Генри Киссинджер

Дипломатия

Henry Kissinger

DIPLOMACY

Серия «Геополитика»

Печатается с разрешения издательства Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Henry A. Kissinger, 1994

© Перевод. В. Верченко, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Сотрудникам и сотрудницам дипломатической службы Соединенных Штатов Америки, чей профессионализм и самоотверженность служат на благо американской дипломатии.

Глава 1

Новый мировой порядок

Как будто по какому-то естественному закону развития каждое столетие, как представляется, возникает страна, обладающая мощью, целеустремленностью, интеллектуальными и моральными стимулами, достаточными для того, чтобы формировать международную систему в соответствии со своими собственными ценностями. В XVII веке Франция во времена кардинала Ришелье привнесла в международные отношения новаторский для своего времени подход, в основе которого лежало национальное государство и который был мотивирован национальным интересом, представлявшим конечную цель этого государства. Великобритания в XVIII веке выработала концепцию баланса сил, которая превалировала в европейской дипломатии все последующие 200 лет. В XIX веке Австрия при Меттернихе перестроила «Европейский концерт», а бисмарковская Германия разрушила эту конфигурацию, превратив европейскую дипломатию в хладнокровную игру силовой политики.

В XX веке ни одна страна не оказывала такого решающего и такого двойственного воздействия на международные отношения, как Соединенные Штаты Америки. Ни одно общество не настаивало так твердо на недопустимости вмешательства во внутренние дела других государств и не утверждало с такой страстью универсальную применимость своих собственных ценностей. Ни одна другая страна не была настолько прагматична в своем повседневном проведении дипломатии или так идеологически настроена в продвижении своего исторически сложившегося морального кредо. И ни одна страна так не осторожничала в вопросе об участии в миссиях за рубежом, даже в ходе создания альянсов и принятия на себя небывалых по своим масштабам обязательств.

Особенности, которые Америка получила благодаря своей истории развития, дали два противоречащих друг другу подхода к внешней политике. Первый состоит в том, что Америка лучше всего проводит свои ценности в мире, совершенствуя демократию в собственной стране, тем самым действуя в качестве путеводной звезды для остального человечества. Второй подход заключается в том, что эти ценности накладывают на Америку обязательство отстаивать их по всему миру. Разрываясь между тоской по непорочному прошлому и устремлением к совершенному будущему, американская философия колебалась между изоляционизмом и своими международными обязательствами, хотя после окончания Второй мировой войны на первый план стало выходить осознание взаимозависимости.

Оба эти течения философской мысли — относительно Америки как путеводной звезды и Америки как некоего борца — рассматривают вполне нормальным такой международный порядок, основанный на демократии, свободной торговле и международном праве. А поскольку подобная система никогда ранее не существовала, ее воплощение в жизнь зачастую представляется в глазах других обществ чем-то утопическим, если не наивным. И тем не менее скептицизм со стороны иностранцев никогда не приводил к ослаблению идеализма Вудро Вильсона, Франклина Рузвельта или Рональда Рейгана или фактически всех других американских президентов XX века. В любом случае он только подкреплял веру Америки в то, что историю можно переломить и что если весь мир действительно захочет добиться мира, то он должен следовать предписаниям Америки.

Оба эти течения были результатом американского опыта. Хотя существовали и другие республики, ни одна не создавалась сознательно для доказательства справедливости идеи свободы. Ни в одной другой стране население не ставило перед собой цель отправиться на другой континент и покорить его дикие пространства во имя свободы и процветания для всех. Оба эти подхода — путь изоляционизма и путь миссионерства, — такие противоречащие друг другу внешне, отражали лежащую в их основе общую веру в то, что Соединенные Штаты имеют самую лучшую в мире систему правления и что остальное человечество может добиться мира и процветания, отказавшись от традиционной дипломатии и приняв как руководство к действию уважение Америкой международного права и демократии.

История участия Америки в международной политике была историей триумфа веры над опытом. Со времени выхода Америки на авансцену мировой политики в 1917 году ее настолько переполняла мощь и убежденность в правоте своих идеалов, что важнейшие международные договоренности этого столетия стали воплощением в жизнь американских ценностей, начиная с Лиги Наций и пакта Бриана — Келлога и кончая Уставом Организации Объединенных Наций и Хельсинским заключительным актом. Крах советского коммунизма означал интеллектуальное подтверждение превосходства американских идеалов и, как ни странно, поставил Америку лицом к лицу с таким миром, которого она стремилась избегать на протяжении всей своей истории. В условиях создающегося международного порядка национализм обрел новую жизнь. Страны стали все чаще преследовать собственные корыстные интересы, а не следовать возвышенным принципам, и больше конкурировать друг с другом, чем сотрудничать. Существует не так уж много доказательств того, что этот традиционный стереотип поведения изменился или что есть вероятность его изменения в предстоящие десятилетия.

Поистине новым в нарождающемся мировом порядке является то, что впервые Соединенным Штатам не удастся ни остаться в стороне от этого мира, ни доминировать в нем. Америка не сумеет изменить то, как она воспринимает свою роль в процессе исторического развития, да ей и не следует к этому стремиться. Когда Америка вышла на международную арену, она была молода, активна и обладала мощью, которая могла бы преобразовать мир согласно ее представлениям о международных отношениях. К концу Второй мировой войны в 1945 году Соединенные Штаты были настолько сильны (в какое-то время на их долю приходилось около 35 процентов всего производства мировой экономики), что казалось, будто предопределено судьбой, чтобы они переделывали мир так, как они сами предпочтут.

Джон Ф. Кеннеди с полной убежденностью объявил в 1961 году, что Америка сильна до такой степени, что в состоянии «заплатить любую цену и вынести любое бремя» для того, чтобы обеспечить победу свободы. 30 лет спустя Соединенные Штаты уже не настолько сильны, чтобы настаивать на немедленном осуществлении всех своих чаяний. Другие страны доросли до статуса великой державы. Сейчас перед Соединенными Штатами стоит проблема в деле достижения своих целей, каждая из которых представляет собой некий сплав американских ценностей и геополитических потребностей. Одна из таких новых потребностей заключается в том, что мир, состоящий из нескольких государств, имеющих сопоставимую мощь, должен строить свой порядок в соответствии с некоей концепцией баланса сил — идеи, которая никогда особенно не устраивала Соединенные Штаты.

Когда американское мышление по вопросам внешней политики и европейская дипломатия сошлись друг с другом на Парижской мирной конференции в 1919 году, стали весьма заметны различия в их историческом опыте. Европейские руководители старались переделать существующую систему привычными для них методами. А американские миротворцы полагали, что Первую мировую войну вызвали не какие-то неразрешимые геополитические конфликты, а ошибочные действия европейцев. В своих знаменитых «Четырнадцати пунктах» Вудро Вильсон сказал европейцам, что отныне международная система должна основываться не на балансе сил, а на самоопределении наций. Он утверждал, что их безопасность должна зависеть не от военных союзов, а от коллективной безопасности, считая, что их дипломатия больше не должна вестись тайно узкими специалистами, она должна основываться на «открытых соглашениях, к которым приходят в обстановке открытости». Вильсон, несомненно, не столько ставил своей целью обсуждение условий окончания войны или восстановление существовавшего международного порядка, сколько намеревался переделать всю систему международных отношений, существовавшую почти три столетия.

Когда американцы обдумывали вопросы внешней политики, они во всех трудностях Европы винили систему баланса сил. И с того времени, когда Европа впервые заинтересовалась американской внешней политикой, ее руководители с неодобрением относились к взятой Америкой по собственной инициативе миссии по проведению глобальной реформы. Каждая из сторон вела себя так, будто другая сторона произвольно выбрала свой стиль дипломатического поведения, и, дескать, могла бы выбрать, будучи мудрее или менее воинственно настроенной, иной и более приемлемый стиль поведения.

На деле же, как американский, так и европейский подходы в отношении внешней политики являлись порождением их собственных уникальных обстоятельств. Американцы поселились на почти незаселенном континенте, защищенном от грабительских держав двумя просторными океанами, а их соседями были слабые страны. А поскольку Америка не сталкивалась ни с одной державой, с которой ей надо было бы соперничать на равных, ей не было необходимости заниматься проблемами баланса сил, даже если бы ее руководителям пришла необычная идея повторить европейские условия с народом, покинувшим Европу.

Мучительная необходимость выбора в деле безопасности, которая преследовала европейские страны, не касалась Америки на протяжении почти 150 лет. Когда же она возникла, то Америка дважды приняла участие в мировых войнах, начатых странами Европы. И в каждом случае к тому времени, когда Америка оказалась вовлеченной, баланс сил не срабатывал. Из-за этого возникал следующий парадокс: тот баланс сил, на который большинство американцев смотрело с презрением, на самом деле обеспечивал американскую безопасность до тех пор, пока он работал так, как и задумывалось. И именно его нарушение приводило к подключению Америки к международной политике.

Европейские страны не выбирали баланс сил как средство улаживания своих отношений из некоей врожденной склонности к ссорам или пристрастия Старого Света к интригам. Если приверженность демократии и международному праву явилась результатом уникального восприятия Америкой своей безопасности, то европейская дипломатия закалялась в тяжелых испытаниях постоянных стычек.

Европа оказалась втянутой в политику баланса сил, когда был разрушен ее первоначальный выбор — средневековая мечта об универсальной империи, и когда из пепла той развеянной по ветру древней мечты появилась масса государств более или менее одинаковой силы. Когда некая группа возникших таким вот образом государств была вынуждена иметь дело друг с другом, только два вероятных исхода могло произойти: либо одно государство становится настолько сильным, что оно начинает доминировать над остальными и создает империю, либо ни одно государство не является достаточно мощным, чтобы достичь этой цели. В случае последнего исхода притязания наиболее агрессивно настроенного члена международного сообщества будут сдерживаться разными сочетаниями общности остальных членов; другими словами, применением политики баланса сил.

Система баланса сил не подразумевает возможность избежать кризисов или даже войн. При нормальной работе она предназначалась для ограничения как возможности государств господствовать над другими, так и масштабов конфликтов. Ее целью был не мир как таковой, но стабильность и сдержанность. Механизм политического равновесия по определению не может удовлетворить всех членов международной системы полностью. Лучше всего он работает, когда сдерживает уровень этой неудовлетворенности ниже того, при котором чувствующая себя обиженной сторона попытается свергнуть существующий международный порядок.

Теоретики в области баланса политических сил зачастую оставляют впечатление, что такое положение является естественной формой международных отношений. А на самом же деле системы баланса сил в истории человечества явление очень редкое. Западное полушарие таковых не видело вообще, да и на территории современного Китая со времен окончания периода Воюющих государств более 2000 лет назад такого тоже не бывало. Для большей части человечества и на протяжении большей части исторического периода типичной формой правления была империя. Империи не испытывали никакого интереса к действиям в рамках некоей международной системы. Они сами стремились становиться международной системой. Империям не нужен баланс сил. Именно так вели себя Соединенные Штаты в своей внешней политике в Северной и Южной Америке, и точно так же вел себя Китай на протяжении большей части своей истории в Азии.

На Западе единственными примерами функционирования систем баланса сил были города-государства Древней Греции и Италии эпохи Возрождения, а также система европейских государств, возникшая в результате Вестфальского мира 1648 года. Отличительной чертой этих систем было возведение самого факта жизни — существования группы государств, в основном равных по своей мощи, — в руководящий принцип миропорядка.

Концепция баланса сил с интеллектуальной точки зрения отражала убеждения всех крупных политических мыслителей эпохи Просвещения. По их мнению, вселенная, включая и политическую сферу, функционировала согласно принципам целесообразности, которые уравновешивали друг друга. Внешне кажущиеся не связанными друг с другом действия разумных людей в своей совокупности вели бы к достижению всеобщего блага, хотя доказательства этого предположения носили весьма расплывчатый характер в век почти постоянных конфликтов, последовавших за Тридцатилетней войной.

В своей работе «Исследование о природе и причинах богатства народа» Адам Смит исходил из того, что некая «невидимая рука рынка» выдает всеобщее экономическое благосостояние из индивидуальных экономических действий ради собственной выгоды. В газете «Федералист» Мэдисон утверждал, что в достаточно большой республике различные политические «фракции», преследующие собственные интересы в эгоистических целях, способны при помощи некоего автоматического механизма создать видимость подходящей внутренней гармонии. Концепции разделения властей и принципа сдержек и противовесов, как их задумывал Монтескье и как они были воплощены в американской Конституции, отражали аналогичную точку зрения. Целью разделения властей было недопущение деспотии, а не достижение гармоничного правления. Каждая из ветвей управленческого комплекса, преследуя свои собственные интересы, сдерживала бы крайности и тем самым служила бы на пользу всего общества. Аналогичные принципы применялись и к международным делам. Предполагалось, что каждое государство, преследуя свои собственные эгоистичные интересы, так или иначе будет служить прогрессу, как будто какая-то невидимая рука гарантировала, что свобода выбора, имеющаяся у каждого государства, обеспечивала бы благополучие для всех.

Казалось, что на протяжении более столетия это ожидание оправдалось. После неурядиц, вызванных Великой французской революцией и Наполеоновскими войнами, руководители Европы восстановили баланс сил во время Венского конгресса 1815 года и смягчили грубую опору на силу в стремлении обуздать международное поведение введением моральных и правовых норм. И тем не менее к концу XIX века европейская система баланса сил вернулась к принципам силовой политики, и обстановка при этом была гораздо более неумолимой. Запугивание противника стало стандартным дипломатическим стилем, что вело к одной демонстрации силы за другой. В итоге в 1914 году возник кризис, от которого никто не смог уклониться. Европа никогда полностью не восстановила своего положения мирового лидера после этой катастрофы Первой мировой войны. В качестве доминирующего игрока вышли Соединенные Штаты, однако Вудро Вильсон вскоре дал ясно понять, что Америка отказывается играть по европейским правилам.

Америка никогда не участвовала в системе баланса сил. Накануне двух мировых войн Америка извлекала пользу от действия баланса сил, не будучи непосредственно вовлеченной в его перипетии, и при этом позволяя себе роскошь резкой критики этой системы, как ей заблагорассудится. Во времена холодной войны, в мире, состоящем из двух держав, Америка вела идеологическую, политическую и стратегическую борьбу с Советским Союзом, которая осуществлялась в соответствии с принципами, отличавшимися от принципов системы баланса сил. В этом биполярном мире не могло быть и мысли о том, что существовавший конфликт приведет к всеобщему благополучию. Любое достижение одной стороны становилось потерей для другой. Америка в холодной войне фактически добилась победы без войны, победы, которая обязывает ее сейчас столкнуться с выбором, описанным Джорджем Бернардом Шоу: «В жизни есть две трагедии. Одна — не добиться осуществления самого сокровенного желания. Вторая — добиться».

Американские руководители весьма часто трактовали свои ценности как нечто само собой разумеющееся, они редко осознавали, до какой степени эти ценности могут быть революционными и разрушающими привычный ход вещей для других. Ни одно другое общество не приходило к выводу о том, что принципы этического поведения применимы к международному поведению точно так же, как и к поведению отдельных личностей, — это понятие вступает в противоречие с raison d’etat, то есть с понятием национальных интересов, авторство которого принадлежит Ришелье. Америка исходила из того, что предотвращение войны является столь же правовой, сколь и дипломатической проблемой, и что оно, это понятие, выступает не против перемен как таковых, а против методов осуществления этих перемен, особенно с применением силы. Какой-нибудь другой Бисмарк или Дизраэли посмеялся бы над предположением о том, что внешняя политика касается скорее методов, чем содержания вопроса, если бы он вообще что-то понял из этого. Ни одна другая страна не предъявляла к себе таких моральных требований, какие предъявляла к себе Америка. И ни одна страна не терзалась по поводу пропасти между своими моральными ценностями, носящими по определению абсолютный характер, и несовершенством, присущим для конкретных ситуаций, для которых они и предназначались.

В период холодной войны уникальный американский подход к внешней политике в значительной степени соответствовал вызову того времени. Имел место глубокий идейный конфликт, и только одна страна, а именно Соединенные Штаты, владела целым комплексом средств — политических, экономических и военных — для организации обороны некоммунистического мира. Страна, имевшая такие возможности, может настаивать на правоте своей точки зрения и зачастую избегать проблемы, стоящей перед государственными деятелями менее благополучных обществ. В этих случаях арсенал имеющихся у них средств обязывал тех добиваться менее честолюбивых целей, чем те, на которые они рассчитывали. При этом обстоятельства, в которых они оказывались, требовали от них лишь поэтапного достижения этих целей.

В мире холодной войны традиционные концепции силы в значительной степени потерпели неудачу. История по большей ее части демонстрировала сочетание военной, политической и экономической сил, которое в общем и целом было симметричным. В период холодной войны разные составные части силы были совершенно очевидны. Бывший Советский Союз был военной сверхдержавой и в то же самое время карликом в экономическом плане. Но вполне возможно, что другая страна могла быть экономическим гигантом, но в военном плане ничего не значить, как это было с Японией.

В мире после окончания холодной войны различные составные части, похоже, обретают все большее сходство и симметрию. Сравнительная военная мощь Соединенных Штатов будет постепенно падать. Отсутствие четко обозначенного противника вызовет давление внутри страны, направленное на переключение ресурсов с обороны на другие приоритеты, — такой процесс уже начался. Когда больше нет никакой общей угрозы и каждая страна рассматривает угрозы себе с точки зрения своих собственных национальных перспектив, то те общества, которые удобно пристроились под американской защитой, будут вынуждены брать на себя больше ответственности за собственную безопасность. Следовательно, действие новой международной системы станет стремиться к новому равновесию даже в военной области, хотя могут понадобиться десятки лет для того, чтобы прийти к такому положению. Такие тенденции будут еще заметнее в экономической области, в которой американское превосходство уже начинает падать и в которой будет менее опасно бросать вызов Соединенным Штатам.

Международная система XXI века будет примечательна неким кажущимся противоречием: с одной стороны, дроблением, а с другой, растущей глобализацией. На уровне взаимоотношений между государствами новый порядок больше будет похож на систему европейских государств XVIII–XIX веков, чем негибкая модель времен холодной войны. В него будут входить по меньшей мере шесть крупных держав, включая Соединенные Штаты, Европу, Китай, Японию, Россию и, возможно, Индию, а также множество средних и малых стран. В то же самое время международные отношения впервые в истории станут носить поистине глобальный характер. Связь становится моментальной; мировая экономика работает на всех континентах одновременно. Возникает целый ряд проблем, которые могут быть урегулированы только всеобщими усилиями, в их числе вопросы ядерного распространения, окружающей среды, демографического взрыва и экономической взаимозависимости.

Примирение разных ценностей и весьма разнообразного исторического опыта среди стран сопоставимой значимости станет новым опытом для Америки и важным отступлением как от изоляционизма XIX века, так и от фактической гегемонии периода холодной войны, способами, которые данная книга как раз и попытается осветить. Точно так же и другие крупные игроки на мировой арене сталкиваются с трудностями в деле встраивания в новый возникающий мировой порядок.

Европа, единственная часть современного мира, которая имеет опыт одновременного существования многих государств, изобрела концепцию национального государства, суверенитета и баланса сил. Эти идеи преобладали в международных делах почти все три столетия подряд. Но ни один из прежних приверженцев в Европе теории превосходства национальных интересов, raison d’etat, не имеет достаточных сил для того, чтобы действовать в качестве лидеров в нарождающемся миропорядке. Они пытаются компенсировать свою относительную слабость созданием некоей единой Европы, на что направлена основная доля их усилий и энергии. Но даже если им удастся добиться успеха, у них нет никаких готовых руководящих пособий по поведению этой объединенной Европы на мировой арене, поскольку такого политического образования ранее никогда не существовало.

В течение всей своей истории Россия была особым случаем. Она позже вступила на европейскую авансцену — намного позже укрепления Франции и Великобритании, — и казалось, что ни один из традиционных принципов европейской дипломатии не применим к ней. Гранича с тремя различными культурными регионами — Европой, Азией и мусульманским миром, — Россия по населению состояла из представителей каждого из них, и, следовательно, никогда не была национальным государством в европейском смысле этого понятия. Постоянно меняя свои размеры в силу того, что ее правители аннексировали сопредельные территории, Россия являлась империей, несопоставимой по своим масштабам ни с одной европейской страной. Более того, с каждым новым завоеванием характер государства менялся, поскольку оно включало в себя иную, совершенно новую и своенравную нерусскую этническую группу. Это было одной из причин того, что Россия считала для себя необходимым содержать огромные армии, чьи размеры никак не соответствовали какой-либо вероятной угрозе ее безопасности извне.

Разрываясь между навязчивым чувством опасности и миссионерским рвением, между запросами Европы и соблазнами Азии, Российская империя всегда играла определенную роль в европейском балансе сил, однако никогда не была духовно близка этой концепции. Требования завоеваний и потребности безопасности сливались в умах российских правителей. После Венского конгресса Российская империя размещала свои вооруженные силы на чужой земле гораздо чаще, чем какая-либо еще крупная держава. Аналитики часто объясняют русский экспансионизм результатом ощущения собственной незащищенности. Но русские писатели намного чаще оправдывали внешнюю направленность России мессианским призванием. Двигаясь в своем марше, Россия редко демонстрировала чувство меры; в том случае, если ей мешали, она стремилась уйти в угрюмое возмущение. На протяжении большей части своей истории Россия всегда пыталась использовать любую возможность для экспансии.

Посткоммунистическая Россия оказывается в пределах границ, которые не отражают ее исторического развития. Подобно Европе, ей понадобится потратить много энергии на пересмотр своей идентичности. Станет ли она пытаться вернуться к своему историческому ритму и восстановить утраченную империю? Сместит ли она центр тяжести на восток и будет принимать более активное участие в азиатской дипломатии? Какими принципами она будет руководствоваться и какие методы использовать в связи с разными беспорядками вокруг своих границ, особенно на Ближнем Востоке с его часто меняющейся обстановкой? Россия останется важной для мирового порядка и в случае неизбежных потрясений, связанных с ответами на эти вопросы, потенциальной угрозой для него.

Китай также сталкивается с новым для него миропорядком. На протяжении 2000 лет китайская империя объединила свой мир под самодержавной имперской властью. Разумеется, эта власть временами шаталась. Войны случались в Китае не реже, чем они происходили в Европе. Но поскольку они имели место среди претендентов на императорскую власть, то, скорее, имели природу гражданских войн, нежели международных. Они рано или поздно все равно вели к возникновению новой центральной власти.

До наступления XIX века у Китая никогда не было соседа, способного соперничать с ним в превосходстве, и он даже представить себе не мог, что такое государство может возникнуть. Иностранные завоеватели свергали китайские династии, но только для того, чтобы оказаться поглощенными китайской культурой до такой степени, что они сами уже продолжали традиции Срединного государства. Понятие суверенного равенства государств не существовало в Китае. Тех, кто жил за пределами Китая, считали варварами и относили к категории данников. Именно так принимали в XVIII веке в Пекине первого британского посланника. Китай не нисходил до того, чтобы направлять послов за границу, но не считал недостойным использовать дальних варваров для достижения победы над ближними. И тем не менее это была стратегия для чрезвычайных ситуаций, а не повседневная действующая система, подобная европейскому балансу сил. Именно поэтому она не смогла создать некоего постоянного дипломатического механизма, как было в Европе. После превращения Китая в XIX веке в объект унижения европейского колониализма он смог возродиться только совсем недавно — после Второй мировой войны, — войдя в многополюсный мир, который никогда не имел места в его прежней истории.

Япония также обрезала все контакты с внешним миром. В течение 500 лет до своего насильственного открытия коммодором Мэтью Перри в 1854 году Япония даже не снисходила до создания баланса среди варваров и натравливания их друг на друга или, как это сделали китайцы, изобретения отношений суверена и данников. Закрывшись от внешнего мира, Япония гордилась уникальностью своих обычаев, пестовала свои воинские традиции в гражданских войнах и строила свои внутренние структуры на основе убежденности в том, что ее уникальная культура останется невосприимчивой к иностранному влиянию, будет выше него и, в конце концов, скорее победит его, нежели сможет поглотить его.

Во время холодной войны, когда главной угрозой безопасности был Советский Союз, Япония смогла ассоциировать свою внешнюю политику с Америкой, находившейся за тысячи километров от нее. Новый мировой порядок с его многообразием проблем и вызовов со всей неизбежностью заставит страну, так гордящуюся своим прошлым, пересмотреть прежнюю опору на единственного союзника. Япония непременно станет более чувствительной к балансу сил в Азии, чем это будет, по всей вероятности, делать Америка, находящаяся в другом полушарии и смотрящая в трех направлениях — через Атлантический океан, через Тихий океан и в направлении Южной Америки. Китай, Корея и Юго-Восточная Азия приобретут для Японии совершенно иное значение, чем для Соединенных Штатов, что приведет к более независимой и более ориентированной на собственные интересы японской внешней политике.

