт бы побрал эти вступительные! Каждый день три-четыре случая с абитуриентами, — раздраженно заметил врач. — У какой-то девушки плохо с сердцем.

Ксения и врач исчезли с горизонта. Гудков сказал напарнику:

— Я здесь, а ты иди задок прикрывай.

— Тебе хорошо, на мягком сидя, — проворчал напарник Паша.

— Все по справедливости, Пашок. Позавчера я черный ход караулил, теперь твоя очередь. Ничего, там скамейка есть.

Саженные санитары с носилками ждали у дверей медпункта и, как только появились врач и Ксения, вслед за ними проследовали к больной.

— Вы отец? — спросил врач у трепещущего господина. Тот поспешно кивнул. Врач, подойдя к девице, заглянул в мутные глаза, нащупал пульс, считая, огляделся, увидел бдительную комендантшу и распорядился: — Посторонних прошу покинуть помещение. — Комендантша и вслед за ней Ксения двинулись к дверям. — Нет, нет, девушка, вы не уходите. Вы мне поможете, — это Ксении.

Комендантша протянула Ксении связку ключей и сказала:

— Я пойду, Ксюха, дел по горло. А ты, когда увезут, закроешь все и сдашь ключи на вахту. Лады?

— Лады, лады, тетя Шура, — заверила Ксения.

Тетя Шура удалилась. Врач требовательно позвал Ксению:

— Девушка, можно вас на минутку?

Стоявшая у дверей Ксения подошла к топчану.

— Что надо делать?

— Будете держать ее ноги. Да обеими руками и покрепче! Ключи-то отдайте санитару!

Крепко держа обеими руками ноги беспамятной девицы, Ксения спросила:

— Что с ней?

— С ней-то все в порядке, — спокойно заверил бородатый папа. И тут же щелкнул дверной замок. Ксения резко обернулась, но было поздно: один из санитаров цепко ухватил ее сзади левой рукой, а правой прижал к ее лицу некую влажную тряпочку. Он, к своему несчастью, не был осведомлен о кое-какой выучке аспирантки, за что и получил мгновенно пяткой по причинному месту, а локтем поддых. Но был крепок: взвыл и все же не отпустил девушку. А девушка, еще раз дернувшись, мягко поплыла. Санитар уронил ее на пол и согнулся в три погибели, хрипло жалуясь:

— Вот ведь сука! Прямо по яйцам!

Абитуриентка-сердечница бодро соскочила с топчана, на который врач и неповрежденный санитар уложили Ксению.

— Раздевайся, — приказал абитуриентке папа. Та без стеснения стянула через голову скромное платьице-одеяние прилежной ученицы и, оставшись в еле заметных трусиках и лифчике-ленточке, извлекла из одного из медицинских кофров яркие задорные порточки и маечку. Сбросила с головы темно-каштановый паричок, стремительно переоделась и оказалась суперпродвинутой герлухой с оранжевой прической. — И помоги мадемуазель переодеть.

Стянули с податливой Ксении джинсы и кофточку. Санитары приподняли ее, а шустрая дочка натянула скромное платье и приспособила на Ксениной голове темно-каштановый паричок.

— А теперь аккуратненько выметайся, — распорядился заботливый отец.

Оранжевая герлуха выпорхнула из института в толпу гомонящих абитуриентов. Огляделась, закинула ремень сумочки на плечо и, сверкая камушком на колечке, прицепленном к пупку, неспешно зашагала к ближайшей станции метро: Гудков из «Волги» с интересом проводил взглядом ладный, выразительный задок.

Наиболее сердобольные кандидаты в студенты придерживали дверь, пока санитары выносили носилки с неподвижным женским телом. Гудков подошел к задней дверце санитарной машины, чтобы лучше разглядеть потерпевшую, которую на носилках уже задвигали в кузов. Худенькая, руки вытянутые на простыне, темные волосы на плоской подушке. А лица не видно: закрыто маской кислородного прибора.

— Что, очень худо? — участливо спросил Гудков у медперсонала.

Но медикам было не до него: озабочены служебными обязанностями. Скорбно ответил бородатый отец, уже втискивавшийся на сиденье рядом с дочерью:

— Хуже некуда!

Хлопнули дверцы, водила бесцеремонно вывел свой медицинский кар на встречную полосу и, включив сирену, с ходу дал четвертую скорость. Гудков задумчиво устраивался за рулем «Волги». Что-то было не в порядке, что-то беспокойно томило его. И вдруг понял: колечко на безымянном пальце левой руки несчастной сердечницы было родное. Он оскалился, взревел, не расцепляя зубов, и ударил кулаком по баранке. Вой «скорой помощи» был уже еле слышен, как комариный писк вдалеке.

Черная «Волга» мчалась, нарушая все, что только возможно нарушать, — догнать, догнать эту проклятую санитарку. Гудков включил было свою сирену, но тут же выключил: так нельзя услышать сирену «скорой помощи». Вырвался наконец на магистраль. Напропалую обгоняя всех и вся, лихорадочно искал глазами белый микроавтобус с красной полосой. Звук сирены исчез: видимо, выключили ее, паразиты. Господи, развилка. Перекресток, съезды, въезды, развороты на эстакаду и с нее. Гудковская «Волга» бессмысленно металась.

Он прибился к обочине, выключил мотор, бессильно свел руки на баранке и уронил лицо на руки. Сказал сам себе про себя:

— Козел.

…Сидели, как всегда, на террасе, устроившись в плетеных ивовых креслицах и на диванчике. Смирнов, восседая в качалке, поохал и ворчливо резюмировал:

— Это мочало мы, мои дорогие ученые друзья, уже жевали неоднократно. Патриоты и младороссы, младороссы и патриоты. Да, одна из двух этих партий кормится из Ксениной кормушки. Ну и что? Которая из двух?

— Мы как раз и подходим к этому, рассматривая со всем вниманием задачи, политические платформы, экономические и социальные программы каждой из них, — обиженно возразил Спиридонов. — И выясняем, каким явным и тайным силам в стране на руку локальная победа одной из этих партий.

— Старичок Санятка прав, папа Алик, — беспечно заявил Кузьминский. — Платформы, программы, задачи — пока лишь ни к чему не обязывающая афишка. Мне вот симпатичны младороссы, я готов подписаться под каждым пунктом их идеологической программы. Но ведь это ничего не значит, мало ли мы слыхали высоких и правильных слов. А когда доходило до дела, правильные и высокие слова куда-то улетучивались, и мы становились свидетелями грязной борьбы за власть и деление должностного пирога. В нынешние времена неважно, кто они — правые, левые, либералы, консерваторы. Важно, чтобы для кого-то они были бы ручными.

— Судя по тому, как стремительно развернулись и патриоты, и любимые писателем младороссы в организации своих региональных структур, и те и другие сейчас имеют средства, и немалые, — вступил в разговор Казарян.

— Ты не совсем прав, Рома, — не согласился с ним Спиридонов. — У патриотов уже давно существует отлаженная сеть партийных ячеек по всей стране, а младороссы, используя свои крепкие научно-университетские связи, способны в самые короткие сроки и при минимуме затрат создать свою не менее, если не более, эффективную партийную машину.

— Теперь мочало жуем с другого конца, — решил Смирнов и, оглядев всех чистым наивным взором, как бы виновато спохватился: — Да, я забыл вам сказать, что вчера Марков, мужественно оправившись от шока, поздним вечерком, во время оздоровительного бега трусцой тайно встретился со старым нашим клиентом Юрием Егоровичем.

— По-моему, ты — подлец, Саня! — темпераментно высказался русский режиссер армянского разлива. — Переливаем тут из пустого в порожнее, а, оказывается, можно давно заняться серьезным делом. Я бы уже рвал на пух и перья этого вонючего банкира так, что он бы запел на все голоса. С годами ты дуреешь, все больше походя на известного древнеримского горе-полководца Фабия Кунктатора.

— Как приятно общаться с достойным сыном знаменитого отца, знатока и исследователя античности! — восхитился Кузьминский и невинно добавил: — Но, насколько мне помнится, этот самый Кунктатор в конце концов выиграл войну.

— У него было время, — огрызнулся Казарян. — Он был молодой. А мы — старые, и времени у нас нет.

— Времени у нас действительно нет, — на этот раз согласился с горячим другом Смирнов, мерно раскачиваясь в кресле. — И тратить его на то, чтобы безрезультатно трепать твоего вечного контрагента Юрия Егоровича, не стоит. Может, тебе это и доставит некоторое моральное удовлетворение, но для пользы дела — ноль. Ну встречался он с Марковым, ну и что? Может, они сотоварищи по ночным забегам? Может, они друзья детства? Может, они в теплой голубой компании паровозик составляют? Видишь, сколько у него ответов на первый и основной вопрос, который ты ему можешь пока задать?

— Тогда на кой хрен мы здесь собрались? — спросил Кузьминский.

— Потому что Лидия и я в некоторой растерянности от бесперспективности наших действий. Интуитивно мы все ощущаем, что назревает какая-то грандиозная злодейская акция, могущая на многое повлиять, даже, извините меня, на судьбу страны. А мы все, здесь собравшиеся, не можем хотя бы приблизительно уловить их намерения, понять основной замысел грядущего беспредела в государственном масштабе.

— Беспредел в государственном масштабе, — повторил за ним Спиридонов. — Не преувеличиваешь?

— Не преувеличиваю, Алик. Они безжалостно уничтожают своих уголовных наемников, начисто, отрубая свой криминальный хвост для того, чтобы предстать на поле честной политической борьбы в белых одеждах. Сейчас с этой зачисткой они в основном закончили. И сразу же прозвучал выстрел в Маркова. Что бы это значило?

— Ты хочешь знать, кто организовал этот выстрел? — спросил Казарян.

Впервые в разговор вступила Лидия Сергеевна:

— Конечно, было бы интересно знать, кто это сделал. Но, во-первых, в обозримом будущем это невозможно, а во-вторых, это чисто технический элемент общей операции. Куда важнее понять, для чего произведен выстрел, который не убил. Пока мы занимались рутиной, сыщицкой маетой, которая со временем, я уверена, даст результаты хотя бы потому, что этим занимается Жора. Но мы можем опоздать. Нужен, очень нужен качественно новый рывок, чтобы определить цель их основного и окончательного удара.

— Для чего произведен выстрел в Маркова, братцы? — повторил ее вопрос Смирнов.

— Может, поставим вопрос несколько по-другому: для чего не застрелили Маркова? — заговорил Спиридонов. — Кого дискредитирует этот выстрел? Патриотов или младороссов?

— Этот выстрел нужен и тем и другим, как зайцу триппер, — начал Кузьминский, но был перебит Казаряном:

— Считаешь, есть некая третья сила?

— Не считаю. А считаю, что это сделано не для младороссов или патриотов, а для нас. Для того чтобы четверо старых пердунов и симпатичная дама сидели вот этаким уютным кружочком и в полном непонимании беспомощно разводили руками. То есть чтобы ни хрена не делали, потому что не знали, что делать.

— Опять твоя теория про то, что нас посылают в разные стороны по присказке: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что? — вспомнил Смирнов.

— Именно так, и действуют они нагло, с опережением и без проколов.

— Есть, есть у них проколы, Витя! — Старичок Смирнов вошел в азарт. — Неудачная попытка уничтожить Жору, а заодно и меня — раз. Колобок, прошедший через сырцовские руки, — два. Педерастический голубой путь — три. Подстава Хунхуза — четыре. Они рубят канаты, и рубят основательно, но остаются ниточки, незаметные на первый взгляд. Но не на второй, особенно если это Жоркин взгляд…

— Жорка-то подъедет? — осведомился Кузьминский.

— Зачем он тебе? — спросил Смирнов.

— А с кем водки выпить?

— Со мной, — успокоил его Смирнов.

— Саша… — мелодичным голосом предупредила мужа Лидия Сергеевна.

…Сырцов с плохо скрываемой завистью оглядел суперсовременный кабинет, хозяин которого, пятидесятилетний и, на взгляд, совсем-совсем неглупый бугай, жизнерадостно поднялся, чтобы с энтузиазмом приветствовать незваного, но, безусловно, желанного гостя.

Без слов обнялись посреди кабинета, и только после этого Сырцов позволил себе пошутить:

— Красиво укоренился, Тарас.

— В соответствии со своей фамилией, Жора. Я ведь Корень, если не забыл.

— О том и говорю. — Сырцов еще раз осмотрелся. — Все это для того, чтобы производить впечатление на затаренных мажоров или для серьезного дела?

— Наши клиенты, Жора, не нувориши с пальцами веером, наши клиенты — солидные банки, рентабельные предприятия, которым мы помогаем существовать без ненужных мелких забот.

— Выходит, ты — прислужник капитала.

— А почему мы стоим? — вдруг удивился хозяин. — Давай-ка устраивайся. — Он жестом пригласил в уютное кресло у журнального столика и в парном устроился сам. — Сейчас Ляля нам кофейку принесет.

Каким образом он сообщил Ляле о желательном кофейке — неизвестно, но не успели они как следует устроиться за столиком, как явилось миловидное улыбающееся создание с подносом. Поставила поднос на столик, мигом разобралась с кофейником, чашками и сахарницей и осведомилась, предлагая:

— Тарас Григорьевич, может, что-нибудь сопутствующее?

— Жора? — попросил совета Тарас.

— С удовольствием, да из таких ручек… Но не могу. За рулем и на работе.

Ляля еще раз улыбнулась и ушла. Тарас поболтал ложечкой в чашечке и, глядя на свое отражение в стеклянной столешнице, мягко сказал:

— Я — не прислужник капитала, Жора. Я — верный слуга порядка. Пятнадцать лет добросовестно протопал по земле, двенадцать лет беспорочно оттрубил на оперативной работе в управлении ЦАО…

— Тарас, я не хотел тебя обидеть, ей-богу! — искренне покаялся Сырцов. — Пошутил с переляку, а шутка получилась дурацкая…

— Я не обиделся, потому что эту шутку в полном праве переадресовать тебе. Но скажи, ты только из-за бабок занимаешься частным сыском?

— Нет, — твердо ответил Сырцов.

— А ради чего?

Сырцов глотнул хорошего кофе, поставил чашечку на блюдце.

— Чуть было не сказал: во имя справедливости, но вспомнил, что Дед называет чувство справедливости рабским чувством. Руководствуясь этим чувством, нам с тобой незамедлительно следует все отобрать у наших богатых клиентов и раздать бедным. Станет ли от этого лучше бедным? Сомневаюсь. Незаработанные деньги растлевают человека, делают его паразитом, постоянно ждущим новых подачек. И по какому праву каждый может считать богатства России своими? Он что, открыл ее недра? Завоевал необозримые лесные пространства? Пройдя сквозь невиданные трудности и препятствия, вышел к Тихому океану? Все это сделали неутомимые и предприимчивые наши предки, число которых — единицы. Вот они и есть настоящие хозяева страны. Они, уходя в мир иной, надеялись на то, что следующие поколения будут преумножать богатства России, а не делить добытое ими. И я, сыскарь Сырцов, по мере своих сил буду охранять и защищать правопорядок, который должен выполнять заветы великих россиян. — Замолчал, еще разок звякнул чашечкой. — Извини за громкие слова. Сорвалось.

— Ты в ярости, Жора, — догадался Корень. — В незнакомом лесочке заблудился самую малость, да?

— Не заблудился. Просто верную тропку к одному гаду не найду.

Легко операм общаться меж собой.

— Один гад из моих знакомцев, да?

— Твой напарник по ЦАО.

— Рябухин?

— А другого говна в ЦАО не было?

— Было, и предостаточно. Но не до такой степени.

— Ты точно угадал. Андрей Альбертович Рябухин. Я года полтора тому назад его прихватил было, но он вывернулся из-за недостаточности улик. Клялся и божился, что уедет в Тамбов к родичам навсегда, однако, по-моему, не уехал и теперь замешан в страшном и грязном деле.

— Имеешь против него что-нибудь увесистое?

— В том-то и дело, что ничего, кроме предположений и версий.

— С этим ты его за жабры не ухватишь.

— Ухвачу, Тарас, ухвачу! И расколю до жопы. Главное — найти его. Что-нибудь подскажешь?

— Подсказать-то подскажу. Только тебе одному не управиться. Сеть нужна.

— Где я сеть возьму?

— У меня. Человек десять-двенадцать могу предоставить.

— Пареньки-то с опытом?

— Все с земли, Жора.

— Сколько это будет стоить?

— Договоримся по исполнении. Теперь исходные о деле, в котором Рябухин замешан.

— Говорить об этом не имею права. Придется вам действовать втемную. Ваша задача — отыскать его и передать мне.

— Политика? — вдруг спросил Корень.

— Лучше не догадывайся, — посоветовал Сырцов.

— Но гарантируешь, что я не влезу в дерьмо?

— Гарантирую. Честным своим словом, — серьезно заверил Сырцов.

Мелодично и ласково запел сырцовский мобильник. Сырцов извинительно глянул на хозяина, который, кивнув, милостиво разрешил:

— Да говори, говори, что там!

— Слушаю, — строго сказал трубке Сырцов и замолк надолго. И вдруг закричал визгливо: — Да что там твои засранцы делали, Леонид?! — И снова замолк. — У тебя же весь МУР под рукой, делай же что-нибудь! — Опять пауза. — Понимаю. Это наш общий грех, нам двоим и каяться… Через пятнадцать минут у Рижского.

В начале телефонного разговора он вскочил, а теперь снова сел. Сложил мобилу, засунул в карман, решительно допил остатки кофе.

— Беда? — участливо спросил Корень.

— Беда, — подтвердил Сырцов, опять встал и сообщил: — Я пойду.

— Наша предварительная договоренность остается в силе?

Ощерившийся Сырцов злобно глянул на него и, задыхаясь, потребовал:

— Найди, найди мне его, Тарас! Он нужен мне как можно быстрее!

— Найду, Жора. Но все-таки скажи, что случилось.

— Девушку похитили.

— Ксению Логунову? Вашу Ксюшку, да?

— А кого же еще?!

…Привилегированная ментовская тачка стояла там, где автомобилям стоять нельзя. Но на то она и привилегированная. Махов узнал сырцовский джип на расстоянии и взмахом руки призвал к себе. Джип тоже нарушил все правила дорожного движения.

— Поедешь вслед за нами. Если что срочное по радиосвязи, оповестишь сигналом, — приказал своему водителю полковник и влез в джип Сырцова.

Миновали Крестовский мост и влились в суетливую Ярославку. Молчали, глядя на зады шедших перед ними автомашин. Первым не выдержал Махов.

— Подробностей — не надо?

— Нет, — ответил Сырцов небрежно и, противореча себе, спросил: — Кто был за старшего?

— Капитан Гудков.

— Вроде бы не дурак и не лентяй.

— Да не виноват Гудков, не виноват! — прокричал Махов.

— Но кто-то виноват.

— Мы все, Жора, мы все! Самодовольные действия по наработанным схемам — вот общая вина. А тут спланировал операцию изощренный.

— Что предпринял?

— А что может предпринять ментура? Операция «Перехват», мать ее… которая, скорее всего, не даст никакого результата при таком раскладе. Рутина, будь она неладна!

— Сам-то ничего не надумал?

— Понимаю, Жорка, что все завязано, перевязано и теперь нам навязано, чтобы мы корячились в смятении. Но как все развязать…

— Хоть теперь-то ты уяснил, что это не уголовные игры?

— Отстань, и без тебя тошно. — Махов ни с того ни с сего включил радио и попал на манерную деву, которая пела нечто игривое про мужичка, к которому она обращалась с такими загадочными словами:

Я помню все твои трещинки…

Слегка ошарашенный, Сырцов процедил:

— Какие еще трещинки? Это у бабы трещинка, а не у мужика!

— И у нас с тобой тоже трещинка, — отмахнулся мент. — Трещим по швам, Жора. Как я в глаза Лидии Сергеевне посмотрю, что Смирнову скажу?

— Скажешь то, что мне сказал. Только без мата и истерики.

— Они очень старые, Жора.

— Они железные, Леня. Мы послабее будем.

Диджей пулеметно пробормотал неразборчивое, и манерную деву сменил мальчик, запевший свежим голоском про другого мальчика:

Мальчик хочет в Тамбов,

Мальчик хочет в Тамбов…

— Да выключи ты его! — раздраженно потребовал Махов, забыв, что это он врубил радио.

— Нервишки у тебя сейчас никуда. А песня весьма интересная. Мальчик, видите ли, хочет в Тамбов! Хочет, а сам шурует в Москве.

— У меня нервишки, а у тебя сдвиг по фазе. Кто это в Тамбов хочет?

Сладкоголосый продолжал скороговоркой:

Но не летят туда сегодня самолеты

И не едут даже поезда…

— И не полетят ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра… — пообещал Сырцов. — Ты был прав, Леня, все завязано, перевязано и нам навязано.

— Ни черта не понял, но и ты прав, наверное.

«Гранд чероки» пролетел мост над железной дорогой и свернул направо.

— Через десять минут мы у них. Как распределимся? Там сегодня сбор всех частей.

— Александр Иванович и Лидия Сергеевна мои, — решился Махов. — А с остальными ты разберешься.

…На террасе, освещенной закатным солнцем, старческая (за исключением Кузьминского, который держал себя еще за молодого) компания, слегка балуясь легкими (Кузьминский — совсем не легкими) напитками, обстоятельно разговаривали о болезнях.

За разговором не заметили, как в дверях оказались Сырцов с Маховым, которые почти синхронно произнесли зловеще:

— Здравствуйте.

Переждав ответные, вразнобой, приветствия, полковник Махов решительно приступил к нелегким своим обязанностям:

— Лидия Сергеевна, Александр Иванович, я должен сообщить вам нечто важное.

— Только нам? — дрогнувшим голосом спросила Лидия Сергеевна и встала. Поднялся с кресла и Смирнов.

— Пока — да, — подтвердил Махов. Он настойчиво рассматривал дощатый пол.

— Пройдемте в столовую, Леня, — предложила Лидия Сергеевна и повела в дом Махова. За ними поплелся Дед. Со спины — старик стариком.

Сырцов недвижно стоял на пороге террасы. Трое сурово разглядывали его.

— Несчастье, Жора? — осторожно спросил Спиридонов.

— С Ксенией, — за Сырцова ответил догадливый Кузьминский.

— Да, — подтвердил Сырцов.

— Жива? — Это уже Казарян, которого слегка колотило.

— Похитили, — страшась ответить на главный вопрос, сообщил Сырцов.

— Опера! — Казарян сорватся с места, ухватил Сырцова за лацканы пиджака. — Говно из-под желтой курицы, а не опера! Ты-то куда смотрел?!

Нечего было ответить Сырцову. Он и не ответил.

За него заступился Кузьминский:

— Рома, не Жорка ее охранял.

— Какая разница! — заорал Казарян и еще раз тряхнул Сырцова.

— Роман Суренович прав, Витя. Все мы виноваты, — признался Сырцов.

— И мы, — добавил Спиридонов. — Беспечные старые ослы. Подробности знаешь, Жора? — Тот кивнул. — Тогда расскажи, как все это произошло.

Супруги Смирновы-Болошевы, обнявшись, сидели на большом старинном диване. Махов, воткнувшись локтями в обеденный стол и ладонями обхватив голову, был отделен от них обширной столешницей. Смирнов ласково освободился от жениных рук, тяжело встал, прошел к буфету, достал из него графин и гладкий стакан, щедро налил под мениск водочки, настоянной на мандариновых корках, и поставил стакан перед Маховым.

— Выпей, Леня.

Полковник поднял глаза с намереньем мужественно отказаться. Но это значит порушить связь с общей бедой, а потому без слов поднял стакан и в три гулких глотка выпил до дна. Закуску-то Смирнов забыл. Кинулся назад к буфету, но зря суетился: все повидавший полковник нашел выход. Занюхал дозу рукавом пиджака.

Прав был Сырцов. Железные. Лидия Сергеевна легкой ладонью провела по своей безукоризненной прическе, изящно поднялась, обрела привычную дворянскую стать и сказала:

— Надо рассказать нашим друзьям.