Что касается Индии, крупной державы в Южной Азии, то ее внешняя политика по многим параметрам напоминает остатки былой роскоши европейского империализма, растущего на дрожжах традиций древней культуры. До появления на субконтиненте англичан Индия на протяжении целого тысячелетия не управлялась как единое политическое целое. Британская колонизация проводилась малыми военными силами, потому что, во-первых, местное население рассматривало их как замену одного типа завоевателей другим. Но после установления единого правления произошел подрыв Британской империи в силу тех самых ценностей народного самоуправления и культурного национализма, привнесенных в Индию самой империей. И все же Индия новичок как национальное государство. Поглощенная борьбой за то, чтобы накормить свое огромное население, Индия занялась политической работой в Движении неприсоединения в период холодной войны. Но ей еще предстоит взять на себя роль, сопоставимую с ее масштабами на международной политической арене.

Таким образом, ни одна из самых важных стран, которым предстоит создавать новый миропорядок, не имеет никакого опыта взаимного общения в нарождающейся системе существования множества государств. Никогда прежде новый мировой порядок не формировался из стольких отличающихся друг от друга пониманий или в таком глобальном масштабе. И никогда ранее ни одному прежде существовавшему мировому порядку не приходилось объединять в себе признаки исторических систем баланса сил с представлениями о глобальной демократии, а также сделавшими рывок технологиями современного периода.

По-видимому, если бросить ретроспективный взгляд, все международные системы имеют неизменную симметрию. Коль скоро они создаются, трудно представить, как история стала бы развиваться, если бы принимались иные решения, либо действительно их выбор был бы вообще возможен. Когда некий международный порядок впервые становится реальностью, вероятно множество любых других выборов. Но при этом каждое принимаемое решение сокращает совокупность остающихся вариантов. И, поскольку сложность ограничивает гибкость, первый выбор всегда является особенно значимым. Станет ли международный порядок относительно стабильным, подобно тому, который возник после Венского конгресса, или будет подвержен большим колебаниям, как случилось после Вестфальского мира и Версальского договора, зависит от того, в какой степени эти порядки сочетают ощущение безопасности входящих в них обществ с тем, что они считают справедливым.

Две наиболее стабильные международные системы — та, которая была создана после Венского конгресса, и та, в которой доминируют Соединенные Штаты после Второй мировой войны, — имели преимущество в виде одинаковых восприятий сложившейся ситуации. Собравшиеся в Вене политики были аристократами, которые одинаково относились к нематериальной стороне жизни и приходили к взаимопониманию по фундаментальным вопросам. А американские руководители, формировавшие послевоенный мир, вышли из среды, в которой существовала интеллектуальная традиция исключительного взаимодействия и жизненной силы.

Порядок, формирующийся в настоящее время, будет создаваться политиками, представляющими сильно отличающиеся друг от друга культуры. Они возглавляют бюрократический аппарат такой сложности, что зачастую энергия этих деятелей по большей части уходит на обслуживание этого административного аппарата, чем на выдвижение какой-то руководящей цели. Они стали известны, благодаря качествам, не обязательным для управленческих задач и еще меньше подходящим для создания международного порядка. Единственной действующей моделью многонациональной системы стала система, сформированная западными обществами, которую многие ее члены, возможно, отвергают.

Тем не менее подъем и падение прежних миропорядков, в основе которых было участие многих государств — от Вестфальского мира до наших дней, — является, по сути, единственным опытом, который можно извлечь в попытке понять вызовы, стоящие перед современными государственными деятелями. Изучение истории не дает руководства к действию, применяемого сугубо автоматически. История учит на примерах, освещая вероятные последствия сходных ситуаций. Но каждое поколение должно решать для себя само, какие из обстоятельств на деле являются схожими.

Мыслящие люди анализируют работу международных систем; политики их создают. Построение перспективы аналитиком и видение мира политиком намного отличаются друг от друга. Аналитик может выбирать желательную для себя проблему для исследования, в то время как проблемы государственного деятеля встают перед ним не по его воле. Исследователь может потратить столько времени, сколько потребуется для того, чтобы прийти к четкому выводу; главной проблемой государственного деятеля является нехватка времени. Ученый ничем не рискует. Если его выводы окажутся ошибочными, он сможет написать новый научный труд. Политику позволено сделать только одну попытку; его ошибки непоправимы. Ученому специалисту доступны все факты; судить его будут по его умственным способностям. Политик должен вести себя на основе оценок, которые не могут быть подтверждены на момент их выработки. И судить его будет история на основании того, насколько мудрым он был при проведении неизбежных изменений, и, что важнее всего, как хорошо ему удается сохранять мир. Именно по этой причине изучение того, как государственные деятели решали проблему мирового порядка — что работало, что не срабатывало и почему, — не является итогом понимания современной дипломатии, это скорее начальный этап ее понимания.

Глава 2

Кто предпочтительнее: Теодор Рузвельт или Вудро Вильсон

Вплоть до начала XX века изоляционистские тенденции преобладали в американской внешней политике. А потом два фактора запустили Америку на орбиту международных дел: ее стремительно нараставшая сила и постепенный крах международной системы, центром которой являлась Европа. Правления двух президентов обозначили своеобразный водораздел такого развития дел: Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона. Эти деятели держали в своих руках власть, когда мировые дела втягивали в водоворот событий страну, которая всему этому сильно противилась. Они оба признавали, что Америке предстоит сыграть решающую роль в мировых делах, хотя обосновывали отказ от изоляции совершенно противоположными принципами.

Рузвельт был искушенным аналитиком в вопросе о балансе сил. Он настаивал на международной роли для Америки потому, что этого требовали ее национальные интересы, и потому, что глобальный баланс сил, по его мнению, был немыслим без американского участия. Для Вильсона же оправданием международной роли Америки служило мессианство: на Америке была обязанность не просто поддерживать баланс сил, а распространять свои принципы по всему миру. Во время работы администрации Вильсона Америка проявила себя ключевым игроком в мировых делах, провозглашавшим принципы, которые, хотя и проповедовали некие азбучные истины американского образа мышления, но тем не менее обозначали некий революционный отход от устоявшихся канонов для дипломатов Старого Света. Эти принципы утверждали, что мир зависит от хода распространения демократии, что о государствах следует судить по тем же этическим критериям, которые применимы и для отдельных личностей, и что национальные интересы включают в себя соблюдение всеобщей системы права.

Для умудренных ветеранов европейской дипломатии, в основе которой лежал баланс сил, взгляды Вильсона на сугубо моральные стороны внешней политики представлялись чужеродными и даже ханжескими. И тем не менее вильсонианство все это пережило, а история переступила через сдержанную позицию кое-кого из его современников. Вильсон первым смог представить универсальную всемирную организацию, Лигу Наций, которая предпочтет сохранять мир скорее на основе коллективной безопасности, чем путем создания альянсов. Хотя Вильсон не смог убедить свою собственную страну в ее достоинствах, эта идея продолжила свое существование. Главным образом под барабанный бой вильсоновского идеализма, именно с этого президентского водораздела американская внешняя политика шла вперед и продолжает свою поступь вплоть до сегодняшнего дня.

Единичный подход Америки к международным делам проявился не сразу, и он не был следствием вдохновения какой-то одиночки. В начале существования республики американская внешняя политика была фактически лишь сложным отражением американского национального интереса, состоявшим всего лишь в том, чтобы укреплять независимость нового государства. А поскольку ни одна европейская страна не представляла действительной угрозы, так как была вынуждена сама противостоять своим соперникам, отцы-основатели проявляли полную готовность манипулировать презираемым ими балансом сил, если это соответствовало их потребностям. И, действительно, они с большой ловкостью лавировали между Францией и Великобританией не только для того, чтобы сохранять независимость Америки, но и для расширения ее границ. В силу того, что отцы-основатели на самом деле не хотели убедительной победы ни той, ни другой стороны в войнах Великой французской революции, они объявили о своем нейтралитете. Джефферсон назвал наполеоновские войны соперничеством между тираном суши (Франция) и тираном океана (Англия)[1] — другими словами, участники европейской борьбы с моральной точки зрения ничем не отличались друг от друга. Используя начальные формы политики неприсоединения, новое государство открыло для себя преимущества нейтралитета как инструмента получения уступок на переговорах, и это впоследствии делали многие новые государства.

Соединенные Штаты вместе с тем не доводили свои отрицания методов Старого Света до такой степени, чтобы отказываться от территориальной экспансии. Напротив, с самого начала своего существования Соединенные Штаты шли на экспансию в обеих Америках со всей возможной целеустремленностью и напористостью. После 1794 года ряд договоров закрепил границу Флориды с Канадой в пользу Америки, открыл реку Миссисипи для американской торговли и дал старт закреплению американских торговых интересов в Британской Вест-Индии. Этот процесс венчало приобретение Луизианы у Франции в 1803 году, что принесло молодой стране огромные, не закрепленные ни за кем территории к западу от реки Миссури, наряду с притязаниями на испанскую территорию во Флориде и Техасе, — что стало основой превращения в великую державу.

Руководитель Франции, который осуществил эту сделку, Наполеон Бонапарт, выдвинул объяснение в Старом Свете такой односторонней деловой операции: «Эта территориальная уступка навсегда закрепляет мощь Соединенных Штатов, и этим я только что дал Англии соперника на морях, который рано или поздно умерит ее гордыню»[2]. Американским государственным деятелям было все равно, какие оправдания Франция выдвигает при продаже собственных владений. В их глазах осуждение силовой политики Старого Света не выглядело несовместимым с американской территориальной экспансией. Поскольку они видели в продвижении Америки на запад скорее внутреннее дело Америки, чем вопрос внешней политики.

Именно в таком духе Джеймс Мэдисон осудил войну как корень всякого зла — как предвестника новых налогов и создания армий, а также всех прочих «инструментов подчинения многих господству немногих»[3]. Его преемник Джеймс Монро не видел противоречия в защите экспансии на запад на том основании, что это было необходимо для превращения Америки в великую державу:

«Для всех должно быть очевидно, что чем дальше осуществляется экспансия, при условии, что она остается в пределах справедливости, тем большей станет свобода действий обоих правительств (штата и федерального) и тем более совершенной станет их безопасность; и во всех прочих отношениях тем более благоприятными станут ее результаты для всего американского народа. Размеры территории, в зависимости от того, велики они или малы, в значительной степени характеризуют ту или иную нацию. Они свидетельствуют о масштабах ее ресурсов, численности населения, а также об ее физических силах. Короче говоря, они создают отличие между великой и малой державой»[4].

И все же, даже временами используя приемы европейской силовой политики, руководители новой нации оставались приверженными принципам, сделавшим их страну исключительной. Европейские державы вели бесчисленные войны для того, чтобы не допустить подъема потенциально настроенных на доминирование государств. В Америке комбинация ее собственной мощи и удаленности вселяла уверенность в том, что любая проблема может быть преодолена после ее проявления. Европейские страны с гораздо меньшим индивидуальным запасом прочности на выживание создавали коалиции в отношении самой возможности перемены. Америка была достаточно далеко, чтобы приводить в действие свою политику противостояния реальности какой-то перемены.

Такова была геополитическая основа предупреждения Джорджа Вашингтона против «постоянных» союзов, независимо от цели их создания. Было бы неразумно, говорил он, «связывать себя искусственными узами с заурядными превратностями ее (европейской) политики или со столь же заурядными коллизиями ее дружественных либо враждебных отношений. Наше географически отдаленное положение позволяет нам придерживаться иного курса»[5].

Новая нация не восприняла совет Вашингтона как годный для применения, как геополитическое рассуждение, а отнеслась к нему как к духовному завещанию. Будучи хранилищем для принципа свободы, Америка считала естественным рассматривать безопасность, которую ей даровали два великих океана, как знак божественного провидения и объяснять собственные деяния высшим моральным озарением, а не каким-то запасом прочности в плане безопасности, которого не имеют никакие другие страны.

Суть внешней политики раннего периода республики состояла в убежденности в том, что постоянные войны в Европе это результат циничных методов государственной деятельности. В то время как европейские руководители основывали свою международную систему на убежденности в том, что гармонию можно получить из соперничества эгоистичных интересов, их американские коллеги представляли себе мир, где государства будут действовать как партнеры по совместной работе, а не как не доверяющие друг другу противники. Американские руководители отвергали европейскую идею о том, что принципы поведения государств должны оцениваться иными критериями, чем принципы поведения отдельных индивидуумов. По словам Джефферсона, «существует лишь одна этическая система и для людей, и для государств — быть благодарными, быть верными всем принятым на себя обязательствам при любых обстоятельствах, быть открытыми и великодушными, что в конечном счете и в равной степени послужит интересам и тех, и других»[6].

Праведность тона голоса Америки — временами так раздражающе действующая на иностранцев — отразила тот реальный факт, что Америка на самом деле восстала не просто против узаконенных связей, которые привязывали ее к родине, а против европейской системы и ее ценностей. Америка приписывала частоту европейских войн преобладанию государственных структур, отрицавших ценности свободы и человеческого достоинства. «Поскольку война и есть система управления старой конструкции, — писал Томас Пейн, — вражда, которую нации испытывают друг к другу, является не чем иным, как порождением политики собственных правительств и следствием их подстрекательства, чтобы сохранить дух системы. …Человек не является врагом человека, а лишь становится таковым вследствие фальши системы управления»[7].

Идея о том, что мир зависит в первую очередь от распространения демократических институтов, остается основой американской философской мысли до настоящего времени. В Америке принято четко считать, что демократии не воюют друг с другом. Александр Гамильтон, например, ставил под сомнение предпосылку о том, что республики в большинстве своем более миролюбивы, чем другие формы правления:

«Спарта, Афины, Рим и Карфаген — все были республиками; две из них, Афины и Карфаген, — торгового типа. Тем не менее они вели в то время войны как наступательные, так и оборонительные, столь же часто, как соседние с ними монархии. …В правительстве Великобритании представители народа составляют часть национального парламента. Главным занятием этой страны на протяжении веков была коммерция. Тем не менее немногие другие нации чаще вели войны…»[8]

Гамильтон, однако, представлял крайне небольшое меньшинство. Подавляющее большинство руководителей Америки были так же убеждены тогда, как и сейчас, в том, что на Америке лежит особая ответственность за повсеместное распространение имеющихся у нее ценностей как вклад в дело мира во всем мире. И тогда, и в настоящее время возникали разногласия в отношении этого постулата. Следует ли Америке активно содействовать распространению свободных демократических институтов в качестве главной цели своей внешней политики? Или ей следует только опираться на силу своего примера?

В начальные годы существования республики преобладающим было мнение о том, что нарождающаяся американская нация лучше всего может послужить делу демократии, реализуя свои добродетели у себя дома. По словам Томаса Джефферсона, «справедливое и прочное республиканское правительство» в Америке стало бы «вечным памятником и примером» для всех народов мира[9]. Годом позже Джефферсон вернулся к теме о том, что Америка фактически «работает за все человечество»: «…так как обстоятельства, которых не было у других, но которые были дарованы нам, возложили на нас обязанность доказать, каким должен быть уровень свободы и самоуправления, которыми общество могло бы наделить своих отдельных членов»[10].

Акцент, который американские руководители сделали на моральные основы поведения Америки и на ее значение как символа свободы, привел к отрицанию избитых истин европейской дипломатии. Речь идет о том, что баланс сил выдает конечную гармонию как продукт соперничества эгоистических интересов, а также о том, что соображения безопасности стоят выше принципов гражданского права. Иными словами, цели государства оправдывают средства.

Такого рода беспрецедентные идеи выдвигались страной, процветавшей в течение всего XIX века, обеспечивая отличную работу своих институтов и отстаивая свои ценности. Америка осознавала, что нет противоречий между благородным принципом и потребностями выживания. Со временем призыв к морали как к средству разрешения международных споров стал причиной уникальной по своей природе двойственности и типично американского типа страданий. Если американцы должны были вкладывать в свою внешнюю политику тот же объем высокой нравственности, какой они вкладывали в свою личную жизнь, то чем же тогда надо было измерять безопасность? И действительно, если брать по самой высшей мерке, то значит ли все это, что выживание находится в зависимости от нравственного поведения? Или, быть может, приверженность Америки институтам свободы придает автоматически характер нравственного поступка даже самым очевидным эгоистическим действиям? И если это так, то каким образом это отличается от европейской концепции учета национальных интересов государства, согласно которой поступки государства могут быть оценены только по их успехам?

Два профессора, Роберт Такер и Дэвид Хендриксон, дали блестящий анализ этой двойственности американской философии:

«Большая дилемма искусства управления государством Джефферсона состоит в его отказе от признания средств, на которые государства всегда полностью полагались с целью обеспечения своей безопасности и удовлетворения своих амбиций, что, как правило, приводило именно к применению этих средств. Он желал, говоря другими словами, чтобы Америка получала и то, и другое, — чтобы она могла наслаждаться плодами своей мощи, не становясь жертвой обычных последствий ее применения»[11].

До сегодняшнего дня эти два разновекторных подхода оставались одной из главных тем американской внешней политики. К 1820 году Соединенные Штаты нашли между этими двумя подходами компромисс, давший им возможность использовать и тот, и другой подходы вплоть до окончания Второй мировой войны. Они продолжали осуждать происходящее за океанами как достойный осуждения результат политики баланса сил, рассматривая свою собственную экспансию по территории Северной Америки как «Манифест судьбы», как некое ее предначертание.

До начала XX века американская внешняя политика в своей основе была совершенно простой: претворять в жизнь предначертание судьбы страны и оставаться не связанными никакими обязательствами за океаном. Америка оказывала помощь демократическим правительствам, где бы то ни было, но не предпринимала действий в подтверждение своих предпочтений. Джон Куинси Адамс, государственный секретарь в то время, так подытожил этот подход в 1821 году:

«Где бы ни были развернуты или будут развернуты в будущем знамена свободы и независимости, с ними будет ее (Америки) сердце, ее благословение и ее молитвы. Но она не пересечет своих границ в поисках монстров, чтобы их уничтожить. Она больше всех желает свободы и независимости. Но она отстаивает и защищает только собственную свободу и независимость»[12].

Оборотной стороной этой политики американского самоограничения стало решение исключить европейскую силовую политику из Западного полушария, при необходимости используя некоторые из методов европейской дипломатии. Доктрина Монро, провозгласившая эту политику, возникла из попытки Священного союза, главными участниками которого были Россия, Пруссия и Австрия, подавить революцию в Испании в 1820-е годы. Выступавшая в принципе против вмешательства во внутренние дела Великобритания точно так же не хотела допускать Священный союз в Западное полушарие.

Британский министр иностранных дел Джордж Каннинг предложил совместные действия Соединенным Штатам, стремясь не допустить, чтобы колонии Испании в обеих Америках попали в руки Священного союза. Он хотел быть уверенным в том, что, независимо от событий в Испании, никакая европейская держава не стала бы контролировать Латинскую Америку. Лишенная колоний Испания перестанет быть желанной добычей, как убеждал Каннинг, а это либо заставит отказаться от интервенции, либо сделает ее бессмысленной.

Джон Куинси Адамс понял британский ход мысли, однако не доверял тому, чем руководствовалась Британия. События происходили слишком скоро после британской оккупации Вашингтона в 1812 году, чтобы Америка стала на сторону бывшей метрополии. В силу этого Адамс настоял, чтобы президент Монро принял одностороннее американское решение о недопущении европейского колониализма на территории обеих Америк.

Провозглашенная в 1823 году доктрина Монро превращала океан, разделяющий Соединенные Штаты и Европу, в труднопреодолимое препятствие. До того времени главным правилом американской внешней политики было положение о том, что Соединенные Штаты не станут никогда втягиваться в европейскую борьбу за власть. Доктрина Монро стала еще одним шагом в том же направлении, так как она объявляла, что Европа не должна вмешиваться в американские дела. А представление Монро об американских делах — а это все Западное полушарие — носило поистине экспансионистский характер.

Более того, доктрина Монро не ограничивалась только провозглашением тех или иных принципов. Она весьма смело предупреждала европейские державы о готовности новой страны воевать для поддержки неприкосновенности Западного полушария. В ней объявлялось о том, что Соединенные Штаты станут рассматривать попытку со стороны Европы распространить свою систему власти «на любую часть этого полушария как представляющую опасность нашему миру и безопасности»[13].

И, наконец, говоря менее изысканным, но гораздо более понятным языком, чем язык своего государственного секретаря двумя годами ранее, президент Монро клятвенно отрекся от какого-либо вмешательства в европейские противоречия: «Мы никогда не принимали участия в войнах европейских держав, касающихся их самих, такие действия не соответствуют нашей политике»[14].

Америка в одно и то же время отворачивалась от Европы и освобождала руки для экспансии в Западном полушарии. Под прикрытием доктрины Монро Америка могла проводить политику, которая не так уж и отличалась от мечтательных планов любого европейского монарха — расширение своей торговли и сферы влияния, аннексия территории, — короче говоря, превращения в великую державу без необходимости проведения на деле силовой политики. Стремление Америки к экспансионизму и ее вера в то, что она является святее и принципиальнее любой другой страны Европы, никогда не наталкивались на какое-либо противоречие. Поскольку США не рассматривали свою экспансию как дело внешней политики, то могли применять свою силу для осуществления господства — над индейцами, над Мексикой, в Техасе — и делать это без всякого зазрения совести. Одним словом, внешняя политика Соединенных Штатов состояла в том, чтобы не иметь внешней политики.

Как Наполеон по отношению к сделке с Луизианой, так и Каннинг мог по праву хвастать, что он заявил о существовании Нового Света и перестройке баланса сил в Старом Свете, поскольку Великобритания дала понять, что поддержит доктрину Монро силами королевского военно-морского флота. А Америка, несмотря на это, все же настаивала на переделке европейского баланса сил лишь для того, чтобы иметь возможность не допустить Священный союз в Западное полушарие. В остальном европейские державы должны были бы сами поддерживать равновесие, без американского участия.

До конца того столетия главной темой американской внешней политики было расширение сферы применения доктрины Монро. В 1823 году в соответствии с доктриной Монро европейские державы были предупреждены о том, чтобы они не вмешивались в дела Западного полушария. К наступлению 100-летнего юбилея доктрины Монро ее толкование постепенно расширялось с целью оправдания американской гегемонии в Западном полушарии. В 1845 году президент Полк объяснял включение Техаса в состав Соединенных Штатов как необходимость, предпринятую для недопущения превращения независимой республики в «союзника или зависимую территорию некоей иностранной нации, более мощной, чем они сами», и, следовательно, в угрозу американской безопасности[15]. Другими словами, доктрина Монро оправдывала американское вмешательство не только в случае существующей угрозы, но и в случае любой вероятности открытого вызова — во многом схоже с действиями по поддержанию европейского баланса сил.

Гражданская война на короткое время прервала занятость Америкой территориальной экспансией. Главной проблемой внешней политики Вашингтона на тот момент было недопущение признания европейскими государствами Конфедерации с тем, чтобы на территории Северной Америки не была создана система существования множества государств, а с этим и политика баланса сил европейской дипломатии. Но уже к 1868 году президент Эндрю Джонсон вернулся на старые позиции оправдания экспансии при помощи доктрины Монро, на этот раз при покупке Аляски:

«Иностранное владение или контроль над теми поселениями до сего времени сдерживали рост и ослабляли влияние Соединенных Штатов. Затяжные революции и анархия были бы столь же вредоносны»[16].

Происходило нечто более существенное, чем просто экспансия по всему американскому континенту, хотя все прошло практически незаметно со стороны так называемых великих держав. В их клуб входил новый член, так как Соединенные Штаты стали самой мощной страной мира. К 1885 году Соединенные Штаты обогнали считавшуюся тогда крупнейшей индустриальной державой мира Великобританию по общему объему обрабатывающей промышленности. К концу столетия они потребляли больше энергии, чем Германия, Франция, Австро-Венгрия, Россия, Япония и Италия, вместе взятые[17]. За период между окончанием гражданской войны и наступлением нового столетия добыча угля в Америке выросла на 800 процентов, выпуск стальных рельсов — на 523 процента, длина железнодорожных путей — на 567 процентов, а производство пшеницы — на 256 процентов. Иммиграция привела к удвоению численности американского населения. И темпы роста, похоже, ускорялись.

Еще ни одна страна не испытывала такие темпы роста своей мощи и при этом не пыталась направить ее на увеличение своего глобального влияния. Руководители Америки подверглись такому искушению. Государственный секретарь президента Эндрю Джонсона, Сьюард, видел в своих мечтах империю, включающую Канаду и большую часть Мексики, протянувшуюся в глубь Тихого океана. А администрация Гранта хотела аннексировать Доминиканскую республику и носилась с приобретением Кубы. То были инициативы, которые европейские лидеры того времени Дизраэли и Бисмарк поняли бы и одобрили бы.

Однако американский сенат сохранял нацеленность на внутренние приоритеты и сорвал все экспансионистские проекты. Он держал маленькую армию (25 тысяч человек), а флот слабым. Вплоть до 1890 года американская армия занимала 14-е место в мире после Болгарии, а американский военно-морской флот был меньше итальянского, хотя по промышленной мощности Америка была в 13 раз больше Италии. Америка не участвовала в международных конференциях, и к ней относились как к второразрядной державе. В 1880 году, когда Турция провела сокращение дипломатического персонала, она закрыла свои посольства в Швеции, Бельгии, Нидерландах и в Соединенных Штатах. В то же самое время один немецкий дипломат в Мадриде предложил сократить ему зарплату, только чтобы его не направляли на работу в Вашингтон[18].