— Жорка наверняка уже все изложил, — решил Смирнов.

— Что ж, вернемся на террасу, — предложила Лидия Сергеевна.

— Там солнце, — мучительно морщась, вспомнил Махов.

Она ощутила, как не хочется ему к ненужной беззаботности летнего вечера именно сейчас. Попросила Смирнова:

— Будь добр, Саша, пригласи их всех сюда.

Места и стульев хватило всем. Всемером устроились у круглого стола. Лидия Сергеевна оказалась сильнее всех и первой задала ужасающий вопрос:

— Что будет с нашей Ксенией?

Утешать преступно. Надо говорить то, о чем думаешь. Вот и думали мужики. Первым заговорил Казарян:

— Для начала надо ответить на другой вопрос, Лида. Зачем похитили Ксению? Цель, смысл, какие козыри дает похитителям эта акция.

— Ответить на твой вопрос могут только сами похитители, — горестно заметил Спиридонов.

— Но за нами момент отрицания, — вступил в разговор Кузьминский. — В наших возможностях просчитать, какие цели они не преследуют. А уж потом разобраться, что в остатке.

— Работа на полгода, — подвел итог полковник Махов.

— Именно, — согласился Смирнов, встал, со спины подошел к жене, положил руки ей на плечи, поцеловал в затылок и заверил: — Им не нужно убивать Ксюшку, Лидок.

— А что им нужно? — за Лидию Сергеевну спросил Кузьминский.

— Им нужно, чтобы мы сидели в растерянности вот за этим столом как можно дольше. Им нужно, чтобы мы вздыхали и задавали друг другу вопросы, на которые нет ответов. Им нужно, чтобы мы бездействовали.

— Приказывайте, командир, — серьезно потребовал Сырцов.

— Вызвони Костю Ларнева. Чтобы сегодня же был у меня. Что с Рябухиным?

— Пошли с широким бреднем.

— Возможна удача?

— Фифти-фифти.

— Витя, можешь приласкать Чернавина?

— На раз-два-три. Главное — сказать, что он талантлив. А что с него взять?

— Любую информацию о выстреле. Реакция верхушки, пересуды техперсонала, подозрения, предположения, слухи, сплетни. И неси мне со всей шелухой.

— Одного Чернавина недостаточно. Он сверху, он — олимпиец, — засомневался Кузьминский.

— Через тернии — к звездам. Через Чернавина к дамочкам, а с дамочками ты умеешь.

— Попробую, — вяло согласился Кузьминский.

— Пробуй водку, а здесь исполняй! — завелся вдруг Смирнов.

— Водку я, допустим, не пробую, а пью, — для порядка отбрехнулся Кузьминский.

— Рома, я понимаю, что преждевременно, но все же придется сделать пробный ход к Юрику.

— Пилотная серия, — понял Казарян. — Но с чем?

— У тебя только его свидание с Марковым. Но делай вид, что самое важное ты держишь за пазухой. И пугай неожиданными поворотами беседы. Он из пугливых и со страху может ляпнуть что-нибудь занимательное.

— Надежды мало, но чем черт не шутит, — согласился Казарян.

— Очень прошу тебя, чертушка, пошути! — попросил Смирнов.

За деловыми заботами ушла тоска безнадеги. Все, конечно, не забывали о главной беде, но теперь понимали, что побороть беду могут только они сами. Потому что уже действовали.

— Леня, — продолжал Смирнов, обращаясь к Махову, — я тебе не указка. С одной стороны, твои возможности куда больше наших, но, с другой стороны, мы, не имея никаких юридических прав, сейчас имеем моральное право поступать так, как тебе не позволено законом. Ты понял меня?

— Чего уж тут не понимать. — Махов поднялся из-за стола. — Обеспечивать вас полной информацией и закрывать глаза на ваши противоправные действия. Прошу вас всех простить меня за все. Но мне пора. Дел невпроворот.

Кузьминский давно отыскал пытливым взором графинчик на стойке буфета, а сейчас уже наливал, придерживая хрустальной пробкой мандариновые корки, светло-желтую водочку в стакан. Налил, быстренько хватанул; в отличие от Махова, занюхал ладошкой, а не рукавом и, ни с того ни с сего, заговорил стихами:

— «Итак начинается песня о ветре. О ветре, обутом в солдатские гетры, о гетрах идущих дорогой войны, о войнах…» — И прервался, понимая, что нынче войны как раз и нужны.

Дослушав поэтический спич писателя, задержавшийся в дверях Махов вдруг спросил Смирнова:

— Александр Иванович, что может случиться в самое ближайшее время?

Смирнов покрутил себя за нос и, не глядя на Махова, ответил:

— Выстрел, Леня. И на этот раз смертельный.

— В кого?

— Если бы я знал.

Глава 43

Она очнулась в большой комнате без окон. Спрятанные за бордюр лампы светили гладким светом. Она лежала на диване, накрытая невесомым одеяльцем. Ксения сбросила с себя одеяльце и резко опустила ноги на пол. Слегка качнуло — в голове еще что-то остаточно вращалось. Чтобы сосредоточиться, ненадолго приспустила веки, разглядела свои ресницы и решилась осмотреться. Рядом с рукой, которой она опиралась о диванное сиденье, притулился темный паричок. Она брезгливо приподняла его двумя пальцами и швырнула на пол. Этими же пальцами ощупала материальчик платьица на себе…

Попыталась встать и нетвердо встала. Попыталась пойти и шатко сдвинулась с места. Комната была многоцелевого назначения: два спальных места — два обширных дивана, на одном из которых она лежала, посреди обеденный стол с четырьмя стульями. У замурованного окна письменный стол с выключенным компьютером, три шкафа с закрытыми дверцами, небольшая приоткрытая дверь, скорее всего, в ванную, и еще одна дверь — массивная, плотно и, наверное, накрепко закрытая. Ксения добралась до письменного стола, села в вертящееся рабочее кресло и попыталась включить компьютер. Не удалось: он был серьезно отключен.

Она вышла из-за стола и направилась в ванную комнату. Приличный, почти европейский уровень: герметичная ванна с регулируемой температурой, обширный умывальный стол, удобный унитаз, биде и зеркало во всю стену. Наконец-то полноценно увидела себя в этом дурацком платье. На стеклянном крючке висел белоснежный халат. Ксения пощупала его махровость, понюхала. Вроде чистый. Разобралась с многочисленными ручками и вентилями и встала под душ.

Вернулась в комнату, уже запахнутая в белое. Решительно подошла к массивной двери, собралась было стучать, но, заметив рядом с дверью большую плоскую кнопку, позвонила. Звонка не было слышно, однако кнопка засветилась папиросным огоньком. Давила на кнопку долго, сначала постоянным нажимом, потом тычками. Безрезультатно. Она вздохнула и нетвердо направилась к дивану — отдохнуть. Была все же слаба. Тут ее остановил жизнерадостный голос:

— Уже и помыться успела!

Ксения так резко обернулась, что чуть не упала. Спаслась тем, что судорожно ухватилась за спинку подвернувшегося стула. В проеме неизвестно как и бесшумно открывшейся двери стоял Денис Ричардович, он же Георгий, он же несчастный отец больной абитуриентки. Но без бороды. Так что Ксения не сразу его признала.

— Бороду-то сбрил или отклеил, папуля?

— Сразу на «ты» и без церемоний! — восхитился «отец».

— Ты-то со мной не церемонился. — Чтобы не стоять, Ксения выдвинула стул и хозяйкой уселась за обеденный стол. Денис Ричардович подумал-подумал и сел у противоположного торца лицом к лицу, но на отдалении. Сощурился.

— Бодришься достойно. Но сердчишко-то тук-тук-тук, да?

— Где моя одежда?

— Во всех ты, душенька, нарядах хороша!

— Ты что — шутник?

— Я — комплиментщик.

— Я еще раз спрашиваю: где мои шмотки?

— Да здесь, здесь они!

— Здесь не вижу. Значит, они где-то там. Вот оттуда и принеси.

— Ксения, а ты и вправду не испугалась? — удивился он.

— Козлов бояться — в лес не ходить.

— Волков, — на автомате поправил он.

— Какой ты волк!

— Ловко словила, — оценил он.

— Я-то словила — это полбеды. Вот когда тебя менты заловят, тогда и будет тебе, папочка, полный абзац.

— Папочку, дочка, ментам никогда не заловить. — Денис Ричардович победительно улыбнулся.

— Умнее всех?

— Умен, конечно, но не до такой уж степени. Просто меня нет. Я не числюсь ни в одной бумажке, а для государства человек, если он не зарегистрирован в каком-либо документе, не существует.

— Как еще существует! Скоро убедишься.

— Существую я временно, и только для тебя.

— А твои горлохваты, которые меня скрутили? А болезненная девица? А охрана, что ходит по цепи кругом?

— Они исчезли, Ксения. Вернее, я для них исчез навсегда. Врач и санитары, нанятые втемную, поработали и разбежались по своим далеким городам, дева уже летит в самолете на свою постоянную работу в мадридском борделе. А охраны просто нет. Как там в стишках? «А мы с соседкой молодой совсем одни в пустой квартире…»

— Какой развитой! Даже Степана Щипачева читал!

— Не только Щипачева. Щипачев — дань томлению прыщавого отрочества.

— А далее исключительно Гумилев, Ахматова, Пастернак… Вместо того чтобы свою образованность показывать, принес бы ты мне мои джинсы, — бесцеремонно перебила Ксения. — Кстати, как мне тебя величать?

— Последнее время звался Георгием. Хочешь — зови Георгием.

— Не хочу. Хорошего человека таким именем зовут. А твоя предпоследняя кликуха?

— Жорка Сырцов и вправду хороший человек?

— Он до тебя скоро доберется, тогда и узнаешь. Так как же у нас обстоят дела с моими портками и твоим именем?

— Дела обстоят хорошо. Не хочешь Георгия — получай Дениса. А за портками вмиг слетаю.

— Лети, — согласно кивнула Ксения.

— Лечу. — Он, изображая растопыренными руками самолетик, виражом направился к массивной двери. Остановился и тоном инструктора растолковал: — Дверь электронная. Ключ только у меня и в недоступном для тебя месте. Но даже если ты как каратистка, пользуясь моей доверчивостью и симпатией к тебе, затемнишь меня и отыщешь первый ключ, знай: попадешь только в бетонированный предбанник, с шифром, который, опять же, знаю только я один.

Бесшумно растворился, скот. Ксения уронила голову на белые рукава, раскинутые по столу, и тихо заплакала. Опомнилась быстро: не хватало еще, чтобы этот прохиндей видел ее слезы. Демонстративно по-плебейски высморкалась в полу казенного одеяния, утерла глазки. И вовремя: прохиндей вернулся и швырнул прикид на диван.

— У вас тут стиральная машина есть? — спросила она.

— Все выстирано, высушено и отглажено, включая и твою любимую китайскую обувку.

— Ты еще и прачка, оказывается. Вроде как прислуга за все.

— Неправильная формулировка, я бы даже сказал, бездарная. Я — Фигаро, разлюбезная моя Ксения. Фигаро, умеющий все, успевающий все исполнить и побеждающий все, всех и всегда.

— Фигаро здесь, — вставая, сказала Ксения, — а я там.

Она подобрала с дивана свои вещички и направилась в ванную комнату. Когда вернулась, стол уже был накрыт. Действительно, Фигаро. На хорошей скатерти в изящном разбросе устроились тарелки-блюда с хорошей рыбой, свежайшим окороком, дорогим сыром, вазончики с икрой, оливками и корейской морковью. И, естественно, бутыли. Коньяк, виски, французское вино и прохладительные напитки.

Коньячок прохиндей уже разлил по пузатым рюмкам.

— Выпьешь самую малость? — спросил он, с нескрываемым удовольствием разглядывая Ксению — стильную, ладную, ловкую. Не дождавшись ответа на вопрос, задал другой: — Как это получается, Ксюха? Иная навертит на себя от Диора, Версаче, Протеллини, навешает бриллиантовых булыжников на миллионы и все равно — Клавка Черепицина из Зажопинска. А ты в джинсиках, легкой рубашонке, китайских тапочках — Клаудиа Шиффер из Парижа.

— Комплимент? — осведомилась Ксения.

— Я же говорил, я — комплиментщик. Но в данном случае абсолютно искренен. Так выпьешь коньячку-то?

— Пожалуй, — решила Ксения и поудобнее пристроилась к столу. — Может, наконец отойду от этой дряни, которой с вашей дружеской помощью нанюхалась.

Она ладонями погрела рюмку и медленно-медленно выцедила ее до дна.

— Не совсем аристократично, но… — с многоточием заметил он и махом опрокинул свою. Быстренько обсосав кус лососины (Ксения не закусывала), не прожевав, проглотил его и поинтересовался: — Полегчало?

— Пока не знаю.

— Теперь по второй. — Он разлил по рюмкам. — Тогда наверняка отпустит. И закусывай, закусывай!

— Который час? — вдруг спросила Ксения.

— У тебя же часы на руке! — удивился он и ответил: — Половина четвертого.

— Дня, ночи?

— Скорее, утра. Ты была в отключке, как и положено, ровно двенадцать часов. И давай, давай по второй!

Ксения повторила, подумала и передними зубами по-заячьи пожевала сырка. Откинулась на спинку стула и впервые посмотрела Денису-Георгию прямо в глаза.

— Надеешься на стокгольмский синдром?

— Это когда похитители и заложники проникаются друг к другу взаимной симпатией? — понял догадливый похититель. — Не сейчас, но со временем…

— И не надейся, сучонок.

— Ты действительно не боишься, Ксения? — серьезно спросил он.

— Боюсь. Но не за себя. Для чего вы похитили меня?

— Вот этого я тебе сказать никак не могу. Ну а за своих стариков не бойся. С ними ничего не случится.

— Если с ними ничего не случится, то многое чего случится с вами. Теперь второй вопрос, попроще: что вы собираетесь сделать со мной?

— Могу сказать, чего мы не собираемся делать с тобой. Тебя не будут бить, не будут пытать, тебя даже не изнасилуют. У меня одна забота — чтобы ты сидела здесь и чтобы никто не знал, что ты сидишь здесь.

— А дальше?

— А дальше… — Денис-Георгий закатил под лоб глаза, вспоминая, вспомнил и торжественно, с подвыванием прочитал:

В Петрополе прозрачном мы умрем,

Где властвует над нами Прозерпина.

Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,

И каждый час нам смертная година.

— Не угадала я с Гумилевым. Оказывается, Мандельштам, — небрежно не оценила Ксения поэтическую эрудицию собеседника.

Глава 44

На этот раз бег без остановок и пауз для кратких переговоров. Сегодня положенная норма выполнялась, как на образцовом социалистическом предприятии, на все сто процентов. Юрий Егорович пробежал под Большим Каменным мостом, по Ленивке уже полушагом добрался до Волхонки, рысцой, чтобы как истинному христианину полюбоваться красотами рафинадного храма Христа Спасителя, миновал его главный фронтон и, завершая первую половину пробега, вдоль ограды свернул в Соймоновский. Стало полегче: спускаться — не подниматься. Но блаженствовал недолго: выскочив из закоулка главного входа храма, налетел на него стремительный ночной богомолец. И нечто твердое воткнулось в небольшое брюшко Юрия Егоровича.

— Руки вверх! А то стреляю! — прокричал один из двух зазевавшихся кентавров.

Но куда же стрелять? Богомолец развернул бедного Юрика к ним спиной и прикрылся им. Через придыхание Юрий Егорович попросил своих:

— Не надо… стрелять.

— И чтобы отошли метров на двести, — дополнил просьбу богомолец.

— И отойдите метров на двести, — вибрирующим голосом Татьяны Дорониной повторил Юрий Егорович.

— Он же вас убьет! — возразил наиболее говорливый и наиболее тупой. Который посообразительней, виновато молчал. Юрий Егорович приходил в себя.

— Если бы ему надо было просто убить, он бы меня уже убил. И вас, портачей зажиревших, перестрелял… — И богомольцу: — Не так ли, Роман Суренович?

— Без всякого сомнения, Юрий Егорович, — вежливо подтвердил Казарян.

— Прочь отсюда! — взревел взбешенный Юрий Егорович на свою охрану. Тем даже показалось, что очи босса сверкнули адским огнем. Пятясь, двое поднялись к светофорам. Уходили, исполняя долг: не спускали глаз с объекта.

— А ты молодцом! — удивился Казарян. — Вроде и не очень испугался.

— Злость на идиотов помогла, — признался Юрий Егорович. — Ну а вам-то вся эта театральщина на что? Захотелось поговорить — наш дом для вас всегда открыт.

— Ну уж! — усомнился Казарян.

— Во всяком случае, Наталья всегда вам рада.

— Мне как раз и не хотелось говорить сегодня с вами в присутствии вашей жены, хоть и моей подружки. А здесь прекрасно: безлюдье, сияющая ночная Москва, Кремль, как корабль в океане. И до поноса напуганные топтуны в почтительном отдалении. Сядем рядком, поговорим ладком.

— О чем? — сразу взял быка за рога Юрий Егорович.

— Мы еще не сели рядком, — напомнил Казарян и, взглядом отыскав на той стороне павильончик троллейбусной остановки, под ручку перевел собеседника через проезжую часть. Уселись на металлической в дырочку скамейке.

— И все-таки о чем? — настаивал на своем Юрий Егорович.

Для развлечения Казарян засунул свой указательный палец в аккуратную дырочку тускло светившегося сиденья. Толстый армянский палец вошел в дырку, но выходил с напрягом: сустав на обратном пути застрял.

— И зачем я его сюда воткнул? — дуя на потревоженную плоть, обиженно удивился сам себе армянин, и от этого первый его вопрос прозвучал в раздражении: — На кой хрен ты патриотов кормишь?

Калейдоскопичные отношения были между двумя этими людьми: от дипломатической изысканности до откровенного взаимного хамства.

— Все мы, Рома, кормим патриотов, — со смешком ответил почти успокоившийся Юрий Егорович. — Чтобы горделивый патриотизм возродился в душах россиян.

— Сильно повзрослел. Раньше-то при встрече со мной от страха сразу же, как младенец, непроизвольно в штаны делал. Но ты не ответил на вопрос.

— На такой вопрос ответить невозможно. Сформулируй по-другому.

— Прошу прощения, Юрий Егорович. Итак: с какой целью «Департ-Домус банк» финансирует движение «Патриот»?

— Это уже не движение, а партия, — уточнил банкир.

— Тем более.

— Ответ прост, Роман Суренович. Любой солидной экономической структуре иногда необходима если не поддержка, то, во всяком случае, благожелательное отношение к ее деятельности определенных политических сил.

— Лоббирование — так, кажется, по-иностранному называется такой сговор?

— Именно. Но сейчас я не о конкретном случае. Я обрисовал общее положение дел в нашей экономике и политике, и только. Никаких связей с партией «Патриот» наш банк не поддерживает.

— Тогда к чему твоя позавчерашняя встреча вот здесь, неподалеку от Каменного моста, с вождем патриотов Марковым?

— Мы почитатели ночного оздоровительного бега, — опять слегка затрепетал Юрий Егорович. — А так как оба живем на набережной, изредка встречаемся и на бегу здороваемся, как вежливые люди.

— Как мне помнится, позавчера в Маркова стреляли. Он такой педант, что даже в день покушения на свою жизнь не мог не пробежаться вдоль Москвы-реки?

— Я не психолог, чтобы разбираться в душевных порывах такого человека, как Марков.

Надоело Казаряну цацкаться с банкиром. Поднялся кинорежиссер и за грудки поднял банкира.

— Заметь, козел, я до сих пор был предельно вежлив с тобой, терпелив в ожидании. Не дождался. Теперь буду невежлив. — Казарян потряс Юрия Егоровича так неосторожно, что молния тренировочной куртки царапнула гладко выбритую щеку банкира. Больно не больно, но банкир скукожился личиком. — О чем ты говорил позавчера с Марковым?

— Ну о чем можно говорить при случайной встрече? — Банкир еще крепился. Вспомнил, в какой это день было. — Посочувствовал ему, конечно.

Казарян швырком усадил Юрия Егоровича на скамейку и заметил нравоучительно:

— Врать грешно. Хотя ты за свою партийно-банкирскую жизнь врал столько, что сегодня твою брехню можно считать уклончивым ответом. Так вот: ваша беседа с Марковым продолжалась шестнадцать минут и зафиксирована на пленке, по которой весьма легко разобраться, ху есть кто. Кроме того, записан на звук и весь ваш разговор. Не всегда отчетливо, к сожалению, но смысл ясен. Особенно понятны твои командирские распоряжения. А главное — твое твердое обещание подкормить всю пиар-кампанию патриотов.

В общем, размазали банкира по скамейке. Он сидел, широко раскинув руки и опираясь ладонями о холодный металл. И холодно было ему. Не поднимая головы, глухо спросил:

— Темнить-то зачем? Поиздеваться захотелось?

— Было бы над кем. Просто хочется, чтобы ты понял: нам многое известно, — и отвечал на последующие мои вопросы кратко, с латинской ясностью и по возможности без ненужного вранья.

— А если с нужным? — изволил вяло пошутить Юрий Егорович.

— Не беспокойся, я разберусь, где нужное, а где ненужное. Спиридонов проверил ваши потоки. Вроде все чисто, ни одного ручейка в сторону. Теперь ответь с присущей тебе коммунистической прямотой: серый нал на поддержание патриотов из тех сорока процентов наследства Ксении Логуновой, которые вы обманным путем у нее выманили?

— Никакого наследства не было, — твердо заявил банкир. — Нет завещания Дмитрия Федоровича, значит, нет и наследства.

— Был партработником, потом банкиром. Теперь вроде как в юриста переквалифицировался. А как же письмо ее деда и дактилоскопический ключ?

— Письмо, не заверенное нотариусом и двумя свидетелями, не имеет юридической силы. Ксения, конечно, может сейчас свободно распоряжаться всем капиталом, но она, по сути, всего лишь опекун неизвестных пока наследников.

— Не дури мне голову, Юра. Ксения — единственная прямая наследница партийного старца и миллиардера. Есть завещание, нет завещания — любой суд, даже швейцарский, утвердит Ксению в ее правах. А с письмецом и сорока процентами, ушедшими неизвестно куда, дело всерьез тухлое. Особенно для вас. Вот здесь возможен пир на весь мир. А вдруг письмо слегка подправлено? Хороший адвокат, настойчиво любопытная пресса, подключается международная комиссия по борьбе с отмыванием денег через кое-какие банки, и плохо станет «Департ-Домусу» и тебе. А уж если попытаетесь по запарке предпринять что-либо в отношении Ксении Логуновой, тогда вам полные сельскохозяйственные вилы. Ты должен все это прочувствовать и понять, дорогой Юрий Егорович.

— Не все так просто, как тебе видится, Рома…

— Все сорок процентов при всем старании, даже энергично подворовывая, Маркову никак не проглотить. Куда уходят оставшиеся тридцать?

— Я отвечаю только за финансирование движения «Патриот», — твердо заявил банкир.

— По поручению?

— По поручению моих партнеров по бизнесу.

— Кто они?

— Вот этого я тебе никогда не скажу. Коммерческая тайна — святое.

— Святое! — аж прихрюкнул Казарян. — Вероятно, такие же мерзавцы, как ты. Ладно, с ними потом разберемся. Сейчас для меня главное — куда уходят эти оставшиеся тридцать процентов. Действительно не знаешь или темнишь? Хотя, что бы ты сейчас ни сказал, не поверю ни одному твоему слову.

Стоявший Казарян сладко потянулся. Был он в одной жилетке на маечку.

— Похолодало вроде. — И сидевшему банкиру: — Бери шинель, пошли домой.

Банкир покорно поднялся и заискивающе, в надежде что кончаются его муки, спросил:

— Какую шинель?

Казарян пощупал шелковистую ткань дорогого тренировочного костюма Юрия Егоровича и признал с сожалением:

— Да шинелька тебе вроде и не нужна, лыжник. Пошли провожу.

— Зачем? — опять испугался банкир.

— Для профилактической беседы.

Забыл, забыл Юрий Егорович, что ему по распорядку необходимо бежать трусцой. Плелся вдоль парапета набережной, еле передвигая ноги. Казарян был значительно бодрее:

— Сегодня я тебя пожалею, Юрок, но в дальнейшем буду беспощаден. Запомни: ты под колпаком. И как только станет известно, что ты скрыл от меня кое-что или соврал даже по мелочам, мы приступаем к самым активным действиям. А ты знаешь, что такое активные действия смирновской команды. И для своего спокойствия постарайся все-таки выяснить, куда ушли эти треклятые тридцать процентов.

Они вошли в темную сень Большого Каменного, и тут же выскочили из-за опоры моста охранники: разговорчивый и тупой прихватил удавкой горло Казаряна, а сообразительный и молчаливый завел армянские руки за спину. Казарян хрипел, а говорливый восторженно предлагал:

— Босс, я ему голову набок — и сразу в Москву-реку. В общем, потерял сознание старичок и свалился с моста. И никаких концов, хозяин, никаких!

— Немедленно отпустите, идиоты, — тихо приказал Юрий Егорович, но так тихо, что у лихих бойцов бессильно опустились безжалостные руки. Казарян, обеими руками держась за горло, прислонился к граниту опоры. Дышал с трудом и со свистом. Банкир подошел к нему и извинился всерьез: — Прошу простить меня, Роман Суренович, за то, что мне служит такое тупое зверье. Оказывается, эти скоты из бывшей «девятки» ничего не умеют. Ни кольцо вашего охватного наблюдения, ни даже тех двух, которые сопровождают вас сегодня, не соизволили заметить.

Оклемался кинорежиссер. С любопытствующим прищуром осмотрел старательных телохранителей и определил:

— Что ты от них хочешь? Старая школа безнаказанности. А сейчас им уже за сорок, ручки-ножки одрябли, головки окончательно ослабли. Гони ты их к чертовой бабушке, Юра.

— Что и незамедлительно сделаю, — пообещал банкир Казаряну, а бойцов уведомил: — Вы уволены с настоящей минуты. Оружие сдадите на посту старшему.

…Знаменитое шоссе беззвучный «паккард» проглотил в немногие минуты. В полыхании всевидящих неумолимых фар почти сплошной кремлевской стеной объявились бесконечные ограды, за которыми в виллах-замках обитали сильные мира сего. И Юрий Егорович был из сильненьких: узорные чугунного литья (не хуже, чем у других) ворота бесшумно раздвинулись перед носом его кабриолета. По аллее к парадному входу, где уже ждал, радостно улыбаясь, крутой мужичок — не то дворецкий, не то ресторанный вышибала по виду. Не отвечая на восторженные приветствия дворецкого-вышибалы, Юрий Егорович проследовал в громадную гостиную-зал и, задрав голову, громким криком объявил второму этажу:

— Наталья, я приехал!

И устало упал в обширное драгоценное кресло. Откинул голову, разбросал руки, закрыл глаза. Хотел покоя. Но, понятное дело, покой нам только снится. А он еще не спал. Хорошо поставленное сопрано спросило сверху с неуважением:

— Орать-то зачем?

Юрий Егорович поднял глаза, чтобы увидеть неотразимую свою супругу — кинозвезду, стоявшую на галерее в очаровательном дезабилье, и ответил исчерпывающе:

— Чтобы любовник услышал. И скрылся незаметно.

Никак не отреагировала на дерзкий выпад Наталья. Поинтересовалась только:

— Ты же в городе собирался заночевать.

— Передумал.

— Жрать хочешь?

— Не знаю. — Юрий Егорович растер ладонями лицо. — А впрочем, пришли во флигель чего-нибудь полегче. Я там переночую. Дела кое-какие пересмотреть надо.

— Люську прислать?

— Кроме Люськи, у тебя кто-нибудь в наличии имеется?

— А у тебя, кроме Люськи, кто-нибудь в наличии имеется? — эхом откликнулась она.

Он прошел через двухгектарный участок по плиточной дорожке к малому шале, что приткнулся к крепостной стене соседнего участка. И здесь его встретил вездесущий дворецкий-вышибала, который, распахнув дверь, преданным лицом указывал хозяину на разгоравшийся в камине огонь.

— Спасибо, Сергун, — поблагодарил Юрий Егорович. — Можешь отдыхать, заслужил.

Сергун безмолвно поклонился и исчез. И здесь роскошное кресло. Юрий Егорович устроился поудобнее и стал рассматривать кумачовые квадратики нагоревших под хорошей тягой березовых полешек. Почти бесшумно, но так, чтобы было слышно, явились дробно ласковые женские шаги.

— Юрий Егорович, за столом или здесь, прямо на журнальном? — журчаше и как бы испуганно осведомился голосок с заметным налетом суржика.

— Здесь, — не оборачиваясь, решил Юрий Егорович.

Свежая, ладная, распахнутая ко всем неожиданностям жизни Люська, ставя со спины доброго барина поднос на журнальный столик, нежно зацепила пиджачное плечо твердой грудкой. Не оборачиваясь, он левой рукой за талию усадил ее на подлокотник кресла, а правой стал расстегивать пуговицы халатика-униформы. Люська была в боевой готовности: под халатиком голое тельце. Она прижалась щекой к его затылку и жарко дышала ему в ухо. Правая рука, ощупывая все на своем пути, спускалась все ниже и добралась до упругой раздвоенности. Люська поспешно и вроде как в охотку страстно застонала. Начатое действо уже завлекало и отвлекало от дела. Дежурно поцеловав ближний Люськин сосок, Юрий Егорович сказал с сожалением:

— Не сейчас, Люсенька.

— А когда? — надув обиженные губки, спросила она.

— Приходи через часок, ладно? — определил время он, но тут же добавил: — Но не раньше.

Люся удалилась, не вымолвив ни слова. Теперь можно рассмотреть, что на подносе. Скромный, но любимый «Джонни Уокер», тарелка со льдом, положенная водичка, сыр, оливки. То, что необходимо уставшему, в серьезных летах, деловому человеку, — не более того. Не торопясь, деловой человек подготовил все для первого приема и принял. Принял, правда, не по правилам, много: сразу сто пятьдесят. Пососал оливку, пожевал сырка, откинулся в кресле, ожидая бодрящего потепления внутренностей.

Решился. Выполз из кресла и, подойдя к камину, сдвинул в сторону одну из плиток бокового торца, за которой были плоская клавиша и микрофон. Юрий Егорович нажал на клавишу и стал ждать. Ждал долго, прежде чем из устройства донеслось:

— Хотел сказать вам, Юрий Егорович, спокойной ночи, но, судя по вашему сигналу, ночка-то как раз беспокойная. Встречаться надо обязательно?

— Да, — безапелляционно подтвердил Юрий Егорович. — Форс-мажор.

В одной из стен шале, которая была и частью ограды соседнего участка, существовала дверь-невидимка. Она открылась, и на пороге предстал Иван Вадимович Курдюмов в вечернем костюме, сверкающих штиблетах, будто фарфоровой сорочке, при галстуке-бабочке.

— Присаживайтесь, Иван Вадимович, — предложил Юрий Егорович. — Выпьем по малости.

— Форс-мажор — это ваш запой, Юрий Егорович? — спросил Иван Вадимович, не отходя от дверей. — Я проникал сквозь стены, как граф Монте-Кристо, не для того, чтобы принять участие в заурядной пьянке.

— Не хотите пить, не пейте. Но все-таки присаживайтесь. Мой рассказ и ваш совет.

Иван Вадимович уселся в кресло и в ожидании, от нечего делать поднял бутылку, рассматривая веселого сквайра на этикетке.

— Они засекли мои встречи с Марковым, — мрачно сообщил Юрий Егорович.

Продолжая любоваться джентльменом в красном рединготе и коротких сапожках, Иван Вадимович невозмутимо ответил:

— Что и следовало ожидать. Они же совсем-совсем неглупые люди и многопрофильные профессионалы. Им ничего не стоило просчитать канал, по которому пройдут логуновские суммы. Просчитать — просчитали, а ничего не докажут. Поддержка движения «Патриот» — инициатива состоятельных акционеров крупного частного банка, только и всего. Вы, надеюсь, умолчали о том, что в курсе того, как ушли из швейцарского банка эти сорок процентов?

— О чем вы говорите! — убежденно возмутился Юрий Егорович. Получилось вполне правдиво. Не рассказывать же, что, доведенный казаряновской беспардонной атакой до трусливого ступора, он вступил с ним в полемику о правонаследии, тем самым полностью подтвердив все догадки смирновской команды.

— В общем, нам пока не о чем беспокоиться, Юрий Егорович. — Иван Вадимович взял чистый стакан и налил-таки себе, как положено воспитанному человеку, немного, граммов пятьдесят. Юрий Егорович дождался, когда гость выпил и закусил, и добавил малоприятного:

— Они знают, что Маркову ушла только малая часть, и почти точно ее определили.

— Они не знают, они предполагают. — Иван Вадимович не утерпел, налил себе еще, посмотрел виски на просвет. — Ну и пусть себе предполагают.

— Они грозились обнародовать всю историю с письмом патриарха и дактилоскопическим ключом. Представляете, какой будет скандал?

Иван Вадимович выпил и вторую. Отдышался и спросил:

— Кто из них с вами работал? Кто, так сказать, вас трепал?

— Казарян.

— Все ясно. Психическая атака на устрашение. И вы, конечно, сильно испугались. Нет, нет. Я ни в чем вас не виню. Такого крокодила не мудрено испугаться. Но испугались вы все-таки зря. Скандала быть не может уже только потому, что отсутствует главная фигурантка — Ксения Логунова.

— Как отсутствует? — ужаснулся Юрий Егорович. От слова «отсутствует» все опустело внутри. Остановилось сердце, не шумели легкие, упал куда-то желудок. Вилы. Вилы, обещанные Казаряном всерьез. Представил вживую эти вилы, блестящими своими четырьмя остриями входящие в его мягкую беззащитную грудь. От воображаемого удара ушла пустота. Остался только страх. Он крикнул тому, кого сейчас не боялся: — Вы убили ее!

— Побойтесь Бога, Юрий Егорович, — интеллигентно возмутился Иван Вадимович. — Я сказал — отсутствует. И будет отсутствовать несколько дней. Только и всего.

— Мне теперь не Бога надо бояться, — мрачно заметил немного успокоившийся Юрий Егорович. — Она — заложница?

— Ну какая она заложница! Мы что — выкуп за нее требуем? Просто изолировали для того, чтобы смирновской команде было чем заняться помимо поиска в наших краях.

— Ну а что может измениться за несколько дней?

— Все. За это время будут бесповоротно ликвидированы концы в любой, в самой малой мере ведущие к нам.

— Вашими устами да мед пить.

— Кстати, давайте выпьем, — весело предложил Иван Вадимович. — Когда вы в первый раз предложили, вроде и не хотелось. — И укорил сам себя: — А теперь вон как раскочегарился!

Он разлил по стаканам. Юрий Егорович тускло поинтересовался:

— А за что?

— Хотя бы за нашу встречу. — И сразу же выпил. Закусив, дополнил: — И за завтрашнюю вашу встречу с Марковым.

— Это еще зачем?

— Я успел прочитать вечернюю газету. Первую, так сказать, ласточку издевательски ироничного выпада против младороссов. Во-первых, неостроумно, во-вторых, злобно-тенденциозно и, в-третьих, в связи с самыми последними событиями не к месту.

— Но уже начали. Завтра по телевидению гневное интервью писателя Чернавина…

— Все отменить. Завтра по телевидению должно быть выступление Маркова, в котором он выразит соболезнование…

— Кому соболезновать, себе, что ли? — не выдержав, перебил Юрий Егорович.

Иван Вадимович рассмеялся.

— Пить меньше надо. Оговорился. Пусть выразит сожаление по поводу излишне резких высказываний патриотов в адрес «Молодой России», вызванных только шоком от этого немыслимого злодеяния.

— Я все понял, Иван Вадимович. Но время, время!

— Сославшись на Остапа Бендера, можно сказать: время, которого у нас нет, это деньги, которые у нас есть. Ну, по последней, дорогой друг? Что нам говорит народная мудрость? Посошок на дорожку?

…Пришла голая Люська. Она ползала по нему, гладила, ласкала, целовала сверху донизу. Вроде полегчало.

Глава 45

Костя Ларцев жил в одном из трех гулливерских фаллосов, что вознеслись в конце Мосфильмовской улицы. Смирнов с трудом пристроил «девятку» частично на узкой дорожке, частично на тротуаре. Жильцы этих труб прятали свои супербрички в подземных гаражах, гадюки. Взлетать надо было на двадцать шестой этаж. Взлетел на молниеносном лифте.

В пустоватой, неоправданно большой гостиной его ждали. Хозяин, в прошлом знаменитый футболист, а ныне тренер, познакомил его с еще одним своим гостем — Героем России полковником Корнаковым. Втроем устроились за обеденным столом, сервированным с мужским размахом и непритязательностью. Пока Костя разливал по первой, Смирнов для порядка затеял светскую беседу:

— Как ты решился жить в таком пенисе, Костя? А вдруг опадет?

— Архитекторы утверждают, что его эрекция рассчитана на сто лет как минимум. Так что на мою жизнь хватит, — откликнулся Ларцев.

— Ну, ну. Только мне помнится, что специалисты по эрекции — не архитекторы, а сексологи.

— Выпьем и разберемся, — решил Костя. — Со свиданьицем.

Выпили, конечно, водки. И, естественно, закусили селедочкой. Мрачноватый полковник Корнаков, промокнув рот черняшкой, сразу же после первой — торопился, наверное, — без преамбул вступил в деловой разговор:

— Я согласился на встречу с вами, Александр Иванович, по настоятельной просьбе моего друга Константина. Но, если честно, особого смысла в этой встрече я не вижу. Ничем не могу быть полезен вам. Да и вы мне, наверное.

— Вы, Василий Федорович, даже ошибаетесь с солдатской прямотой, — лениво отозвался Смирнов, уже за хозяина разливая по второй.

— Я — офицер, Александр Иванович.

— Не просто офицер. Вы — полковник. А я всего лишь капитан.

— Насколько мне известно, вы — не капитан, а тоже полковник. Только милиции.

— Мой последний армейский чин — капитан.

— Вы служили в армии? — удивился Корнаков.

— Я воевал в армии.

— Это когда же? — удивился сбитый с толку Корнаков.

— С сорок второго по сорок пятый, — ответил Смирнов и горько добавил: — Прошлого века.

Неуютно стало Герою России, неловко. От смущения задал еще один бестактный вопрос:

— Простите, Александр Иванович, а сколько вам лет?

— Знаешь, сколько лет народному артисту Владимиру Зельдину?

— Неужто… — начал было армейский полковник, но вовремя умолк.

— Откинь десятку и попадешь в десятку.

— Вы со мной на «ты»?

— Я, Василий Федорович, старый, очень старый человек. Все кажется, что вокруг меня то ли детки мои, то ли внуки. Прошу простить за стариковскую бестактность.

Опять старый хрен держал верх. Пришлось отступать.

— Это вы меня извините, Александр Иванович…

— Да что уж там. Мне по душе хороший офицерский гонор. Погоны следует уважать не менее, чем печальную старость.

— Старость разве обязательно печальная?

— Если не печальная, то противная. Помните у Тютчева? «И старческой любви позорней сварливый старческий задор».

Константин понял, что первый раунд за явным преимуществом выиграл Смирнов, и быстренько развел боксеров по углам.

— Вася, я же тебя предупреждал, что он мудрый, как змей, и неожиданный, как Мухаммед Али. Первый раунд ты проиграл. Давайте перед вторым для восстановления сил выпьем. Давно уже нолито.

Выпили по второй. Корнаков закусывал и незаметно поглядывал на Смирнова: сильно заинтересовал его старичок. Старичок же, делая вид, что его ничто не интересует, кроме закуски, старательно жевал магазинный салат. Первым не выдержал молодой:

— Александр Иванович, я не понравился вам?

— Не в этом главное, Василий Федорович.

— В чем же главное?

— Главное, чтобы я понравился вам.

Трудно продолжать беседу после такой реплики. Пришлось сыграть интермедию. Как бы впервые заметив богатую камышовую трость Смирнова, зацепленную за спинку стула, Корнаков уважительно спросил:

— Ногу вам повредили на войне, Александр Иванович?

— Кто бы тогда меня в милицию взял? Это уж среднеазиатские жиганы расстарались. Из больших тамошних начальников… — Ответил и в чарующей улыбке показал свои красивые искусственные челюсти. — Значит, пока не разобрался, нравлюсь я тебе или нет? — И испуганно спохватился: — Смотри ты! Опять на «ты»! Извините еще раз, уважаемый, Василий Федорович!

— Что тут поделаешь! — посочувствовал Корнаков. — Как сказал еще один поэт: «…привычка свыше нам дана». Не отказываться же вам от своих привычек!

— Следовательно, согласны благожелательно реагировать на мои маразматические оговорки?

— Добавлю только: на как бы маразматические.

— Господи, как вы мне надоели! — взвыл Константин. — Бесконечные диалоги из пьес Радзинского! Уже и ежу понятно, что в конце концов вы понравились друг другу. Разливаю по третьей, выпиваем, и вы, Александр Иванович, с низкого старта начинаете забег.

Так и сделали. Разлили, выпили, закусили. И рывок с низкого старта:

— Вася, как ты оказался в рядах «Молодой России»?

Очередное смирновское «тыканье» было демонстративно не замечено.

Василий, помедлив, ответил:

— Мне казалось, что вас в первую очередь интересует другой вопрос: почему я вступил в партию младороссов?

— Тебе так показалось потому, что ты ощущаешь меня реликтом, которому уже никогда, как у того же Тютчева, не освободиться «от чувства затаенной злости на обновляющийся мир, где новые садятся гости, за уготованный им пир». Если бы твое ощущение соответствовало действительности, тогда истерический вопрос: почему, ну почему же?! — был бы закономерен.

— Вы уверены, что знаете, почему я занялся политикой?

— Ага, — беспечно подтвердил Смирнов. — Отвечаю кратко: ты не придал значения двум словосочетаниям из тютчевской строфы: «обновляющийся мир» и «новые гости». Но «обновляющийся» — это процесс, хотя тебе, да и мне, он кажется если не затухающим, то, во всяком случае, вялотекущим. И ты — среди «новых гостей», которые помогут негостеприимным хозяевам зауготованного пира устроить этот пир по-настоящему.

Приунывший Константин влез с дерзкой репликой:

— Златоуст! Цицерон! Плевако!

— Коська, уши надеру! — пригрозил Смирнов.

— А теперь он сермяжным мужичком прикинется! — пообещал Василию не испугавшийся Константин.

Василий, не услышав его, сказал уважительно:

— Замысловато изложили, но, в общем, правильно. Вы понимаете, я впервые в нашей жизни встретил людей, молодых людей, без политических шор, людей, свободно и интересно мыслящих и, главное, желающих и умеющих работать. Если бы вы ознакомились с программой, которую разработали наши группы правоведов, социологов, экономистов…

— Я ознакомился с этой программой, Василий Федорович, и, как вы, полностью разделяю ее, — перебил Смирнов.

— Тогда поддержите нас! Это призыв не к вам, Александр Иванович, это призыв ко всем здравомыслящим людям нашей страны. Мы не жаждем власти, мы просто хотим работать для России. — Корнаков вдруг испугался высоких слов, смущенно улыбнулся. — Ишь ты, как меня занесло!

— Вот мы дуэтом и ответили — почему. Но меня по-прежнему больше всего занимает вопрос: как?

— Что — как? — удивился уже подзабывший начало разговора Василий.

— Как ты оказался в рядах «Молодой России»? — терпеливо повторил Смирнов.

— А, вы об этом… Прямо не знаю, с чего начать…

— Тогда я начну, и начну с того, что буду спрашивать. Лады?

— Мне так даже удобнее.

— Когда вы решили уйти в политику?

— Вы, Александр Иванович, начали не с того вопроса, — торжествующе отыгрался Василий, а Смирнов молниеносно подтвердил, что прокололся.

— А с какого, по-твоему, надо было начинать?

— Когда ты, Корнаков, решил уйти из армии?

— Принято. Отвечай.

— Когда понял, что достиг потолка. Не своего потолка, свой я определяю на несколько порядков выше. Потолка, который мне генералы установили.

Василий, видимо, вспомнив этих генералов, замолк, гневно подрагивая ноздрями.

— Я тоже не любил генеральских игр, Василий, — тихо заговорил Смирнов. — Во время войны я спокойно терпел генералов, потому что знал: они догадываются, что без меня они — ничто. И под их бодрые приказы делал то, что считал нужным я. Я, а не они.

— Так поступал и я, Александр Иванович. Во время нынешней малой войны. Но сейчас я смог бы здесь делать то, что считаю нужным. Кровавый опыт, полученный мной, ясно определяет, какие необходимы в армии перемены. И я был готов принять участие в осуществлении этих перемен…

Ветеран перебил сочувственно:

— Но твоих генералов интересуют только одни перемены. Перемены в сторону увеличения количества больших звезд на погонах с золотыми зигзагами. Мы все это проходили, Вася. Что они тебе предложили? Вишкиль? Гороховец?

— Охрану Капустина Яра. Я тут же написал прошение об увольнении в запас.

— И почетно, и без перспектив. Знакомые фокусы. Прошение удовлетворили?

— Нет. Пока я в отпусках, которых накопилось до черта. А они думают.

— Ну а дальше?

— Совершенно случайно я встретил генерала Насонова, одного из тех немногих генералов, которых я уважаю.

— Совершенно случайно? — усомнился Смирнов. — А может, по их надобности? Для афишки? Смотрите, мол, среди нас, младороссов, и отважный Герой России.

— Нет, для такой афишки, я думаю, и одного Насонова достаточно. Просто они тщательно подбирают команду из профессионалов во всех областях. А я, скажу без хвастовства, в своем деле профессионал.

— Дело это — уничтожать так, чтобы не быть уничтоженным самому?

Обидеться бы на то, что тебя обозначили профессиональным убийцей. Но не обиделся Василий, естественно, считая и это дело частью своей профессии. Просто дополнил:

— Не только. Я умею из разношерстной толпы создать организованное общей целью товарищество, которое, понимая и смысл, и цель моих распоряжений, с полным доверием пойдет за мной.

— Немало. Но об этом знаешь лишь ты и твои однополчане. Как же об этом узнали младороссы?

— В какой-то мере Алексею, я имею в виду генерала Насонова, было кое-что известно о моих делах, а потом он свел меня с ребятами, под руководством которых я прошел… как бы получше сказать?.. курсы повышения квалификации. Вот тогда-то я и понял, какие они замечательные парни. И, наконец, было проведено со мной несколько анонимных тестирований.

— Анонимных? — слегка удивился Смирнов.

Василий весело посмеялся.

— Им казалось, что анонимных. Как только я услышал голос Ивана Гордеева в реальном звучании, сразу же понял, кто со мной беседовал в деформированной акустике. Я же такого наслышался в секретных переговорах и радиоперехватах!

— Все это, конечно, замечательно, Вася. Но ведь ты участвовал в тушинском спектакле, от которого, прости, пованивает циничным пиаром.

— Я старался поломать этот спектакль, — с мрачной неохотой ответил Корнаков. — И высказал организаторам все, что думаю по этому поводу. Но вы правы — стыдновато.

— Тебе стыдиться нечего. Ты-то и поломал всю их затею веселым кульбитом. Мне Жора все в подробностях рассказал.

— Какой еще Жора? — насторожился Василий.

— Мой дружок. Скоро я тебя с ним познакомлю. И не пучь в гневе глазки, не следил он за тобой, у него другие дела на этом вашем сейшене были.

— Постараюсь поверить, — холодно сказал Василий.

— Вот и прекрасно, — как ни в чем не бывало заметил Смирнов. — Но мы слегка отвлеклись. Ты можешь сказать, какие шаги предпримет ваша партия в ближайшее время? Если это не секрет, конечно.