Но если страна достигает уровня мощи, равного мощи Америки периода после окончания гражданской войны, она не станет вечно сопротивляться искушению и использует эту мощь, чтобы занять важное положение на международной арене. В конце 1880-х годов Америка приступила к строительству своего военно-морского флота, который в 1880 году был меньше флотов Чили, Бразилии и Аргентины. В 1889 году министр ВМФ Бенджамин Трейси лоббировал строительство броненосцев, чему военно-морской историк того времени Альфред Тайер Мэхэн дал весьма рациональное толкование[19].

Хотя на практике британские королевские военно-морские силы защищали Америку от опустошительных нападений европейских держав, американские руководители не воспринимали Великобританию защитницей своей страны. На протяжении всего XIX века Великобритания рассматривалась как самая большая проблема для американских интересов, а королевские военно-морские силы самой серьезной стратегической угрозой. Не удивительно, что, когда Америка стала демонстрировать свои мускулы, она попыталась избавить Западное полушарие от влияния Великобритании, прибегнув к доктрине Монро, которую Великобритания так поддерживала всеми средствами.

Соединенные Штаты отнюдь не деликатничали, столкнувшись с такой проблемой. В 1895 году государственный секретарь Ричард Олни применил доктрину Монро и предупредил Великобританию, сделав очевидную ссылку на дисбаланс сил. «В настоящее время, — писал он, — Соединенные Штаты являются практически сувереном на Американском континенте, и их воля является законом для всех, на кого они распространяют свое воздействие». Имеющиеся у Америки «неограниченные ресурсы в сочетании с изолированным расположением делают ее хозяином положения и практически неуязвимой для любой или любых других держав»[20]. Отказ Америки от силовой политики со всей очевидностью не распространялся на Западное полушарие. К 1902 году Великобритания отказалась от своих притязаний на ведущую роль в Центральной Америке.

Добившись превосходства в Западном полушарии, Соединенные Штаты начали выходить на более широкую арену международных дел. Америка превратилась в мировую державу почти вопреки самой себе. Расширяя свои границы на континенте, она установила свое господство по всем своим берегам, хотя и настаивала на том, что не имеет желания вести внешнюю политику, свойственную великой державе. В завершение этого процесса оказалось, что Америка обладает такой силой, которая делает ее главным международным фактором, независимо от ее собственных предпочтений. Руководители Америки могли бы продолжать настаивать на том, что основная цель ее внешней политики состоит в том, чтобы служить в качестве «путеводной звезды» для остального человечества. Но уже нельзя отрицать, что некоторые из них также начинали понимать, что ее мощь дает Америке право на то, чтобы ее выслушивали по всем злободневным вопросам повестки дня, и что ей нет необходимости ожидать, пока все остальное человечество станет демократическим, чтобы стать частью международной системы.

Никто не сформулировал эту аргументацию так язвительно, как Теодор Рузвельт. Он был первым президентом, который настоял на том, что долг Америки в том, чтобы ее влияние ощущалось во всемирном масштабе и чтобы Америка строила свои отношения с внешним миром через призму концепции национального интереса. Как и его предшественники, Рузвельт был убежден в благотворной роли Америки. Однако, в отличие от них, Рузвельт считал, что у Америки есть подлинные внешнеполитические интересы, идущие далеко за пределы ее интереса, заключающегося в том, чтобы оставаться не втянутой в дела, которые ее не касаются. Рузвельт исходил из той предпосылки, что Соединенные Штаты являются державой, как и все другие, а не каким-то уникальным воплощением добродетелей. Если интересы страны вступали в противоречие с интересами других стран, то долгом Америки было использовать всю свою мощь для того, чтобы одержать победу.

Рузвельт предпринял первый шаг, придав доктрине Монро толкование, допускающее вмешательство, ассоциировав ее с империалистическими доктринами того времени. В послании конгрессу, которое он назвал «Поправкой» к доктрине Монро, 6 декабря 1904 года он объявил об исключительном праве на вмешательство со стороны «какой-либо цивилизованной нации», которое в Западном полушарии имеют право осуществлять только Соединенные Штаты. А именно: «…в Западном полушарии следование Соединенными Штатами доктрине Монро может вынудить их, возможно, и против своей воли, в вопиющих случаях таких нарушений законности или проявления бессилия, к выполнению обязанностей международной полицейской державы»[21].

Практические действия Рузвельта предваряли его наставления. В 1902 году Америка заставила Гаити выплатить свои долги европейским банкам. В 1903 году она раздула беспорядки в Панаме до крупномасштабного восстания. Местное население с американской помощью вырвало независимость у Колумбии, но не ранее, чем Вашингтон взял под суверенитет Соединенных Штатов «зону Панамского канала» по обе стороны от того, что потом должно было стать Панамским каналом. В 1905 году Соединенные Штаты установили финансовый протекторат над Доминиканской республикой. А в 1906 году американские войска оккупировали Кубу.

Силовая дипломатия в Западном полушарии была для Рузвельта частью новой глобальной роли Америки. Два океана больше не были достаточно широки, чтобы изолировать Америку от внешнего мира. Соединенные Штаты стали игроком на международной арене. Об этом он сказал в послании конгрессу за 1902 год: «Все больше растущая взаимозависимость и сложность международных политических и экономических отношений требует от всех цивилизованных и соблюдающих закон и порядок стран настаивать на осуществлении надлежащего надзора за порядком в мире»[22].

Рузвельт занимает уникальную позицию в истории формирования внешней политики Америки. Ни один другой президент не определял роль Америки в мире без такого полного учета национального интереса, или не с такой полнотой идентифицировал национальный интерес с балансом сил. Рузвельт разделял мнение своих соотечественников в том, что Америка является главной надеждой всего мира. Однако в отличие от большинства из них, он не считал, что она способна сохранять мир или выполнить свое предначертание просто посредством распространения гражданских добродетелей. В своем восприятии характера мирового порядка он стоял гораздо ближе к Пальмерстону и Дизраэли, чем к Томасу Джефферсону.

Великий президент должен быть просветителем, наводящим мосты между будущим и нынешним существованием своего народа. Рузвельт проповедовал особенно суровую доктрину для народа, воспитанного в вере в то, что мир является нормальным состоянием отношений между государствами, что нет отличий между личной и общественной моралью и что Америка надежно защищена от пертурбаций, сотрясающих остальные страны. Сам же Рузвельт отвергал все эти максимы. Для него международная жизнь означала борьбу, а теория Дарвина о выживании наиболее приспособленных была самым лучшим руководством по истории, чем личная мораль. С точки зрения Рузвельта, кроткие унаследовали бы Землю только в том случае, если бы они были сильными[23]. По его мнению, Америка была не вопросом, требующим решения, а великой державой — потенциально самой великой. Он уповал на то, что станет президентом, которому предопределено судьбой повести свою страну на мировую арену, чтобы она смогла определять облик XX века таким же образом, как Великобритания доминировала в XIX веке, — как страна огромнейшей мощи, которая вызвалась со всей сдержанностью и мудростью трудиться на благо стабильности, мира и прогресса.

Рузвельт был нетерпим к множеству извинительных мотивов, господствовавших в американском мышлении по вопросам внешней политики. Он отрицал силу международного права. То, что страна неспособна отстоять своей собственной мощью, не может быть обеспечено международным сообществом. Он отвергал разоружение, которое тогда только проявилось как международная тема:

«Пока еще нет никаких перспектив установления некоей международной силы… которая может эффективно контролировать противоправные деяния. В таких условиях было бы крайне глупо и даже преступно для великой и свободной державы отказываться от своей силы в деле защиты собственных прав, а в исключительных случаях и выступить в защиту прав других. Ничто не может породить большего беззакония… как преднамеренное лишение себя сил, в то время как деспотизм и варварство остаются во всеоружии»[24].

Рузвельт был еще более язвителен, когда речь заходила о мировом правительстве:

«Я считаю отвратительным подход Вильсона — Бриана с их доверчивым отношением к нереальным мирным договорам, к возможным обещаниям, ко всем видам листков бумаги, не подкрепленным действенной силой. Было бы намного лучше как для отдельной страны, так и для мира в целом рассматривать внешнюю политику в традициях Фридриха Великого и Бисмарка, а не с позиций постоянного национального подхода Бриана или подхода Бриана — Вильсона. …Не подкрепленная силой бесхребетная правота до такой же степени зловредна и даже более злонамеренна, чем сила, далекая от справедливости»[25].

В регулируемом с помощью силы мире, как считал Рузвельт, естественный порядок вещей отражается в концепции о «сферах влияния». Согласно этой концепции господствующее влияние на обширные регионы оказывали бы те или иные конкретные державы, к примеру, Соединенные Штаты в Западном полушарии или Великобритания на Индийском субконтиненте. В 1908 году Рузвельт неохотно согласился с японской оккупацией Кореи, потому что, согласно его образу мысли, японско-корейские отношения должны были бы регулироваться соотношением сил каждой из этих стран, а не положениями какого-то договора или в соответствии с международным правом:

«Япония стала полновластной «хозяйкой» Кореи. И, конечно, согласно договору было торжественно обговорено, что Корея останется независимой. Но Корея оказалась не в состоянии выполнить этот договор, поэтому совершенно неуместно предполагать, что какая-то другая страна… попытается сделать за корейцев то, что сами совершенно не способны сделать для самих себя»[26].

Учитывая, что Рузвельт придерживался таких взглядов европейского толка, было неудивительно, что он относился к глобальному балансу сил с такой тонкостью, какой не демонстрировал ни один другой американский президент, за исключением Ричарда Никсона. Вначале Рузвельт не считал необходимым втягивать Америку в специфические детали европейского баланса сил, потому что полагал его более или менее саморегулирующимся. Однако он почти не сомневался в том, что, если подобное суждение окажется ошибочным, он станет настаивать на том, чтобы Америка подключилась к этой системе с целью восстановления равновесия. Постепенно Рузвельт пришел к пониманию того, что Германия представляет собой угрозу европейскому балансу, и стал связывать национальный интерес Америки с национальным интересом Великобритании и Франции.

Такой подход был продемонстрирован в 1906 году во время Альхесирасской конференции, целью которой было урегулирование будущего Марокко. Германия, настаивавшая на «открытых дверях» для себя, чтобы не допустить французского доминирования, потребовала включения американского представителя, поскольку считала, что Америка имеет там значительные торговые интересы. Так или иначе, американцы были представлены на этом мероприятии в Марокко своим послом в Италии, однако сыгранная им роль не оправдала надежд немцев. Рузвельт поставил торговые интересы Америки в подчиненное положение — они, в любом случае, были не так уж и велики — по сравнению со своими геополитическими представлениями. Последние были отражены Генри Кэботом Лоджем в письме Рузвельту в разгар марокканского кризиса. «Франция, — говорил он, — должна быть с нами и с Англией — в нашей зоне и в нашей группе. Это рациональная договоренность, как в экономическом, так и в политическом плане»[27].

В то время как в Европе Рузвельт считал Германию главной угрозой, в Азии его заботили устремления России, в силу чего он оказывал предпочтение Японии, главному противнику России. «В мире больше нет такой страны, которая больше России держала бы в своих руках судьбу грядущих лет», — заявил Рузвельт[28]. В 1904 году Япония, получившая защиту в союзе с Великобританией, напала на Россию. Хотя Рузвельт объявил об американском нейтралитете, он склонялся на сторону Японии. Победа России, как доказывал он, стала бы «ударом по цивилизации»[29]. А когда Япония уничтожила русский флот, он радовался: «Я был полностью доволен японской победой, так как Япония играла в нашу игру»[30].

Он скорее хотел ослабления России, чем полного ее вывода из системы баланса сил, — поскольку согласно основополагающим принципам дипломатии баланса сил чрезмерное ослабление России приведет японскую угрозу на смену русской. Рузвельт понимал, что лучше всего служившим интересам Америки исходом представлялся такой, при котором Россию «следовало бы столкнуть лицом к лицу с Японией так, чтобы каждая из них оказывала сдерживающее воздействие на другую»[31].

Руководствуясь скорее геополитическим реализмом, чем благородным альтруизмом, Рузвельт пригласил обе воюющие стороны направить своих представителей в его резиденцию в Ойстер-Бей для разработки мирного договора, который был заключен в итоге в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир. Договор устанавливал пределы японской победы и сохранял равновесие на Дальнем Востоке. В результате Рузвельт стал первым американцем, удостоенным Нобелевской премии мира за достижение урегулирования на основе таких высших принципов, максимах, как баланс сил и сферы влияния, которые по воле его преемника Вильсона уже окажутся совершенно неамериканскими.

В 1914 году Рузвельт изначально сравнительно беспристрастно отнесся к вторжению Германии в Бельгию и Люксембург, хотя оно шло в вопиющее противоречие с договорами, устанавливавшими нейтралитет этих двух стран:

«Я не становлюсь ни на ту, ни на другую сторону в вопросе о нарушении или неуважении к этим договорам. Когда гиганты вступают в смертельную схватку, как сходятся и расходятся, будто в танце, они вполне могут наступить на кого-то, кто окажется на пути у этих огромных, утомившихся в битве бойцов, до тех пор пока будет не опасно так поступать»[32].

Через несколько месяцев после начала войны в Европе Рузвельт уже пересмотрел свое изначальное суждение относительно нарушения бельгийского нейтралитета. Хотя, примечательно, беспокоила его не незаконность германского вторжения, а угроза, возникшая для баланса сил: «…разве вы не считаете, что если бы Германия выиграла эту войну, разгромила бы английский флот и разрушила бы Британскую империю, то через год-два она стала бы настаивать на установлении господствующего положения в Южной и Центральной Америке?..»[33]

Он настоял на масштабных перевооружениях с тем, чтобы Америка смогла всем своим авторитетом поддержать Антанту. Он рассматривал победу Германии как вполне вероятную, так и весьма опасную для Соединенных Штатов. Победа же блока Центральных держав лишила бы их защиты со стороны британского военно-морского флота, позволив германскому империализму утвердиться в Западном полушарии.

Причиной того, что Рузвельт, должно быть, полагал британский военно-морской контроль над Атлантикой более безопасным, чем гегемонию Германии, были такие нематериальные и не имеющие к балансу сил факторы, как культурное родство и исторический опыт. И действительно, существовали сильные культурные связи между Англией и Америкой, не имевшие аналога в отношениях между США и Германией. Более того, Соединенные Штаты привыкли к тому, что Британия правила морями, и вполне свыклись с этой идеей, более не подозревая Великобританию в экспансионистских намерениях в обеих Америках. Германия, однако, воспринималась с опаской. 3 октября 1914 года Рузвельт писал британскому послу в Вашингтоне (удобно позабыв о своем прежнем суждении относительно неизбежности игнорирования Германией нейтралитета Бельгии), что: «Если бы я был Президентом, я бы выступил (против Германии) 13 или 31 июля»[34].

В письме Редьярду Киплингу месяцем позже Рузвельт признался в трудностях, с которыми приходится сталкиваться, чтобы попытаться с американской мощью оказать воздействие на эту европейскую войну, исходя из его личных убеждений. Американский народ не желал следовать задаваемому ходу действий, с такой очевидностью сформулированному в терминах силовой политики:

«Если бы мне надо было отстаивать все то, во что я сам верю, я вряд ли принес пользу нашему народу, потому что народ ни за что не пошел бы за мной. Наш народ недальновиден и не разбирается в международных вопросах. Ваш народ тоже не видит перспектив, но он не настолько близорук, как наш, в этих вопросах. …Благодаря ширине океана, наш народ полагает, что ему нечего бояться в нынешнем столкновении и что у него нет никакой ответственности в связи с этим»[35].

Если бы американское мышление во внешнеполитических вопросах достигло высшей точки в воззрениях Теодора Рузвельта, то его можно было бы описать как эволюцию приспособления традиционных принципов европейской государственной мудрости к американским условиям. Рузвельта рассматривали бы как президента, который находился у власти, когда Соединенные Штаты, установив господствующее положение в Северной и Южной Америке, стали оказывать свое влияние как мировая держава. Но американское внешнеполитическое мышление не остановилось на Рузвельте, да и не могло на нем остановиться. Руководитель, который соизмеряет свою роль с имеющимся у его народа опытом, обрекает себя на стагнацию; а руководитель, который опережает опыт своего народа, рискует оказаться непонятым. Ни накопленный опыт, ни имевшиеся ценности не подготовили Америку к роли, определенной для нее Рузвельтом.

В одном из парадоксов истории Америка, в конце концов, осуществила руководящую роль, которую Рузвельт предвидел для нее. И случилось это еще при жизни Рузвельта. Однако сделано это было на основе принципов, которые отвергались Рузвельтом, и под руководством президента, которого Рузвельт презирал. Вудро Вильсон был воплощением традиции американской исключительности, он стал автором того, что впоследствии стало господствующей интеллектуальной школой американской внешней политики — школой, предписания которой Рузвельт в лучшем случае посчитал бы ничего не значащими, а в худшем — вредными для долгосрочных интересов Америки.

Если оценивать Рузвельта по меркам устоявшихся принципов государственного ума, то из двух этих величайших президентов Америки он был в более выигрышной позиции. Тем не менее победил именно Вильсон. Через столетие Рузвельта будут помнить за его достижения, но именно Вильсон как раз формировал американское мышление. Рузвельт понял, как международная политика работает среди стран, определявших в то время состояние мировых дел, — ни один американский президент не обладал более острым и проницательным проникновением в суть действия международных систем. И все же именно Вильсон уловил главные движущие силы американских мотивировок и, возможно, самую главную из них, которая состояла в том, что Америка просто не представляла себя похожей на другие страны. Ей недоставало ни теоретической, ни практической базы для дипломатии европейского типа, чтобы постоянно приспосабливать различные тонкости в плане силы, действуя с позиции морального нейтралитета ради единственной цели сохранения постоянно меняющегося баланса сил. Какими бы ни были реальности и уроки силовой политики, американский народ в основном склонялся к убеждению в том, что его исключительность коренится в практическом применении и распространении свободы.

Американцев можно сподвигнуть на великие дела, только продемонстрировав им нечто, что совпадало бы с их представлениями об исключительности своей страны. Подход Рузвельта, как бы ни был он интеллектуально гармоничен со стилем дипломатии, который фактически осуществляли великие державы, не смог убедить его соотечественников в том, что им следует вступить в Первую мировую войну. С другой стороны, Вильсону удалось ослабить накал страстей своего народа при помощи доводов, которые были как морально возвышенными, так и по большей части непонятными для иностранных руководителей.

Успех Вильсона был потрясающим. Отвергая силовую политику, он знал, какие чувствительные струны следует затронуть у американского народа. Пришедший в политику сравнительно поздно, ученый оказался избранным благодаря расколу в Республиканской партии между Тафтом и Рузвельтом. Вильсон понял, что интуитивный изоляционизм Америки может быть преодолен только при помощи призыва к ее вере в исключительную природу идеалов страны. Шаг за шагом он продвигал настроенную изоляционистски страну к вступлению в войну, а потом продемонстрировал приверженность своей администрации миру страстной защитой нейтралитета. И проделал он это, отрекаясь от каких бы то ни было национальных интересов и утверждая, что Америка не стремится ни к каким иным выгодам, кроме отстаивания своих принципов.

В своем первом обращении «О положении в стране» 2 декабря 1913 года Вильсон заложил ориентиры того, что потом стало известно под термином вильсонианство. По мнению Вильсона, всеобщее право, а отнюдь не равновесие, национальная надежность, а не национальное самоутверждение являлись фундаментом международного порядка. Рекомендуя ратифицировать несколько договоров об арбитражном разбирательстве, Вильсон утверждал, что обязательный арбитраж, а не сила должны стать методом урегулирования международных споров:

«Есть только одно возможное мерило, при помощи которого определяются разногласия между Соединенными Штатами и другими странами, и оно состоит из двух составных частей: нашей собственной чести и нашего собственного обязательства по обеспечению мира во всем мире. Составленный на такой основе тест на поверку можно с легкостью применить к регулированию как правил вступления в договорные обязательства, так и толкования ранее принятых»[36].

Ничто так не раздражало Рузвельта, как пышные принципы, не подкрепленные ни силой, ни волей, нацеленной на их реализацию. Он написал одному своему другу: «Если мне доведется выбирать между силовой и слабовольной политикой… так что же, я выступаю за силовую политику. Так лучше не только для страны, но и в долгосрочном плане для всего мира»[37].

По той же причине предложение Рузвельта отреагировать на войну в Европе увеличением расходов на оборону не имело никакого смысла для Вильсона. В своем обращении к конгрессу США «О положении в стране» от 8 декабря 1914 года и после того, как европейская война бушевала уже четыре месяца, Вильсон отказался увеличить затраты на вооружение Америки. По его мнению, это означало бы, что «мы утратили самообладание из-за войны, причины которой нас не касаются, а сама она предоставляет нам возможности для установления дружественных отношений и бескорыстных услуг…»[38]

Согласно воззрениям Вильсона, влияние Америки зависело от ее бескорыстия. Ей следовало сохранять себя так, чтобы в итоге страна могла выступить заслуживающим доверие арбитром между воюющими сторонами. Рузвельт ранее утверждал, что война в Европе, и особенно победа Германии, в конечном счете угрожала бы американской безопасности. Вильсон же исходил из того, что Америка по своей сути не заинтересованная сторона, а следовательно, должна выступить в качестве посредника. В силу того, что Америка верит в ценности более высокие, чем баланс сил, война в Европе теперь дает ей уникальную возможность привлекать на свою сторону выступающих за новый и лучший подход к международным делам.

Рузвельт высмеивал подобные идеи и обвинил Вильсона в том, что он потворствует изоляционистским настроениям для того, чтобы помочь своему переизбранию в 1916 году. Фактически же упор политики Вильсона имел совершенно противоположный изоляционизму характер. Вильсон проповедовал не отход Америки от внешнего мира, а универсальное применение своих ценностей и со временем обязательство Америки по их распространению. Вильсон подтвердил то, что стало американскими общепризнанными истинами со времен Джефферсона, но поставил их на службу идеологии крестовых походов:

• Особая миссия Америки выходит за пределы повседневной дипломатии и обязывает ее быть светочем свободы для остального человечества.

• Внешняя политика демократических стран в моральном плане гораздо выше, потому что их народы миролюбивы по своей природе.

• Внешняя политика должна отражать те же самые моральные стандарты, что и этика личных отношений.

• Государство не имеет права претендовать на особую мораль для себя.

Вильсон придал универсальный характер этим суждениям об американской моральной исключительности:

«Нам нечего бояться мощи какой-либо другой страны. Мы не завидуем и не соперничаем ни с кем ни в сфере торговли, ни в каком-либо другом мирном достижении. Мы намерены жить сами по себе так, как нам нравится; но мы также не намерены мешать жить другим. Мы действительно являемся настоящими друзьями всех стран мира, потому что мы не угрожаем никому, не возжелаем собственности никого другого и не имеем желания кого-либо ниспровергать»[39].

Ни одна другая страна не строила свои притязания на международное лидерство на основе альтруизма. Все другие страны пытались добиться оценки своей деятельности на основе сопоставимости своих национальных интересов с интересами других обществ. И все же, начиная с Вудро Вильсона (и это есть у Джорджа Буша), американские президенты задействовали бескорыстие страны в качестве главного отличительного признака своей руководящей роли. Ни Вильсон, ни его более поздние ученики, вплоть до нынешних, никогда не хотели разбираться в том, что для иностранных руководителей, воспитанных на менее возвышенных принципах, заявка Америки на альтруизм вызывает определенную ауру непредсказуемости. В то время как национальный интерес может быть зафиксирован в материальной форме, альтруизм, или бескорыстие, зависит от собственного понимания его тем, кто это понятие осуществляет.

Для Вильсона, однако, альтруистическая природа американского общества была подтверждением Божьей милости:

«Случилось так, будто по Божьему Промыслу целый континент оставался необжитым и ожидал мирных людей, любивших свободу и права человека больше всего на свете, чтобы они пришли и установили там альтруистское сообщество»[40].

Претензия на то, что американские цели были, по сути, ниспосланной Богом особой милостью, подразумевало мировую роль Америки, которая окажется более всеохватывающей, чем та, которую Рузвельт мог предполагать. Он всего лишь хотел отладить систему баланса сил и определить в ней роль Америки с учетом важности и в соответствии с ее растущей мощью. Согласно концепции Рузвельта, Америка должна была бы стать одной страной среди многих — более мощной, чем большинство, и частью группы элиты великих держав, — но по-прежнему подчиняющейся историческим законам равновесия.

Вильсон перевел Америку в совершенно иную, чем эти рассуждения, плоскость. Отрицая баланс сил, он утверждал, что роль Америки заключалась «в том, чтобы не доказывать… наш эгоизм, а наше величие»[41]. И если это соответствовало действительности, то у Америки не было права утаивать свои ценности для себя одной. Еще в 1915 году Вильсон выдвинул беспрецедентную доктрину о том, что безопасность Америки неотделима от безопасности всего остального человечества. Это подразумевало, что долг Америки отныне заключается в борьбе с агрессией повсюду:

«…потому, что мы требуем безопасного развития и беспрепятственного распоряжения собственными жизнями, руководствуясь принципами права и свободы, что мы отвергаем агрессию, откуда она бы ни шла, так как сами мы не занимаемся этим. Мы настаиваем на безопасности для обеспечения следования избранным нами путем национального развития. И мы идем дальше этого. Мы требуем этого и для других. Мы не ограничиваем наш энтузиазм в отношении личных свобод и свободного национального развития лишь какими-то отдельными эпизодами и динамикой дел, оказывающих воздействие только на нас одних. Мы испытываем его всегда, когда живет народ, который старается идти этими трудными путями независимости и справедливости»[42].