— Какой может быть секрет? Завтра мы официально объявим о совещании представителей всех наших региональных организаций, которое откроется через три дня здесь, в Москве.

— Больших денег такое мероприятие стоит.

— Конечно. Но знаете, что удивительно, Александр Иванович, нас финансово активно поддерживает так называемый средний класс. Обычно представители среднего и малого бизнеса весьма прижимисты, а тут…

— Гостевым билетиком угостишь?

— Нет вопросов.

Смирнов выкарабкался из-за стола, привычно оперся о трость и объявил:

— Пора мне, братцы. Спасибо за угощение, за беседу.

— Александр Иванович, может, такси вызвать? — предложил Константин.

— Какое еще такси? — обиделся Смирнов. — Я на колесах.

— Так вы же выпивши! — удивился Василий.

— Да что мы тут выпили? К тому же я — почетный милиционер с красивой красной книжечкой. Если что — простят старичка.

Втроем вышли на площадку. В ожидании лифта Смирнов обнял Константина за плечи, заглянул в глаза:

— А ты молодцом, Константин, хорошо держишься и вопросов не задаешь.

— Все-таки задам, Александр Иванович. Ничего нового о Ксении?

Подошел лифт, и Смирнов шагнул в кабину. Обернулся и дежурно успокоил:

— Сынок, уж поверь мне: все будет тип-топ.

Вдвоем вернулись к столу. Василий, глядя, как Константин наливает себе стакан водки, так оценил прошедшую встречу:

— Могучий дедок. Теперь таких не производят.

— Получил бы ты от него за «дедка». Он не дедок, он — Дед, мудрый Дед. Извини, Вася, но мне надо выпить. — И Константин без задержки опростал стакан.

Дождавшись, когда он отдышится от принятой дозы, Василий осторожно спросил:

— Костя, а кто это — Ксения?

Константин тупо смотрел в тарелку, будто не слыша вопроса. Вдруг встрепенулся, поднял голову (непроизвольно дернулась щека) и ответил бойко:

— Вроде как приемная дочь Смирновых. — Помолчав, добавил: — И самая богатая невеста России.

— Твоя?

— Что — твоя? — не понял Константин.

— Она — твоя невеста?

— Не знаю, Вася. Ее похитили.

Глава 46

— Похищенная! Катриона! — пушечно раздалось в полной темноте. И вспыхнул свет. Ослепшая на миг Ксения вмиг и прозрела. В дверях ее камеры стоял Денис-Георгией с подносом в руках. Не стесняясь, она высвободилась из одеяла, в казенной пижаме уселась на краю дивана и тоскливо призналась:

— Как ты мне надоел!

Он с подноса на стол расставил все традиционное — бутылки, закуски и вслух поразмышлял над им же произнесенными словами:

— Почему названия этих двух романов Стивенсона всегда произносят вместе?

Ксения, не отвечая, зевнула в кулачок.

— Тоска небось в одиночку надираться.

И опять из классики выстрелил Денис-Георгий:

— Мне скучно, бес!

— Когда-нибудь иссякнет твой источник цитат?

— Никогда. Он неисчерпаем, — гордо заявил он, разливая по рюмкам коньяк. — Ты выпьешь со мной?

— Я спать хочу.

— А я разговаривать. Десять лет общаюсь с тупыми злодеями, мрачными недоумками, скользкими марвихерами. А тут такая собеседница. Тонкая, эрудированная, образованная. Какой светильник разума!

— Но говоришь-то ты, а не твоя образованная собеседница.

— Образованная собеседница все понимает. Вот это и доставляет мне истинное удовольствие в общении с тобой.

— И с бутылкой.

— Как говорила девочка из анекдота: одно другому не мешает. Ну не хочешь коньяку, то хоть водички попей. И сядь наконец за стол. Выговориться хочется глаза в глаза.

— Глаза пока еще у меня. А у тебя уже залитые зенки, — заметила Ксения и тоже села за стол. — О чем же ты хочешь выговориться?

— О жизни своей, милая барышня.

— Начинай.

Он жалобно посмотрел на нее и умильно попросил:

— Выпей, Ксения, очень тебя прошу. Чтобы хоть какое-нибудь соответствие. Чтобы мне душевно раздеваться догола не стыдно было.

— А надо раздеваться-то?

— Надо. И не перед тобой даже, а перед самим собой. Итоги подвожу, бабки подбиваю. Когда этим занимаешься про себя, легко уходишь от острых углов. А вслух, да при умном человеке рядом обязателен ироничный, на грани мазохизма, самоанализ.

Ксения приняла немного коньячку и сообщила:

— Выпила. Приступай.

— Но еще не захорошело. На этом этапе у меня заготовлен пролог о нас с тобой под названием «узница и вертухай». Ты сидишь в темнице, а я, как безжалостный доберман, круглосуточно караулю тебя. Доберманом быть — роль-то не очень почетная, да? Но предыстория. Так называемый доберман легко и изящно переиграл таких волков, как названный твой папаша, сыщик всех времен и народов Смирнов и героический детектив Жорка Сырцов.

Он сделал паузу, чтобы налить себе и подлить ей. Ксения воспользовалась паузой:

— До мазохизма далековато. Пока ноздревщина.

— Ну выпей еще хоть немного! — попросил он. — И уж тогда выдам на всю катушку.

— Выпила, — сказала она, пригубив.

— Не хвастаюсь, нет. Просто хочу напомнить тебе о своих возможностях. Как ты, наверное, давно догадалась, я — паренек из привилегированных. Мой бывший отчим…

— Мама еще раз замуж вышла? — поинтересовалась Ксения.

— Почему? — удивился он.

— Потому что отчим уже бывший.

— Бывший он только для меня. С некоторых пор. Так вот, мой бывший отчим был весьма влиятельной фигурой при совке. И поэтому пасынок был определен в особую элитную школу. Есть такая в арбатских переулках, в здании бывшей гимназии. Естественно, что и мои однокашники были из семей социалистических аристократов. Эдакий снобистский мирок со своими правилами, со своими обычаями, своей иерархией. Даже полудетские влюбленности на стороне осуждались и пресекались довольно жестоко.

— Тебя такая вот влюбленность и подкосила?

— Не думай обо мне так хорошо. Я был достойным членом этого закрытого клуба. К десятому классу для нас все уже было распределено: этот в МГИМО, тот в МГУ, а та в иняз. И так далее. И тут, откуда ни возьмись, прямо к нашему выпуску — перестройка. Поначалу-то вроде ничего не изменилось для нас, пристроились все, куда хотели. Я особо никуда не хотел, но всем было известно, что я много книжек читаю и поэзию люблю. Определили на факультет журналистики. Проучился я там три года, насмотревшись за это время такого, что ни в сказке сказать, ни пером описать. — Он опять замолк, наливая и подливая.

Ксения поторопила:

— Ни сказать, ни описать… Значит, разговор окончен?

— Подожди. — Он тоже теперь не форсировал, отхлебнул по малости. — Так о чем это я? Да, вокруг все превратились в акробатов. Такие кульбиты начались, что любой циркач позавидует. Даже мой отчим в мгновенье ока превратился в страстного борца с прогнившей системой. О других уже и не говорю. Лояльные ко всему дружки-одноклассники тоже постепенно перекрашивались, а мне что-то не хотелось. Бросил я МГУ, забрал документы, лег на диван и приступил к дегустации вин и запрещенных тогда книжек из запасов и.о. папаши. Продолжалось это довольно долго, но в конце концов новоявленный демократ не выдержал. Не выдержал и я выслушивать от него гневные и высокие слова о чести, о совести, о гражданском долге и ушел к одной легкой дамочке, которая меня с охотой приняла, потому что заботливая моя мамуля весьма щедро подкармливала нас. Через эту дамочку я и познакомился с Андреем Сериковым, известным в блатном миру под погонялом «Тенор». Не знаю чем, но я приглянулся ему. Хотя вру, знаю чем. Он был не до конца самодоволен, как большинство законников, и понимал, что для серьезных операций — он был специалист по банковским аферам — необходим новый подход, нетрафаретное мышление, а оригинальное, отличающееся от обычных криминальных идей. А для меня это была азартная интеллектуальная игра. Кроме того, мне показалось, что я попал в иной мир, мир другого измерения, который живет по совершенно иным законам в полной независимости от совковых дуболомов и перестроечных акробатов. Поначалу мне понравилось все это, чрезвычайно понравилось. Тем более что после двух весьма удачных операций, проведенных по моей разработке, блатная братва стала держать меня за умного Ивана и относиться с уважением. Но очень скоро я понял, что выдуманный мной мир другого измерения — всего лишь перевернутое отражение в помойном ведре того мира, из которого я убежал. Та же табель о рангах, тот же подхалимаж, то же презрение к слабому, та же жажда денег и суетных удовольствий. Только все тупее, грязнее, откровеннее и примитивнее. К моему счастью, группировку Тенора сильно потрепали конкуренты, а самого Андрюху кончили не то менты, не то недовольные им паханы. Я никогда не участвовал в исполнении операций и напрямую был связан только с Тенором, поэтому сумел тихо возвратиться в тот мир, который с таким презрением покинул. И снова с книжкой и бутылкой лег на диван. Кое-что мне от Андрюхи перепало. Так что моя дамочка, хозяйка нового дивана, позволяла мне этим заниматься. Беспокоило только одно: бабки подходили к концу. И тогда дамочка скинет меня с дивана. И вдруг, как в классических трагедиях, явился посланец.

— Может, как в комедиях? — перебила Ксения.

— Может. Хотя в комедиях посланцев не бывает. Будешь слушать дальше или нет?

— Буду, — решила Ксения. — Хотя твое повествование на подведение итогов не похоже. Скорее, автобиографию излагаешь.

Он вздохнул, налил себе, вежливо плеснул Ксении. Выпил и призадумался.

— Явился посланец… — напомнила она. — Посланца обычно кто-то посылает. Кто его послал?

— Вот этого я тебе не скажу, — объявил он. — Назовем его Некто, как у Леонида Андреева. Этот Некто какими-то неведомыми путями узнал о криминальном эпизоде моей жизни и сделал мне предложение, от которого я не мог отказаться.

— Пригрозил убить, если не примешь этого предложения, — попыталась догадаться Ксения.

— Наоборот. Пообещал мне жизнь, о которой я мечтал: лежать на диване с книжкой и бутылкой до последних своих дней. Под последними днями я имею в виду естественную кончину от старости.

— И какую же мерзость ты должен для этого совершить?

— Спланировать и провести пару-тройку операций, которые помогут этому Некто добиться своих далеко идущих целей. Твое похищение — последняя моя операция. Но уже сейчас, до окончательного расчета, я обеспечен так, что могу поставить свой диван на Сейшельских островах, в Новой Зеландии, на Огненной Земле, да хоть в Гренландии и ловить кайф от книжек и бутылок без хлопотливых дум о будущем. У меня в кармане четыре абсолютно чистых паспорта с визами. Через несколько дней я могу лететь куда угодно.

— А куда тебе угодно?

— Не знаю. И не знаю, как долго еще я могу лежать на диване.

— Пока не сопьешься, — предположила она.

На слове «сопьешься» он тотчас налил себе еще и выпил.

— У меня к тебе один вопрос, Ксения. Ты же миллионерша, если не миллиардерша. Но каждый день ты бежишь в институт в своих китайских тапочках, пишешь никому не нужную диссертацию, заполняешь чиновничьи бумажки, помогаешь старым маразматикам-педагогам учить студентов ненужным, по сути, вещам. Зачем?

— Зачем? Затем, чтобы быть с людьми. Радоваться вместе с ними, огорчаться вместе с ними, обижаться на них, обижаться за них, восхищаться ими, презирать их. Жить по-настоящему, Денис-Георгий.

Она собственноручно налила себе и выпила решительно, по-мужски.

— А мне что делать? — уже совсем пьяно спросил он.

— Лежать на диване, засранец!

Вот тут он и забезобразничал. Рванул полный стакан и объявил:

— Стих! — Рыгнул и гордо начал:

В твоем гербе — невинность лилий,

В моем — багряные цветы.

И близок бой, рога завыли,

Сверкнули золотом щиты.

Ты — дева-воин песен давних,

Тобой гордятся короли,

Твое копье не знает равных

В пределах моря и земли.

Я пал, и молнии победней

Сверкнул и в тело впился нож.

Тебе восторг — мой стон последний,

Моя порывистая дрожь.

И ты уходишь в славе ратной,

Толпа поет тебе хвалы.

Но ты воротишься обратно

Одна, в плаще вечерней мглы.

— Я уже говорила, обязательно будет пошляк Гумилев! — в восторге от своего предвидения вскричала тоже достаточно тепленькая Ксения.

Но он, как и предсказал любимый поэт, пал. И сообщил об этом уже лежа:

— «Я пал, и молнии победней сверкнул и в тело впился нож». — Но все-таки смог кое-как усесться на полу, погрозил ей неверным пальцем и сурово предупредил: — «Но ты воротишься обратно…»

Ксения сняла с кресла здоровенный исландский плед, расстелила его на полу и без особой надежды на ответ спросила павшего воина:

— На плащ вечерней мглы самостоятельно перебраться сможешь?

— А зачем? — полусонно поинтересовался он.

— Для порядка.

— Тогда могу. — Перебраться он, конечно, не мог. С грехом пополам перекатился и с удовольствием отметил: — Мягко.

Смежил веки надолго. Не сон это был — пьяное забытье. Дверь в арестантский предбанник, слава богу, оставалась открытой. Ксения легко — благо паркет — волоком, переместила бесчувственного любителя поэзии и уголовника в предбанник. Прикрыла свободным концом пледа. Стояла, смотрела на кокон с презрением и жалостью. Вдруг один (не прикрытый пледом) глаз распахнулся, и Денис-Георгий информировал глухо, но вполне внятно и разумно:

— Шанс подобрать шифр наугад — один из десяти миллионов. Так что зря не рыпайся. Иди к себе на диван, ты же спать хотела.

Сказал и отключился. Ксения вернулась в «камеру», брезгливо собрала остатки пиршества на поднос. Вынесла поднос в предбанник, подумала и задвинула за собой дверь. Легла на диван, судорожно зевнула. Но спать не тянуло. Глядела в потолок.

Глава 47

Захотелось ему сегодня идти именно этой дорогой: больно зелень над Яузой была зелена, очень уж весело суетились у моста франтоватые уточки, да и сама знаменитая московская речушка переливистым течением своим мимо искусственного острова указывала путь к недалекому, за стадионом и гаражами, дому. Шел себе и шел фирменно упакованный амбал, свернул у мостика налево, невольной рысью сбежал по крутому спуску и нашел что искал: расслабленного покоя предзакатной тихой Москвы — не Москвы.

Его скрутили у забора, за которым в отдалении на пыльной поляне крикливые пацаны гоняли футбольный мяч. Еще только руки заводили за спину, а уже невидимый умелец широкой лентой скотча залепил ему рот от уха до уха. Тут же по направлению к клиенту задом подкатил микроавтобус «фольксваген». Амбала подхватили на руки и без особой осторожности закинули в салон.

Лицом к амбалу и спиной к водителю сидел господин и с любопытством разглядывал насильственно появившегося гостя. Когда амбал увидел лицо господина, ему стало совсем нехорошо.

— Узнал? — спросил господин Сырцов. — Говорить ты пока не можешь, но, если узнал, кивни в знак согласия. — Кивать амбалу было трудно — лежал на животе, но расстарался, покивал, слегка стукаясь подбородком о металлический рейчатый пол. — Многое ты должен рассказать, Виталий, и о себе, и о руле своем, Андрее Альбертовиче Рябухине. В машине говорить неудобно, да и ты от страха заорать можешь. Есть у меня здесь неподалеку, у Путяевских прудов, укромное местечко, там и поговорим. А пока едем, думай, Виталий, чем ты можешь нам помочь, а главное, себе…

Детективная контора Кореня работала оперативно, профессионально и (если судить по представленным счетам) с широким размахом. Точно определив слабину в конспирации Рябухина, кореневские молодцы со всем тщанием отработали Тамбов. Ментовская солидарность и, естественно, хорошая подмазка некоторых руководителей из местных правоохранительных органов сделали свое дело. Вмиг вычислили тамбовских родственников Рябухина, как явных, так и скрытых. С помощью почтово-телеграфного ведомства определили, кому из этой родни адресована корреспонденция из Москвы, и с легкостью выяснили, что по шести адресам (жены Рябухина, тещи, сестры тещи, сводного брата, его сына и еще одной бойкой молодицы) постоянно поступают солидные денежные переводы. Не до такой степени солидные, чтобы вызвать подозрение у бдительных финансистов и налоговиков, но вполне, вполне. Каждый адресат получал раз в месяц перевод от отправителя из Москвы под фамилией Бережко, а по имени Виталий. Все переводы уходили с Центрального телеграфа. Отследить Бережко для Кореня и его команды было, что называется, арифметической задачей типа «2–1=?». Вопросик этот и подготовили Сырцову, и тот вознамерился поговорить с богатеньким Виталием Бережко сразу же после отправки в Тамбов очередной суммы. К радости своей, Сырцов узнал в Бережко того сявку на подхвате, который помогал Рябухину в не такие еще давние времена перевести рельсы в деле о трех убийствах в сфере шоу-бизнеса. Теперь этому Виталию от него не уйти еще и потому, что у Сырцова на подхвате были сегодня его ребята, его бывшие ученики, помогавшие ему тогда разбираться с Альбертычем, — Петя и Сережа. Сережка даже в том самом рыжем кожане, что и тогда.

В заброшенном купальном павильончике, который случаем купил Сырцов, все было, как положено в подобном помещении, то есть недоступно, крепко, с нужным инструментарием и спартанской простотой.

Петя с Сережей устроили амбала Виталия на широкой скамейке лицом вверх. Петя ощупал побелевшие челюстные желваки амбала и забеспокоился:

— Георгий Петрович, что-то его сильно свело. Не дай бог, у него насморк.

— Ты не рассуждай, ты кляп сорви! — раздраженно приказал Сырцов. Безжалостно в четыре руки сорвали пластырь. Освобожденный раб всхлипнул и застонал. Успокоившийся командир распорядился: — Наручники снимите и посадите.

Совсем сомлел такой видный, такой несокрушимый, такой победительный амбал: если бы не поддержали сырцовские бойцы, обязательно завалился бы на бок.

— Говорить можешь, Виталий Бережко?

Бережко мутно, без мысли смотрел на Сырцова. Потом пошлепал губами и сказал:

— Буду. О чем?

— О том, где находится сейчас твой вечный босс Андрей Альбертович Рябухин.

— А кто это такой? — для поддержания мужского достоинства спросил Виталий. Сырцов стоял в сторонке, плечом прислонившись к стене: руки в карманах, полная расслабуха. Сторонний наблюдатель. Зато Сережа был неподалеку. Его правая нога мгновенно описала короткую дугу и подъемом врезалась в недавно освобожденную челюсть. Бережко скинуло на пол. Тогда Петя наступил на запястье правой руки амбала и поинтересовался:

— Может, хочешь, чтобы я тебе все пальцы переломал?

И для порядка придавил не до конца, но крепенько, кованым башмаком эти пальцы. Виталий взвыл.

— Так где же наш Альбертыч, Виталий? — не меняя позы, опять спросил Сырцов.

— Да не знаю я, где он сейчас! Не знаю! — прорыдал Виталий.

— Раз в пять дней ты посылаешь его родственникам в Тамбов довольно крупные бабки. Уж не из своих ли?

— Мне поручают, а я перевожу. Вот и все.

— Как это «все»? Кто же поручает?

— Андрей Альбертович.

— А говоришь, что не знаешь. Не темни, Виталий. Зачем нам нелюбимые усилия, а тебе ненужные страдания?.. Посадите его на скамейку, — попросил ребят Сырцов, — мне его глаза надо видеть.

Усадили. Виталий преданными, как у нашкодившей собаки, глазами смотрел на нового хозяина.

— Хотите верьте, хотите нет, но я его больше года не видел. Все поручения от него получаю через тайник. Он оставляет в нем деньги и адреса, а я на следующий день кладу туда квитанцию.

— Значит, сегодняшнюю квитанцию ты оставишь в тайнике завтра?

— Да.

— Время определено?

— От девяти до одиннадцати вечера.

— Он в тот же день забирает квитанцию?

— Не знаю. Я должен сразу же уходить и возвращаться к тайнику могу только через четыре дня, чтобы забрать новый конверт.

— Он тебя у тайника отслеживает, как думаешь?

— Наверно. Но я его ни разу не засек. Умный, гад.

— Теперь он у тебя гад. Уже хорошо. Но не умный, а натасканный. Скорее всего, квиток он забирает, когда деньги кладет. Часто мелькать у тайника не в его правилах. А сейчас, Виталий, слушай меня внимательно. Как бы мне этого ни хотелось, сегодня тайник нам показывать не надо. Мало ли что — вдруг он под контрольным присмотром. Пойдешь туда завтра строго по вашему расписанию. Надеюсь, ты понимаешь, что шаг вправо, шаг влево…

— Все, все понимаю, Георгий Петрович! — страстно заверил Виталий. Запомнил-таки имя-отчество главного, сучонок.

Сырцов усмехнулся.

— Раз все, значит, и то, что твоя жизнь зависит от нашей удачи. И только.

Высадили Виталия из «фольксвагена» у того же забора, где неуемные пацаны продолжали свой нескончаемый футбольный матч. Виталий мялся у дверцы, ожидая от Сырцова финальных наставлений. Не для внушения, для проформы сыскарь посоветовал:

— Сутки эти живи так, как каждодневно жил все эти полтора года. Иди домой.

Втроем они наблюдали, как Виталий миновал забор, спустился к гаражам и скрылся из виду.

— А не вели его, Георгий Петрович, кто-нибудь из тех? — вдруг обеспокоился Сережа.

— Не вели, — уверенно ответил Сырцов. — А сейчас ведут. Из этих.

— Значит, порядок? — Это уже Петя.

— Порядок, да не во всем. Больше всего меня беспокоит рябухинская фора в четыре дня.

— Может, он квиток завтра заберет?

— Хотелось бы. Но вряд ли.

Глава 48

С утра они изучали подъезды и подходы к зданию. Днем — все входы и выходы. А вечером пошли на представление. Построенное в конце двадцатых годов прошлого века по проекту знаменитого архитектора Мельникова здание поначалу считалось рабочим клубом, потом тихонько превратилось в обычный кинотеатр и, наконец, в конце девяностых его отвоевали передовые деятели театрального искусства, основав здесь Театр азарта и риска. Азарта и риска было маловато (бодрили только азартно показывавшие свои рискованно раздетые тела молодые артистки), но спектакль без особой скуки досмотрели до конца. Да и куда им деваться было: дело есть дело. Только Эва после аплодисментов позволила себе сделать замечание:

— Почему-то артистки очень маленькие… — Подумав, добавила: — И худые.

Скрыться в катакомбах вольной архитектурной мысли не составляло труда. Эва, Альберт и кавказский друг отсиделись в заброшенной комнатке под двумя перекрещивающимися железными лестницами, в давние времена предназначенной, видимо, для дежурного пожарного. Увидев на светящемся циферблате своих наручных, что стрелки сошлись на двух, Альберт распорядился:

— Смените обувь и пошли.

В тряпичных тапочках они бесшумно поднялись на один пролет и остановились у квадратного окна.

— Окно свободно открывается наружу. До земли — три метра. Наш кавказский друг припрятал приставную лестницу.

Не его кавказский друг, а ее. Поэтому она спросила строго:

— Ты хорошо все проверил, Арсен?

— Почему так спрашиваешь, Эва? — слегка обиделся гордый горец.

Миновали еще три пролета. Дальнейший ход по лестнице преграждала мощная, из толстых металлических прутьев дверь, закрытая на массивный висячий замок. Альберт достал из кармана крупный ключ, вставил в замочную скважину; стараясь не греметь, извлек скобу из пазов и вручил ключ кавказскому другу.

— Держи. Теперь он твой. — И вновь нацепил и защелкнул замок.

— Проверь, Арсен, — приказала Эва.

Арсен пощелкал ключом, порепетировал с замком — все в порядке.

— Наш кавказский друг доводит тебя до двери, открывает ее, пропускает тебя и затем снова закрывает. Как только он услышит, что работа исполнена, быстро возвращается к двери и открывает ее. И оба в окно. Впритык к окну я вас буду ждать в джипе. Все.

— Не все, — возразила Эва. — Я не была на точке.

— Ты видела ее снизу, и этого достаточно. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь бдительный сторож обнаружил нас сейчас.

— Арсен, хорошо запомни Альберта. Может быть, со мной что-нибудь случится…

Арсен глянул на Альберта устрашающим с поволокой взором.

— Ничего не должно случиться. Да, дорогой?

…В кабинете главного режиссера «Азарта и риска», где стены и потолок были расписаны дружескими и недружескими шаржами на многих тусовочных знаменитостей России, Алексей Юрьевич Насонов и Вячеслав Григорьевич Веремеев при полном отсутствии каких-либо болельщиков вдумчиво играли в шахматы. Если в тот памятный вечер они пользовались доской и фигурами для великанов, то сегодня они вели бой армиями суперлилипутов из коробочки карманного набора. Начальник службы безопасности сделал очередной ход и, радуясь ему, к месту заметил:

— Помнишь, какие шахматы были в том клубе? Фигура-то на доске — ого-го! И наших в зале — раз-два и обчелся. А гляди что теперь.

— Шах! — строго предупредил Алексей, и Вячеслав залился детским смехом:

— Вот ты и вляпался в ловушку, Леха! — Стремительно передвигая фигуры, он показал, как получается трехходовой мат. Достал из кармана пиджака (мелькнула наплечная сбруя с пистолетом) записную книжку, записал результат и занудно поведал: — Двести девяносто седьмая. Сто пятьдесят девять выиграл я, сто тридцать шесть — ты.

Насонов, глядя, как Вячеслав аккуратно собирает фигурки в коробочку, не сдержал свое недовольство проигрышем:

— Долго они еще там?

— Вышел бы и посмотрел.

— Не велено. Совет решил, что я должен появиться, как бог из машины.

…В зале сидели пока одиночки. Основной контингент: члены совета партии «Молодая Россия», представители региональных организаций, почетные гости, просто гости — бродил по фойе, оживленно общаясь.

Если не самый почетный, то наверняка один из самых старых гостей, Смирнов Александр Иванович, пил пиво у одной из многочисленных стоек. Подошел один из гостей, тоже налил себе пива из бутылки в пол-литровый пластиковый стакан, подождал, пока осела пена, выдул все до дна и доложил:

— На основные маршруты не прорвешься, Александр Иванович. Всюду их служба безопасности.

— Ну а что показывают неосновные?

— В общем, по всему раскладу, здание это не для операции. Не подойти как следует, а главное — уйти один шанс из ста. Но, конечно, мне бы верхотуру как следует проверить, но не пускают, сволочи!

— Походи еще, Жора, а?

— А что остается делать?

Ушел Сырцов, пришел Костя Ларцев. Вопросительно остановился рядом.

— Ты в президиуме, Костя?

— Вроде.

— Что еще за «вроде»? — вдруг рассердился отставной мент. — Да или нет?

— Да. Как почетный представитель от спорта.

— Место тебе там указано?

— Второй ряд, в затылок Василию.

— Передай Васе, чтобы он сел, перекрывая Насонова.

— Не получится. По распорядку, после того как мы усядемся, председатель совета выйдет сразу на трибуну, а Иван объявит о его выступлении.

— Как думаешь, у Васи ствол имеется?

— Скорее всего, нет. Мы вместе проходили металлоискатель.

— Я тоже проходил, но мой парабеллум у меня в нажопнике. Если Вася пустой, пусть как можно быстрее до начала представления машину себе отыщет.

— Где? — недоуменно спросил Константин.

— Где, где! — опять взъярился Смирнов. — В их службе безопасности!

…Кулисы сейчас представляли собой аэропортовский накопитель. На малом пятачке не то что толпились — стояли вплотную. Объявился Веремеев, и Василий Корнаков сумел-таки протиснуться к нему. Поприветствовал кивком и ласково погладил начальника службы безопасности обеими руками по груди, по бокам, по спине. Все поняв, сказал на ухо Вячеславу:

— В сбруе ПМ, а на заднице что?

— «Грач». Я к нему пока не привык.

— Отдай его мне. Он с недавних пор мой маленький большой друг.

— Зря суетишься, Василий, все на контроле.

— Осветительные площадки? Кинобудка с ее дырками? Последние ряды бельэтажа? Возможные выходы с чердака? — Корнаков задавал настойчивые вопросы, а Веремеев отвечал на них снисходительными кивками. Покончив с вопросами, Василий вздохнул и безоговорочно потребовал: — Давай сюда «грача».

Расстегнул пиджак и повернулся к Веремееву животом. Тот вытащил из-за спины вороненую штучку и сунул ее под брючный ремень Корнакова. Василий прилег грудью на край стола, зеленое сукно которого, спускалось почти до пола, и под сукном проверил пистолет. Обойма была полна, и первый патрон в стволе. Ларцев тихо спросил из-за спины:

— Порядок, Вася?

— Колотун ниоткуда. Костя, — признался Корнаков.

Сидевший в центре Иван Гордеев встал и поднял руку.

Зал постепенно и плавно утихал. Будто опытный звукооператор на микшере уводил шум.

— Друзья! — негромко и душевно обратился Иван к залу. — Сегодня мы наконец вместе потому, что вам, представителям большинства регионов страны, удалось в самые кратчайшие сроки организовать серьезнейшую партию, которую вчера без всяких оговорок и сомнений зарегистрировали соответствующие государственные органы. — Это была новость, и зал яростно забил в ладоши. Иван поднял две руки, сдаваясь общей радости. — Сегодня ученых докладов не будет, не будет и дискуссий по поводу некоторых положений нашей программы. Сегодня, после краткого выступления нашего председателя Алексея Юрьевича Насонова, мы, объединенные общей целью, мы, вдохновленные одними идеями, мы, стремящиеся возродить, обновить и возвеличить нашу Россию, должны по-настоящему познакомиться друг с другом, узнать друг друга, поверить друг другу.

— И хорошенько выпить за встречу! — донесся из первых рядов голос Степана Евсеева.

Одобрительно загудевший на эту реплику зал поначалу и не заметил, что на трибуне уже стоял генерал Насонов. В летней парадной тужурке, где на белом скромно сияла геройская звезда, ладный, мощный, с гордым офицерским поставом шеи, он, твердо опираясь обеими руками о края кафедры, весело смотрел в зал. Зал притих только на мгновение, а потом, будто с потолка, обрушились аплодисменты.

…Он очень хорош был в прицеле, — прекрасно одет, красив и жизнерадостен. Эве нравились такие складные, здоровые, уверенные в себе русские военные. Она внимательно разглядывала раннюю красивую седину, решительного излома брови, бесстрашные и жесткие глаза…

— Господа, друзья, товарищи! — начал говорить Насонов. — В этом зале собрались и господа, которых я безмерно уважаю за эрудицию, интеллект и аристократическую честность, и друзья, которые любят меня и которых люблю я, и товарищи по оружию, которые в самые трудные мгновения без колебаний доверяли мне свои жизни. Поверьте мне, я сегодня безмерно счастлив еще и потому, что вижу перед собой ваши молодые лица.

…Нет, в голову не стоит. Пусть и в гробу будет красив. Итак, в сердце. Вот сюда, ниже золотой звезды, чуть ниже орденских планок. Эве нравились уверенные в себе русские военные. Но ей нравилось их убивать…

— Мы долго думали, как назвать нашу партию, и, назвав ее «Молодой Россией», не ошиблись. Знаете, каков средний возраст членов партии? Тридцать один год! Даже еще не возраст Христа. Будущее за нами!

Выстрел прозвучал, но никто в зале так и не понял, что прозвучал выстрел. Негромкий хлопок — и Насонов перестал говорить, только и всего. Он как бы приседал за трибуной, скрываясь от взглядов из зала. Корнаков броском добрался до Гордеева и за плечи кинул под стол. Проорал Ларцеву:

— Костя, прикрой его!

И кинулся к трибуне. Насонов навзничь лежал на полу за кафедрой, и пустые его глаза запечатлели пришедшую смерть. Алексея уже не было на этом свете. Не дожидаясь следующего выстрела (его так и не последовало), Василий через кулисы кинулся в театральный лабиринт.

…Эва отложила ненужную ей дешевую снайперскую винтовку с глушителем с вентиляционного отверстия, стащила нитяные перчатки, засунула их в карман джинсового пиджака, на всякий случай извлекла из сумки боевую «беретту» и, не торопясь, стала беззвучно спускаться по железной лестнице…

…Василий уже был у первых пролетов двух перекрещивающихся лестниц, когда вверху раздались два громких пистолетных выстрела…

…Эва стояла перед закрытой, мощной, из толстых металлических прутьев дверью и палила, не опасаясь осколков, в амбарный замок из «беретты». Третий выстрел, четвертый…

…Сырцов, по звуку выстрелов определяя направление, искал тайный ход наверх…

…Замок не выдержал и под пятой пулей развалился. Она рванула дверь, дверь распахнулась, и Эва, уже не таясь, грохоча, ринулась вниз.

— Брось пистолет, сука, — приказал командирский голос. Двумя пролетами ниже в переплетении реечных ступенек мелькнула не фигура даже — силуэт. Она, надо полагать, успела заменить обойму, потому что выстрелила три раза подряд. «Беретта» — классное дуло, но, судя по всему, Эва промахнулась. Потому что голос повторил:

— Бросай машинку и руки за голову!

Четвертая пуля прошла совсем рядом — Василию отлетевшей от железного стояка ржавчиной слегка припорошило глаза, — а пятая пуля зацепила плечо. Тогда выстрелил он.

Эва была снайпер. Она привыкла видеть жертву через оптический прицел. А Василий был солдат, участвовавший в разных схватках, включая рукопашные. Да и «грач» никогда его не подводил. Первая же пуля попала ей в шею, в артерию. Кровь забила струей. Эва упала сначала на колени, потом раскинулась пластом. Слышно было, как пистолет, выпавший из ее правой руки, отсчитывал ступени железной лестницы.

— Не стреляйте, — попросили сзади. — Я от Смирнова.

Василий резко обернулся и, увидев саженного мужика, догадался:

— Сырцов? — Сырцов кивком подтвердил. Корнаков склонился над Эвой, внимательно всмотрелся в лицо. Сказал — не Сырцову, себе: — Я эту кровавую Дину Дурбин три раза в Чечне прибором ночного виденья засекал. Засекал, а достать не смог. А теперь вот что получилось.

Иван Гордеев сумел вырваться из цепких объятий Кости Ларцева. Его хриплый голос яростно звучал из всех репродукторов театра:

— Нас не убить! Нас нельзя убить, как нельзя убить молодую Россию!

Глава 49

Ксения проснулась оттого, что спать было очень неудобно. Ноги ее были туго связаны поверх джинсов плотной лентой, а руки, заведенные за спину, сцеплены наручниками. Кофточка за спиной сбилась, и она указательными и большими пальцами закованных рук ощутила потную влажность спины и позвоночника.

Спала одетой. Почему? Последнее, что она помнила наяву, а не во сне, было мирное чаепитие со своим разговорчивым цербером. А затем — черная пропасть. Этот поклонник Гумилева, гаденыш Денис-Георгий наверняка что-то подсыпал ей в чай. Зачем?

Дверь беззвучно открылась, и объявился оживленный вертухай. Глянул на свои наручные часы, осведомился:

— Оклемалась? — и удовлетворенно отметил: — Значит, по расписанию.

— А ну развяжи меня, гад паршивый! — заорала она так, что почувствовала, как от напряжения закружилась голова.

— Все наоборот, уважаемая Ксения, — с мягкой улыбкой возразил он. — Сейчас я тебе еще и глаза завяжу.

— А я твои айзы бесстыжие выцарапаю!

— Это потом, когда я с тебя наручники сниму. К тому времени, может, и раздумаешь.

— Зачем ты это сделал? — Ксения, извиваясь как удав, села.

— Пора отсюда уезжать.

— Куда? — Внутри у нее все затряслось, но голос не дрогнул.

Денис-Георгий старательно запел:

Едем мы, друзья, в дальние края,

Станем новоселами и ты, и я!

— А зачем связывать-то?

— Я — один, Ксюша. Ты же девица непредсказуемая. Мало ли что выкинешь! И еще. Тебе не надо знать, где ты была эти дни.

— Выходит, убивать вы меня не собираетесь, — мрачно догадалась она.

— Дура ты дура, — грустно констатировал он. — Ну а теперь держи голову прямо.

Она не сопротивлялась, когда он забинтовывал ей глаза шелковым шарфом с черной прокладкой.

Он понес ее на руках, но трижды ставил на ноги, чтобы открывать и закрывать шифровым набором двери длинных коридоров.

— Слабак, — сказала она, когда остановились в третий раз. Вот и весь разговор за долгий путь. Наконец-то выбрались на волю. Ксения услышала легкий шум листьев, почувствовала осторожное касание ее щеки мягкого ветерка, учуяла запах настоящего воздуха.

— Вытяни ноги, — приказал он и попытался ее связанные ноги просунуть в коляску мотоцикла «Иж».

— Куда ты меня запихиваешь? — поинтересовалась она.

— В мотоциклетную коляску. Усаживайся поудобней и поедем.

Трудно устраиваться в карликовой лодочке без помощи рук, но она устроилась и спросила:

— Долго ехать?

— Минут тридцать-сорок.

— Выдержу, — поняла она. — Погоняй, Гаврила!

«Иж» рванул с места и сразу же после ворот въехал в чащу.

Денис-Георгий вел его малозаметной тропкой, на которой нещадно кидало по колдобинам, но Ксения молча терпела. На грунтовке стало полегче. Потом снова тропа. Мелькали перелески, поляны, просеки. Невозможно было угадать направление, по которому следовал этот сумасшедший мотоцикл.

— Сколько еще?! — не вытерпев, прокричала Ксения.

— Минут пяток — и мы на месте!

Вот оно, место. Денис-Георгий снял повязку с ее глаз, и она оказалась на чудной поляне. Высокая колосистая трава, редкие разноцветные головки цветов, вокруг плакучие березы. Он хотел вытащить ее из коляски, но она строго потребовала:

— Подожди, — прищурясь, радуясь свету, смотрела, как переливалась на траве узорчатая тень от березовых ветвей.

— Я опаздываю, — объяснил он и, вытащив ее из коляски, уложил на траву. Сначала расстегнул наручники, затем размотал ленту на ногах. Она, как лежала, так и осталась лежать. — Совсем сомлела?

— Да нет. Все думаю, а не врезать ли правой тебе по нижним гландам?

Он заржал, но на всякий случай отошел к мотоциклу. И уже оттуда сообщил:

— Ты свободна, Ксения. Конечно, придется тебе поплутать часок-другой. Но ведь хотя и не ближнее, но все же Подмосковье. Выберешься как-нибудь.

— Выберусь, если ты еще какой-нибудь пакости не устроишь.

Ксения поднялась и наконец с нескрываемым удовольствием потянулась.

— Ну я поеду, — объявил он, но на газ не нажал.

— Поезжай, — равнодушно напутствовала она.

Он долго-долго смотрел на нее и вдруг, будто вспомнив, спохватился:

— Да ты же без копейки! Мы твою сумочку по запарке забыли. — Он вытащил из кармана куртки пачечку купюр. — Держи. Надеюсь, до Москвы хватит.

Она взяла деньги, сунула их в карман джинсов и вежливо сказала:

— Спасибо. Прощай.

Он смотрел и смотрел на нее. Когда стало совсем неловко, предложил:

— Хочешь напоследок стихи? Не Гумилева, Анненского. Уж его-то ты любишь?

— Давай, — согласилась она. Ждала нечто трагедийное, а получила:

Под вишенью кудрявою

Прощались мы с тобой.

С японскою державою

Предполагался бой.

С тех пор семь лет я плаваю,

На шапке «Громобой», —

А вы остались павою,

И хвост у вас трубой.

Ксения усмехнулась невесело.

— Ты, конечно, мерзавец, Денис-Георгий. Но почему же ты такой несчастный мерзавец?

Он тоже усмехнулся и ударил по газам. Мотоцикл слегка занесло на развороте, и ответ он уже кричал, стремительно удаляясь:

— Стокгольмский синдром, Ксюша!

Он исчез. Она дошла до ближайшей березы, сорвала листок, растерла в пальцах, учуяла пронзительный запах живой зелени и прижалась щекой к бело-черному колючему шершавому стволу.

Старый мотоцикл на малой скорости катил по самому краю крутого обрыва. Здесь когда-то был карьер, в котором добывали ценную белую глину, но не то глина закончилась, не то энтузиазм добывателей иссяк. Во всяком случае, карьер забросили, и в нем ручьи, подземные ключи, снег и дожди образовали мертвое озеро с бело-мутной водой. До ближайшего жилья было далеко, рыба в этой молочной мути не водилась, да и купаться здесь — удовольствие ниже среднего. А потому — решительное и все позволяющее безлюдье. Денис-Георгий по более темной воде определил глубокое место. Он заглушил мотор, снял с заднего сиденья рюкзачок, бросил его на землю, снова дал по газам и, разогнав мотоцикл, направил его к обрыву, ловко выпрыгнув из седла. Дважды высоко подпрыгнув на последних неровностях обрыва, «Иж», как азартный пловец с разбегу, нырнул в воду и пропал. Только легкие пузырьки выскакивали на том месте, где он сгинул. Потом и они исчезли.

Денис-Георгий, закинув рюкзачок за спину, шел бесконечным заболоченным полем, шел до тех пор, пока не заметил черную точку, которая по приближении превратилась в противоестественный здесь могучий джип. Не дойдя до машины шагов двадцать, он остановился и осмотрелся. Все как оговорено: на многие сотни метров вокруг плоская равнина, где не спрячешься, не затаишься. Он подошел к джипу, открыл дверцу, не влезая, повернул ключ зажигания и отскочил в сторону. Мотор заработал, и взрыва не было.

Но был выстрел, пуля попала точно в глаз, который превратился в темно-красный шар. Денис-Георгий постоял мгновение, пал на колени и рухнул животом вниз. Рюкзачок на его спине возвысился малым горбиком.

Они выбрались из незаметного окопчика и не спеша направились к джипу. Первым к покойнику подошел Альберт. Увидел, что стало с глазом Дениса-Георгия, и похвалил:

— А ты стрелок ничуть не хуже Эвы.

— Может, об Эве говорить не будем, дорогой?

Альберт мимо ушей пропустил просьбу кавказского джентльмена.

— Я о твоем выстреле. Хотя расстояние всего-то метров триста…

— Похвалил, а потом сомневаться стал, да?

— Просто похвалил. Обьпци-ка его!

Арсен глянул на свои тяжелые башмаки и твердо сказал:

— Не мое дело.

Не его — так не его. Альберт, осторожно обшарил карманы покойника. Что нашел — сложил в кучку. Распотрошил рюкзачок. Нужное отобрал, остальное вновь сложил в рюкзак. Отобранное кинул в пластиковую сумку. В руке у него остались четыре плоские книжечки.

— Четыре абсолютно чистых заграничных паспорта с настоящими визами. Остается только поменять фотографии. Сбрей свои усы и щетину. Да, хорошо бы перекраситься в блондина. И нет вопросов.

— Все сделаю. Давай ксивы.

— Сделать-то сделаешь, но как? Сфотографируешься и передашь фотки мне, — непререкаемым тоном сказал Альберт и спрятал паспорта во внутренний карман своей кожаной охотничьей безрукавки. — А что с ним делать? — Он кивком указал на бесформенную груду, еще недавно бывшую человеком. — Может, могилу выроем?

— Пусть здесь валяется. Могилу ему… Ишь барин.

Глава 50

В столовой Смирновых-Болошевых, сидя в общем круге за неохватным столом, Василий Корнаков обвел взглядом присутствующих и сказал, избирательно смотря только на Смирнова:

— Костя Ларцев — мой друг. Я знаю вас, Александр Иванович. Я познакомился с Сырцовым. Но кто такие все остальные?

Вслед за Корнаковым Смирнов с улыбкой оглядел всех и церемонно по очереди представил (называемые слегка склоняли головы):

— Моя жена Лидия Болошева. Журналист Александр Спиридонов. Кинорежиссер Роман Казарян. Писатель Виктор Кузьминский. Трое, как вы сказали, вам известны.

— Теперь я узнал имена и профессии присутствующих. Не мало ли? — вызывающе заметил Корнаков.

Смягчая обстановку, Лидия Сергеевна изволила пошутить:

— Александр Иванович немного напутал. Жена — это не профессия, это призвание. — Знала вздорный нрав муженька, но не сумела смягчить.

— Погоди, Лида. Вы, Василий Федорович, согласились на встречу со мной, зная смысл и содержание нашей беседы. Значит ли это, что вы полностью доверяете мне?

— Да, — хмуро, но без колебаний подтвердил Корнаков.

— А я в этом случае доверяю своим друзьям, как самому себе. Вам решать после всего сказанного, возможны или невозможны наши совместные действия именно в таком составе.

— Но не слишком ли нас много? И вряд ли в этом деле целесообразна коллегиальность, — заметно сдаваясь, все же позволил посомневаться Корнаков.

— Коллегиальность только по крайней необходимости. Каждый из нас будет работать на точно определенном участке, а руководство предстоящей операцией я беру на себя. Вот тебе твое любимое единоначалие, дорогой мой полковник Вася. Согласен?

Давно не было у полковника Корнакова такого командира. Точно и безоговорочно обозначены условия дальнейшей работы. Принимай или не принимай. Он принял:

— Согласен.

Смирнов покряхтел по-стариковски, поерзал на стуле и с большим удовольствием отметил с интонациями Брежнева:

— Вот и ладушки. Не отмечая недостигнутые нами успехи, для начала сразу же к вполне ощутимым и, к сожалению, неисправимым ошибкам и проколам…

Продолжить ему не дал Кузьминский, не умевший долго молчать:

— Начнем все-таки с моего вопроса. Почему отсутствует Ленька Махов?

— Потому что я его не позвал, — просто ответил Смирнов.

— А почему ты его, Саня, не позвал?

— В ближайшее время, я думаю, нам придется заниматься такими делами, которые, мягко говоря, не совсем вписываются в рамки юридических норм. И Лене не обязательно об этом знать. Теперь тебе все понятно, любознательный мой? И не перебивай меня больше!

Но перебил Сырцов:

— Главный прокол вижу в том, что я слишком поздно вышел на связника. Достань я его хотя бы на пять дней раньше, Рябухин был бы мой. А там… — Сырцов вяло махнул рукой. — Эх, да что говорить, опоздал я, на такт опоздал!

— Не рви на себе тельняшку, Жора, — властно остановил его Смирнов. — Мы часто любим не по делу ссылаться на обстоятельства, но тут обстоятельства действительно оказались сильнее нас. Корень и его ребята сделали все возможное и в кратчайшее время, но никак не могли успеть к нужному сроку. Покаялся, и будя. Твои дальнейшие шаги?

— Завтра я повяжу Рябухина.

— Будем надеяться. И он твой на сутки. Теперь поговорим о главном проколе, о моем. Я был уверен, что выстрел будет, потому что покушение на Маркова уже было знаком будущей серийности. Я предполагал, что следующий выстрел может последовать в одного из руководителей «Молодой России». Но я мысли не допустил, что смертельный выстрел прозвучит в этом здании. А о снайпере-смертнике даже и не думал. Здесь не чеченские игры.

— Снайпер-смертник поневоле, — поправил Корнаков. — Она могла бы уйти, если бы не замок, на который ее закрыли сообщники.

— Что такое ваш начальник службы безопасности, Вася?

— Слава Веремеев. Алексей доверял ему безоговорочно.

— Ты после всего… — Смирнов замялся. — После смерти Насонова… Ты тряс его, Вася?