Представление об Америке как о милосердном мировом жандарме было предвестником политики сдерживания, которая станет разворачиваться после Второй мировой войны.

Даже в самых буйных фантазиях Рузвельт не мечтал о таком всеохватном заявлении, ставшим провозвестником мирового интервенционизма. Но потом он ведь был политиком-воином. Вильсон же был пророком-священником. Государственные деятели, даже будучи воителями, сосредоточивают все свое внимание на мире, в котором они живут. Пророки же воспринимают «реальный» мир как мир, который они хотят создать.

Вильсон преобразовал то, что начиналось как утверждение американского нейтралитета, в набор предложений, закладывавших основы для мирового крестового похода. По мнению Вильсона, не было никакой существенной разницы между свободой для Америки и свободой для всего мира. Доказывая, что время, проведенное на факультетских встречах, на которых правят бал пустяковые доводы, было потрачено не напрасно, Вильсон разработал исключительную по своей силе интерпретацию того, что именно имел в виду Джордж Вашингтон, когда предостерегал против ввязывания в чуждые для нас дела. Вильсон дал такое свое определение слову «чуждые», что оно, несомненно, удивило бы первого президента. По словам Вильсона, Вашингтон имел в виду, что Америка должна избегать втягивания в цели других. Но, судя по заявлению Вильсона, все, что «касается человечества, не может быть чуждым или безразличным для нас»[43]. Из этого выходит, что Америка имеет не ограниченное ничем право заниматься всякими делами за границей.

Какое страшное самомнение надо иметь, чтобы получить добро на мировую интервенцию вопреки строжайшему запрету одного из отцов-основателей на вмешательство в чужие дела, а также чтобы выработать некую философию нейтралитета, которая сделала неизбежным подключение к войне! Подталкивая свою страну все ближе к мировой войне, ясно очерчивая свое видение лучшего мира, Вильсон пробуждал жизненные силы и идеализм, которые, как представляется, оправдывали «зимнюю спячку» Америки в течение столетия. И теперь она могла вступить на международную арену со всем динамизмом и невинностью, неведомыми ее более закаленным партнерам. Европейская дипломатия закалялась и ставилась на место в плавильной печи истории. Политики, которые ее проводили, видели события через призму грез, оказавшихся весьма хрупкими, больших надежд, разбитых вдребезги, и идеалов, утраченных из-за слабости человеческого предвидения. У Америки не было таких ограничений, она смело провозглашала если и не конец истории, то уж точно тот факт, что та не имеет никакого значения, и она шла на преобразования ценностей, до поры считавшихся присущими только для одной Америки, в общепризнанные принципы, применимые для всех. Вильсон, таким образом, оказался способен преодолеть, по крайней мере, на время, определенную напряженность в американском мышлении по поводу Америки, находящейся в безопасности, и Америки, имеющей незапятнанную репутацию. Америка могла лишь приблизить вступление в Первую мировую войну как в сражение в защиту народов всего мира, а не только своего собственного, и в роли борца за всеобщие свободы.

Тот факт, что Германия потопила «Луизитанию» и, прежде всего, возобновление ею неограниченной подводной войны, стал непосредственной причиной объявления войны Америкой. Но Вильсон не оправдывал вступление Америки в войну какими-то конкретными обидами. Национальные интересы не играли никакой роли. Нарушение нейтралитета Бельгии и баланса сил не имели никакого отношения к этому. Война, скорее, имела моральные основы, главная цель которых состояла в установлении нового и более справедливого международного порядка. «Это страшная вещь, — размышлял Вильсон в речи, в которой он просил разрешения на объявление войны, — «повести наш великий миролюбивый народ на войну, самую ужасную и разрушительную из всех войн, когда на чаше весов, кажется, находится сама цивилизация. Но правота гораздо ценнее, чем мир, и мы будем сражаться за то, что мы всегда хранили в наших сердцах — за демократию, за право тех, кто сдался под напором силы, иметь свой голос в собственных правительствах, за права и свободы малых стран, за всеобщее торжество справедливости, достигнутых благодаря согласию свободных народов, нацеленному на то, чтобы принести мир и безопасность всем нациям и освободить, наконец, весь мир»[44].

В войне во имя таких принципов не может быть никаких компромиссов. Полная победа была единственно достойной целью. Рузвельт, несомненно, высказал бы военные цели Америки в политически и стратегически выверенных терминах. Вильсон же, бравируя американской незаинтересованностью, определял военные цели Америки исключительно моральными категориями. С точки зрения Вильсона, война не явилась следствием столкнувшихся национальных интересов, к достижению которых стремятся без каких-либо ограничений, а стала результатом неспровоцированного наступления Германии на существующий международный порядок. Конкретнее говоря, настоящим виновником была не немецкая нация, а лично германский император. Настаивая на объявлении войны, Вильсон утверждал:

«Мы не в ссоре с немецким народом. У нас нет к нему никаких других чувств, кроме симпатии и дружбы. Не по его вине их правительство действовало, вступая в эту войну. Народ ничего об этом не знал и не одобрял. Это была война, решение по которой принималось, как это было принято в старые несчастливые времена, когда народы никто из их правителей не спрашивал, и войны были спровоцированы и велись в интересах династий»[45].

Хотя Вильгельм II давно уже рассматривался как непредсказуемый человек на европейской сцене, ни один европейский государственный деятель никогда не призывал к его свержению. Никто не расценивал свержение императора или его династии как ключ к миру в Европе. Но коль скоро был поставлен вопрос о внутреннем устройстве Германии, война уже не могла завершиться каким-то компромиссом баланса конфликтующих интересов, которого Рузвельт добился между Японией и Россией десятью годами ранее. 22 января 1917 года накануне вступления Америки в войну Вильсон объявил своей целью достижение «мира без победы»[46]. Однако то, что Вильсон предложил после вступления Америки в войну, оказалось миром, которого можно было достичь только благодаря полной победе.

Высказывания Вильсона вскоре стали общепризнанной мудростью. Даже такой искушенный человек, как Герберт Гувер, начал описывать немецкий правящий класс от природы порочным, питающимся «источником живой силы других народов»[47]. Настроение того времени точно выразил президент Корнеллского университета Джекоб Шурман[48], представивший эту войну как битву между «Царствием Небесным» и «Царством гуннов», являвшимся олицетворением силы и страха»[49].

И тем не менее свержение какой-то одной династии не могло бы привести к тому, что подразумевала риторика Вильсона. В своем призыве к объявлению войны Вильсон распространил свою моральную «длань» на весь мир. Не только Германия, но и все другие страны стали безопасными для демократии, поскольку миру потребуется «партнерство демократических государств»[50]. В другой своей речи Вильсон зашел еще дальше, сказав, что сила Америки атрофируется, если Соединенные Штаты не будут распространять свободу по всему земному шару:

«Мы создали эту нацию, чтобы люди были свободными, и мы не сводим нашу концепцию и цели только применительно к Америке. Мы теперь сделаем всех свободными. Если бы мы этого не сделали, вся слава Америки пропадет, а вся ее сила будет напрасно растрачена»[51].

Вильсон подошел ближе всего к изложению в деталях своих военных целей в «Четырнадцати пунктах», речь о которых пойдет в 9-й главе. Историческое достижение Вильсона заключается в его признании того, что американцы не могут пойти на участие в крупных международных конфликтах, не получивших оправдания в соответствии с их моральными убеждениями. А его провалом стало отношение к трагическим моментам истории как к неким отклонениям от нормального хода, своего рода аберрациям, или ошибкам, вызванным недальновидностью и злым умыслом отдельных руководителей. Он также отрицал любые объективные основы мира, за исключением силы общественного мнения и мирового распространения демократических институтов. При всем при этом он подчас просил страны Европы предпринять что-либо, для чего они не были готовы ни с философской точки зрения, ни с исторической. И делал это он сразу после войны, которая выжала из них последние соки.

На протяжении 300 лет европейские государства основывали миропорядок на балансировании национальных интересов, а свою внешнюю политику — на стремлении к безопасности, рассматривая каждую дополнительную выгоду как своего рода премию. Вильсон просил страны Европы основывать их внешнюю политику на моральных убеждениях, а безопасность при этом рассматривалась бы как нечто несущественное, если на нее вообще обращалось внимание. Но у Европы не было концептуального механизма для такой политики незаинтересованности. Время покажет, сможет ли Америка, недавно проявившая себя после столетия изоляции, выдержать постоянную вовлеченность в международные дела, что подразумевали теории Вильсона.

Выход Вильсона на сцену стал переломным моментом для Америки, одним из тех редких примеров руководителя, который коренным образом меняет курс истории своей страны. Если бы в 1912 году победу одержал Рузвельт или его идеи, вопрос о военных целях основывался бы на расследовании природы национального интереса Америки. Рузвельт поставил бы вступление Америки в зависимость от одного предположения, которое он фактически сам и выдвинул. Речь идет о том, что если бы Америка не присоединилась к Антанте, то Центральные державы Тройственного союза выиграли бы войну и рано или поздно стали бы угрозой для американской безопасности.

Если бы американский национальный интерес был определен со временем таким именно образом, то это заставило бы Америку прибегнуть к глобальной политике, сравнимой с политикой Великобритании по отношению к континентальной Европе. На протяжении трех столетий британские руководители действовали, исходя из предпосылки о том, что если бы европейские ресурсы находились в руках единственной доминирующей державы, то эта страна имела бы тогда ресурсы, которые давали бы ей возможность бросить вызов господству Британии на морях и таким образом угрожать ее независимости. С геополитической точки зрения Соединенные Штаты, также представляющие собой некий остров, находящийся недалеко от Евразии, должны были бы, если использовать ту же аргументацию, противодействовать господству в Европе или в Азии любой одной державы и, даже более того, контролю над обоими континентами той же самой державой. Если так рассуждать, то не моральные грехи, а масштабы геополитической сферы, на которую претендует Германия, становились главным предлогом для войны, тем самым казус белли.

Подобного рода подход, характерный для Старого Света, противоречил, однако, кладезю американских эмоций, к которому прибегал Вильсон, — что характерно и сегодня. Даже Рузвельт не смог проводить силовую политику, которую он отстаивал, хотя и умер, будучи убежденным в том, что ему это удалось. Как бы то ни было, но Рузвельт уже не был президентом, а Вильсон дал ясно понять еще до вступления Америки в войну, что станет противостоять любым попыткам строить послевоенный порядок на основе уже устоявшихся принципов международной политики.

Вильсон видел причины войны не только в безнравственности германского руководства, но также и в самой европейской системе баланса сил. 22 января 1917 года он выступил с нападками на международный порядок, предшествовавший началу войны, как на «организованное соперничество»:

«Вопрос, от которого зависит весь будущий мир и политика в мире, состоит в следующем: Является ли нынешняя война битвой за справедливый и безопасный мир или всего лишь схваткой за новый баланс сил? …Должен сложиться не баланс сил, а сообщество сил, не организованное соперничество, а организованный всеобщий мир»[52].

То, что Вильсон подразумевал под «сообществом сил» было совершенно новой концепцией, впоследствии ставшей известной как концепция «коллективной безопасности» (хотя в Великобритании Уильям Гладстон в течение 1880 года выдвигал мертворожденную ее вариацию)[53]. Будучи убежденным в том, что все страны мира одинаково заинтересованы в мире и в силу этого объединятся, чтобы наказать тех, кто его нарушил, Вильсон предложил отстаивать международный порядок на основе морального консенсуса миролюбивых сил:

«…нынешний век это век… отвергающий стандарты национального эгоизма, который когда-то управлял намерениями стран, и требующий, чтобы они уступили дорогу новому порядку вещей, при котором будут ставиться только вопросы такого рода: «Это правильно?», «Это справедливо?», «Это в интересах человечества?»[54].

Чтобы узаконить этот консенсус, Вильсон выдвинул идею учреждения Лиги Наций, институт сугубо американского типа. Под эгидой этой всемирной организации сила должна уступить морали, а сила оружия — повелению общественного мнения. Вильсон всегда подчеркивал, что, будь общественность достаточно информирована, война никогда не случилась бы, — игнорируя бурные манифестации радостного ликования и облегчения, которыми приветствовалось во всех столицах начало войны, включая и столицы демократических Великобритании и Франции. Если бы, как полагал Вильсон, эта новая теория должна была бы заработать, должны были произойти по меньшей мере два изменения в международном управлении: во-первых, распространение демократических правительств по всему миру и, во-вторых, выработка «новой и более плодотворной дипломатии», основанной на «том же самом высоком кодексе чести, который мы предъявляем индивидуумам»[55].

В 1918 году Вильсон обозначил в качестве необходимого элемента для достижения мира доселе неслыханную и умопомрачительно честолюбивую цель «уничтожения любой деспотичной державы, действующей произвольно, где бы то ни было в мире. В случае же невозможности ее уничтожения в настоящее время, добиться, по крайней мере, ее обескровливания до полного ее обессиливания»[56]. Выступая на мирной конференции 14 февраля 1919 года, Вильсон сказал, что созданная на такой основе и вдохновленная таким подходом Лига Наций могла бы разрешать кризисы без войн, «…при помощи этого инструмента (Устава Лиги) мы в первую очередь и главным образом ставим себя в зависимость от одной великой силы. И это моральная сила мирового общественного мнения — очищающая и разъясняющая, оказывающая воздействие сила публичности… в силу чего те силы, которые уничтожаются светом, могли бы быть до конца уничтожены всепроникающим светом всеобщего осуждения во всемирном масштабе»[57].

Миру больше не нужно было бы добиваться своего обеспечения путем традиционного подсчета уровня сил. Все решалось бы общемировым консенсусом, подкрепленным контрольным механизмом. Всеобщее объединение преимущественно демократических стран выступало бы в качестве «гаранта мира» и заменило бы старую систему баланса сил и альянсов.

Такого рода возвышенные чувства никогда ранее не проявлялись открыто ни в одной стране, не говоря уже о претворении их в жизнь. И тем не менее их стали рассматривать через призму американского идеализма как единую систему оценки национального мышления в отношении внешней политики. Все американские президенты после Вильсона стали выдвигать в разных вариациях эту тему в духе Вильсона. Внутренние дебаты все чаще касались неудач с реализацией идеалов Вильсона (они вскоре стали такими обыденными, что их перестали даже ассоциировать с ним самим). Они менее всего касались вопроса о том, обеспечивали ли они на самом деле адекватное руководство по урегулированию порой жестких вызовов нашего беспокойного мира. В течение трех поколений критики яростно нападали на сделанный Вильсоном анализ и его выводы; и все равно, все это время вильсоновские принципы оставались прочной основой американского внешнеполитического мышления.

И тем не менее переплетение Вильсоном власти и принципа тоже создало благоприятную среду для десятилетий существования двусмысленностей, пока американское сознание пыталось примирить свои принципы со своими потребностями. Основной предпосылкой коллективной безопасности было то, что все страны стали бы рассматривать безопасность единообразно и были бы готовы идти на одинаковые риски в деле противостояния этой угрозе. Но подобного никогда фактически не происходило, ничему подобному и не суждено было произойти за всю историю и Лиги Наций, и Организации Объединенных Наций. Такой консенсус возможен только тогда, когда угроза носит поистине непреодолимый характер и действительно оказывает воздействие на все или на большинство обществ, — как это имело место во время двух мировых войн и, на региональной основе, во время холодной войны. Но в подавляющем большинстве случаев — и почти во всех трудных случаях — страны мира имели тенденцию не соглашаться либо по характеру угрозы, либо по виду жертвы, на которую они были бы готовы пойти, чтобы ей противостоять. Так было и в случае агрессии Италии против Абиссинии в 1935 году, и во время боснийского кризиса в 1992 году. А когда речь шла о достижении прямых целей или исправлении воспринимаемых несправедливостей, как оказывалось, всеобщего консенсуса было гораздо труднее достичь. Как ни странно, в мире после холодной войны, в котором нет непреодолимой идеологической и военной угрозы и в котором гораздо больше лицемерят по поводу демократии, чем в любую предшествовавшую эпоху, такого рода трудности только нарастают.

Вильсонианство также акцентировало внимание на еще одном скрытом расхождении в американском философствовании на темы международных отношений. Были ли у Америки такие интересы в деле безопасности, которые ей нужно было отстаивать, независимо от того, в какой форме этим интересам бросался вызов? Или Америке следовало бы выступать только против таких перемен, которые со всей беспристрастностью могут быть охарактеризованы как противоправные? Что непосредственно касается Америки: сам факт или метод преобразований международного характера? Отвергла ли Америка принципы геополитики в общем и целом? Или им следует дать новое толкование, посмотрев на них через призму американских ценностей? А если эти подходы вступят в противоречие друг с другом, то какой из них должен возобладать?

Суть вильсонианства состояла в том, что Америка более всего выступает против способов осуществления перемен и что у нее нет стратегических интересов, заслуживающих защиты, если угрожать им будут явно законными методами. Во время войны в Персидском заливе президент Буш настаивал на том, что он не столько защищает жизненно важные нефтяные коммуникации, сколько выступает против принципа допустимости агрессии как таковой. А во время холодной войны разгоравшиеся время от времени в Америке дебаты касались вопроса о том, имеет ли Америка с ее собственными недостатками моральное право организовывать сопротивление угрозе со стороны Москвы.

Теодор Рузвельт, ничуть не колеблясь, ответил бы на все эти вопросы. Предположить, что страны станут воспринимать угрозы совершенно идентично или будут готовы реагировать на них единообразно, означало бы отрицать все то, что он всегда отстаивал. И он не мог бы даже представить себе такую всемирную организацию, в которую входили бы и жертва, и агрессор одновременно и без всяких проблем. В ноябре 1918 года он писал в одном письме:

«Я за такую Лигу, но при условии, что мы не станем требовать от нее слишком многого. …Я не собираюсь участвовать в спектакле, который еще даже Эзоп высмеял, когда он написал о том, как волки и овцы согласились разоружиться и как, демонстрируя гарантию своей доброй воли, овцы отослали сторожевых собак, и затем были съедены волками»[58].

В следующем месяце он написал сенатору от штата Пенсильвания Ноксу следующее:

«Лига Наций принесет мало пользы, но чем помпезнее она выглядит и чем больше она претендует что-либо сделать, тем меньше она сможет на самом деле осуществить. Разговор о ней навевает мрачное предположение о разговоре вековой давности о Священном союзе, который ставил в качестве своей главной цели обеспечение вечного мира. Царь Александр, кстати, возглавивший это движение столетие тому назад, и был президентом Вильсоном»[59].

По оценкам Рузвельта, только мистики, мечтатели и работники умственного труда придерживались мнения о том, что мир является естественным состоянием человека и что его можно поддерживать при помощи бескорыстного консенсуса. Мир, в его понимании, изначально хрупок и мог бы быть сохранен только благодаря постоянной бдительности, руками сильных и при помощи союзов единомышленников.

Но Рузвельт либо запоздал родиться на целое столетие, либо родился на столетие раньше. Его подход к международным делам умер вместе с ним в 1919 году. С тех пор ни одна из влиятельных школ американской внешнеполитической мысли не занялась возрождением его идей. С другой стороны, несомненным мерилом интеллектуального триумфа Вильсона стал тот факт, что даже Ричард Никсон, внешняя политика которого на самом деле основывалась на многих заветах Рузвельта, считал себя, прежде всего, последователем вильсоновского интернационализма и повесил портрет президента, вовлекшего страну в войну, в своем рабочем кабинете.

Лига Наций не смогла завладеть умами Америки, потому что страна еще не была готова играть столь глобальную роль. Тем не менее интеллектуальная победа Вильсона оказалась более плодотворной, чем мог быть любой политический триумф. Поскольку, когда бы Америка ни сталкивалась с задачей создания нового мирового порядка, она, так или иначе, возвращалась к заветам Вудро Вильсона. В конце Второй мировой войны она помогла создать Организацию Объединенных Наций на тех же принципах, что и Лигу Наций, в надежде на то, что мир будет опираться на согласие между победителями. Когда эта надежда умерла, Америка развязала холодную войну, рассматривая ее не как конфликт между двумя сверхдержавами, а как моральное сражение за демократию. Когда произошел крах коммунизма, идея Вильсона о том, что путь к миру пролегает через коллективную безопасность вкупе с распространением по всему миру демократических институтов, была в равной степени принята администрациями, представляемыми каждой из двух главных американских политических партий.

Вильсонианство воплотило в себе главную драму Америки на мировой арене: американская идеология в некотором смысле была революционной, в то время как сами американцы у себя дома считали себя вполне удовлетворенными существующим статус-кво людьми. Американцы, склонные к превращению внешнеполитических вопросов в борьбу между добром и злом, как правило, чувствуют себя не по себе, когда приходится сталкиваться с компромиссами, точно так же, как они себя ощущают при частичных и неубедительных результатах. Тот факт, что Америка избегает поиска широкомасштабных геополитических трансформаций, часто ассоциирует ее с защитой территориального, а иногда и политического статус-кво. Веря в правопорядок, она с трудом способна примирить веру в мирные перемены и тот исторический факт, что почти все значительные перемены в истории были связаны с насилием и переворотами.

Америка убедилась, что ей предстоит воплотить в жизнь свои идеалы в мире, менее благословенном, чем ее собственный, и во взаимодействии с государствами, обладающими более низким порогом выживания, более ограниченными целями и гораздо меньшей уверенностью в своих силах. И все же Америка выстояла. Послевоенный мир в значительной степени является ее творением, так что в итоге Америка действительно стала играть ту самую роль, которую пророчески предвидел для нее Вильсон, — роль путеводной звезды и достижимой надежды.

Глава 3

От универсальности к равновесию. Ришелье, Вильгельм Оранский и Питт

Характеризуемая нынешними историками как система европейского баланса сил система эта появилась в XVII веке на обломках окончательно рухнувших средневековых стремлений к универсальности — концепции мирового порядка, представляющей смешение традиций Римской империи и католической церкви. Мир осмысливался как зеркальное отражение небес. Точно так, как Господь один управляется на небесах, точно так же один император должен был бы править светским миром и один папа стоять над Вселенской церковью.

Исходя из этого, феодальные государства Германии и Северной Италии были объединены под властью императора Священной Римской империи. В XVII веке эта империя имела все возможности, чтобы властвовать над Европой. Франция, чьи границы лежали далеко к западу от Рейна, и Англия были странами, находившимися на периферии по отношению к ней. Если бы император Священной Римской империи сумел установить централизованный контроль над всеми территориями, формально находящимися под его юрисдикцией, отношения западноевропейских государств к империи напоминали бы отношения соседей Китая к Срединному государству, при этом Франция напоминала бы Вьетнам или Корею, а Великобританию можно было бы сравнивать с Японией.

На протяжении почти всего Средневековья император Священной Римской империи, однако, никогда не достигал такой степени централизованного контроля. Одной из причин являлось отсутствие соответствующих систем транспорта и связи, что затрудняло объединение в единое целое столь обширных территорий. Но наиболее важной причиной было то, что в Священной Римской империи контроль над церковью был отделен от контроля над правительством. В отличие от любого фараона или римского императора, император Священной Римской империи никакими божественными атрибутами не обладал. Повсюду за пределами Западной Европы, даже в регионах, находившихся под властью восточной православной церкви, религия и управление государством были объединены в том смысле, что назначения на ключевые посты и тут, и там были предметом решения центрального правительства. Религиозные власти не обладали ни средствами, ни властью, чтобы утверждать автономность своего положения, которого западное христианство требовало себе как законное право.

В Западной Европе потенциальный, а временами и реальный конфликт между папой и императором обусловил возможный конституционализм и разделение властей, что является основой современной демократии. Это давало возможность различным феодальным правителям укреплять свою автономию, требуя некую долю от обеих соперничающих фракций. А это, в свою очередь, вело к раздробленной Европе — лоскутному одеялу, состоящему из герцогств, графств, городов и епископств. Хотя в теории все феодальные властители присягали на верность императору, на практике они творили все, что им заблагорассудится. На императорскую корону претендовали различные династии, и центральная власть почти исчезла. Императоры придерживались старого взгляда на универсальность правления, не имея возможности реализовать его на практике. На границах Европы Франция, Англия и Испания не признавали власть Священной Римской империи, хотя и оставались частью Вселенской церкви.

И только в XV веке, когда династия Габсбургов стала почти постоянно заявлять претензии на императорскую корону и через браки по расчету обрела испанский престол и огромные ресурсы этой страны, для императора Священной Римской империи стало возможным надеяться превратить свои претензии на универсальность в политическую систему. В первой половине XVI века император Карл V возродил императорскую власть до такой степени, что возросли перспективы появления некоей центральноевропейской империи, состоящей из того, что сегодня является Германией, Австрией, Северной Италией, Чешской Республикой, Словакией, Венгрией, Восточной Францией, Бельгией и Нидерландами. Такая потенциально могущественная группировка исключала возможность появления чего-то, что напоминало бы европейский баланс сил.