— Не то слово.

— Откуда появились эти две лестницы?

— Инженер здания представил Веремееву полный план здания.

— Это здание перестраивалось четыре раза. Веремеев заглянул в первоначальный мельниковский план?

— Он изучал только то, что ему представили.

— Вася, ты — солдат, ты — командир, ты — полковник, отвечающий за жизнь тысячи людей. Ты бы ограничился тем, что тебе представили?

— Там была война. А здесь… Не знаю.

— Так гони его к чертовой матери. Он стар для таких дел.

— Виноват я. Я не проверил.

— Давай не будем соревноваться в виноватости. Я уже принял вину на себя окончательно. Ты — солдат, а я — мент. Я должен был, как ишейка, обнюхать все.

Надоело Кузьминскому это парное рыдание-покаяние. Сказал презрительно:

— Два полковника порыдали на грудях друг у друга. Давайте вытрем глазки, высморкаем сопли и начнем деловой разговор. — И обратился к Спиридонову: — Папа Алик, давай твои расклады по существу дела.

Спиридонов растер лицо ладонями и, глядя в стол, заговорил:

— У двух партий если не общий, то по возрастному признаку очень эмоционально близкий электорат. Как это ни странно, но людей, симпатизирующих как патриотам, так и младороссам, объединяет желание возродить великую Россию. Разные представления об этом процессе, разные предлагаемые методы осуществления, разные, в конце концов, цели. Электорат этот — молодежь, которую надо одарить высокой идеей. Если у патриотов это националистическое и великодержавное, просто великодержавное — мы лучше всех, мы сильнее всех, должны быть и будем главнее всех, то у младороссов главный лозунг: давайте жить по-человечески, то есть учиться у мира, быть в согласии с миром, работать по-настоящему, как во всем мире, для того, чтобы быть одной из главных держав мира. Но молодежь-то разная.

— Алька, — вдруг вступил в диалог Роман Казарян. — Ты понимаешь, научный хрен, что молодежь можно повести туда, куда хочется вонючим деятелям со стороны? Бурные стычки, разноцветные флаги, лояльность правоохранительных органов — и что же мы получаем, дорогие мои мудрецы?

Корнаков понял наконец, с кем имеет дело. Спросил и скромно, и вызывающе, глядя-таки на Смирнова:

— Боитесь революции роз?

— Вася, я в свои восемьдесят за себя не боюсь — я боюсь за вас, за истинную молодую Россию без кавычек, которая может быть втянута в великое противостояние не только с существующей властью (к ней у всех достаточно претензий), но и с только-только устанавливающимся миропорядком, где пассионарные порывы постепенно переходят к стабильному, без рывков и всплесков действенному созиданию. Я боюсь еще одной бессмысленной десятилетней смуты. — Смирнов хотел было продолжить речь, но вдруг умолк и махнул рукой.

— Я в ответе за «Молодую Россию»… — с достоинством заявил Корнаков, но, поняв, что берет на себя непосильное, улыбнулся извинительно: — Я имею в виду, конечно, партию под таким названием. И ручаюсь за нее.

— Тебя сегодня ночью на экстренном заседании выбрали председателем совета? — спросил Смирнов.

— Да, — кратко ответил Василий.

Картину, которая должна была пронзить все изболевшиеся души, смог увидеть только Кузьминский. Он сидел у окна и по писательскому легкомысленному любопытству следил за подпрыгивавшими на садовой дорожке воробьями. Воробьи, пропеллерно крутя крылышками, исчезли, потому что по дорожке мерным шагом шла Ксения, в джинсах и кофточке — домашняя, рассеянная, — будто на десять минут в хлебную лавку отлучалась.

— Ксюшка идет, — для большого эффекта слегка зевнув, лениво сообщил Кузьминский.

Все стояли, когда Ксения вошла в столовую. Она оглядела их и тихо поздоровалась:

— Здравствуйте, мои родные.

Рванулся к ней Константин, но был остановлен солдатским хватом Василия, который, прижав его к себе, посоветовал на ухо:

— Твоя очередь будет, когда она сама тебя позовет.

Первой по-джентльменски пропустили Лидию Сергеевну.

— Лидия Сергеевна, — взмолилась Ксения. — Только не обнимайте меня, пожалуйста! От меня, как любит выражаться Жорка, лошадкой разит. На станции Шатура вместе с бомжами ночь на лавке коротала.

Лидия Сергеевна погладила ее по голове.

— И не боялась, дурочка моя?

— Я теперь ничего не боюсь.

— Что они с тобой сделали?! — не сдержался, взревел Константин.

— Подробности письмом, — сурово ответила Ксения, но не сдержалась, зарделась улыбкой. — Мне бы в душ… — И Сырцову: — Жора, ты сегодня очень занят?

— Очень занят я буду завтра, Ксюха.

— Тогда поедешь со мной в город. Готовься. — Задав всем загадку, Ксения через дом направилась в туалетную комнату.

Как всегда, первым прорвал ошарашенное молчание Кузьминский:

— А не выпить ли нам, братцы, по такому поводу?

— Тебе бы только нажраться, — укорил его суровый Смирнов. Увлажнившиеся глаза свои он уже успел тайно утереть старческим пятнистым кулаком.

…«Гранд чероки» метался по арбатским переулкам.

— Ты же училась здесь, тетеха! — показно сердился Сырцов. — «Ах, Арбат, мой Арбат, ты мое отечество!» И не знаешь, где в твоем отечестве самая привилегированная школа для отпрысков совковых паханов!

— Они здесь все привилегированные, — виновато бурчала Ксюша. — Теперь давай в Староконюшенный. — И только свернули с Гагаринского, как она, постучав себя по лбу костяшками сжатых пальцев (показывая, что полная дура), заблажила: — Да вон она, напротив канадского посольства! Он же говорил: в здании бывшей гимназии!

Молодец у стиля модерн входа был всем хорош: и прикидом, и статью, и ростом, и тупой рожей. Да и выражался доступно:

— Куда?

— Мы из Академии педагогических наук. И нам срочно необходимо пообщаться с кем-нибудь из руководящих педагогов вашей школы.

Молодец переступил с ноги на ногу, как и положено топтуну.

— Сами кто такие будете?

— Я — руководитель методической группы по эстетическому воспитанию, — бойко соврала Ксения и вскользь махнула подходящей книжечкой-удостоверением.

Охранник еще раз оглядел настойчивую парочку. Дамочка была симпатична и одета как надо: строгий костюмчик, туфли на низком каблуке, затемненные очки. Мужик вроде тоже соответствовал, но уж больно был здоров.

— А вы по физкультуре? — спросил у Сырцова охранник.

— Инспектор отдела здоровья и детского отдыха, — представился Сырцов.

Кожаный затылок вздохнул и извлек из кармана мобильник.

— Вероника Марковна? Тут двое из Академии наук просятся… Как «к кому»? К вам. Все равно больше никого из учителей в школе нет. Пускать?

Охранник еще раз осмотрел Ксению и Сырцова. Разрешил:

— Проходите.

А школа и впрямь была хороша: изящно рустованные стены, высокие лепные потолки, размашистые лестницы с красивыми чугунными перилами.

— Не школа, а храм, — отметил Сырцов.

— Храм науки. Такой и должна быть каждая школа, — нравоучительно ответила Ксения.

Учительская была громадна: им Веронику Марковну искать глазами пришлось довольно долго. Тем более что она была очень маленькая и сидела за дальним скромным столом. Когда поднялась, оказалась совсем дюймовочкой.

— Здравствуйте. Я не очень поняла, из какой вы Академии наук.

— Извините нас, Вероника Марковна, за некоторую, мягко говоря, неточность. — Ксения сняла затемненные очки, просительно поморгала и объяснила: — Ни из какой мы не академии. Просто запугали вашего охранника, чтобы пропустил. Я — Ксения Логунова, аспирантка, работающая над диссертацией об адаптации поколения восьмидесятых и начала девяностых годов к кардинально изменившимся условиям жизни. Сейчас я пишу главу об общей судьбе тех, кто до перестройки находился в, так сказать, стане неприкасаемых. Ваша школа была в то время неким лицеем, поставлявшим кадры для самых престижных и карьерных профессий.

— Она и осталась такой, — грустно констатировала Вероника Марковна. — Но чем я могу вам помочь? Я здесь только с середины девяностых, выпускников того периода совсем не знаю… А больше в школе никого нет, все до августа в отпуске. Ваш друг — он тоже аспирант?

Маленькую учительницу явно смущали габариты Ксениного друга. Ксения застенчиво улыбнулась.

— Он просто друг. И просто Георгий. Я понимаю, Вероника Марковна, что до канцелярии вашей мне сегодня не добраться. Придется ждать, когда она вернется из отпуска. Но наверняка где-нибудь здесь, в учительской, есть какой-нибудь иконографический материал. Общие фотографии выпускников с обозначением фамилий, к примеру… Хотя бы для начала зацепиться за какую-нибудь конкретную фигуру.

— Что ж, поищем, — строго сказала Вероника Марковна, и по тону ее стало понятно, что материал отыщется. Она прошла к высокому старинному шкафу красного дерева, открыла его, присела на корточки и уверенно выложила на пол три не очень толстые папки. — Вот. С восьмидесятого по восемьдесят пятый, с восемьдесят шестого по девяностый и с девяносто первого по девяносто пятый.

— И можно посмотреть? — робко попросила Ксения.

— Для чего же я их вытаскивала?

— Вы — лапочка, Вероника Марковна! — присев на корточки рядом с ней, Ксения стремительно поцеловала ее в щеку. Веронике Марковне до чрезвычайности нравилось, что ее постоянно называют Вероникой Марковной. И что так простодушно в щечку поцеловали — тоже понравилось. Но сказала нарочито деловито:

— Вы занимайтесь этим иконографическим материалом за столом для заседаний. А я свою писанину продолжу.

Сразу же открыли папку с восьмидесятого по восемьдесят пятый. И пошли на плотном картоне фотографии в овалах с каллиграфически выведенными фамилиями под каждым. На каждом картоне четыре ряда этих овалов. Овалы преподавателей размером побольше. Ксения быстренько выбрала восемьдесят четвертый и восемьдесят пятый, а Сырцов начал, как и положено, с самого начала — с восьмидесятого, и первый же лист заинтересовал его. Он замер, вглядываясь в одного из выпускников восьмидесятого года. Боковым зрением заметив сырцовский ступор, Ксения полюбопытствовала:

— Что-нибудь интересное, Жора?

— Да нет. Просто личики забавные, — отбрехнулся Сырцов и быстренько восемьдесят первым накрыл восьмидесятый.

— А я нашла, — не грустно, не весело — значительно — через паузу сообщила Ксения. — Вот он, Марков Никита.

В одном из овалов восемьдесят пятого фотографом был запечатлен Денис Ричардович, он же Георгий, он же Хан. Юношей еще, почти мальчиком.

— Марков? — удивился Сырцов.

— Он же сам говорил, что он пасынок известного деятеля органов, переметнувшегося к демократам! — страстно полушептала (чтобы не привлечь внимания Вероники Марковны) Ксения. — Того самого Маркова, который теперь вождь патриотов!

Ксению аж лихорадило. Сырцов положил ей руку на запястье и посоветовал:

— Успокойся и досматривай все фотки до упора. А потом поблагодарим великодушную Веронику и покинем помещение.

Уже в джипе решительная Ксения предлагала план действий:

— Его необходимо задержать как можно быстрее. Теперь это сделать легко: наверняка основной паспорт на имя Маркова. И по всем аэропортам и вокзалам дать его фотографию, которую надо взять у матери. Его надо ловить, Жора, пока он не наделал еще больших глупостей.

Задумчивый Жора крутил баранку. Спросил ни к селу ни к городу:

— Тебя куда отвезти, Ксюха?

— Ты не слышал, что я тебе сказала?! — разозлилась Ксения.

— Слышал. Только вот больших, как ты выражаешься, глупостей он уже наделал предостаточно. Да и ловить его теперь уже не надо.

— Это почему же?

— Я полагаю, что его убили.

— Полагаешь или знаешь? — упавшим голосом спросила она.

— Если точнее, уверен.

— Но почему?

— Дед в таком случае задает вопрос проще: для чего? Для того, чтобы уничтожить последнюю ниточку, связывающую мерзавцев с уголовщиной, по их заказу совершившую ряд убийств. Для начала с помощью твоего Никиты Маркова были уничтожены все задействованные блатари, а после того как отпала надобность держать тебя взаперти, был ликвидирован и он, проходивший в блатном миру как умный Иван. Им теперь не нужны ни уголовники, ни организатор, разрабатывавший операции уголовников.

— Ты говоришь — они. Кто они, Жора?

— Я же сказал: мерзавцы.

— И больше ничего?

— И больше ничего. Так тебя куда?

— В институт, — холодно приказала она, но спохватилась: — Жорка, а что мне про всю эту историю там говорить?

— Все как было, с добавлением: требовали выкуп, но в последний момент доблестная милиция сумела вырвать тебя из рук злодеев.

— Не поверят, — засомневалась Ксения. — Подумают, что откупилась.

У институтского подъезда она выпрыгнула из высокого джипа, хотела было захлопнуть дверцу, но задержалась, спросила без надежды:

— А может, он живой?

Глава 51

Сырцов закрыл калитку смирновской дачи, влез в джип и двинулся по Зеленой улице. Проезжая, глянул на хоромы Дарьи. Во дворе, не загнанный в стойло, отдыхал Дашин «форд» — видно, только что приехала. Проскочил было, но, передумав, дал задний ход. За этим авторалли с крыльца наблюдала Берта Григорьевна. Уверившись, что сыскарь прибивается к их берегу, проследовала в дом — предупредить и подготовиться.

Дарья прильнула к нему, потом откинулась, держа его за плечи. Разглядела и заговорила стихами:

Я тебя не ждала сегодня

И старалась забыть, любя.

Но пришел бородатый водник

И сказал, что знает тебя.

— Бородатый водник — это Берта? — поинтересовался Сырцов. Дарья рассмеялась. — Стишки-то сама сочинила?

— Если бы! Поэт Иосиф Уткин. Я из них одно время песню хотела сделать.

— И слава богу, что не сделала. Стишки-то не того.

— А я? — опять прижавшись к его груди, спросила она.

— Что ты? — не понял он.

— А я — того?

— Не просто того, а ого-го! — Сырцов поцеловал ее в нос и громко, с интеллигентскими фиоритурами в голосе позвал: — Берта Григорьевна, родное мое!

Берта показалась в арке, простонародно (как ей казалось) сложила руки на большой груди и осведомилась:

— Что желает наш Георгий свет Петрович?

— Поскреби по закромам, благодетельница вы наша!

— Смирновы вас покормить не соизволили?

— Да нет, перекусил я там. Но всухую.

— Блюдет, значит, по-прежнему легенду МУРа Лидия Сергеевна. А он здоров как бык, ему и ведро водки нипочем.

— Не любишь моего учителя?

— А за что мне его любить? — с вызовом спросила Берта. Да и за что, действительно, было ей любить умного, хитрого, бессердечного, жестокого сыскаря? За то, что он прихватил ее с концами как невольную, но опасную соучастницу шоу-мафии в одном страшненьком дельце? Зато не любят до конца жизни.

— За то, что он любит меня. Вы же меня тоже любите?

С Сырцовым, конечно, сложнее. Обаятельный, черт, веселый, контактный, да еще и здоровый и по-мужицки красивый. Пришлось выворачиваться с помощью полузабытого Пушкина:

— «Я вас люблю. Чего же боле? Что я еще могу сказать?»

— Скажи, что устроишь нам всем троим маленький праздник сегодня.

Был конец дня. Втроем они обедали за роскошно сервированным столом (Берта решила унизить таким образом прижимистых Смирновых), шутили, много смеялись, по малости выпивали.

Был вечер. Рассеянно смотрели на громадном экране домашнего кинотеатра любимый Сырцовым старый американский «Клуб “Котон”». Шутили изредка по поводу сходства Дарьи с героиней фильма. После просмотра Берта тактично оставила их вдвоем.

Он включил проигрыватель, чтобы услышать, как Дарья поет «Парад теней». Потом наступила ночь, и они яростно занимались любовью.

…В восемь утра Александр Иванович Смирнов выкатил свою подержанную «девятку» из дощатого гаража.

— Не рано ли, Саша? — обеспокоилась Лидия Сергеевна. — Леонида наверняка с самого начала рабочего дня начальство всех рангов трепать будет.

— Мне, главное, Лида, через центр прорваться до начала шествия. Сегодня на Ваганьковском генерала Насонова хоронят.

— Ну не думаю, что «Молодая Россия» массовый крестный ход наберет.

— Ты, Лида, не всех учитываешь и забываешь про недовольных, выступающих против всех и вся.

Жоркин джип стоял на Дарьином подворье. Надо полагать, сладко дрых доблестный детектив Георгий Сырцов. Что же, ему и отдохнуть не грех перед серьезным и тяжелым делом.

К девяти был в МУРе. Успел-таки проскочить, старческого любопытства ради, третьим кольцом до Беговой. Шел народец к Ваганькову. Не плотной еще толпой, но уже густой цепью. От греха свернул на Ленинградку и через Садовое подъехал к главной московской ментовке с тыла.

Права оказалась Лида: ждать пришлось долго. Заглянул было в предбанник маховского кабинета, но новая секретарша, и слыхом не слыхавшая о каком-то старике Смирнове, деревянным голосом сообщила, что полковника Махова нет, а когда будет — неизвестно. Устроился в коридорном закутке, предназначенном для потерпевших и просителей. Уселся старичок, уперся подбородком о рукоять трости и полуприкрыл глаза. Пробегали мимо деловые молодые люди в форме и без, и никто не узнал легенду МУРа. Даже вздремнул в одиночестве. Потревожила виновато суетливая секретарша, которая с опаской коснулась его плеча и пролепетала нечто несуразное:

— Товарищ полковник очень просит зайти к нему, если вам не трудно.

Видимо, ей вставили клизму с патефонными иголками.

Махов был при погонах. Следовательно, из министерства и, судя по кислому выражению лица, тоже не миновал клистирной процедуры. Молча поручкались и устроились за заседательским аппендиксом друг против друга.

— Я к тебе с великой просьбой, Леонид, — признался Смирнов. Порылся в кармане легкого пиджака (одет был франтом: Лида блюла), извлек бумажку и положил ее перед Маховым. Тот в нее и не заглянул. Знал, что без смирновских комментариев эта бумажка останется просто бумажкой. Спросил:

— Что это, Александр Иванович?

— Список, в котором семь человек. Большинство тебе известно, но некоторые пока не известны ни тебе, ни мне. Мне необходимо знать о них все: и подробные жизнеописания каждого в отдельности, и пересечения их жизненных путей. Короче: их связи друг с другом. Родственные, служебные, деловые, дружеские, недружественные — все.

Вот теперь Махов и ознакомился со списком. Вздохнул, дернул носом.

— К какому сроку вам необходимы эти сведения?

— Как можно скорее, Леонид. У вас в руках всеохватывающий компьютерный архив. Завтра, а?

Махов сложил бумажку вчетверо, постучал ею о край стола.

— Все эти люди каким-то образом причастны к преступлениям?

— Да.

— Тогда эти досье нужны нам, а не вам, Александр Иванович.

— И у вас, и у нас никогда не будет прямых доказательств. Вы без них бессильны. А у нас есть возможности, не ограниченные законом.

— Опять знаменитые смирновские провокации?

— И не только.

Махов глянул на кабинетные часы.

— Ого! Уже двенадцать десять. Отпевание, наверное, кончилось. Давайте-ка посмотрим, что там на Ваганьковом.

Он включил телевизор. Огромная толпа перед воротами кладбища, несчетные непокрытые головы вокруг храма, человеческие реки по кладбищенским аллеям.

— Да-а, — слегка удивился Махов. — Народу-то! Но пока все спокойно.

— Потому что на кладбище, — объяснил Смирнов. — Митинг, который предполагала провести через четыре дня, в воскресенье, «Молодая Россия», не отменен?

— Начальство пыталось, но они настаивают. При таких обстоятельствах им не откажешь.

— И место уже отвели? Где, если не секрет?

— На отшибе. Ходынское поле.

— Ничего себе! — встрепенулся Смирнов. — Ходынка. У начальства никаких ассоциаций не возникало?

— Все под контролем, Александр Иванович.

Появились на экране и укрупнения, в основном знаменитостей. Гордеев, Корнаков, Костя Ларцев, царица певиц Анна, Жириновский, Борис Хмельницкий. Смирнов отобрал пульт у Махова и выключил телевизор.

— Когда будут готовы досье, Леонид?

Махов любовно посмотрел на настырного старого хрена.

— Послезавтра утром. И то, если наши девушки будут работать в три смены. Все в двух экземплярах. Один вам, другой нам.

…В прихожей-вестибюле уже готовый к выходу — джинсы, маечка, плотная куртка, под которой так удобно сбруе с «баярдом», — Сырцов, сидя на скамеечке, переобувался: менял легкие кроссовки на тяжелые спецназовские башмаки. Впорхнула Дарья с сообщением:

— Все. Отсалютовали, закопали и передачу прекратили. — Заметила обувку на сырцовских ногах. — Ты что, в лес собрался? По грязи бродить будешь?

— Может, придется и по грязи походить, — поднимаясь, подтвердил он.

Дарья обняла его за шею, жалостливо попросила:

— Береги себя, Жора.

…Берег себя Георгий Сырцов по совету Дарьи: в хитром домике у Путяевских прудов позволил себе отдохнуть после трудов праведных. Сидел на широкой скамье, расставив ноги и раскинув руки, — расслаблялся. Встрепенулся вдруг, спохватился и спросил Сергея:

— Который час?

— Восемнадцать пятьдесят восемь, — по-военному доложил Сережа.

— Включай телевизор. Через две минуты по НТВ новости. Они обязательно с похорон генерала Насонова начнут.

Нынче даже в узилищах и пыточных камерах телевизоры. Сергей щелкнул пультом, и приличный «Панасоник», стоявший на стареньком стуле, ожил. Сначала кривые часики отсчитывали последние секунды, затем девица — с анонсами новостей и, наконец, Ваганьковское кладбище.

— Ты уже оклемался, Альбертыч? — спросил Сырцов у Рябухина, накрепко привязанного к металлическому стулу, приваренному к железному полу. — Вижу, что оклемался. Теперь смотри, что ты наделал. И смотри не отрываясь, тварь!

Открытый гроб от церкви до могилы несли на плечах офицеры. Одни офицеры, никому из штатских помогать не позволили. Синеватой бледности профиль генерала. На отдельной подушечке — Звезда Героя Советского Союза. Заплаканная мать.

— Я его не убивал! — пискливо пролаял Рябухин.

— Я не говорил: ты убил, — сказал Сырцов, когда закончился короткий репортаж с кладбища. — Выключи телевизор, Сережа. — Экран потух. — Ты организовал убийство. Да еще и киллершу нам подарил. Правда, с замком грубовато вышло. Боялся, что догонит?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — уже почти нормальным голосом заявил Рябухин.

— Петя, Сережа, развяжите его, — приказал Сырцов. Петя с Сережей сноровисто освободили страдальца от пут, но тот продолжал сидеть. — Поставьте его на ноги, ребята.

Ребята рывком перевели Альбертыча в вертикаль. Поднялся со скамьи и Сырцов.

— Выходит, ты не знаешь, о чем я говорю. Может, ты вообще ничего не знаешь и чист перед Богом и людьми? Тогда мне надо пожать тебе ручку, извиниться за бесцеремонное задержание и отпустить на все четыре стороны. Да, совсем забыл: ты ведь уже давно жаждешь вернуться на родину. Про тебя даже песню поет тонкоголосый фраерок: «Мальчик хочет в Тамбов, мальчик хочет в Тамбов!» А там тебя родственники и полмиллиона баксов ждут. Как же мальчику не хотеть в Тамбов? — Умел матерый сыскарь Сырцов лирическими отступлениями доводить подобных собеседников до того, чтобы опустело в желудке, опустилась диафрагма и к горлу толчками покатилось сердце. А теперь на первую коду: — Но… но — не мое, но — все того же фраерка: «Но не летят туда сегодня самолеты, и не едут даже поезда…» Ты это понял?