Но в тот самый момент ослабление папской власти под натиском Реформации расстроило планы на появление гегемонистской европейской империи. Будучи сильным, папство было занозой у императора Священной Римской империи и грозным соперником. А в условиях заката мощи в XVI веке папский престол оказался столь же губительным для самой идеи существования империи. Императоры хотели видеть себя «посланцами Божьими», как и хотели, чтобы так о них думали и другие. Но в XVI веке император в протестантских землях, как представляется, меньше всего воспринимался как «посланец Божий», а скорее как венский завоеватель, имеющий связи с отживающим свой век папством. Реформация придала бунтующим князьям новую свободу действий как в религиозной, так и в политической сфере. Их разрыв с Римом был разрывом с религиозным универсализмом; их борьба с императором из династии Габсбургов свидетельствовала о том, что князья больше не воспринимали верность клятве императору своим религиозным долгом.

С крахом концепции единства нарождающиеся государства Европы стали нуждаться в каком-либо принципе, который оправдывал бы их ересь и регулировал бы взаимоотношения между ними. Они нашли его в концепциях национального интереса государства, raison d’etat, и баланса сил. Одно зависело от другого. Принцип raison d’etat предполагал, что благополучие государства оправдывает применение любых средств для обеспечения национальных интересов. А национальный интерес подменял средневековое представление об универсальности морали. На смену тоски по универсальной монархии пришел принцип баланса сил, принесший утешение по поводу того, что каждое отдельное государство, преследующее собственные эгоистические интересы, так или иначе внесет свой вклад в дело безопасности и прогресса всех остальных.

Самая ранняя и наиболее подробная формулировка по этому новому подходу была сделана во Франции, одном из первых национальных государств Европы. Франция была страной, которая теряла бы больше всех в случае нового возрождения Священной Римской империи, поскольку могла вполне быть — используя современную терминологию — ею «финляндизирована». По мере ослабления религиозных ограничений Франция стала играть на соперничестве, возникавшем среди ее соседей вследствие Реформации. Французские правители признавали, что продолжающееся ослабление Священной Римской империи (и даже вплоть до ее распада) усилило бы безопасность Франции и, при счастливом стечении обстоятельств, позволило бы ей совершить экспансию на восток.

Главным проводником такого рода французской политики была совершенно невероятная фигура, то был князь Церкви Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришелье, первый министр Франции с 1624 по 1642 год. Узнав о смерти кардинала Ришелье, папа Урбан VIII будто бы сказал: «Если Бог есть, кардиналу Ришелье придется за многое ответить. Если нет… ну, что ж, он прожил удачную жизнь»[60]. Эта двусмысленная эпитафия, несомненно, пришлась бы по вкусу государственному деятелю, который достиг огромных успехов, игнорируя набожность, имевшую огромную важность в тот век, и фактически переступая через нее.

Немногие государственные деятели могут претендовать на бо́льшую степень воздействия на ход истории. Ришелье был отцом современной государственной системы. Он провозгласил принцип raison d’etat и безустанно воплощал на практике концепцию отстаивания национальных интересов на благо своей страны. Под его руководством принцип raison d’etat пришел на смену средневековой концепции универсальности моральных ценностей и стал главным руководящим принципом французской политики. Изначально он преследовал цель не допустить господства Габсбургов над Европой, но в конечном счете оставил такое политическое наследие, которое в течение двух последующих столетий вызывало у его преемников искушение установить французское главенство в Европе. Вследствие провала подобных честолюбивых замыслов возник баланс сил, вначале как жизненная реалия, а затем как система организации международных отношений.

Ришелье занял свой пост в 1624 году, когда император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург попытался возродить универсализм католичества, искоренить протестантизм и установить имперский контроль над князьями Центральной Европы. Этот процесс, Контрреформация, привел к тому, что позже стали называть Тридцатилетней войной, разразившейся в Центральной Европе в 1618 году и ставшей одной из наиболее жестоких и разрушительных войн за всю историю человечества.

К 1618 году немецкоговорящая территория Центральной Европы, значительная часть которой входила в Священную Римскую империю, была разделена на два вооруженных лагеря: протестантов и католиков. Вызвавший войну детонатор в том же году сработал в Праге, и вскоре в конфликт была втянута вся Германия. По мере того как Германия постепенно истекала кровью, ее княжества стали легкой добычей иноземных захватчиков. В скором времени датские и шведские армии пересекли Центральную Европу, и, в конце концов, в войну ввязалась французская армия. К моменту окончания войны в 1648 году Центральная Европа была опустошена, при этом Германия потеряла почти треть своего населения. В горниле этого трагического конфликта кардинал Ришелье привил свой принцип raison d’etat к древу французской внешней политики, принцип, который другие европейские государства приняли лишь в следующем столетии.

Будучи князем Церкви, Ришелье должен был бы приветствовать стремление Фердинанда восстановить католическую ортодоксию. Но Ришелье поставил французский национальный интерес выше каких-либо религиозных целей. Сан кардинала не помешал Ришелье увидеть в попытке Габсбурга восстановить мощь католической религии геополитическую угрозу безопасности Франции. Для него это были не религиозные действия, а политический маневр Австрии, предпринятый с целью достижения господства в Центральной Европе и, следовательно, низведения Франции до уровня второразрядной державы.

Опасения Ришелье были небезосновательны. Один взгляд на карту Европы, и становится ясно, что Франция со всех сторон окружена землями Габсбургов: Испания — на юге, в основном подчиненные Испании североитальянские города-государства — на юго-востоке, также находившееся под испанским контролем «свободное графство» Франш-Контэ (сегодня это провинция, расположенная над Лионом и Савоем) — на востоке и испанские Нидерланды — на севере. А немногие приграничные территории, не находившиеся под властью испанских Габсбургов, принадлежали австрийской ветви этой же династии. Герцогство Лотарингское было связано клятвой на верность австрийскому императору Священной Римской империи так же, как и стратегически важные районы вдоль берегов Рейна на территории сегодняшнего Эльзаса. Если бы Северная Германия также подпала под власть Габсбургов, Франция оказалась бы гибельно слабой по отношению к Священной Римской империи.

Вовсе не утешением для Ришелье было то, что Испания и Австрия являлись, как и Франция, католическими странами. Как раз наоборот, именно победу Контрреформации Ришелье был полон решимости предотвратить. Для обеспечения того, что мы сегодня назвали бы интересом национальной безопасности, а тогда — впервые в истории — это было обозначено как государственные интересы, т. е. raison d’etat, Ришелье был готов выступить на стороне протестантских князей и воспользоваться в своих целях расколом Вселенской церкви.

Если бы императоры из династии Габсбургов играли по тем же правилам или понимали смысл нарождавшегося принципа raison d’etat, они бы увидели, как им повезло в плане приближения к тому, чего Ришелье опасался больше всего, — превосходства Австрии и появления Священной Римской империи в качестве господствующей на континенте державы. Однако на протяжении ряда столетий враги Габсбургов выигрывали от негибкости династии в деле приспособления к требованиям тактической необходимости или понимания будущих тенденций. Правители из Габсбургов были людьми принципиальными. Они никогда не шли на компромисс вопреки собственным убеждениям, разве что в случае поражения. Вследствие этого, с самого начала этой политической одиссеи они были абсолютно беззащитны против безжалостных махинаций кардинала.

Император Фердинанд II, антагонист Ришелье, почти наверняка никогда и не слышал о принципе raison d’etat. И даже если бы он и услышал, то отверг бы его, как богохульство, поскольку он представлял себе миссию мирского владыки как исполнение воли Божией и всегда в титуле императора Священной Римской империи подчеркивал слово «священный». Он никогда бы не согласился с тем, что столь богоугодные цели могут быть достигнуты не слишком чистыми моральными средствами. И, уж конечно, он даже не помыслил бы заключать договоры с протестантами-шведами или мусульманами-турками, то есть предпринять меры, которые кардинал считал само собой разумеющимися. Советник Фердинанда иезуит Ламормаини так обобщил мировоззрение императора:

«Фальшивую и продажную политику, столь распространенную в нынешние времена, он, по своей мудрости, осудил с самого начала. Он полагал, что с теми, кто следует такой политике, не следует иметь дело, поскольку они проповедуют ложь и злоупотребляют именем Божиим и религией. Было бы величайшим безумием пытаться укрепить государство, дарованное нам самим Господом, средствами, Господу противными»[61].

Любой правитель, будучи приверженцем столь абсолютных ценностей, посчитает невозможным идти на компромисс, не говоря уже о том, чтобы манипулировать своими переговорными позициями. В 1596 году Фердинанд, будучи еще эрцгерцогом, заявил: «Я скорее предпочел бы умереть, чем дать какие бы то ни было уступки сектантам в вопросах веры»[62]. В ущерб своей собственной империи он действительно оставался верен собственным словам. Исходя из того, что благополучие империи его интересовало меньше, чем повиновение воле Божией, он считал своим долгом сокрушить протестантизм, даже если определенная религиозная терпимость была бы в его собственных интересах. Если определить это в современных терминах, то он был фанатиком. Слова Каспара Скоппиуса, одного из советников императора, так освещают его убеждения: «Будь проклят тот властитель, который не прислушивается к голосу Господа, велящего убивать еретиков. Войну следует начинать не ради себя самого, но во имя Господа (Bellum non tuum, sed Dei esse statuas)»[63]. Как представлял себе Фердинанд, государство существовало для того, чтобы служить религии, а не наоборот: «В государственных делах, которые столь важны для нашего священного вероисповедания, нельзя все время принимать во внимание человеческие соображения; скорее, следует уповать… на Господа… и верить только в Него»[64].

Ришелье воспринимал религиозность Фердинанда как стратегический вызов. Религиозный в частной жизни, он воспринимал свои обязанности министра с сугубо мирской точки зрения. Спасение души могло быть его личным устремлением, но для Ришелье как государственного деятеля оно не играло никакой роли. «Человек бессмертен, спасение души ждет его впереди, — сказал он однажды. — Государство же бессмертием не обладает, оно может спастись либо теперь, либо никогда»[65]. Иными словами, государства не получают воздаяния за праведность ни на том, ни на этом свете; они получают воздаяние лишь за то, что достаточно сильны, чтобы совершать все необходимое.

Ришелье никогда не позволил бы себе упустить возможность, представившуюся Фердинанду в 1629 году, на одиннадцатом году войны. Тогда протестантские князья были готовы признать политическое главенство Габсбургов при условии, что они сохраняют право выбора исповедуемой религии и сохраняют за собой церковные земли, отчужденные ими во времена Реформации. Но Фердинанд не пожелал подчинить свои религиозные убеждения требованиям политической целесообразности. Отвергая то, что стало бы всеохватным триумфом и гарантией существования империи, будучи преисполненным решимости искоренить протестантскую ересь, он издал «Реституционный эдикт», требовавший от протестантских правителей вернуть церкви все секуляризированные у нее с 1555 года земли. Это был триумф религиозного рвения над целесообразностью, классический случай, когда вера перевесила расчеты политической заинтересованности. И это привело к тому, что война шла до конца.

Столкнувшись с такой ситуацией, Ришелье был полон решимости продлить войну до тех пор, пока Центральная Европа не окажется полностью обескровленной. В своей внутренней политике он также отставил в сторону мелочные религиозные соображения. На основании Эдикта милости, или Великодушного примирения в Але в 1629 году, он даровал французским протестантам-гугенотам свободу вероисповедания, ту самую свободу, против которой сражался император, отказывая дать ее германским князьям. Защитив свою страну от внутренних потрясений, раздиравших Центральную Европу, Ришелье принялся использовать религиозное рвение Фердинанда на пользу французским национальным целям.

Неспособность императора из Габсбургов понять свои же собственные национальные интересы — а, по существу, его отказ признать обоснованность самой этой концепции — дала первому министру Франции возможность поддержать и субсидировать воюющих против императора Священной Римской империи германских протестантских князей. Роль защитника свобод германских протестантских князей, борющихся против планов создания централизованного государства императора Священной Римской империи, была, казалось, маловероятна для французского прелата и его французского короля-католика Людовика XIII. Тот факт, что князь Церкви субсидирует шведского короля-протестанта Густава II Адольфа, чтобы он вел войну против императора Священной Римской империи, имел столь же глубокие революционные последствия, как и потрясения Великой французской революции, свершившиеся через 150 лет после этого.

В эпоху продолжающегося господства религиозного рвения и идеологического фанатизма бесстрастная и свободная от моральных императивов внешняя политика выделялась как покрытые снежными шапками Альпы в пустыне. Целью Ришелье было покончить с тем, что он рассматривал как окружение Франции, истощить Габсбургов и предотвратить появление крупной державы на границах Франции — особенно на ее немецких границах. Единственным критерием при заключении альянсов было их соответствие французским интересам, и именно этого он добивался в отношениях первоначально с протестантскими государствами, а затем даже с мусульманской Оттоманской империей. Для того чтобы истощить воюющие стороны и продлить войну, Ришелье субсидировал врагов своих врагов, применял подкуп, разжигал мятежи и пользовался в огромных количествах династическими и юридическими аргументами. Он преуспел настолько, что начавшаяся в 1618 году война тянулась одно десятилетие за другим, пока, наконец, история не наградила ее более подходящим именем из-за ее продолжительности — Тридцатилетняя война.

Франция оставалась в стороне, наблюдая за разорением Германии, вплоть до 1635 года, когда, казалось бы, полнейшее истощение в который раз могло бы положить конец боевым действиям и привести к компромиссному миру. Ришелье, однако, не был заинтересован в компромиссе до той поры, пока французский король не станет таким же мощным, как габсбургский император, а желательно даже еще сильнее его. Для достижения этой цели Ришелье на семнадцатом году войны убедил своего суверена в том, что необходимо вступить в сражение на стороне протестантских князей, не придумав лучшего оправдания этого шага, чем возможность воспользоваться растущим могуществом Франции:

«Если знаком особого благоразумия являлось сдерживание сил, противостоящих Вашему государству на протяжении десяти лет при помощи армий Ваших союзников, чтобы Вы при этом могли держать свою руку в кармане, а не на эфесе меча, то теперь, когда Ваши союзники более не могут существовать без Вас, вступление в открытую схватку представляется знаком смелости и величайшей мудрости. Он показывает, что в деле сбережения мира в Вашем королевстве Вы вели себя как те экономисты, которые, поначалу серьезнейшим образом озаботившись накоплением денег, также знали, как лучше потратить их…»[66]

Успех политики приоритета государственных соображений, raison d’etat, зависит, прежде всего, от умения правильно оценить соотношение сил. Универсальные ценности определяются в процессе их восприятия и не нуждаются в постоянном переосмыслении; на деле они даже несовместимы с этим. Но определение пределов могущества требует сочетания опыта и провидения, а также умения постоянно приспосабливаться к обстоятельствам. Конечно, в теории баланс сил вполне поддается расчету. На практике же оказывается, чрезвычайно трудно высчитать его на реалистичной основе. А еще сложнее привести в гармонию собственные расчеты с расчетами других государств, что является обязательной предпосылкой действенной системы баланса сил. Консенсус по поводу характера равновесия обычно достигается путем периодических конфликтов.

Ришелье не сомневался в своей способности должным образом ответить на вызов, будучи лично убежденным в том, что можно с почти математической точностью соразмерить цели и средства. «Логика, — пишет он в своем „Политическом завещании”, — требует, чтобы вещь, нуждающаяся в поддержке, и сила этой поддержки находились в геометрической пропорции друг к другу»[67]. Судьба сделала его князем Церкви. Убеждения ввели его в круг интеллектуального сообщества рационалистов типа Декарта и Спинозы, полагавших, что человеческое действие может быть научным путем спланировано. Случай дал ему возможность трансформировать международный порядок на великое благо собственной страны. На этот раз оценка государственным деятелем себя самого оказалась точной. Ришелье имел прозорливое понимание собственных целей, но ни он, ни его идеи не могли бы восторжествовать, если бы он не был способен сопрягать свою тактику с собственной стратегией.

Столь новаторская и хладнокровная доктрина не могла не вызвать противодействия. Какое бы господствующее положение ни заняла концепция баланса сил в последующие годы, она была глубоко оскорбительна для универсалистской традиции, основанной на первичности законов морали. Одно из наиболее красноречивых критических высказываний пришло от знаменитого ученого Янсения, нападавшего на политику, лишенную каких бы то ни было моральных тормозов:

«Разве они действительно верят, что светское, недолговечное государство способно оказаться выше религии и церкви? …Разве не должен наихристианнейший король думать, что при руководстве и управлении своими владениями нет ничего, что обязывало бы его распространять и защищать веру в Господа своего Иисуса Христа? …Неужели он осмелится заявить Господу: да пропадет и сгинет Твоя власть, и слава, и вера, что учит людей почитать Тебя, если благодаря этому государство мое будет защищено и не подвержено никаким рискам?»[68]

Именно так, разумеется, Ришелье говорил своим современникам и, насколько нам известно, своему Богу. И становится ясен масштаб произведенной им революции того, что его критики считали неким reductio ad absurdum[69] (то есть аргументом столь аморальным и опасным, что он опровергает сам себя), а на самом деле являлось в высшей степени точным обобщением взглядов самого Ришелье. Будучи первым министром короля, он подчинил как религию, так и мораль высшим интересам государства, своей путеводной звезде raison d’etat.

Демонстрируя, как хорошо они усвоили циничные методы своего господина, защитники Ришелье использовали аргументацию своих критиков против самих этих критиков. Политика отстаивания национального интереса, как утверждали они, представляет собой высший нравственный закон; и тогда не Ришелье, а его критики нарушали этические принципы.

Именно Даниэлю де Приезаку, ученому, близкому к королевским властям, почти наверняка с личного одобрения Ришелье, выпало выступить с официальными возражениями. В классически макиавеллистской манере Приезак высказал возражение по поводу утверждения о том, что Ришелье совершает смертный грех, проводя политику, которая, похоже, способствует распространению ереси. Скорее, как заявлял он, души самих критиков Ришелье на грани риска и требуют спасения. Поскольку Франция была самой чистой и преданной делу веры европейской католической державой, Ришелье, служа интересам Франции, тем самым служил интересам католической религии.

Приезак не пояснял, как именно он пришел к выводу о том, что на Францию была возложена свыше столь уникальная религиозная миссия. Однако это вытекало из его утверждения о том, что укрепление французского государства способствует благополучию католической церкви; а, значит, политика Ришелье высокоморальна. Действительно, пребывание в габсбургском кольце представляло собой столь серьезную угрозу безопасности Франции, что оно должно было быть разорвано, безоговорочно оправдывая тем самым французского короля, независимо от методов, которые он использовал для достижения этой в конечном счете высокоморальной цели.

«Он ищет мира посредством войны, и если в ее ходе что-то происходит вопреки его желаниям, то это вовсе не деяние преступной воли, но необходимость, законы которой наиболее суровы и власть которой наиболее жестока. …Любая война является справедливой, если заставившее начать ее намерение справедливо. …Потому главным элементом, который следует принимать во внимание, является воля, а не средства достижения. …Тот, кто намеревается убить виновного, иногда вынужденно проливает кровь невинного»[70].

И если уж говорить напрямик правду, это значит: цель оправдывает средства.

Еще один из критиков Ришелье, Матье де Морг, обвинял кардинала в манипулировании религией, «как научил тебя твой наставник Макиавелли на примере древних римлян, крутя-вертя ее… толкуя ее и подгоняя ее сообразно твоим планам»[71].

Критика со стороны де Морга была такой же многозначительной, что и критика Янсения, и столь же неэффективной. Ришелье действительно был именно таким манипулятором и использовал религию точно так, как утверждалось критиками. Он, без сомнения, ответил бы, что просто изучает природу мира, как это делал Макиавелли. Подобно Макиавелли, Ришелье, возможно, предпочел бы мир с более утонченными нравственными устоями, но он убежден, что история рассудит его умение управлять государством в зависимости от того, как хорошо он сумел воспользоваться условиями и факторами, с которыми ему приходилось иметь дело. Действительно, если при оценке государственного деятеля в качестве мерила брать достижение целей, которые он ставит сам для себя, то Ришелье останется в памяти, как одна из фигур, внесших большой вклад в мировую историю. Поскольку он оставил после себя мир, коренным образом отличающийся от того, в который пришел сам, и привел в действие политику, которой Франция станет следовать в течение последующих трех столетий.

Таким образом, Франция стала доминирующей страной в Европе и значительно расширила свою территорию. В течение столетия, последовавшего за Вестфальским миром 1648 года, завершившим Тридцатилетнюю войну, доктрина приоритета интересов государства превратилась в руководящий принцип европейской дипломатии. Кардинала, который начисто был лишен иллюзий даже в отношении самого себя, не удивило бы ни то уважение, с каким государственные деятели последующих веков относятся к Ришелье, ни то забвение, какое стало уделом его оппонента Фердинанда II. «В государственных делах, — написал Ришелье в своем «Политическом завещании», — тот, кто силен, часто прав, а тот, кто слаб, может лишь с трудом избежать признания неправым с точки зрения большинства в мире» — этот принцип редко кем оспаривается, на протяжении прошедших с тех пор столетий[72].

Воздействие Ришелье на ход истории в Центральной Европе было обратно пропорционально достижениям, которых он добился в интересах Франции. Он опасался объединенной Центральной Европы и не допустил, чтобы такое случилось с ней. По всей видимости, он задержал объединение Германии в единое государство почти на два столетия. Начальная стадия Тридцатилетней войны могла бы рассматриваться как попытка Габсбургов действовать в роли династических объединителей Германии — точно так же, как Англия превратилась в национальное государство, оказавшись под опекой нормандской династии, а через несколько столетий при Капетингах за ней последовали французы. Ришелье помешал Габсбургам, и Священная Римская империя была разделена между более чем 300 суверенами, причем каждый из них был волен проводить независимую внешнюю политику. Германия тогда не сумела стать национальным государством; поглощенная в мелочные династические споры, она занялась внутренними проблемами. В результате Германия не выработала собственной национальной политической культуры и закоснела в своем провинциализме, из которого она так и не высвободилась вплоть до конца XIX века, когда ее объединил Бисмарк. Германия становилась ареной сражений большинства европейских войн, многие из которых были инициированы Францией, и потому не попала в первую волну европейской колонизации заморских территорий. Когда Германия, в конце концов, все же объединилась, у нее был до такой степени малый опыт определения собственного национального интереса, что это породило множество страшнейших трагедий нашего века.

Но боги часто карают людей, охотно исполняя их желания с перевыполнением. Анализ кардинала в отношении того, что успех Контрреформации низвел бы Францию до уровня придатка все более централизованной Священной Римской империи, был почти наверняка верным, особенно если учесть, как, должно быть, учитывал и он, что настала эпоха национальных государств. Но если Немезидой возмездия для вильсонианского идеализма становится разрыв между его заявлениями и реальностью, то возмездием для концепции приоритета государственных интересов является чрезмерное расширение сферы применения этого принципа — за исключением того случая, когда это отдано на откуп мастеру, но и тогда тоже есть опасность перегиба.

Все дело в том, что концепция Ришелье raison d’etat не содержит внутренних ограничений. Как далеко можно зайти, чтобы считать интересы государства обеспеченными в достаточной мере? Сколько потребуется войн, чтобы достичь безопасности? Вильсонианский идеализм, провозглашающий бескорыстную политику, подспудно несет в себе постоянную опасность пренебрежения интересами государства, а применявшийся Ришелье принцип raison d’etat грозит саморазрушительными проявлениями большой силы, tours de force. Именно это случилось с Францией после того, как взошел на престол Людовик XIV. Ришелье завещал французским королям очень и очень сильное государство, граничащее со слабой и раздробленной Германией и приходящей в упадок Испанией. Но Людовик XIV не мог наслаждаться безопасностью, в ней он видел лишь возможности для завоеваний. В чересчур ревностном следовании принципу приоритета интересов своей державы Людовик XIV напугал всю остальную Европу и тем самым сколотил антифранцузскую коалицию, в итоге сорвавшую его план.

Тем не менее в течение 200 лет после Ришелье Франция была наиболее влиятельной страной в Европе и вплоть до сегодняшнего дня остается крупным фактором международной политики. Немногие государственные деятели любой страны могут претендовать на аналогичное достижение. И все же величайшие успехи Ришелье имели место в те времена, когда он был единственным государственным деятелем, отбросившим моральные и религиозные ограничения периода Средневековья. Преемники Ришелье неминуемо унаследовали задачу управления такой системой, в которой многие государства действовали с его позиций. В силу этого Франция утратила преимущество того, что была один на один с противниками, которых сдерживали моральные соображения, как это было с Фердинандом II во времена Ришелье. Коль скоро все государства действовали по одним и тем же правилам, стало намного труднее добиваться каких-то достижений. Несмотря на всю славу, которую принесла Франции концепция приоритета национальных интересов, она свелась к бегу в закрытом загоне, какой-то бесконечной попытке расширения своих внешних границ. При этом страна выступала в роли арбитра при разрешении конфликтов между германскими государствами и, следовательно, воплощала на практике свою преобладающую роль в Центральной Европе. И это продолжалось до тех пор, пока Франция не лишилась сил от постоянных своих усилий и не стала постепенно терять способность формировать Европу в соответствии с собственными планами и представлениями.