И страшный удар коротким левым крюком в печень. Альбертыч мгновенье постоял, пал, согнувшись, на колени и рухнул на железный пол лицом вниз.

— А вдруг отключится надолго? — слегка озаботился Сергей.

— Сейчас оклемается. Здоровый. Главное, чтобы вывеску ему не испортить. Для дела нужно. — Сырцов ногой перекатил Альбертыча с живота на спину Вывеска была цела. И уже глазки прояснялись. Глядя на эти глазки, Сырцов с тоскливой улыбкой вспомнил. — Когда я шел на встречу с тобой, гаденыш, один хороший человек поинтересовался, увидя мои башмаки: уж не по грязи ли я собираюсь ходить. Выходит, по грязи. — Он тяжело наступил на грудь поверженного. — Ты слышишь меня, Рябухин?

— Слышу, — почти беззвучно отозвался Альбертыч.

— Уже хорошо. А теперь постарайся до конца понять, что я тебе скажу. Я — лицо неофициальное, так сказать, вольный художник. И руководствуюсь только своей интуицией и действую только по собственным законам. Ты представляешь, какую картинку, где главный персонаж вурдалак Рябухин, может нарисовать вольный художник?

— Представляю, — неожиданно для себя, отчетливо подтвердил Альбертыч.

— Тогда давай на картах погадаем: что было, что будет, чем сердце успокоится. Про Колобка, пидаров, Хунхуза в подробностях можешь не рассказывать. Мне надо организаторов и исполнителей этих убийств. Впрочем, мне и об этом кое-что известно. Начнем, пожалуй, с самой последней твоей акции. — Сырцов по отчаянному наитию спросил зловеще: — Как ты организовал и кто осуществил убийство Никиты Маркова?

— Какого Маркова? Маркова же не убили! — искренне удивился Рябухин. Он по-прежнему лежал на полу: припечатавший его башмак не позволял подняться.

— Не того Маркова. Его пасынка Никиту. Или Дениса Ричардовича, или Георгия, или Хана. Любое подходит.

— Его уже нашли? — от страха поддался на провокацию Альбертыч.

— Вот и начало нашей с тобой мирной беседы, — определил Сырцов и кованым башмаком ударил гада по почкам.

…Лидия Сергеевна сегодня ни во что не вмешивалась. Не участвовала в разговоре двух мужиков, не возмущалась тем, что эти двое пьют водку. Сидела в вольтеровском кресле перед неработающим телевизором, и было не понять, слышит она их разговор или не слышит.

Выпили по третьей, и Смирнов стал добиваться уточнений:

— Он не уйдет? Парнишки-то твои еще зеленые.

— В подвале под замком, да и в наручниках? Куда ему после обработки! И ребятишки за хорошие бабки бдят до невозможности. Меня, Александр Иванович, другое достает: как это я с Рябухиным просчитался? Ведь в той истории он мне казался, как говорится, «здравствуй, дерево», полный тулумбас и квадратный исполнитель. А тут… Ловок, изворотлив, переменчив, как хамелеон.

— Что ж, очередной тебе урок. Поменьше шика, блеска, лихой скоропалительности. Осторожней будь, внимательнее, наблюдательней и даже, если хочешь, уважительнее к противнику.

— Он — не противник. Он — ядовитая гадина.

— Еще по одной? — предложил Смирнов, разливая.

— Саша, Георгий за рулем! — наконец не выдержала Лидия Сергеевна.

— Он у Дарьи заночует, — заступился Смирнов. А Сырцов ничего не сказал, только чокнулся с учителем и другом. Выпили. — Ну, послезавтра, помолясь, начнем подробную разработку.

— А почему не завтра?

— Потому что кое-кого надо убедить серьезной документацией, а она у меня в руках будет только послезавтра с утра.

Теперь уже разливал Сырцов. Увидя такое, Лидия Сергеевна поднялась и уже от дверей сказала:

— Решили надраться до поросячьего визга? Воля ваша. А я пошла к себе.

Она ушла. Сырцов поднял рюмку:

— За здоровье отсутствующих дам!

Выпили, закусили. Без строгой хозяйки расслабились: и по стульям размякли, и локти в столешницу воткнули. Маневр с четвертой, которую разливал Сырцов, поняла и Лидия Сергеевна, и Смирнов. Жалостливо глядя на любимого ученика, посочувствовал:

— Исповедоваться милицейскому попу хочешь, Жора?

— Я становлюсь безжалостным роботом, Дед. Вроде того, новейшего терминатора, который точно и безжалостно Шварценеггера преследовал. Сегодня, собираясь брать Рябухина, я на абсолютном автомате, без всяких эмоций и особых размышлений, переобулся в спецназовские колеса. Бессознательно счел, что эта обувка наиболее целесообразна для работы с клиентом.

— Ну и что? А клиент-то кто?

— Какой-никакой, а человек. Ну пусть человечишко. А во мне — ни капли жалости, сочувствия, снисходительности хотя бы.

Смирнов приподнял литрового однофамильца, на глаз определил, что осталось в нем еще граммов четыреста, для задушевной беседы хватит, и распределил следующую дозу по стопарям. Не беря рюмки, начал речь:

— Ты все перепутал, Жора. Робот — не ты, а он. Робот, запрограммированный на саморазвитие в самом примитивном смысле: чтобы всего становилось у него все больше и больше — денег, жратвы, водки, баб. А так как его программа вовсе не предусматривает такие человеческие понятия, как совесть, сострадание, честь, то саморазвитие свое он осуществляет наиболее доступными ему способами: подлостью, предательством, лицемерием, безжалостностью и… убийствами. И ты, человек, должен понять, что не человека хочешь уничтожить, а бесповоротно разрушить некий бездушный механизм, который представляет страшную опасность для всех людей. Давай выпьем за тебя, Жора.

— Мудрено, но вроде утешили. — Сырцов поднял стопарь. — Спасибо. И за вас, Александр Иванович.

Сырцов поднялся из-за стола.

— К Дарье?

— Не знаю.

— Тогда осторожнее. Ведь выпимши.

— Если что — откуплюсь от оператора машинного доения.

Улицу еле освещал единственный и далекий фонарь. Сырцов вел свой «гранд чероки» на малых оборотах, почти бесшумно. На втором этаже слабо желтело Дарьино окно. Не мог, не мог он быть с ней сейчас. Медленно покатил дальше и, только миновав фонарь, дал приличную скорость. Слава богу, наверное, не заметила.

А она заметила, отошла от окна и, сев на раскрытую постель, заплакала.

Глава 52

Экстренное заседание бюро «Молодой России» проходило в только-только отремонтированном помещении правления партии в скромном жилом доме на Хамовническом Валу. За длинным столом сидели все члены бюро — руководители профильных групп. Вел заседание новый лидер партии Василий Федорович Корнаков. Он, не желая придавать рабочему заседанию посттраурный окрас, начал с дел сегодняшних.

— Прошу пресс-атташе и руководителя имидж-группы доложить о самых последних изменениях в общественном мнении по отношению к нашей партии. Я понимаю, что со времени трагической гибели нашего лидера прошло всего лишь пять дней и поэтому не требую точных цифр и окончательных выводов. Но определенные тенденции в обществе уже должны просматриваться довольно отчетливо. — Он обратился к бородатому пресс-атташе: — Вы не будете возражать, Лев Владимирович, если мы попросим вас высказаться первым?

Бородач распахнул довольно толстенькую папку, набитую вырезками из газет, но вынул из нее несколько машинописных листов.

— Я подробно, если не скрупулезно, ознакомился со всеми доступными мне на сегодняшний день материалами средств массовой информации, освещавшими события последних дней и каким-либо образом касавшимися нашей партии. Наверное, это будет звучать кощунственно, но смерть генерала Насонова вызвала небывалый интерес к «Молодой России», который основывается не только на сенсации. После этого события, если судить по аналитическим статьям и интервью компетентных и серьезных людей, пристальное внимание к нашей программе необычайно возросло, как и возросли симпатии к ней.

— Пожар способствовал ей много к украшению, — не выдержал Степан Евсеев.

— Твои неуместные шутки, Степан… — начал было бородач, но Евсеев перебил:

— Это не шутка, Лева. К сожалению, это горькая правда.

— Достаточно, — прервал стычку Корнаков. И уже бородачу персонально: — Достаточно, Лев Владимирович. Теперь слово Илье Ильичу.

Руководитель имидж-группы Илья Воскресенский вышел из-за стола. Опираясь обеими руками о спинку своего стула, недолго помолчал и, откашлявшись, тихо заговорил:

— Во многом Лева, безусловно, прав: наш рейтинг подскочил на несколько пунктов и популярность возросла неимоверно. По нашему заданию ряд организаций по изучению общественного мнения провели во многих регионах телефонный блицопрос населения. Свое положительное отношение к нам подтвердил немыслимый процент опрошенных — пятьдесят один! Но, по-моему, прыгать от восторга нам пока рано, следует здраво взглянуть на этот процент. Из пятидесяти одного только одиннадцать знакомы не с программой даже, а с ближайшими целями и намерениями нашей партии. Что же собой представляет сорок процентов? Около двадцати — это истинно российское явление: сердобольный наш народ всегда сердечно сочувствует чужому горю. Хуже всего с оставшимися двадцатью. Это вечно недовольные всем и вся, постоянно выступающие «против». Против государства, против правительства, против парламента, против олигархов, против иностранцев, против бомжей. Для них мы — лишь повод для яростного выброса ненависти ко всему.

Илья Воскресенский вернулся за стол. Все молчали, обдумывая серьезность сказанного. Первым заговорил Веремеев:

— К прошлому заседанию я не был готов доложить обо всех обстоятельствах того страшного события, которое произошло в Театре азарта и риска. Сегодня я могу доложить подробно и самокритично.

— Вы не будете докладывать, Вячеслав Григорьевич, — жестко прервал начальника службы безопасности Корнаков. — Вы в самое ближайшее время представите объяснительную записку о безобразной работе вашей службы. Пусть ее обсудит особая комиссия. У вас есть ко мне вопросы?

— Нет, — признался Веремеев, глядя в зеленое сукно.

— Иван, вы бы хотели высказаться? — обратился Корнаков к Гордееву.

— Всего несколько слов. Во-первых, необходимо срочно систематизировать и проанализировать то, что было сообщено Левой и особенно Ильей, которые должны предоставить аналитической группе все свои материалы. — Он уже обращался к двухметровому викингу. — Олег, придется вам приступать к работе немедленно.

— Уже приступили, Ваня, — снисходительно успокоил его викинг.

— Во-вторых, митинг, который состоится в воскресенье. Мы все вместе решили, что отменять его нельзя. Это будет признаком нашего бессилия и растерянности. Но Василий Федорович нас абсолютно справедливо предостерег от того, чтобы это, так сказать, мероприятие не превратилось в повторную панихиду. И концерт артистов, оказывающих нашей партии неоценимую поддержку, надо отменить. Пусть они будут на трибуне, демонстрируя сочувствие и солидарность с нами. Но петь не надо. Люди все поймут. А песни… Пусть грустные песни звучат в наших душах.

— Вы хочите песен? Их есть у меня, — опять встрял с цитатой Степан Евсеев.

— Извини, Степа, за высокопарность, — повинился Гордеев. — И напоследок. На митинге должны выступить Василий, Степан, Илья, кто-нибудь из артистов и я. Основная направленность выступлений — нас не сломить никому, в беде, в горе настоящие россияне объединяются, и мы, объединившись, станем только сильнее…

— Ваня, может, ты и текст наших речей сейчас напишешь? — злобно поинтересовался Степан.

— Извините меня все, — дрогнувшим голосом сказал Гордеев и вдруг закрыл лицо ладонями. Глухо признался: — Стараюсь держать себя в руках, пытаюсь хоть как-нибудь осмыслить происходящее и принять посильное участие в сегодняшних наших делах, а вместо этого несу какую-то руководящую ахинею.

Никак не отреагировал — не любил проявлений слабости — Василий Федорович Корнаков на гордеевскую исповедь. Деловито обратился к Евсееву, с которым, единственным в правлении, был на «ты»:

— Степан, вся организация митинга сейчас главное твое дело. Милицейское оцепление, «скорая помощь», розничная торговля напитками — все на тебе.

— А мне что делать? — не вытерпел Веремеев.

— То, что и положено делать начальнику службы безопасности и его людям: охранять руководство партии «Молодая Россия».

…В хитром домике на Путяевских прудах Андрей Альбертович Рябухин в ярком тренировочном костюме, сидел на широкой скамье, которая была для него и обеденным столом.

Он с аппетитом обгладывал куриные крылышки из «Ростик-са», запивая эту деликатную пищу хорошим пивом «Гёссер». Трое терпеливо ждали, когда он насытится. Он насытился, обтер пальцы и рот розовыми бумажными салфетками и выжидательно глянул на сидевшего на металлическом стуле Сырцова. Тот весьма сочувственно осведомился:

— Сыт, гаденыш?

— Спасибо, вполне, Георгий Петрович.

— Тогда, лыжник ты наш, переодевайся в свое цивильное. Петя только что твой костюмчик из экспресс-чистки принес, а Сережа твои корочки, как настоящий айсор, почистил. Где его барахло?

— Да в предбаннике, Георгий Петрович, — доложил Петя.

— Так тащи сюда!

Покряхтывая (видимо, кое-что внутри еще побаливало), Рябухин медленно переодевался, а Сырцов настырно уточнял:

— Еще раз спрашиваю: никто из тех не мог за эти сутки обеспокоиться твоим отсутствием?

— Ну сколько же раз повторять, Георгий Петрович, что связь с ними односторонняя, только с моей стороны. Следующая — сегодня в девятнадцать ноль-ноль. Где я ночую, знает только тот солидол, что сдал мне квартиру. А он за границей.

— Ой смотри у меня, Альбертыч, ой смотри!

— Как на духу, как перед Богом, Георгий Петрович!

— Ты Бога лучше не поминай, ты о геенне огненной подумай. Все запомнил? Готов?

— Готов, Георгий Петрович, ко всему готов.

— Ну что ж, иди. Но учти, что вести тебя на этот раз будут не Сережа с Петей. Мне по старой дружбе на время Махов своих ребят одолжил. А ты должен еще помнить, что такое маховские волкодавы. Ну вперед, змееныш!

Петя открыл первую дверь, открыл вторую дверь, и Рябухин вышел на волю. Он шел широкой тропой по направлению к Сокольникам. Трое в дверях смотрели ему вслед.

…С двадцать шестого этажа дома-фаллоса Смирнов из лоджии ларцевской квартиры наблюдал, как метался в поисках стоянки на узких подъездных дорожках объемистый «гранд чероки» Сырцова. Видимо, заметив смирновскую «девятку», нахально стоявшую на тротуаре, джип последовал ее примеру и приткнулся к ней вплотную.

— Себе подземных гаражей понастроили, а о бедных гостях и подумать не захотели, буржуи недорезанные! — ворчливо укорил Смирнов стоявшего с ним бок о бок Константина. Дед всегда брюзжал, будучи в хорошем настроении. — Он уже в подъезде, сейчас вознесется. Иди открывай.

А у Сырцова все наоборот: хорошее настроение звало к широкой улыбке, веселой шутке, пусть даже не первой свежести.

— Как живете, караси? — заблажил он, войдя в столовую.

— Ничего себе, мерси, — без энтузиазма откликнулся Ларцев. А Смирнов продолжал ворчать:

— Ты бы лучше сказал, что у тебя.

— Все в ажуре, — игриво доложил Сырцов.

— В ажуре-то в ажуре, только член на абажуре, — вспомнил старый анекдот Смирнов.

— Чей? — невинно поинтересовался Сырцов.

— Наш общий.

— Общих членов не бывает.

— В нашей теперешней жизни все бывает. Из мужиков баб делают и наоборот. Как там твой клиент? Не подведет?

— Я его окончательно сломал, Александр Иванович.

— Опять сапогами?

— Больше словами. Убедил окончательно, что это для него единственный шанс выжить. Я ведь умный.

— Ты — хвастливое трепло.

Демонстративно отвернувшись от учителя и друга, Сырцов поведал Константину:

— Когда наш Дед прикидывается вздорным маразматиком, значит, у него превосходное настроение. — И, вновь повернувшись к Смирнову, очень серьезно спросил: — Он согласился?

— Да, Жора, да! — уже не сдерживая эмоций, подтвердил веселый и лукавый Дед. — Он уже с Казаряном по делам поехал.

— Досье убедили?

— И досье тоже. Но в основном беседа с Аликом, который такое разложил по полочкам, что наш Константин даже взвыл от ужаса.

— От отвращения, Александр Иванович. Картинка была нарисована больно страшная и мерзкая. А самое главное, неопровержимая, как аксиома.

— Значит, и Спиридонов руку приложил. Все при деле. — И вдруг спохватился: — А Витька Кузьминский?

— Он сейчас своего коллегу Чернавина потрошит по поводу марковской цепочки.

— А есть чем?

— Нашлось, Жора, и такое нашлось, что за неразглашение Чернавин маму родную продаст.

— Ну и ну! Ну и Дед! И Костя задание получил?

— Получил, — ответил Смирнов, но не уточнил какое. Значит, и спрашивать об этом не следовало.

Сырцов задал последний вопрос:

— Махов в курсе?

— До допустимых пределов.

Они так и не садились. Разговаривали стоя. Сырцов вожделенно глянул на стол, на котором стояли только стаканы и бутылки с разноцветной водой.

— Все отрепетировано, все предусмотрено, все схвачено. А сегодня что делать будем?

— Будем водку не пить, — переводом с иностранного решил Смирнов. — Отдыхать будем. Костя с Ксенией в театр собираются, а мы с тобой на дачу. Я к себе, а ты к Дарье в гости.

Глава 53

Неуютно ныне Ходынское поле. Неровное, пересеченное многими раздолбанными асфальтовыми полосами, оно существует в окружении малопривлекательных зданий. Со стороны Ленинградского шоссе неприглядные зады армейских спортсооружений, склады, непонятного назначения ангары. Со стороны Песчаной и Куусинена — гигантский, неряшливо строящийся жилой комплекс. Да и подходы к Ходынке крайне неудобны. От Ленинградки через коридоры между складами и ангарами, а от Куусинена и Песчаной только через парк узкими тропками.

Но люди шли и шли. Для того чтобы толпа не перекрыла шоссе, пришлось открыть всегда закрытые ворота у гостиницы «Аэропорт» и все калитки у спортсооружений. С другой стороны безжалостно топтали парковые насаждения и траву футбольного поля ЦСКА.

Странное это было шествие. Странные группы, странные лозунги и знамена. Флаги всех цветов: голубые, зеленые, черно-красные, красные то с бело-красным, то с темным кругом, красные с серпом и молотом, реже — трехцветные. А лозунги — от рассудительного «Давайте сделаем Россию процветающей» до «Долой прогнивший режим».

Квадраты милицейского оцепления пытались распределять людей по полю равномерно, но удавалось это плохо. Большинство стремилось туда, где будет разворачиваться главное действо. Эстраду, подготовленную к выступлению артистов, наспех переделали в громадную трибуну, поставив по краю всей рампы плотный барьер. Именно к трибуне рвались наиболее отвязанные активисты.

Когда на эстраде-трибуне неплотной цепочкой стали по очереди появляться главные действующие лица митинга, поле разразилось аплодисментами, ритмичными, но пока невнятными возгласами и лихим одобрительным свистом. Константин Ларцев, вышедший на сцену одним из последних, опытным глазом футболиста, который всегда точно знает, сколько зрителей пришло на стадион, определил количество присутствующих — около пятидесяти тысяч. К сожалению, многие из ликовавших напоминали ему тех фанатов, которые приходят на футбол не любоваться игрой, а самовыражаться, беснуясь.

…Восьмидесятилетний Александр Иванович Смирнов, гулко задыхаясь, с величайшим трудом поднимался по еще бесперильной лестнице двадцатиэтажного дома. Где-то на пятнадцатом этаже пришлось присесть на ступеньки — отдохнуть. И, будто по его безмолвному зову, чертом ссыпался сверху разгоряченный Сырцов. Увидев полулежавшего Смирнова, перепугался:

— Дед, что с тобой?

— Со мной-то? — пробуя голос, начал Смирнов и продолжил уже тверже: — Со мной, Жора, моя проклятая старость. Отдыхаю.

— Господи, а я подумал…

— Неважно, что ты подумал. Там, — Смирнов вскинул голову вверх, — все как надо?

— Порядок в танковых частях.

— Тогда я сам до верху доберусь, а ты давай к трибуне, если что — Косте поможешь.

— А он чем там занимается?

— Пригляд за персонажами изнутри. Будь к нему как можно ближе, но на сцену не лезь. Боюсь я фокуса какого-нибудь, для нас неожиданного. На всякий случай глушитель на свой «баярд» навинти.

— Даже так, — понял серьезность задания Сырцов. — Но все-таки давайте помогу.

— Сказал: сам доберусь. А ты — ноги в руки и по-быстрому.

Смирнов послушал, как мелкой дробью стучат по ступеням сырцовские башмаки, поднялся, вдохнул поглубже и пошагал вверх.

…Еще подтягивались отставшие члены президиума, еще стояли кучками ожидавшие их, еще колдовал над микрофонами звукотехник. Константин бродил по сцене, внимательно разглядывая все вокруг. Все вроде было в порядке, но рядом с микрофонами он заметил некую странность: настил, наспех сколоченный из досок, был щеляст, а у места, где должны были выступать ораторы, одна из щелей была аж сантиметров пять на протяжении полуметра. Подошел поближе, глянул как следует, стараясь не наклоняться. Расширение было явно специально сделано: светлость дерева указывала на это. Нужно посоветоваться со Смирновым или Сырцовым, но где их черти носят? Ларцев с тоской посмотрел на первый вал участников митинга, окружавших эстраду. И удача! Одного из двоих черти носили там, где надо: бесцеремонно распихав конкурентов в борьбе за первый ряд могучими плечами, Сырцов, чтобы не светится, остановился метрах в пятнадцати от Ларцева. Константин незаметно указал пальцем на Сырцова и тем же пальцем ткнул себя в грудь. Просто и понятно: ты мне нужен.

Сырцов все понял как надо и легким движением головы обозначил: выходи незаметно для разговора. Сделать это было нетрудно. Изобразив на лице деловую озабоченность, Константин, беспрерывно повторяя: «Пардон! Пардон!» — пробрался сквозь рой избранных, прошел за фоновое полотнище и спустился по дощатой лесенке на землю. Сырцова нигде не было. Ларцев метался среди спецавтомобилей, аудиоаппаратуры, телевизионных партикаблей, пока его не остановил насмешливый голос сзади:

— Невтерпеж? Так в сортир хочется?

— Жорка! — успокоился Ларцев.

— Быстренько, не то засекут. Что у тебя?

— Специально расширенная щель в полу перед микрофонами.

— Ширина и длина? — стремительно спросил Сырцов.

— Ширина 5–6 сантиметров, длина чуть более полуметра.

— Сброс, — все понял Сырцов, а Ларцев ничего не понял.

— Какой еще сброс?

— Кому-то из вашего президиума в определенный момент надо будет от чего-то избавиться. Вот это чего-то и незаметно бросят в твою щель.

— Жорка, что же мне-то делать?

— Нахально держаться у этой щели. Вроде и ты хочешь быть рядом с главными. И присматривай за всеми.

— А что потом?

— А что будет потом, я тебе сегодня вечером расскажу. Все. Теперь мотай наверх.

Когда Константин вышел на сцену, у микрофонов уже стояла многолетняя царица и хозяйка эстрады, признанная игуменья попсового монастыря Анна. Щелкнула наманикюренным ярким ногтем по мелкорешетчатой головке (звук щелчка прокатился по полю), улыбнулась на все тридцать два зуба, обернулась и незаметно подмигнула сгрудившимся за спиной.