Принцип raison d’etat давал рациональную основу поведению отдельных стран, но не нес в себе ответа на вызовы мирового порядка. Концепция приоритета государственных соображений могла привести к стремлению к лидерству или к установлению равновесия. Но само равновесие редко возникает вследствие сознательно продуманных планов. Как правило, оно вытекает из процесса противодействия попыткам какой-то конкретной страны доминировать, как, к примеру, европейский баланс сил возник вследствие усилия по сдерживанию Франции.

В мире, открытом Ришелье, государства более не сдерживали себя видимостью соблюдения моральных норм. Если благо государства было наивысшей ценностью, долгом правителя являлось расширение его территории и рост его славы. Более сильный будет стремиться к доминированию, а более слабый будет сопротивляться, создавая коалиции, чтобы увеличить свою индивидуальную мощь. Если коалиция была достаточно сильна, чтобы сдерживать агрессора, возникал баланс сил; если нет, то какая-то из стран добивалась гегемонии. Последствия этого, однако, вовсе не воспринимались как заранее предопределенные и потому подвергались испытанию многочисленными войнами. На начальной стадии возможным исходом вполне могла бы быть империя — французская или германская — для равновесия. Вот почему понадобилось более 100 лет, чтобы установился европейский порядок, основанный исключительно на балансе сил. Вначале баланс сил был почти случайным явлением жизни, а не целью международной политики.

Довольно любопытно, но философы того времени воспринимали данную ситуацию совсем не таким образом. Сыны эпохи Просвещения, они отражали веру XVIII века в то, что из столкновения соперничающих интересов возникнут гармония и справедливость. Концепция баланса сил просто представлялась продолжением принципа здравого смысла. Ее основным назначением было предотвращение господства одного государства и сохранение международного порядка; она была предназначена не для предотвращения конфликтов, а для их ограничения. Для расчетливых государственных деятелей XVIII века прекращение конфликта (или амбиций, или алчности) представлялось утопией; решение заключалось в том, чтобы обуздать или нейтрализовать врожденные недостатки человеческой натуры ради достижения по возможности наилучших долгосрочных результатов.

Философы времен Просвещения воспринимали международную систему как часть Вселенной, работающую подобно большому часовому механизму, который никогда не останавливается, неумолимо ведет к лучшему из миров. В 1751 году Вольтер описывал «христианскую Европу» как «некую огромную республику, разделенную на ряд государств, некоторые монархические, другие смешанные по своему устройству… но все они пребывают в гармоничных отношениях друг с другом… все руководствуются одними и теми же принципами публичного и государственного права, неведомыми в других частях мира». Эти государства «превыше всего… следуют, как один, мудрой политике поддержания друг перед другом, насколько это возможно, равного баланса сил»[73].

Монтескье поднимал ту же самую тему. По Монтескье, баланс сил породил единство из многообразия:

«Положение дел в Европе сводится к тому, что все государства зависят друг от друга. …Европа является единым государством, состоящим из нескольких провинций[74].

Когда писались эти строки, XVIII век уже пережил две войны за испанское наследство, одну войну за польское наследство и ряд продолжительных войн за австрийское наследство.

В том же духе юрист Эмерих де Ваттель, занимавшийся вопросами философии и истории, смог написать в 1758 году, втором году Семилетней войны, следующее:

«Ведущиеся непрерывные переговоры превращают современную Европу в нечто вроде республики, все члены которой — будучи по отдельности независимы, связаны воедино общим интересом — объединяются ради поддержания мира и сохранения свободы. Именно это дало толчок возникновению хорошо известного принципа баланса сил, который предназначен для того, чтобы дела складывались так, чтобы ни одно государство не оказывалось в положении, дающем ему возможность иметь абсолютную власть и доминировать над другими»[75].

Философы путали результат с целью. На протяжении всего XVIII века князья в Европе вели бесчисленные войны, и не было при этом даже намека на подтверждение того, что сознательной целью была реализация общего понятия мирового порядка. В тот самый момент, когда международные отношения начинали основываться на силе, возникало такое количество новых факторов, что расчеты становились все более и более неуправляемыми.

Многочисленные династии того времени с тех самых пор все свое внимание направляли на усиление своей безопасности посредством территориальной экспансии. При этом решительно менялась ситуация с соотношением сил нескольких из них. Испания и Швеция постепенно опускались до статуса второразрядных стран. Польша начала скатываться к прекращению существования. Россия (вовсе не участвовавшая в заключении Вестфальского мира) и Пруссия (игравшая незначительную роль) превращались в крупные державы. Баланс сил достаточно трудно проанализировать, даже когда его компоненты находятся в более или менее стабильном состоянии. Задача и вовсе становится безнадежно запутанной, когда относительная мощь государств постоянно меняется.

Вакуум, создавшийся в Центральной Европе благодаря Тридцатилетней войне, побуждал соседние страны заполнить его. Франция продолжала оказывать давление на западе. Россия продвигалась с востока. Пруссия осуществляла экспансию в центре континента. Ни одна из ведущих континентальных стран не ощущала никаких особых обязательств в отношении баланса сил, так расхваливаемого философами. Россия полагала, что находится довольно далеко от центра событий. Пруссия, как самая маленькая из великих держав, была все еще слишком слаба, чтобы повлиять на общее равновесие. Каждый монарх утешал себя тем, что укрепление прочности собственного правления как раз и является величайшим возможным вкладом в дело всеобщего мира, и уповал на вездесущую невидимую руку, чтобы оправдать свои действия, не ограничивая при этом амбиции.

Характер принципа приоритета государственных интересов, как по большому счету анализа риска и потенциальной выгоды, наглядно демонстрируется тем, как Фридрих Великий оправдывал отторжение Силезии от Австрии, несмотря на существовавшие до того дружественные отношения Пруссии с этим государством и несмотря на обязательства по договору уважать территориальную целостность Австрии:

«Превосходство наших войск, быстрота, с которой мы можем привести их в действие, короче говоря, наше явное преимущество над соседями придает нам в этой неожиданной чрезвычайной ситуации безграничное превосходство над всеми прочими державами Европы. …Англия и Франция наши враги. Если Франция захочет вмешаться в дела империи, Англия не допустит этого, так что я всегда смогу вступить в надежный союз с любой из них. Англия не будет ревниво относиться к приобретению мною Силезии, что не принесет ей ни малейшего вреда, а ей нужны союзники. Голландии будет все равно, тем более если будут гарантированы займы, предоставленные Силезии амстердамским деловым миром. Если же мы не сумеем договориться с Англией и Голландией, то мы, конечно, сможем заключить сделку с Францией, которая не позволит себе разрушить наши планы и будет лишь приветствовать подрыв могущества императорского дома. Только одна Россия могла бы создать нам проблемы. Если императрица будет жить… мы сможем подкупить ее ведущих советников. Если же она умрет, то русские будут заняты до такой степени, что у них не останется времени на иностранные дела…»[76]

Фридрих Великий рассматривал международные дела как игру в шахматы. Он хотел захватить Силезию, чтобы усилить мощь Пруссии. Единственным препятствием своим планам он считал сопротивление со стороны превосходящих по мощи держав, а не мораль и угрызения совести. Его анализ сводился к учету риска и ожидаемой выгоды: если он завоюет Силезию, ответят ли другие государства ударом на удар или потребуют компенсацию?

Фридрих подвел все расчеты так, что они оказались в его пользу. Завоевание им Силезии сделало Пруссию подлинно великой державой, но также привело к серии войн, поскольку другие страны попытались приспособиться к появлению этого нового игрока. Первой была война за австрийское наследство, которая шла с 1740 по 1748 год. В ней на стороне Пруссии выступали Франция, Испания, Бавария и Саксония, перешедшая в 1743 году на другую сторону, в то время как Великобритания поддержала Австрию. В другой войне — Семилетней войне, продолжавшейся с 1756 по 1763 год, — роли поменялись. К Австрии теперь присоединились Россия, Франция, Саксония и Швеция, в то время как Великобритания и Ганновер поддержали Пруссию. Перемена сторон явилась результатом чистейших расчетов сиюминутной выгоды и конкретных компенсаций, а не применения какого-либо доминирующего принципа международного порядка.

И тем не менее некое подобие равновесия стало постепенно проявляться из этой кажущейся анархии и грабительства, в которых каждое государство всеми силами стремилось нарастить собственную мощь. И произошло это не в результате самоограничения, а благодаря тому, что ни одно государство, и даже Франция, не было достаточно сильным, чтобы навязать свою волю всем остальным и таким образом создать империю. Когда какое-то одно государство грозилось занять господствующие позиции, его соседи тут же формировали коалицию — но не в целях воплощения в жизнь некоей теории международных отношений, а из сугубо эгоистических соображений, направленных на блокирование честолюбивых устремлений сильнейшего.

Эти постоянные войны не привели к опустошениям, типичным для религиозных войн, по двум причинам. Как ни парадоксально, но абсолютные правители XVIII века были не настолько всесильными, чтобы мобилизовать все ресурсы для войны, как это было в случае, когда религия, или идеология, или избранное народом правительство могли вызвать огромный эмоциональный подъем. Они были ограничены традициями и, возможно, шаткостью собственного положения, не могли вводить подоходные налоги и многие другие поборы, присущие нынешним временам. Это, следовательно, вело к ограничениям на объем национального богатства, который потенциально мог бы быть предназначен на оборону. Да и технология производства вооружений была еще не очень развитой.

Главное, что баланс сил на континенте был восстановлен и, по существу, поддерживался благодаря появлению державы, чья внешняя политика была откровенно направлена на сохранение этого баланса. Политика Англии основывалась на поддержке, когда это требовалось, наиболее слабой и подвергшейся угрозе стороне для восстановления нарушенного равновесия. Творцом этой политики был английский король Вильгельм III Оранский, суровый и имеющий богатый житейский опыт голландец по происхождению. В своей родной Голландии он пострадал от амбиций французского «короля-солнца» и, когда стал королем Англии, занялся формированием коалиций, чтобы вставлять палки в колеса Людовика XIV при каждом удобном случае. Англия была единственной европейской страной, чьи высшие государственные интересы не требовали экспансии в Европе. Считая, что ее национальный интерес заключается в поддержании европейского баланса, она была единственной страной, которая не искала для себя на континенте ничего больше, кроме как недопущения господства в Европе какой-то одной державы. Для достижения этой цели она была готова вступать в любую коалицию стран, выступающих против такого рода действий.

Баланс сил постепенно устанавливался путем перетряхивания под руководством Англии коалиций, направленных против французских попыток господствовать в Европе. Этот механизм лежал в основе почти каждой войны, которые велись в XVIII веке, и каждая возглавляемая Англией коалиция против французской гегемонии сражалась во имя тех же самых европейских свобод, которые впервые задействовал Ришелье в Германии в борьбе против Габсбургов. Баланс сил сохранялся потому, что страны, выступавшие против французского господства, были слишком сильны, и их трудно было победить. А также еще и потому, что полуторавековой экспансионизм постепенно истощил французскую казну.

Роль Великобритании в качестве стабилизатора отражала геополитический факт. Выживание относительно небольшого острова у берегов Европы было бы под угрозой, если бы все ресурсы континента оказались под властью единственного правителя. Поскольку в таком случае Англия (как это имело место до ее объединения с Шотландией в 1707 году) обладала гораздо меньшими ресурсами и числом населения и рано или поздно оказалась бы во власти континентальной империи.

«Славная революция» 1688 года в Англии ввергла ее в немедленную конфронтацию с королем Франции Людовиком XIV. «Славная революция» низложила католического короля Якова II. В поисках протестантской замены на континенте Англия выбрала Вильгельма Оранского, правителя («штатгальтера») Нидерландов, который на законных основаниях являлся претендентом на английский престол, благодаря своей женитьбе на Марии, дочери низложенного короля. Вместе с Вильгельмом Оранским Англия получила идущую войну с Людовиком XIV по поводу территории, которая позднее станет Бельгией, изобиловавшей стратегически важными крепостями и гаванями, находившимися в опасной близости от английского побережья (хотя подобная озабоченность образовалась лишь со временем). Вильгельм знал, что, если Людовику XIV удастся оккупировать эти крепости, Нидерланды потеряют независимость, а перспективы французского господства над Европой возрастут, и это станет прямой угрозой для Англии. Решимость Вильгельма направить английские войска, чтобы вести войну против Франции за сегодняшнюю Бельгию, предвосхитило британское решение воевать за Бельгию в 1914 году, когда туда вторглись немцы.

С того времени Вильгельм возглавил борьбу против Людовика XIV. Низкорослый, сутулый до горбатости и страдающий от астмы, Вильгельм на первый взгляд не производил впечатления человека, кому судьбой было предназначено посрамить «короля-солнце». Но принц Оранский обладал железной волей в сочетании с необыкновенной живостью ума. Он убедил себя — почти наверняка правильно — в том, что, если Людовику XIV, уже ставшему наиболее могущественным монархом в Европе, будет позволено завоевать Испанские Нидерланды (сегодняшнюю Бельгию), Англия сильно рискует. Следовало сколотить коалицию, способную обуздать французского короля, и все это не ради абстрактной теории баланса сил, а во имя независимости как Нидерландов, так и Англии. Вильгельм отдавал себе отчет в том, что замыслы Людовика XIV в отношении Испании и ее владений, если они будут осуществлены, превратят Францию в сверхдержаву, которой не сможет противостоять ни одно государство ни в каком сочетании. Для предотвращения подобной опасности он стал искать себе партнеров и вскоре их обнаружил. Швеция, Испания, Савой, австрийский император, Саксония, Голландская республика, Англия сформировали Великий Альянс — крупнейшую коалицию сил, которые когда-либо были направлены против одной державы, когда-либо существовавшей в истории тогдашней Европы. Почти четверть века (с 1688 по 1713 год) Людовик практически непрерывно вел войны против этой коалиции. В итоге, однако, французская погоня за приоритетом государственных соображений была остановлена в связи с возобладавшими собственными интересами других государств Европы. Франция оставалась сильнейшим государством Европы, но не стала доминирующей. Это хрестоматийный пример действия системы баланса сил.

Враждебное отношение Вильгельма к Людовику XIV не носило личностного характера и не основывалось на каких-либо антифранцузских чувствах; оно отражало трезвую оценку могущества и безграничных амбиций «короля-солнца». Вильгельм как-то поделился мнением со своим помощником о том, что, живи он в 1550-е годы, когда Габсбурги грозились установить господство над Европой, он был бы «до такой же степени французом, до какой сейчас является испанцем»[77], — заявление, предвосхитившее ответ на заданный Уинстону Черчиллю в 1930-е годы вопрос, почему он является антигерманцем. «Если бы обстоятельства поменялись, мы могли бы в равной степени оказаться прогерманцами и антифранцузами»[78].

Вильгельм вполне был готов вступить в переговоры с Людовиком, когда ему показалось бы, что именно этим лучше всего было бы достичь баланса сил. Для Вильгельма существовал один простой расчет, который состоял в том, что Англии следует попытаться поддерживать примерное равновесие между Габсбургами и Бурбонами так, чтобы любой более слабый сохранял бы, разумеется, при содействии Англии, это равновесие в Европе. Всегда со времен Ришелье слабейшей страной в Европе была Австрия, и потому Великобритания выступала в одном ряду с Габсбургами против французского экспансионизма.

Идея выступить в роли регулятора равновесия в момент ее первого появления не очень-то понравилась британской общественности. В конце XVII века британское общественное мнение было настроено изоляционистски, что было во многом схоже с американским двумя столетиями спустя. Преобладал довод о том, что всегда будет достаточно времени, чтобы отразить угрозу, если вообще таковая появится. Незачем бороться заранее с предположительными опасностями, источником которых какая-то страна, возможно, станет когда-то позже.

Вильгельм сыграл роль, схожую с ролью, сыгранной Теодором Рузвельтом позднее в Америке, и предупредил свой, по сути, настроенный изоляционистски народ о том, что их безопасность зависит от участия в системе баланса сил за рубежом. И его соотечественники согласились с его воззрениями гораздо быстрее, чем американцы встали на точку зрения Рузвельта. Через примерно двадцать лет после смерти Вильгельма газета «Крафтсмен», типичный представитель оппозиции[79], заявляла, что баланс сил является одним из «оригинальных извечных принципов британской политики». По ее словам, мир на континенте «является до такой степени существенно важным обстоятельством для процветания торгового острова, что… постоянной задачей британского правительства должно быть поддержание его собственными силами и восстановление его, когда он нарушен или потревожен другими»[80].

Согласие по вопросу о важности баланса сил, однако, не заставило угаснуть споры относительно выбора лучшей стратегии для проведения этой политики. Существовали две философские школы, отражавшие взгляды двух крупнейших политических партий, представленных в парламенте. В значительной степени это очень похоже на расхождения во взглядах в Соединенных Штатах после двух мировых войн. Виги утверждали, что Великобритании следует вмешиваться лишь тогда, когда угроза балансу сил уже налицо и лишь на такой срок, который требуется, чтобы устранить эту угрозу. Тори же, напротив, полагали, что основной обязанностью Великобритании является формирование, а не просто защита баланса сил. Виги придерживались того мнения, что всегда будет достаточно времени, чтобы отразить нападение на Нидерланды, после того, как это произошло. Тори доказывали, что политика выжидания может позволить агрессору непоправимо ослабить баланс сил. В силу этого, если Великобритания не желала вести войну в Дувре, она обязана была противостоять агрессии вдоль течения Рейна или в любом другом месте Европы, где баланс сил, как казалось, подвергался угрозе. Виги считали альянсы временными средствами, от которых следует отказываться сразу после того, как победа сделает общие цели спорными, в то время как тори настаивали на британском участии в договоренностях о сотрудничестве долгосрочного характера, чтобы Великобритания имела возможность содействовать направлению событий в нужное русло и сохранять мир.

Лорд Картерет, министр иностранных дел в правительстве тори с 1742 по 1744 год, весьма красноречиво выступил в защиту постоянной вовлеченности Англии в Европе. Он осудил склонность вигов «не принимать во внимание все беды и беспорядки на континенте и не покидать наш собственный остров в поисках врагов, а заниматься торговлей и жить в свое удовольствие, вместо того, чтобы лицом к лицу встречать опасность за рубежом, спать в безопасности, пока нас не разбудит тревожный набат на наших собственных берегах». Великобритания, как сказал он, обязана постоянно, в собственных же интересах поддерживать Габсбургов в противовес Франции, «поскольку, если французский монарх как-нибудь увидит, что у него нет соперников на континенте, будет сидеть преспокойно со своими завоеваниями и сможет потом уменьшить численность гарнизонов, оставит крепости и распустит сухопутное войско. Но то сокровище, которое позволяет ему заполнять равнины солдатами, вскоре даст ему возможность осуществить планы, гораздо более опасные для нашей страны. …И мы должны, соответственно, милорды… оказывать содействие Австрийскому дому, так как он является единственной силой, которую можно положить на чашу весов, дабы перевесить силу государей из династии Бурбонов»[81].

Различие между стратегией внешней политики у вигов и тори носило практический, а не философский характер, оно было тактическим, а не стратегическим, и оно отражало оценки каждой из партий степени уязвимости Великобритании. Выжидательная политика вигов отражала убежденность в наличии у Великобритании значительного запаса в плане безопасности. Тори же считали положение Великобритании более рискованным. Примерно то же самое отличие разделит американских изоляционистов и американских глобалистов в XX веке. Ни Великобритании в XVIII и XIX веках, ни Америке в XX веке не удалось с легкостью убедить собственных граждан в том, что их безопасность требует постоянного участия в мировых делах, а не изоляции.

Периодически в обеих странах появлялся лидер, поднимавший перед своим народом проблему необходимости постоянной вовлеченности в мировые дела. Вильсон стал инициатором создания Лиги Наций; Картерет носился с идеей постоянной вовлеченности в события на континенте; Каслри, министр иностранных дел с 1812 по 1821 год, выступал в защиту системы европейских конгрессов, а Гладстон, премьер-министр конца XIX века, предложил первую версию системы коллективной безопасности. В итоге их призывы не увенчались успехом, потому что вплоть до конца Второй мировой войны невозможно было убедить ни английский, ни американский народы в том, что они стоят перед смертельной угрозой миру до тех пор, пока она не оказалась непосредственно перед ними.

Таким образом, Великобритания стала регулятором европейского равновесия, вначале как бы по умолчанию, а затем уже в результате сознательно избранной стратегии. Без твердой приверженности Великобритании этой своей роли Франция обязательно добилась бы гегемонии над Европой в XVIII или XIX веке, а Германия сделала бы то же самое в современный период. В этом смысле Черчилль был абсолютно прав, утверждая двумя веками позднее, что Великобритания «сохранила свободы Европы»[82].

В начале XIX века Великобритания превратила свою специальную защиту системы баланса сил в некоего рода сознательно продуманный план. До этого она шла к своей политике со всей прагматичностью, в соответствии со склонностями британского народа, оказывая сопротивление любой стране, угрожавшей европейскому равновесию, которой в XVIII веке однозначно была Франция. Войны заканчивались компромиссом, обычно незначительно усиливавшим позиции Франции, но не дающим ей возможности завоевать гегемонию, что было ее настоящей целью.

Все вело к тому, что Франция дала такой повод для первого подобного заявления по вопросу о том, что Великобритания конкретно понимает под балансом сил. Стремясь к достижению превосходства на протяжении полутора столетий во имя raison d’etat, высших интересов государства, Франция после революции вернулась к прежним концепциям универсализма. Франция больше не ссылалась на принцип приоритета государственных соображений для оправдания своего экспансионизма, и уж тем более во славу падших королей. После революции Франция вела войну со всеми странами Европы, чтобы сохранить завоевания революции и распространить республиканские идеалы по всей Европе. В очередной раз обладающая превосходящими силами Франция грозилась доминировать в Европе. Войско, набранное по принципу всеобщей воинской повинности, и идеологический порыв проносили, как на крыльях, французские армии по Европе во имя всеобщих принципов свободы, равенства и братства. При Наполеоне они очень близко подошли к созданию Европейского содружества наций, центром которого была бы Франция. К 1807 году французские войска создали королевства-сателлиты вдоль Рейна, в Италии и Испании, низвели Пруссию до положения второразрядной державы и существенно ослабили Австрию. Только Россия стояла на пути Наполеона и Франции к господству над всей Европой.

И все же Россия вызывала двойственное к себе отношение: отчасти надежду и отчасти страх, что и явилось ее судьбой вплоть до наших дней. В начале XVIII века русская граница проходила по Днепру; а столетием позднее она уже находилась на Висле, в 800 километрах к западу. В начале XVIII века Россия боролась за свое существование со Швецией под Полтавой, в глубине территории сегодняшней Украины. К середине столетия она уже участвовала в Семилетней войне, и ее войска находились в Берлине. А к концу того же столетия она выступила в роли главного участника раздела Польши.

Еще неопытная физическая сила России приобретала все более и более зловещий характер в силу безжалостной деспотичности ее внутренних институтов. Ее абсолютизм не был смягчен обычаем или уверенной в себе, независимой аристократией, как это было с монархами, правившими в силу божественного права в Западной Европе. В России все зависело от прихоти царя. И русская внешняя политика вполне могла колебаться от либерализма к консерватизму в зависимости от настроения правящего царя — как это и происходило при царствовании Александра I. Дома, однако, не делалось даже попыток проведения либеральных экспериментов.

В 1804 году деятельный Александр I, царь всея Руси, обратился с предложением к британскому премьер-министру Уильяму Питту Младшему, наиболее непримиримому противнику Наполеона. Будучи под сильнейшим влиянием философов эпохи Просвещения, Александр I вообразил себя моральной совестью Европы и находился в последней стадии временного страстного увлечения либеральными институтами. Находясь в таком состоянии духа, он предложил Питту расплывчатую схему достижения всеобщего мира, заключающуюся в призыве ко всем странам пересмотреть свои конституции в целях ликвидации феодализма и введения конституционного правления. После этого реформированные государства откажутся от применения силы и будут передавать споры с другими государствами на рассмотрение арбитража. Таким образом, русский самодержец стал неожиданным предшественником вильсоновской идеи о том, что либеральные институты являются предпосылкой для мира, хотя он никогда не заходил так далеко, чтобы пытаться осуществить эти принципы на практике со своим собственным народом. Через несколько лет он вообще сместится к противоположной, консервативной крайности политического спектра.

Питт оказался во многом в таком же положении по отношению к Александру, в каком оказался Черчилль по отношению к Сталину примерно через 150 лет. Ему отчаянно нужна была русская поддержка в борьбе с Наполеоном, поскольку трудно было себе представить, каким еще способом можно было бы разбить Наполеона. С другой стороны, Питт, не более чем позднее Черчилль, был заинтересован в том, чтобы одна господствующая страна заменила другую, или в том, чтобы поддержать Россию в ее амбициях стать арбитром Европы. Более того, внутренние британские запреты не позволяли никакому премьер-министру строить мир на основе социально-политической реформы Европы. Ни одна из войн, которую вела Великобритания, не ставила перед собой подобной цели, потому что британский народ не видел для себя угрозу в каких бы то ни было социально-политических волнениях на континенте, угроза усматривалась только лишь в нарушении баланса сил.

Ответ Питта Александру I учитывал все эти элементы. Проигнорировав призыв России к политической реформе в Европе, Питт сделал акцент на равновесии, которое следовало бы формировать для сохранения мира. Впервые со времени заключения Вестфальского мира полтора столетия назад рассматривался вопрос о всеобщем урегулировании в Европе. И впервые в истории такого рода урегулирование должно было со всей очевидностью опираться на баланс сил.

Главную причину нестабильности Питт видел в слабости Центральной Европы, что неоднократно заставляло Францию совершать нападения и делать попытки добиваться своего господства. (Он был слишком вежлив и слишком нуждался в русской помощи, чтобы подчеркнуть, что Центральная Европа, обладающая достаточной силой для того, чтобы противостоять французскому давлению, сможет точно так же помешать и русским экспансионистским соблазнам.) Европейское урегулирование следовало начать с того, чтобы лишить Францию всех ее послереволюционных завоеваний и одновременно восстановить независимость Нидерландов, тем самым ловко превратив британскую озабоченность в основу урегулирования[83].

Уменьшение французского перевеса было бы, однако, бесполезным, если бы наличие более 300 мелких германских государств продолжало вызывать у Франции искушение давить на них и вторгаться в них. Чтобы свести на нет такие амбиции, Питт посчитал необходимым создать «огромные массы» в центре Европы путем консолидации германских княжеств в более крупные образования. Некоторые из государств, присоединившиеся к Франции или бесславно капитулировавшие перед ней, должны были быть аннексированы Пруссией или Австрией. Другие должны быть преобразованы в более крупные структурные образования.

Питт избегал любых намеков на европейское правительство. Вместо этого он предложил, чтобы Великобритания, Пруссия, Австрия и Россия гарантировали новое территориальное переустройство в Европе путем создания постоянного альянса, направленного против французской агрессии, — точно так же, как Франклин Д. Рузвельт позднее пытался сделать фундаментом международного порядка после Второй мировой войны союз против Германии и Японии. Ни Великобритания в наполеоновские времена, ни Америка в период Второй мировой войны не могли и предположить, что самой большой угрозой миру в будущем может оказаться нынешний союзник, а не разгромленный еще враг. Страхом перед Наполеоном объяснялась готовность британского премьер-министра согласиться с тем, что до того времени столь решительно отвергалось его страной — необходимость постоянной вовлеченности в дела на континенте, — и согласие Великобритании пойти на ограничение своей тактической гибкости, обосновав свою политику предпосылкой относительно наличия постоянного врага.

Возникновение в XVIII и XIX веках европейского баланса сил в определенных аспектах сопоставимо с переустройством мира в период после окончания холодной войны. В то время, как и сейчас, разрушавшийся мировой порядок породил множество государств, преследующих собственные национальные интересы и не сдерживающих себя никакими высшими принципами. Тогда, как и теперь, государства, формирующие международный порядок, искали какое-то определение своей международной роли. В те времена многие различные государства решили целиком и полностью полагаться на утверждение собственных национальных интересов, уповая на так называемую «невидимую руку». Вопрос заключается в том, сможет ли мир после окончания холодной войны найти какой-либо принцип, ограничивающий утверждение власти и собственных эгоистических интересов. Разумеется, в конечном счете баланс сил всегда складывается де-факто, когда происходит взаимодействие нескольких государств. Вопрос стоит так: сможет ли поддержание системы международных отношений происходить согласно продуманному плану или все сложится в результате серии испытаний на прочность.

К моменту окончания Наполеоновских войн Европа была готова разработать — единственный раз за всю свою историю — международный порядок, базирующийся на принципах баланса сил. В испытаниях периода войн XVIII — начала XIX века пришло осознание того, что баланс сил не может быть всего лишь остаточным явлением от столкновения европейских государств. План Питта намечал территориальное урегулирование в целях исправления слабостей мирового порядка XVIII века. Но союзники Питта на континенте получили дополнительный урок.

Оценивать силу слишком трудно, а готовность оправдать ее носит слишком многообразные формы, чтобы относиться к ней как к надежному проводнику к международному порядку. Равновесие срабатывает лучше всего, если оно подкреплено соглашением относительно общепринятых ценностей. Баланс сил препятствует появлению возможностей разрушить международный порядок; договоренность относительно общепринятых ценностей препятствует возникновению желания его разрушить. Сила, лишенная легитимности, провоцирует испытания на прочность; легитимность, лишенная силы, провоцирует пустое позерство.

Сочетание обоих элементов было и испытанием на прочность, и успехом Венского конгресса, установившего сохранявшийся целое столетие международный порядок, не нарушавшийся мировой войной.

Глава 4

«Европейский концерт» в составе Великобритании, Австрии и России

Пока Наполеон пребывал в своей первой ссылке на острове Эльба, завершившие Наполеоновские войны победители собрались в сентябре 1814 года в Вене, чтобы выработать планы послевоенного устройства мира. Венский конгресс продолжал работать даже во время бегства Наполеона с Эльбы и его окончательного поражения при Ватерлоо. В силу этого необходимость перестройки мирового порядка стала гораздо более срочной.

Австрию на переговорах представлял князь фон Меттерних, хотя, поскольку конгресс заседал в Вене, австрийский император все время находился за кулисами. Король Пруссии направил князя Гарденберга, а только что вступивший на престол в результате реставрации французский король Людовик XVIII полагался на Талейрана, который вел послужной список своей работы на каждого из правителей Франции, начиная с времен Великой французской революции. Царь Александр I, не желая уступить высокое положение престижного места России никому другому, приехал вести переговоры лично. Великобританию представлял на переговорах английский министр иностранных дел лорд Каслри.

Эти пятеро достигли цели, которую они перед собой поставили. После Венского конгресса Европа пережила самый продолжительный период мира за всю свою историю. В течение 40 лет не было ни одной войны с участием великих держав, а после Крымской войны 1854 года мировых войн не было еще 60 лет. Достигнутое в Вене урегулирование до такой степени точно соответствовало плану Питта, что когда Каслри представил его парламенту, то приложил проект первоначального британского предложения, чтобы продемонстрировать, насколько близко оно к тексту окончательного документа.

Как ни парадоксально, но этот международный порядок, который создавался со всей очевидностью более всего ради баланса сил, чем любой из предыдущих и последующих порядков, менее всего опирался на силу для его поддержания. Это уникальное состояние дел было обусловлено отчасти тем, что равновесие было так хорошо рассчитано, что его можно было разрушить только усилием такой мощи, установить которую было слишком трудно. Но самой важной причиной было то, что страны континента были связаны друг с другом чувством общности ценностей. Речь шла не только о физическом, но и о моральном равновесии. Сила и справедливость гармонично дополняли друг друга. Баланс сил уменьшает возможности применения силы; разделяемое всеми чувство справедливости уменьшает желание применить силу. Международный порядок, не рассматриваемый как справедливый, рано или поздно столкнется с вызовами. Но степень восприятия народом справедливости того или иного мирового порядка настолько же зависит от характера его внутренних институтов, насколько и от его оценки тактических внешнеполитических вопросов. По этой причине совместимость между внутренними институтами является подкреплением для дела мира. Как бы иронично это ни выглядело, но Меттерних оказался предвестником Вильсона. Он также верил, что разделяемая всеми концепция справедливости является предпосылкой создания международного порядка, несмотря на то, что его представление о справедливости было диаметрально противоположно тому, которого придерживался Вильсон и которое он в XX веке пытался конституировать в той или иной форме.

Создание общего баланса сил оказалось сравнительно простым делом. Государственные деятели следовали плану Питта, как по чертежу архитектора. С учетом того, что идея национального самоопределения тогда еще не была изобретена, участники конгресса меньше всего были заинтересованы в выкраивании этнически однородных государств из территорий, отбитых у Наполеона. Австрия усилила свои позиции в Италии, а Пруссия в Германии. Голландская республика заполучила Австрийские Нидерланды (по большей части нынешнюю Бельгию). Франция вынуждена была отдать все свои завоевания и вернуться к «старым границам», в которых она существовала накануне революции. Россия заполучила центральную часть Польши. (В соответствии с принципом отказа от территориальных приобретений на континенте Великобритания ограничилась приобретением мыса Доброй Надежды на южной оконечности Африки.)

С точки зрения британской концепции мирового порядка проверкой действенности системы баланса сил являлся уровень совершенства исполнения отдельными нациями ролей, отведенных им согласно генеральному плану, — примерно так же Соединенные Штаты стали рассматривать свои союзы в период после Второй мировой войны. Во время претворения в жизнь этого подхода Великобритания, когда речь зашла о странах Европейского континента, столкнулась лицом к лицу с теми же расхождениями во взглядах на будущее, как и Соединенные Штаты стали рассматривать свои союзы во время холодной войны. Поскольку страны просто не воспринимали свои цели всего лишь винтиками системы безопасности. Безопасность делает возможным существование государств, но не является ни единственной, ни даже главной их целью.

Австрия и Пруссия больше не воспринимали себя «огромными массами», как позднее Франция вовсе не воспринимала НАТО с точки зрения инструмента разделения труда. Всеобщий баланс сил очень мало значил для Австрии и Пруссии, если он в то же самое время не был связан с оценкой соответствующим образом их собственных особых и сложных отношений или не принимал во внимание исторические роли этих стран.

После провала попытки Габсбургов добиться гегемонии в Центральной Европе во время Тридцатилетней войны Австрия оставила попытки подчинить себе всю Германию. В 1806 году существовавшая лишь номинально Священная Римская империя была упразднена. Но Австрия все равно видела себя первой среди равных и была преисполнена решимости не дать возможности ни одному из остальных германских государств, особенно Пруссии, перенять историческую роль Австрии.

И у Австрии были все основания быть начеку. С тех самых пор как Фридрих Великий захватил Силезию, претензии Австрии на лидерство в Германии был брошен вызов со стороны Пруссии. Жесткая дипломатия, увлеченность военным искусством и высокоразвитое чувство дисциплины в течение столетия вывели Пруссию из разряда второстепенного княжества на неплодородной Северо-Германской низменности и превратили ее в королевство, которое, даже будучи самым малым из числа великих держав, стало в военном отношении вровень с самыми грозными. Его странным образом оформленные границы простирались через Северную Германию от местами польского востока до в некоторой степени латинизированной Рейнской области (отделенной от основной прусской территории Ганноверским королевством). И это придавало прусскому государству всепоглощающее чувство возложенной на него национальной миссии — пусть даже не ради достижения какой-то высшей цели, а только ради защиты собственных расчлененных на части территорий.

Как отношения между этими двумя крупнейшими германскими государствами, так и их взаимоотношения с другими немецкими государствами являлись ключевыми для европейской стабильности. И действительно, по крайней мере, с момента окончания Тридцатилетней войны внутреннее устройство Германии ставило перед Европой одинаковую дилемму: всякий раз, когда Германия была слабой и раздробленной, она была предметом искушения своих соседей, особенно Франции, и экспансионизма с их стороны. В то же самое время перспектива германского объединения приводила в ужас соседние государства, что продолжается вплоть до нынешнего времени. Страхи Ришелье по поводу того, что объединенная Германия сможет господствовать над Европой и превзойти по могуществу Францию, предвосхитил один британский обозреватель, так писавший в 1609 году: «…в том, что касается Германии, то, полностью находясь под властью одного монарха, она наводила бы ужас на всех остальных»[84]. Исторически с точки зрения европейского мира эта страна всегда была либо слишком слаба, либо слишком сильна.

Архитекторы Венского конгресса осознавали, что ради достижения мира и стабильности в Центральной Европе им следует переделать сотворенное Ришелье в 1600-х годах. Ришелье способствовал тому, чтобы Центральная Европа была слабой и раздробленной, что постоянно вызывало у Франции искушение завладеть этими землями и превратить их в самый настоящий плацдарм французской армии. И, таким образом, собравшиеся в Вене государственные деятели занялись укреплением, но не объединением Германии. Австрия и Пруссия были ведущими германскими государствами, затем следовал ряд средних по размеру государств, — среди них Бавария, Вюртемберг и Саксония, — которые были укрупнены и усилены. 300 с лишним государств донаполеоновской поры были объединены примерно в 30 стран и связаны в новую общность, названную Германским союзом с конфедеративными основами устройства[85]. Созданный в целях защиты против общего внешнего агрессора, Германский союз оказался гениальным творением. Он был слишком сильным для нападения на него Франции, но слишком слабым и децентрализованным, чтобы угрожать соседям. Союз уравновешивал превосходящую военную силу Пруссии в противовес превосходящему престижу и легитимности Австрии. Целью Союза было предотвратить объединение Германии на национальной основе, сохранить троны различных немецких князей и монархов и предупредить французскую агрессию. И по всем этим пунктам цель была успешно достигнута.

Имея дело с побежденным противником, победители, разрабатывающие мирное урегулирование, обязаны осуществить переход от жизненно важной для победы непримиримости к примирению, необходимому для достижения длительного мира. Карательный мир делает заложником весь международный порядок, поскольку накладывает на победителей, истощенных тяготами войны, задачу сдержать страну, преисполненную решимости подорвать урегулирование. Любая чувствующая себя обиженной страна уверена, что сможет почти автоматически рассчитывать на поддержку недовольной побежденной стороны. Это станет проклятием Версальского договора.

Победители на Венском конгрессе, как и победители во Второй мировой войне, подобной ошибки не совершили. Нелегко было проявить великодушие к Франции, пытавшейся в продолжение полутора столетий добиваться господства над Европой, армии которой стояли лагерем на территории соседей в течение четверти века. Тем не менее государственные деятели в Вене пришли к выводу, что в Европе станет безопаснее, если Франция будет скорее относительно довольна, чем раздражена или недовольна. Францию лишили завоеванных земель, но пожаловали ей «старые», то есть дореволюционные границы, даже несмотря на то, что их пределы включали в себя значительно большие территории, чем те, которыми управлял Ришелье. Каслри, министр иностранных дел державы, являвшейся наиболее непримиримым врагом Наполеона, так объяснял этот шаг:

«Продолжающиеся эксцессы во Франции, несомненно, могут подтолкнуть Европу… пойти на какие-то формы расчленения… [но] пусть лучше союзники воспользуются нынешним шансом для обеспечения передышки, которая так требуется всем державам Европы… при наличии гарантии того, что если их постигнет разочарование… то они вновь возьмутся за оружие, не только обладая выгодными позициями, но и имея в своем распоряжении ту самую моральную силу, которая одна только и сможет удержать воедино подобную конфедерацию…»[86]

К 1818 году Франция уже вошла в созданную конгрессом систему и стала участвовать в периодически собиравшихся европейских конгрессах, которые приблизились за целых полстолетия к подобию правительства Европы.

Будучи убежденной в том, что различные страны уже поняли свои собственные интересы настолько, чтобы защищать их в случае какого-либо вызова, Великобритания вполне могла бы довольствоваться этим и оставить все как есть. Британцы были уверены, что не потребуется никаких формальных гарантий или какого-то особенного дополнения к анализу, сделанному с позиций здравого смысла. Страны Центральной Европы, однако, ставшие жертвами полуторавековых войн, настаивали на ощутимых гарантиях.

В частности, Австрия стояла перед лицом опасностей, непонятных для Великобритании. Являясь наследием феодальных времен, Австрия представляла собой многоязычную империю, объединившую множество народов бассейна Дуная вокруг исторических владений в Германии и Северной Италии. Зная о росте противоречивых тенденций либерализма и национализма, угрожавших самому ее существованию, Австрия стремилась сплести сеть из моральных запретов для предотвращения испытаний на прочность. Непревзойденное мастерство Меттерниха проявилось в том, что ему удалось побудить ключевые страны подчинить свои разногласия пониманию общности разделяемых ценностей. А Талейран так высказался о важности наличия некоего принципа сдержанности:

«Если… минимум сил сопротивления… равнялся бы максимуму сил агрессии… налицо было бы подлинное равновесие. Но… истинное положение дел допускает только такое равновесие, которое является искусственным и нестабильным и которое может длиться лишь в течение такого срока, пока определенные крупные государства вдохновлены чувством умеренности и справедливости»[87].

По окончании Венского конгресса соотношение между балансом сил и разделяемыми всеми чувствами легитимности нашло отражение в двух документах: об образовании Четверного союза, состоявшего из Великобритании, Пруссии, Австрии и России, и Священного союза, членство в котором ограничивалось тремя так называемыми «восточными дворами» — Пруссией, Австрией и Россией. В начале XIX века на Францию смотрели с таким же страхом, как на Германию в XX веке, — как на неизменно агрессивную и по своей природе дестабилизирующую силу. В силу этого собравшиеся в Вене государственные деятели создали Четырехсторонний альянс, предназначенный для того, чтобы при помощи преобладающей силы задушить в зародыше любые агрессивные французские тенденции. Если бы заседавшие в Версале победители создали подобный альянс в 1918 году, мир, возможно, так бы и не переживал страдания Второй мировой войны.

Священный союз был совершенно иным; Европа не видела подобных документов с тех пор, как почти два столетия назад Фердинанд II покинул трон Священной Римской империи. Он был предложен русским царем, который никак не мог отказаться от самозваной миссии по перекройке системы международных отношений и изменению состава ее участников. В 1804 году Питт свел на нет предложенный им крестовый поход во имя установления либеральных институтов. К 1815 году Александра переполняло чувство победы, чтобы от него так легко можно было отмахнуться, — независимо от того, что его нынешний крестовый поход был точно противоположен тому, что он отстаивал 11 лет назад. Теперь Александр оказался пленен религией и консервативными ценностями. И он уже предлагал не что иное, как полную перестройку международной системы, основанной на той предпосылке, что «курс, ранее принятый державами во взаимных отношениях, должен быть фундаментально изменен, и что срочно необходимо заменить его порядком вещей, основанным на возвышенных истинах вечной религии нашего Спасителя[88].

Австрийский император шутил, что недоумевал, где стоит обсуждать эти идеи: на совете министров или в исповедальне. Но он также знал, что не может ни присоединиться к крестовому походу царя, ни отвергнуть его, дав тем самым Александру повод действовать в одиночку, оставляя Австрию без союзников лицом к лицу с либеральными и национальными течениями того времени. Именно по этой причине Меттерних трансформировал проект царя в то, что стало известно как Священный союз, в котором религиозный фактор трактовался как обязательство поставивших подпись под договором сохранять внутренний статус-кво в Европе. Впервые в современной истории европейские державы взяли на себя общую миссию.

Ни один британский государственный деятель никогда бы не позволил себе ввязаться в дело, устанавливающее общее право — фактически обязательство — вмешиваться во внутренние дела других государств. Каслри назвал Священный союз «произведением возвышенного мистицизма и полной бессмыслицы»[89]. Меттерних, однако, увидел в нем возможность обязать царя опираться на законное правление и, что самое главное, удерживать его от одностороннего бурного миссионерского экспериментирования без каких-либо сдерживающих элементов. Священный союз объединил консервативных монархов в борьбе с революцией, но он также обязал их действовать согласованно и совместно, что реально давало Австрии теоретическое право вето в отношении авантюр готового все удушить русского союзника. Так называемый «Европейский концерт» предполагал, что сопоставимые по своему уровню страны решали бы вопросы, касающиеся всеобщей стабильности, на основе консенсуса.

Священный союз явился наиболее своеобразным аспектом венского урегулирования. Его возвышенное название отвлекало внимание от его реального значения, заключавшегося в привнесении некоего элемента нравственного ограничения во взаимоотношения великих держав. Проявленная ими кровная заинтересованность в сохранении своих внутренних институтов заставила континент избегать конфликтов, на которые в предыдущем столетии они бы пошли как на само собой разумеющееся дело.

Было бы большим упрощением, однако, утверждать, что наличие сравнимых внутренних институтов гарантирует само по себе мирный баланс сил. В XVIII веке все правители стран континента управляли в силу божественного права — их внутренние институты были весьма и весьма сопоставимы. И тем не менее эти самые правители руководствовались чувством полной уверенности в своем постоянном существовании и вели бесконечные войны друг с другом как раз именно потому, что считали свои внутренние структуры неприкасаемыми.

Вудро Вильсон был не первым, кто считал, что природа внутренних институтов определяет поведение государства в международном плане. Меттерних полагал то же самое, однако он исходил из абсолютно противоположных по характеру и содержанию доводов. В то время как Вильсон считал демократии миролюбивыми и рациональными в силу самой своей природы, Меттерних называл их опасными и непредсказуемыми. Видя страдания, которые республиканская Франция принесла Европе, Меттерних отождествлял мир с законным правлением. Он ожидал, что коронованные главы древних династий если и не удержат мир, то, по крайней мере, сохранят базовую структуру международных отношений. Таким образом, легитимность становилась цементом, скрепляющим здание международного порядка.

Разница между подходами Вильсона и Меттерниха к вопросам внутренней справедливости и международного порядка играет главную роль в понимании противоположных друг другу воззрений Америки и Европы. Вильсон ратовал за принципы, воспринимаемые им как революционные и новые. Меттерних стремился проводить в жизнь те ценности, которые он считал древними. Вильсон, возглавляя страну, сознательно созданную для того, чтобы сделать человека свободным, был убежден в том, что демократические ценности могут быть законодательно закреплены и реализованы в совершенно новых структурах по всему миру. Меттерних, будучи представителем старой страны, чьи институты развивались постепенно, почти незаметно, сомневался в том, что права могут быть созданы посредством законодательства. «Права», по Меттерниху, просто существовали в природе вещей. Были ли они закреплены законом или конституцией, это сугубо технический вопрос, не имеющий никакого отношения к достижению свободы. Меттерних считал гарантирование прав парадоксом: «Вещи, которые следует воспринимать как само собой разумеющиеся, теряют свою силу, когда они проявляются в форме произвольных заявлений. …Ошибочное превращение объектов в субъекты законотворчества ведет к ограничению, если не к полному аннулированию того, что пытались сохранить»[90].

Некоторые из афоризмов Меттерниха представляли собой своекорыстное логическое объяснение сущности установившейся в Австрийской империи практики, которая была не в состоянии приспособиться к рождающемуся новому миру. Но Меттерних также был носителем рационалистского убеждения в том, что законы и права существуют в природе сами по себе, а не в силу какого-либо постановления или распоряжения. Опыт его сформировался во времена Французской революции, которая началась с провозглашения прав человека, а кончилась царством террора. Национальный опыт, породивший Вильсона, носил гораздо более мягкий характер, и за 15 лет до возникновения современного тоталитаризма этот человек не мог даже представить себе, какие аберрации, своего рода отклонения от нормы, в состоянии таить в себе всенародное волеизъявление.

После окончания Венского конгресса Меттерних сыграл решающую роль в управлении международной системой и толковании требований Священного союза. Меттерних был вынужден взять на себя эту роль, поскольку Австрия была в центре всех передряг в Европе, а ее внутренние институты все меньше и меньше соответствовали национальным и либеральным тенденциям века. Пруссия грозила позициям Австрии в Германии, а Россия нависла над славянским населением на Балканах. И все это время существовала Франция, готовая потребовать обратно то, что приобрел Ришелье в Центральной Европе. Меттерних знал, что, если дать возможность этим опасностям перерасти в реальные испытания на прочность, Австрия истощила бы себя, независимо от исхода каждого отдельного конфликта. В силу этого его политика состояла в том, чтобы избегать кризисов путем создания морального консенсуса и уклоняться от тех из них, которых невозможно избежать. При этом оказывать негласную поддержку любой стране, пожелавшей взять на себя основной удар конфронтации, — Великобританию против Франции в Нидерландах, Великобританию и Францию против России на Балканах, более мелкие государства против Пруссии в Германии.

Исключительный дипломатический талант Меттерниха позволил ему транслировать хорошо знакомые дипломатические истины в практические действия внешнеполитического характера. Ему удалось убедить двух ближайших союзников Австрии, каждый из которых представлял геополитическую угрозу для Австрийской империи, в том, что идеологическая опасность от революции перевешивает их стратегические возможности. Если бы Пруссия попыталась играть на германском национализме, она могла бы бросить вызов австрийскому преобладанию в Германии еще на поколение ранее прихода Бисмарка. Если бы цари Александр I и Николай I учитывали только геополитические возможности России, они бы гораздо решительнее воспользовались развалом Оттоманской империи, подвергая опасности Австрию, — как поступят их преемники позднее в том же столетии. Обе страны воздерживались от использования своих преимуществ, поскольку это противоречило бы главному принципу поддержания статус-кво. Австрия, которая, казалось, после ударов Наполеона была на смертном одре, получила новую жизнь в лице системы Меттерниха, что позволило ей просуществовать еще сотню лет.

Человек, спасший эту устаревшую империю и руководивший ее политикой почти 50 лет, впервые посетил Австрию лишь в возрасте 13 лет, а постоянно поселился там только в 17 лет[91]. Отец князя Клеменса Меттерниха был генерал-губернатором Рейнской области, являвшейся тогда владением Габсбургов. Будучи космополитом по своему характеру, Меттерних всегда с большей охотой говорил по-французски, чем по-немецки. «Теперь уже в течение длительного времени, — писал он Веллингтону в 1824 году, — роль отчизны (patrie) играет для меня Европа»[92]. Его противники из числа современников высмеивали его добродетельные изречения и безукоризненные эпиграммы. Зато Вольтер и Кант поняли бы его взгляды. Продукт рационализма эпохи Просвещения, он оказался заброшенным в самую гущу революционной борьбы, чуждой его темпераменту, и стал главным министром находящегося в осадном положении государства, устройство которого он не мог усовершенствовать.