— Друзья! — обратилась она к пятидесятитысячной когорте решительных сторонников правого дела. — Говорунья я никакая. Главное в моей жизни — петь. Петь для вас, петь для себя, петь о вас, петь о себе. Но сегодня, на девятый день после смерти нашего генерала, мне, да, я думаю, и вам не до песен. Для меня сегодняшнее наше вече — момент истины. Сегодня мы все вместе должны решить, что нам делать в ближайшем будущем. Мы обязаны определить наши задачи, обозначить наши цели уже без нашего генерала. — Анна точно отсчитала паузу и с доверительной теплотой добавила: — Но с нашим полковником. Я хочу, чтобы сказал несколько слов наш новый лидер — Герой России полковник Василий Корнаков! — И уже совсем интимно, как бы обращаясь только к Корнакову, но так, чтобы через репродукторы слышно было всей площади, попросила: — Выручай меня, Вася.

Все они стояли за ее спиной: Корнаков, Гордеев, Веремеев, Евсеев, Илья Воскресенский и примкнувший к ним Константин Ларцев. Василий подошел к микрофонам. К нему неназойливо придвинулся Веремеев, своим боком и малозаметным щитком прикрывая его с левой стороны. В светлом, почти белом пиджаке, в ярко-синей рубашке с распахнутым воротом, по-военному подобранный и красивый, Корнаков начал речь:

— Мы соединились в одну партию для того, чтобы создавать молодую Россию без партийных кавычек. Создавать, а не разрушать. А сейчас я боюсь только одного: как бы ненависть неизвестно к кому, а следовательно, и ко всем и ко всему, и неконтролируемая ярость присоединившихся к нам, вызванная подлым выстрелом в Алексея, не привели наше движение к тупику. Его я вижу в бесцельной борьбе с мифическим общим врагом и ликующем сокрушении неведомых преград. Я боюсь смуты, которая может превратить нас в неуправляемое стадо бизонов, безумным и бесцельным бегом сметающее на своем пути истинные человеческие ценности…

Выстрел услышали все на площади, хотя он был и не очень громок. Корнаков попытался поднять руку к четвертому своему ребру, к верхнему карманчику белого пиджака, на котором вдруг стала расцветать алая розочка. Но не успел: подогнулись колени, и он рухнул на дощатый настил. Веремеев кинулся было к нему но, в мгновение поняв, что здесь могут помочь только медики, рванулся на защиту Гордеева. Он только успел выставить свой малоспасительный щиток, как раздался второй выстрел. Но он успел слегка оттолкнуть Ивана вправо, и тот, чуть пошатнувшись, прижал рукой нечто невидимое на левом боку. Веремеев обнял его, закрывая от толпы, от телекамер, от неведомого стрелка.

Но Гордеев нечеловеческими усилиями вырвался из его рук и на неверных ногах шагнул к микрофонам. Под пальцами руки, прижимавшей бок, кровило. Уже выли сирены «скорой помощи», уже мчались к ним санитары с носилками, на которых лежал неподвижный Корнаков, уже поднялся на трибуну спецназ со щитами, но голос Гордеева, срывающийся от слабости, боли и гнева, через микрофон летел к толпе:

— Нас убивают по отдельности… — Правой рукой держась за стойку микрофона, Иван окровавленной левой сделал широкий объединяющий жест, жест взаимного братства со всеми пятьюдесятью тысячами. — Но всех не убить! Василий только что говорил нам о созидании, как о главном смысле нашей борьбы. Но мы все сегодня убедились, что созидания не может быть без разрушения явных и тайных преград, которые стоят на нашем пути… — Его сильно качнуло, и он опять прижал левой рукой простреленный бок. — Разрушить эти преграды, взять их замаскированные крепости, из амбразур которых скоро полетят не только пули, но и ядовитые стрелы — стрелы предательства, стрелы клеветы…

Микрофонный стержень еще помогал ему стоять, но и правая рука стала слабеть. Он медленно опускался на пол.

Сначала глухо и вразнобой, а затем все ритмичнее и отчетливее огромное поле единогласно и зловеще заговорило скандированием:

— Гор-де-ев! Гор-де-ев!! Гор-де-ев!!!

Наконец-то Ивана подхватили под руки и повели к кулисе, от которой уже бежали навстречу трое в белых халатах.

…Под рев толпы сквозь пятисантиметровую щель на помятую траву эстрадного подполья, присыпанную опилками и стружками, бесшумно скользнул некий предмет. Не подпрыгнул, не отпрыгнул — тяжелый. Сырцов протянул руку и больше ощупал, чем рассмотрел его: в подполье царила плотная сумеречность. Но ознакомиться как следует с гибридом пистолета и обреза ему не удалось. Там, наверху, со всех сторон гремело бесконечное: «Гордеев, Гордеев, Гордеев!» Глаза, пообвыкшие к сумеркам, сразу же отметили на мгновение появившееся светлое пятно от слегка приподнятого куска матерчатой занавески, скрывающей низ эстрады. Пятно исчезло, но возникла почти невидимая тень, которая приближалась, превращаясь в силуэт. Силуэт шел по единственному здесь ориентиру: светящаяся щель в потолке. Сырцов неслышно откатился в сторону, извлек из сбруи свой «баярд» и ровным нормальным голосом распорядился:

— Дуру на землю, а руки за голову.

Силуэт шумно развернулся на голос (Сырцов успел сделать еще три оборота) и трижды выпалил по месту, откуда принеслись страшные слова. Через глушитель, стервец. Ничего не оставалось делать, и Сырцову пришлось стрелять дважды, целясь по смутным ногам. Тоже через глушитель. Силуэт исчез, потому что человек упал. Сырцов завернул огнестрельное ноу-хау, выпавшее из щели, в носовой платок, засунул в карман куртки и тремя прыжками вправо, влево, вправо — добрался до лежавшего человека. Человек не смог дотянуться до своего пистолета — тот отлетел метра на два.

— Куда я тебя? — сочувственно поинтересовался Сырцов.

— В обе ляжки, гад!

— Вот и хорошо! — обрадовался Сырцов. — Значит, суставы целы. В тюремной больнице тебя мигом поставят на ноги. А теперь перекатывайся на живот, я тебе ручонки сзади закую.

…Трое спецназовских волкодавов, привалясь спинами к кирпичной кладке, покуривали, отрешенно глядя в никуда. Смирнов, впервые видя такое, с любопытством разглядывал пояс шахида.

— И взорвал бы себя? — спросил он у запеленутого кавказского друга Арсена.

— Если бы раньше заметил засаду, — ни на кого не глядя, ответил тот.

— Тебя разметало бы на кусочки в любом случае. — В руках у Смирнова был уже другой прибор. — Альберт поставил машинку на твой второй выстрел.

— Все русские — продажные свиньи.

— Как вы там себя называете? Волки? Тогда ты — продажный волк. За сколько тебя купили, чтобы ты свою любимую чухонку под пули поставил?

…У микрофонов стоял злой, как ротвейлер, Степан Евсеев и бешеными глазами рассматривал бушевавшее стадо бизонов. Он несколько раз поднимал руку, прося у них слова, но рев: «Гордеев! Гордеев! Гордеев!» продолжался. Тогда Степан заорал в микрофон, и голос его перекрыл все шумы:

— Я хочу говорить! — Толпа притихла. Он добавил насмешливо: — Недолго. Но произнесу значительно больше слов, чем вы в своем реве.

Ор утихал. Решили слушать.

— Я начну с того, что говорил вам Василий Корнаков. Наша партия организовалась для того, чтобы мирным путем созидать, создавать, строить нашу страну, наше, наше с вами государство, нашу молодую Россию. Если в ваших душах и сердцах остается только ненависть и ярость, то, уж извините, без вас. Все, речь моя окончена. Митинг объявляется закрытым. Попрошу органы правопорядка, отвечающие за безопасность всех участников, по возможности соблюдать этот правопорядок. — И уже опять на крике: — Люди, думайте! Прошу вас думать, люди!

Глава 54

Полковник Махов, элегантный, как законодатель мод XIX века лорд Брамалл, стоя у торца заседательской, покрытой зеленым сукном кишки, официально, но и доверительно обратился к руководству партии «Молодая Россия», сидевшему вдоль этой кишки. Присутствовали все, за исключением Корнакова и Веремеева. Даже раненый Гордеев. На гостевых стульях у стены сидели Смирнов и Сырцов.

— Я попросил собраться здесь, в вашем центре, господа…

И опять неугомонный Степан Евсеев:

— Чтобы сообщить пренеприятное известие…

— Ревизор уже уехал, Степан… э-э-э…

— Марксэнович, — подсказал Евсеев. — А кто приехал?

— Приехал я, приехали Александр Иванович Смирнов и Георгий Петрович Сырцов. Но я сейчас уеду, у меня неотложные дела, а они останутся. Ваше право отказаться от беседы с ними, но я очень прошу вас выслушать их.

— Эта беседа будет иметь официальный статус? — сухо поинтересовался Илья Воскресенский. Махов выдал акулью улыбку.

— Никоим образом. Официальные беседы будут со мной. И разрешите откланяться. Я спешу.

Махов ушел. Викинг Олег оглядел сидевших за столом и решил:

— Иван, ты теперь у нас за главного. Твое слово.

— Не напрасно же эти люди к нам приехали. Пусть говорят. — Гордеев повернулся к гостям и болезненно поморщился: отозвалась рана в боку.

— Пусть говорят — это в какой-то песенке или оперетте, Ваня, — уточнил Степан Евсеев. — Тактичнее и естественнее надо бы сказать: мы хотим и готовы вас выслушать.

— Ты прав, — легко согласился Гордеев. Он глянул на Смирнова. — Начнете вы, Александр Иванович?

— Ага, — по-простому согласился Дед. — И начну с дурацких вопросов именно к вам, Иван Всеволодович. Говорят, что Иваном вас мама назвала в честь своего любимого брата — Ивана Вадимовича Курдюмова. Правда ли это?

— Правда, — небрежно согласился Гордеев.

— Говорят, что вы учились в одной школе с Никитой Марковым, правда ли это?

— Был грех. Только он салажонок, на четыре года моложе меня.

— Говорят, что Вячеслав Григорьевич Веремеев был в охране работника ЦК КПСС Ивана Вадимовича Курдюмова, вашего дяди, который, став крупным бизнесменом, так сказать олигархом, сделал его на некоторые время начальником службы безопасности своего концерна.

— Чего не знаю, того не знаю.

— Но почему и в партии сначала «Патриот», а потом «Молодая Россия» он оказался на этом посту?

— Алексей Юрьевич Насонов доверял ему.

— Одновременно и Иван Вадимович Курдюмов также доверял ему?

— Вопрос провокационный и подлый. Я не намерен на него отвечать.

— Отвечать надо на любые вопросы, — сказал викинг Олег. — Не отвечая, ты проигрываешь, Иван.

— Я не играю ни в какие игры. Поэтому проиграть не могу.

Поднялся вдруг над столом Степан Евсеев.

— А в какие игры ты все-таки играл, Иван?

— Степа, ты попал в круговерть, устроенную двумя маниакально нацеленными на скандал, жаждущими славы сыщиками.

Вот тут-то и не стерпел Сырцов:

— Ты хотел стать Наполеоном, Гордеев. Сначала кончилась в вашей партии республика, потом директория. Когда собирался объявить себя императором, после смерти Васи Корнакова?

— Не сметь трогать это имя! — вскричал Гордеев.

Открылась дверь и в комнату вошел Василий Корнаков, живой и здоровый.

— Вася, ну как я стреляю? — в полной тишине прозвучал голос Смирнова.

— Хреново, — без экивоков определил Василий. — Вы опоздали на полсекунды и поэтому я кривлялся, как Петросян. Снайпером в свой полк я бы вас не взял. А за все остальное — спасибо. Казаряновская пиротехническая машинка сработала, как швейцарские часы.

— Василий, — прошелестел Гордеев.

— Васька! — заорал Степан Евсеев.

Корнаков говорил стоя:

— Извините за излишнюю театральность моего появления. Но без него не было бы финала грандиозного и мерзкого спектакля, который хотели поставить Гордеев, супербизнесмен Курдюмов, политический авантюрист Марков и председатель правления крупнейшего частного банка «Департ-Домус». Финал состоялся, но, слава богу, не тот, который они готовили. — Он замолк, огляделся и извинился вторично: — Прошу прощенья, но мне необходимо присесть. — Направился к боковым стульям и сел рядом со Смирновым и Сырцовым.

— Чрезвычайная тройка? — поинтересовался единственный, кто не потерял дара речи, Степан.

— Зачем же так, Степа? — укорил его Василий. — Тебя раздражает, что я в военной форме и со звездой на груди? Звезду я сниму. — Он отстегнул геройскую звездочку и спрятал в карман френча. — В нынешних обстоятельствах я оказался далеко не героем. Меня, как умную Машу, обвела вокруг пальца кучка негодяев. Оправданием может служить только то, что они ловко обманули и тебя, Степан, и вас, Олег, и вас, Илья. А самое страшное, что они завлекли в свои сети Лешу Насонова и убили его. Мы, мечтавшие работать во благо России, создали партию честных, энергичных молодых людей, поверивших в наши планы и готовых провести их в жизнь. Они же, эти мерзавцы, ждали создания «Молодой России» для того, чтобы двумя шоковыми убийствами устроить смуту. Они хотели слить в единое бешеное стадо и наших соратников, которые потребовали бы от власти скорейшего раскрытия этих преступлений, и так называемых патриотов, обвинивших бы эту власть в заговоре против демократических преобразований. Самое же главное — привлечь всю чернь, которая всегда готова к беспорядкам и страшной вседозволенности. А потом палатки на площадях, шарфики, платки и флажки подходящего цвета. И вождь, конечно, вождь! Вождь, чудом спасшийся от подлой пули.

— Та часть тела, в которую попала эта подлая пуля, — добавил Смирнов, — у моих клиентов из уголовного мира зовется «жопье ухо». Это жировой валик над бедром. Зеки, для того чтобы попасть в больничку, обычно протыкают его какой-нибудь подходящей острой штукой. А тут, спасая Гордеева от летевшей совсем не в него пули, Веремеев незаметно выстрелил в гордеевское жопье ухо из приспособления, под которое подходил снайперский патрон. Потом раненый вождь произнес страстную речь к обожавшему его в ту минуту народу.

Гордеев, сидевший во главе стола, резко встал. Исказился лицом: бок-то действительно сильно побаливал.

— Я арестован?

— Пока Веремеев и Рябухин не дадут изобличающие вас показания, вы свободны, как ветер, — вежливо ответил Смирнов. — Часов на пять-шесть. Наверное.

Гордеев вышел из-за стола и, ни с кем не попрощавшись, покинул зал.

— Он решится, Дед? — тихо спросил Сырцов.

— Ему некуда деваться, Жора. Для нашего Наполеончика Колыма навечно вряд ли чудится островом Святой Елены.

Корнаков встал, прошел к столу и уверенно сел на председательское место. Достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

— Я, мои друзья, наивно полагал, что в свое время прочитал все произведения Льва Николаевича Толстого. Но, оказалось, не все. Один умный человек, Александр Иванович Спиридонов, познакомил меня со статьей «Правительству, революционерам и народу». И вот что там написано. «Для того, чтобы положение людей стало лучше, надо, чтобы сами люди стали лучше. Это такой же трюизм, как то, что для того, чтобы нагрелся сосуд воды, надо, чтобы капли ее нагрелись. Для того же, чтобы люди становились лучше, надо, чтобы они все больше и больше обращали внимание на свою внутреннюю жизнь. Внешняя, общественная деятельность, в особенности общественная борьба, всегда отвлекает людей от внутренней жизни и поэтому всегда, неизбежно развращая людей, понижает уровень общественной нравственности. Понижение же уровня общественной нравственности делает то, что самые безнравственные части общества все больше и больше выступают наверх… Устанавливается порочный круг: вызванные борьбой худшие части общества с жаром отдаются соответствующей их низкому уровню общественной деятельности, деятельность же эта привлекает к себе еще худшие элементы общества…»

Жутковато тут все совпало. Долго все молчали. Как всегда, первым не выдержал Степан:

— Что мы скажем людям, сознательно, именно сознательно поверившим нам? Что мы малость подзапутались, а «Молодая Россия» — пакостная затея нескольких негодяев?

…У него были ключи от боевого веремеевского «хаммера». Он уселся за руль и прежде, чем включить мотор, извлек из потайного кармана пиджака секретный мобильник и нажал на нужную кнопку. Почти тотчас ответили.

— Это я, дядя Ваня… Нет, не совсем в порядке… Телефонным разговором не обойдемся, нужна встреча. И не дома, не на даче, не в офисе… Через полчаса жду тебя на своем БМВ у нового здания Академии наук. А там в Нескучном погуляем.

…Встал со своего стула Сырцов. Поднялся и Смирнов. Неожиданно заговорил младший:

— Степан, я слышал ваши последние слова на митинге и хочу повторить их: «Люди, думайте! Прошу вас думать, люди!»

— И разрешите нам откланяться, — добавил Смирнов. Вдвоем они покинули зал заседаний.

Степан Евсеев тоскливо и требовательно давил взглядом на Василия Корнакова.

— Ну что ты на меня смотришь?! — не выдержал, взъерошился Василий.

— Мы самораспускаемся? — негромко спросил Степан.

— Мы объединили тысячи и тысячи людей. Мы, — подчеркнул Олег. — Мы, а не мерзавец Гордеев. Мы составили программу нашей партии, а не киллер Веремеев. Мы сделали «Молодую Россию» надеждой нового поколения. Мы, а не олигархи и банкиры. И мы должны самораспускаться?

— Вся верхушка нашей партии дискредитирована настоящими и фальшивыми уголовными преступлениями, а проще — убийствами, Олег, — напомнил Илья Воскресенский. — Мы должны донести это до каждого, кто входит в «Молодую Россию».

— И реакция будет однозначна: если этих двоих так долго терпело руководство, то каково оно само, это руководство? — сказал Степан. — Что будем делать, дорогие мои соратники по партии, которая может в одночасье рассеяться, как дым?

— Ты первый сказал «Думайте, люди!». А ты что, не человек? — задел Олег.

— Я-то думаю, но ни хрена придумать не могу, — признался Степан.

…«Бентли» Ивана Вадимовича Курдюмова мчался на встречу с БМВ Ивана Всеволодовича Гордеева, а встретился на мосту третьего кольца над Москвой-рекой с «хаммером», еще недавно принадлежавшим начальнику службы безопасности «Молодой России» Вячеславу Григорьевичу Веремееву. Племянник, ныне сидевший за рулем «хаммера», хорошо знал, на каком месте любил сидеть его дядя в своем английском лимузине. На взрывной скорости мощный и тяжелый, как танк, «хаммер», непредсказуемо поменяв полосу, ударил «бентли» в бок. «Бентли» перекинуло через оградительный парапет, а «хаммер» пробил его. Обе машины, медленно перевернувшись в воздухе, рухнули с высоты в главную реку столицы государства, над которым мечтали повластвовать дядя с племянником.

… — Не надоело еще? — спросила с галереи кинозвезда Наталья у мужа, который внизу, в каминном зале, сидел у телевизора и пультом гонял программы.

— Сейчас по НТВ посмотрю, и все. У них всегда подробнее.

На экране мост третьего кольца над Москвой-рекой, лихорадочное милицейское оцепление, машины «скорой помощи», генеральские машины, автомобили московского начальства, краны и подъемники МЧС. И голос репортера:

— Скорее всего, один из лидеров «Молодой России» Гордеев, находясь в не совсем адекватном состоянии после полученного им серьезного ранения, в критический момент не смог справиться с управлением такого тяжелого автомобиля, как «хаммер». И вот трагический результат. Мы вместе скорбим…

Юрий Егорович раздраженно погасил экран, отошел к французскому окну во всю стену, оглядел обширное свое поместье и сказал:

— Надоел мне мой флигелек у забора. Я уже в строительную контору позвонил. Завтра рабочие прибудут и разрушат его к чертовой бабушке.

— А где же тебя Люська ублажать будет?

— Ничего-то ты не понимаешь, Наталья, — укорил он.

— Я-то все понимаю, Юрочка. Ты везунчик, ты опять вывернулся.

Глава 55

…Не хотел вгонять в свою черную душевную маету Александр Иванович Смирнов своих самых старых друзей — Казаряна и Спиридонова. Старых, очень старых, совсем старых для того, чтобы и им стало так же плохо, как и ему. Не хотел и взбадриваемого рюмочкой жизнеутверждающего оптимизма Виктора Кузьминского, который, жалея его, Смирнова, понес бы развеселую сленговую околесицу.

И тем более не хотелось видеть страдальческих взглядов двух дам — Дарьи и Лидии Сергеевны.

Набились в гости к Косте Ларцеву, где, по идее двух сыскарей, никто из нежелательных сейчас достать не может. Соответствующих обстоятельствам напитков у предусмотрительного плейбоя Константина было навалом. А сопутствующие яства, которые он заказал в ближайшем ресторане, были доставлены в десять минут.

Под первую и вторую был произведен разбор полетов. После третьей Смирнов спросил у Сырцова, у Кости, у себя:

— Сделали дело, да? А какое мы дело сделали? Кто-нибудь знает?

— Благое, — твердо ответил Константин. — Вы не дали им убить Василия.

— И помогли Гордееву убить Курдюмова и себя. Это тоже благое дело, Костя? — задал тихий вопрос Сырцов.

— Вы подозревали, что такое может случиться? — удивился Константин.

— Мы спровоцировали это, Костя, — признался Смирнов.

Внезапно проверещал дверной звонок.

— Кто это, Костя? — забеспокоился Смирнов.

— Подъездный код знает только Василий, — сказал Ларцев и пошел открывать.

Он по-прежнему был в военной форме, полковник Корнаков. Хищно осмотрел стол, отыскал стакан побольше, заполнил его водочкой до краев, подхватил левой рукой кусок черняшки и объяснил свою бесцеремонность:

— Вы, я думаю, прошлись уже и по третьей. Я догоняю. — Одним махом опорожнил стакан, занюхал корочкой и глухим от принятой дозы голосом поинтересовался: — И о чем беседа?

— Костя в ужасе, что мы помогли Гордееву и Курдюмову отправиться на тот свет. И, вероятно, считает нас убийцами. А ты как считаешь, полковник? — спросил Смирнов.

— Солдат, убивающий беспощадного и смертельно опасного гада, не убийца. Он спасает жизни многих людей, и свою в том числе. Я со злобным восторгом наблюдал, как вы осуществляли вашу провокацию.

— Злобным — по отношению к кому? — не вытерпел Константин.

— Со злобой к себе, а с восторгом к Александру Ивановичу и Жоре. И все! Как говорится, инцидент исперчен.

— Что решили на правлении? — осторожно полюбопытствовал Сырцов.

— В самое ближайшее время собираем съезд.

— После трагической гибели Гордеева и Курдюмова, которых нет и против которых уголовного дела быть не может, а Веремеев и Рябухин пойдут паровозиком, можно и не посвящать рядовых членов партии в грязные тайны заговорщиков. На съезде ты скажешь всю правду, Василий? — потребовал ответа Смирнов.

Корнаков налил себе еще полстакана, поболтал водочку и через силу признался:

— Не знаю.

Как спасенье, загремел не дверной, домофонный звонок.

— Это еще что такое? — выразил недовольство Корнаков.

— А кто его знает! — обрадовался Ларцев.

Вчетвером вышли в обширную прихожую. Костя снял трубку:

— Я слушаю вас.

— Ты не слушать должен, а дверь открывать, буржуй хренов! — Голос звучал, как из радиодинамика.

— Витя? — догадался Константин.

— И Ксюша, и Даша, и Лидия Сергеевна, и Роман, и мой бывший тесть. Пришла беда — отворяй ворота.

Когда раздвинули стол и дамы привели его в надлежащий вид, когда разлили всем и дружная десятка хороших людей поднялась из-за стола, чтобы чокнуться, пустынная и неуютная ларцевская столовая-гостиная уже не казалась пустынной и неуютной.

Content

Анатолий Степанов
Без гнева и пристрастия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55