Трезвость духа и умеренность целей были в стиле Меттерниха: «Будучи мало зависимы от абстрактных идей, мы принимаем вещи такими, какие они есть, и пытаемся изо всех наших сил защитить себя от заблуждений по поводу реальностей жизни»[93]. А «фразами, которые при ближайшем рассмотрении рассеиваются, как дым, типа защиты цивилизации, нельзя определить что-либо материально ощущаемое»[94].

Применяя подобный подход, Меттерних стремился не поддаваться сиюминутным эмоциям. Как только Наполеон был разбит в России, и еще до того как русские войска добрались до Центральной Европы, Меттерних уже определил Россию как долгосрочную потенциальную угрозу. И в то время, когда соседи Австрии сосредоточивали все усилия на освобождении от французского правления, он поставил участие Австрии в антинаполеоновской коалиции в зависимость от разработки таких целей войны, которые отвечали бы интересам выживания разваливающейся империи. Подход Меттерниха был полной противоположностью позиции, занятой демократиями во время Второй мировой войны, когда они оказались в аналогичных обстоятельствах, оставшись визави с Советским Союзом. Подобно Каслри и Питту, Меттерних верил, что сильная Центральная Европа является предпосылкой европейской стабильности. Будучи преисполненным решимости избежать по мере возможности пробы силой, Меттерних был озабочен тем, чтобы делать двойное дело: как придерживаться стиля посредничества, так и накапливать изначальную силу:

«Подход (европейских) держав отличается друг от друга в зависимости от их географического положения. Франция и Россия имеют всего лишь по одной пограничной линии, и это делает их практически неуязвимыми. Рейн с тройной линией крепостей обеспечивает покой… Франции; жуткий климат… делает Неман не менее безопасной границей для России. Австрия и Пруссия оказываются со всех сторон незащищенными от нападения соседних держав. Находясь под постоянной угрозой господства со стороны этих двух держав, Австрия и Пруссия могут найти спокойствие лишь в мудрой и тщательно продуманной политике и в добрых отношениях друг с другом и со своими соседями…»[95]

Хотя Австрия нуждалась в России как в страховке от Франции, она всегда с опаской относилась к своему импульсивному союзнику, а особенно за склонность царя брать на себя миссию борца за святое дело. Талейран говорил о царе Александре I, что недаром он был сыном безумного царя Павла I. Меттерних описывал Александра, как «странное сочетание мужских достоинств и женских слабостей. Слишком слаб для истинного честолюбия, но слишком силен для чистого тщеславия»[96].

Для Меттерниха проблема, которую несла Россия, состояла не столько в том, чтобы как-то сдержать ее агрессивность — такая попытка истощила бы Австрию, — сколько в том, как умерить амбиции России. «Александр желает мира всему миру, — докладывал австрийский дипломат, — но не ради мира как такового и всех благ от него, а скорее ради самого себя; и не безоговорочно, но с некими задними мыслями на уме. Он должен оставаться борцом за этот мир; от него должны исходить покой и счастье всего мира, и вся Европа должна признавать, что этот ее покой — дело его рук, что он зависит от его доброй воли и может быть нарушен по его прихоти…»[97]

Каслри и Меттерних по-разному относились к тому, как именно следует сдерживать чересчур деятельную и сующую свой нос в чужие дела Россию. Будучи министром иностранных дел островной державы, удаленной от сцены конфронтации, Каслри был готов к отражению лишь открытых нападок, да и в таком случае эти нападки должны были бы нарушать равновесие. С другой стороны, страна Меттерниха располагалась в самом центре континента и не могла позволить себе идти на риски. И именно потому, что Меттерних не доверял Александру, он делал все, чтобы находиться в максимально тесном контакте с ним, и сосредоточивал все усилия на том, чтобы не допускать даже попытки возникновения угроз со своей стороны. «Если выстрелит хотя бы одна пушка, — писал он, — Александр сбежит от нас во главе своей свиты, и тогда не будет никаких ограничений тому, что он будет считать своими божественно ниспосланными правами»[98].

Чтобы ослабить рвение Александра, Меттерних осуществил двухвекторную стратегию. Под его руководством Австрия находилась в авангарде борьбы с национализмом, хотя он был непреклонен и не допускал, чтобы Австрия слишком сильно раскрывалась или ввязывалась в односторонние действия. Еще менее он был настроен поощрять самостоятельные действия других, отчасти из опасения того, чтобы миссионерское рвение России не превратилось в экспансионизм. Для Меттерниха умеренность была философской добродетелью и практической необходимостью. В своих инструкциях одному из австрийских послов он как-то писал: «Гораздо важнее свести на нет претензии других, чем настаивать на наших собственных. …Мы приобретем тем больше, чем меньше мы будем запрашивать»[99]. Как только представлялась возможность, он пытался умерять крестовые планы царя, вовлекая его в длительные по времени консультации и ограничивая его тем, что было терпимо с точки зрения европейского консенсуса.

Вторым направлением стратегии Меттерниха было консервативное единство. Как только то или иное действие становилось неизбежным, Меттерних принимался за свое манипулирование, которое он когда-то описал следующим образом: «Австрия рассматривает все с точки зрения существа дела. России превыше всего нужна форма. Британия желает существа дела вне всякой формы. …Перед нами стоит задача сведения воедино невозможностей Британии с образом действий России»[100]. Ловкость Меттерниха позволила Австрии в течение целого поколения осуществлять контроль над ходом событий, превратив Россию, страну, которую он боялся, в партнера на основе единства консервативных интересов, а Великобританию, которой он доверял, в последнее прибежище для противодействия вызовам в отношении баланса сил. Неизбежный исход, однако, был попросту отсрочен. И все-таки сохранение отживающего свой век государства на основе ценностей, несовместимых с господствующими тенденциями, охватившими весь мир вокруг, и продление ему жизни на целое столетие само по себе является немалым достижением.

Дилемма Меттерниха заключалась в том, что чем больше он сближался с царем, тем больше он рисковал своими британскими связями; а чем больше он ими рисковал, тем ближе он вынужден был двигаться к царю, чтобы избежать изоляции. Идеальной комбинацией для Меттерниха была бы британская поддержка в деле сохранения территориального баланса и русская поддержка для подавления внутренних волнений, — Четверной союз 1815 года нужен для геополитической безопасности, а Священный союз для внутренней стабильности.

Но по мере того как память о Наполеоне со временем сглаживалась, сохранять такую комбинацию становилось все труднее. Чем больше союзы приобретали форму системы коллективной безопасности и европейского правительства, тем больше Великобритания считала своей обязанностью от них отмежевываться. А чем больше Великобритания отмежевывалась, тем более зависимой от России становилась Австрия, и, соответственно, тем рьянее она отстаивала консервативные ценности. Создавался порочный круг, который нельзя было разорвать.

Как бы ни сочувствовал Каслри в связи с проблемами Австрии, он был неспособен заставить Великобританию устранять потенциальные опасности, когда она боролась с реальными. «Когда нарушен территориальный баланс в Европе, — оправдывался Каслри, — она (Британия) может эффективно вмешаться, но ее правительство будет последним в Европе, от которого можно будет ожидать или которое пойдет на риск связать себя по любому вопросу абстрактного характера. …Мы окажемся на своем месте, когда европейской системе будет угрожать реальная опасность; однако наша страна не может, да и не будет действовать из-за абстрактных и умозрительных принципов предосторожности»…[101] И все же нужда заставляла Меттерниха считать практически существующим то, что Великобритания полагала абстрактным и надуманным. Здесь был корень проблемы. Внутренние неурядицы оказались той самой опасностью, с которой Австрия меньше всего была в состоянии справиться.

Для смягчения принципиальных расхождений Каслри предложил проводить периодические встречи, или конгрессы, министров иностранных дел для совместного рассмотрения положения дел в Европе. То, что стало известно как система конгрессов, имело цель сформировать консенсус по стоящим перед Европой важнейшим вопросам и проложить путь для их решения на многосторонней основе. Великобританию, однако, не устраивала система европейского правительства, поскольку тут было недалеко и до объединенной Европы, против которой британцы выступали постоянно. Даже если оставить в стороне традиционную британскую политику, ни одно британское правительство не брало на себя постоянное обязательство анализировать события по мере их возникновения, не сталкиваясь ни с какой бы то ни было конкретной угрозой. Участие в европейском правительстве было не более привлекательным для британского общественного мнения, чем участие американцев в Лиге Наций через 100 лет, причем и по преимуществу по одним и тем же причинам.

Британский кабинет поставил совершенно очевидные условия еще перед самой первой из подобных конференций — Ахенским конгрессом[102] 1818 года. Каслри был направлен туда с чрезвычайно сдержанными инструкциями: «Мы одобряем [общую декларацию] по этому случаю и, хотя с большими трудностями, заверяем [второстепенные державы] в том, что… периодические встречи… должны быть посвящены одному… предмету или даже… одной державе, Франции. И никакого участия во вмешательстве в какой бы то ни было форме, в какой международное право не оправдывает вмешательства. …Наша истинная политика всегда заключалась в том, чтобы не вмешиваться в чужие дела, за исключением чрезвычайных ситуаций и в тех случаях только во главе вооруженных сил»[103]. Великобритания хотела, чтобы за Францией был осуществлен контроль, но, кроме всего прочего, в Лондоне господствовал двойной страх: перед «континентальными завязками» и объединенной Европой.

Имел место всего лишь один случай, когда Великобритания посчитала, что дипломатия конгрессов совпадает с ее целями. Во время Греческой революции 1821 года Англия усмотрела в желании царя защитить христианское население разваливающейся Оттоманской империи первую стадию попытки России завоевать Египет. Когда на карту ставятся британские стратегические интересы, Каслри без колебаний обратился к царю во имя того самого союзнического единства, которое он до того времени хотел ограничить вопросами сдерживания Франции. Характерно, что он выработал критерий разграничения между теоретическими и практическими вопросами: «Вопрос Турции носит совершенно иной характер, и он принадлежит к числу тех, которые у нас в Англии рассматриваются не в теоретическом, а в практическом плане…»[104]

Но обращение Каслри к Союзу стало, прежде всего, подтверждением присущей ему непрочности. Союз, в котором один из партнеров трактует собственные стратегические интересы как единственный практически значимый вопрос, не является дополнительным гарантом безопасности для своих членов. Поскольку он не берет на себя никаких обязательств сверх тех, которые бы и так возникли вследствие учета национального интереса. Меттерних, без сомнения, утешался мыслью о том, что лично Каслри, безусловно, относился с симпатией к его целям и вообще к системе конгрессов. Каслри, как говорил один из австрийских дипломатов, был «похож на большого любителя музыки, находящегося в церкви; он хочет зааплодировать, но не смеет это сделать»[105]. Но если даже наиболее европейски ориентированный из числа британских государственных деятелей человек не рискует аплодировать тому, во что верит, то роль Великобритании в «Европейском концерте» была предопределена как преходящая и неэффективная.

Примерно так же столетием позднее обстояло дело с Вильсоном и его Лигой Наций. Усилия Каслри, направленные на то, чтобы убедить Великобританию принять участие в системе европейских конгрессов, зашли намного дальше того, что могли выдержать английские представительные институты как с философской, так и со стратегической точек зрения. Каслри был убежден, как был бы и Вильсон, в том, что опасность новой агрессии успешнее всего можно избежать в том случае, если его страна присоединится к какому-нибудь постоянному европейскому форуму, который имел дело с угрозами, прежде чем они превратятся в кризисы. Он понимал Европу лучше многих своих британских современников и знал, что вновь обретенный баланс потребует к себе пристального внимания. Он полагал, что выработал решение, которое Великобритания могла бы поддержать, поскольку оно не шло далее участия в серии дискуссионных встреч министров иностранных дел четырех стран-победительниц и не носило обязательственного характера.

Но даже дискуссионные встречи отдавали слишком сильно идеей европейского правительства на вкус британского кабинета. И получилось, что система конгрессов не взяла даже первого барьера: когда Каслри присутствовал на первой конференции в Ахене в 1818 году, Франция была принята в систему конгрессов, а Англия из нее вышла. Кабинет не дал Каслри разрешения присутствовать на последующих европейских конгрессах, которые соответственно состоялись в 1820 году в Троппау, в 1821 году в Лайбахе и в 1822 году в Вероне. Великобритания отошла в сторону от той самой системы конгрессов, которую задумал ее же собственный министр иностранных дел. Точно так же столетием позднее Соединенные Штаты дистанцируются от Лиги Наций, предложенной их же президентом. В каждом из этих случаев попытка лидера наиболее могущественной страны создать общую систему коллективной безопасности не увенчалась успехом вследствие внутренних предубеждений и исторических традиций.

Как Вильсон, так и Каслри считали, что международный порядок, установленный после катастрофической войны, может быть защищен при активном участии всех ведущих членов международного сообщества и особенно их собственных стран. Для Каслри и Вильсона безопасность была коллективной; если хоть одна нация подвергалась нападению, то в итоге жертвами оказывались бы все. Если безопасность воспринимается, таким образом, всеми как безупречная, то у всех государств появляется общий интерес в том, чтобы давать отпор агрессии, и даже больше того — интерес в том, чтобы не допустить ее. С точки зрения Каслри, Великобритания, независимо от ее взглядов по конкретным вопросам, была по-настоящему заинтересована в сохранении всеобщего мира и в поддержании баланса сил. Как и Вильсон, Каслри полагал, что лучшим способом отстаивания такого интереса является принятие участия в формировании решений, влияющих на международный порядок, и в организации отпора нарушениям мира.

Слабость системы коллективной безопасности заключается в том, что интересы редко бывают одинаковыми, а безопасность редко бывает безупречной. Члены общей системы коллективной безопасности в силу этого скорее согласятся с бездействием, чем договорятся о совместных действиях; их либо будут удерживать вместе красивыми общеполитическими призывами, либо они станут свидетелями отступничества самого мощного из членов, который чувствует себя наиболее защищенным и посему менее всего нуждающимся в этой системе. Ни Вильсон, ни Каслри не смогли вовлечь свои страны в систему коллективной безопасности, потому что соответствующие общества не ощущали предвидимой угрозы и считали, что смогут с ней справиться самостоятельно или, в случае необходимости, найти союзников в последний момент. Для них участие в Лиге Наций или в системе европейских конгрессов представлялось риском, при котором безопасность отнюдь не повышалась.

Однако существует огромное различие между этими двумя англосаксонскими государственными деятелями. Каслри диссонировал не только со своими современниками, но и в целом с главной линией тогдашней британской внешней политики. Он не оставил после себя никакого наследия; ни один из британских государственных деятелей не использовал Каслри в качестве примера для подражания. Вильсон же не только черпал свои идеи из неистощимого источника американской мотивации, но и поднялся в этом деле на новую и более высокую ступень. Все его преемники были до какой-то степени вильсонианцами, и вся последующая американская внешняя политика формировалась под влиянием изложенных им принципов.

Лорд Стюарт, британский «наблюдатель», которому было позволено присутствовать на различных европейских конгрессах, сводный брат Каслри, потратил значительную часть своей энергии, определяя пределы участия Великобритании, а не вклад ее в европейский консенсус. В Троппау он представил меморандум, подтверждавший право на самооборону, но настаивавший на том, что Великобритания «не возьмет на себя, как член Союза, моральную ответственность за учреждение общеевропейской полиции»[106]. На конгрессе в Лайбахе лорд Стюарт должен был подтвердить, что Великобритания никогда не окажется связанной обязательствами, направленными против «необоснованных» опасностей. Сам Каслри изложил британскую позицию в дипломатическом документе от 5 мая 1820 года. Четверной союз, как утверждал он, был учрежден для «освобождения значительной доли европейского континента от военного господства Франции. …Его, однако, никогда не предполагали превратить в Союз для создания мирового правительства или ведомство, надзирающее за внутренними делами других государств»[107].

В итоге Каслри оказался в западне между собственными убеждениями и внутриполитическими требованиями. Он не видел выхода из этой неприятной ситуации. «Сир, — заявил Каслри на последней встрече с королем, — необходимо распроститься с Европой; только Вы и я знаем ее и спасли ее; никто, кроме меня, не поймет дел на континенте»[108]. Четыре дня спустя он совершил самоубийство.

По мере роста зависимости Австрии от России перед Меттернихом вставал вызывающий крайнее недоумение вопрос о том, как долго его призыв к консервативным принципам царя сможет удержать Россию от использования своих возможностей на Балканах и на периферии Европы. Оказалось, что этот срок составил почти три десятилетия, в течение которых Меттерних занимался революциями в Неаполе, Испании и Греции, при этом эффективно поддерживая европейский консенсус и предотвращая русскую интервенцию на Балканах.

Но Восточный вопрос не исчез сам собой. По существу, он явился результатом борьбы за независимость на Балканах, когда различные народности пытались освободиться от турецкого владычества. Вызов этим самым системе Меттерниха заключался в том, что он вступал в противоречие с обязательством той системы сохранять статус-кво и что движения за независимость, направленные на тот день против Турции, завтра уже будут нацелены на Австрию. Более того, царь, наиболее преданный идее легитимизма, был тоже более всего готов совершить интервенцию, и никто — уж, конечно, ни в Лондоне, ни в Вене — не верил, что он способен сохранить статус-кво после того, как его армии отправятся в поход.

На какое-то время общая заинтересованность смягчить удар от распада Оттоманской империи способствовала продолжению теплых отношений между Великобританией и Австрией. Как бы мало для англичан ни значили конкретные балканские проблемы, продвижение русских к проливам воспринималось как угроза британским интересам на Средиземном море и встречало твердое противодействие. Меттерних никогда лично не участвовал в британских усилиях противостоять русскому экспансионизму, хотя фактически приветствовал их. Его осторожная и, что самое главное, анонимная дипломатия — утверждение единства Европы, лесть по отношению к русским, обхаживание англичан — помогала Австрии сохранить как вариант союз с русскими, в то время как тяжкое бремя сдерживания русского экспансионизма было возложено на другие государства.

Устранение Меттерниха с политической сцены в 1848 году ознаменовало начало конца рискованных действий балансирования на проволоке, при помощи которых Австрия использовала единство консервативных интересов для сохранения достигнутого в Вене урегулирования. Совершенно очевидно, что легитимность не могла компенсировать до бесконечности неуклонное ухудшение геополитического положения Австрии или растущую несовместимость ее внутреннего государственного устройства и доминирующих национальных тенденций. Но нюанс как раз является сущностью искусства управления государством. Меттерних очень ловко справлялся с Восточным вопросом, однако его преемники, не сумев приспособить внутренние институты Австрии к требованиям времени, попытались, в порядке компенсации, привести австрийскую дипломатию в соответствие с нарождающейся тенденцией силовой политики, не сдерживаемой концепцией легитимности. Это должно было стать крахом существующего международного порядка.

Случилось так, что «Европейский концерт» окончательно раскололся вдребезги на наковальне Восточного вопроса. В 1854 году впервые со времен Наполеона великие державы участвовали в войне. По иронии судьбы эта война, Крымская война, давно заклейменная историками как бессмысленное мероприятие, которое легко было предотвратить, была развязана не Россией, Великобританией или Австрией — странами, имевшими свой интерес в Восточном вопросе, — но Францией.

В 1852 году французский император Наполеон III, только что пришедший к власти в результате переворота, убедил турецкого султана даровать ему титул «защитника христиан Оттоманской империи», то есть признать за ним ту роль, которую русский царь традиционно считал своей. Николай I был в ярости от того, что Наполеон, которого он считал незаконным выскочкой, осмелился занять место России в качестве защитника балканских славян, и потребовал равного статуса с Францией. Когда султан наотрез отказал русскому эмиссару, Россия разорвала с Турцией дипломатические отношения. Лорд Пальмерстон, формировавший британскую внешнюю политику середины XIX века, болезненно подозрительно относился к России и настоял на отправке Королевского военно-морского флота в бухту Бесика у выхода из Дарданелл. Царь же продолжал действовать в духе системы Меттерниха. «Вы четверо, — заявил он, обращаясь к великим державам, — могли бы диктовать мне, но такого никогда не случится. Я могу рассчитывать на Берлин и Вену»[109]. Чтобы показать полнейшее пренебрежение, Николай распорядился оккупировать княжества Молдавию и Валахию (современную Румынию).

Австрия, которая теряла больше всех в этой войне, предложила вполне очевидное решение: Франция и Россия выступают созащитниками оттоманских христиан. Пальмерстона не устраивал никакой вариант. В целях усиления переговорных позиций Великобритании он направил Королевский военно-морской флот к самому входу в Черное море. Это подтолкнуло Турцию на объявление войны России. Великобритания и Франция поддержали Турцию.

Настоящие причины войны, однако, лежали гораздо глубже. Религиозные претензии были на самом деле предлогом для осуществления замыслов политического и стратегического характера. Николай добивался воплощения в жизнь давней русской мечты заполучить Константинополь и проливы. Наполеон III увидел перед собой возможность покончить с изоляцией Франции и разрушить Священный союз путем ослабления России. Пальмерстон искал какой-то предлог, чтобы прекратить раз и навсегда продвижение России к проливам. Как только началась война, британские боевые корабли вошли в Черное море и стали уничтожать русский Черноморский флот. Англо-французские войска высадились в Крыму, чтобы захватить русскую военно-морскую базу Севастополь.

Эти события для австрийских руководителей означали только одни сложности. Они придавали значение традиционной дружбе с Россией, опасаясь при этом того, что продвижение русских на Балканы может вызвать беспокойство среди славянского населения Австрии. Но их пугало и то, что выступление на стороне своего старого друга России в Крыму даст Франции предлог напасть на итальянские территории Австрии.

Вначале Австрия объявила нейтралитет, что было разумным шагом. Однако новый министр иностранных дел Австрии граф Буоль решил, что бездействие только действует на нервы, а французская угроза австрийским владениям в Италии выбивает из колеи. В то время как британская и французская армии осаждали Севастополь, Австрия предъявила царю ультиматум с требованием ухода России из Молдавии и Валахии. Это и стало решающим фактором окончания Крымской войны — по крайней мере, так с того времени посчитали правители России.

Австрия отвергла Николая I и непоколебимую дружбу с Россией, восходившую к временам Наполеоновских войн. Граничащая с паникой безответственность заставила преемников Меттерниха отбросить наследие консервативного единения, которое собиралось по крупицам так тщательно, а временами так болезненно на протяжении жизни целого поколения. На этот раз Австрия отказалась от пут общих ценностей, а это также позволило России вести свою собственную политику, исходя исключительно из геополитических выгод. Следуя подобным курсом, Россия была обязана столкнуться с Австрией по поводу будущего Балкан и со временем попытаться подорвать Австрийскую империю.

Причина, по которой венское урегулирование работало в течение 50 лет, заключалась в том, что три восточные державы — Пруссия, Россия и Австрия — в своем единстве видели существенную преграду революционному хаосу и французскому господству в Европе. Но во время Крымской войны Австрия («палата пэров Европы», как назвал ее Талейран) своими маневрами вовлекла себя в неудобный союз с Наполеоном III, жаждущим подорвать позиции Австрии в Италии, и Великобританией, не желавшей ввязываться в европейские дела. Тем самым Австрия дала России и Пруссии, своим корыстолюбивым в прошлом партнерам по Священному союзу, свободу преследования в чистом виде собственных национальных интересов. Пруссия заполучила свою цену, вынудив Австрию убраться из Германии, в то время как растущая враждебность России на Балканах превратилась в один из спусковых крючков Первой мировой войны и привела к окончательному развалу Австрии.

Оказавшись лицом к лицу с реалиями силовой политики, Австрия не смогла осознать, что ее спасение лежит в общеевропейской приверженности легитимизму. Концепция единства консервативных интересов уже перешагнула национальные границы и в силу этого получила тенденцию смягчить столкновения силовой политики. Национализм производил противоположный эффект, ставя на первое место национальный интерес, усиливая соперничество и увеличивая риски для всех. Австрия вовлекла себя в соперничество, в котором, с учетом всех ее уязвимых мест, она никак не могла одержать верх.

Через пять лет после окончания Крымской войны итальянский националистический лидер Камилло Кавур начал процесс изгнания Австрии из Италии, спровоцировав войну с Австрией. Он опирался на союз с Францией и молчаливое согласие России, причем и то, и другое прежде казалось бы невероятным. Пройдет еще пять лет, и Бисмарк разобьет Австрию в войне за господство в Германии. И вновь Россия стояла в сторонке, а Франция сделала то же самое, хотя и нехотя. Во времена Меттерниха «Европейский концерт» провел бы консультации по вопросу и проконтролировал бы все эти волнения. Теперь же дипломатия стала полагаться больше на неприкрытую силу, чем на общность ценностей. Мир сохранялся еще 50 лет. Но с каждым десятилетием напряженность нарастала и увеличивалась гонка вооружений.

Великобритания действовала совершенно по-иному в рамках международной системы, основанной на силовой политике. С одной стороны, она никогда не полагалась в отношении собственной безопасности на систему конгрессов; для Великобритании новый характер международных отношений больше представлял собой обычное дело. На протяжении XIX века Великобритания стала ведущей страной Европы. Совершенно очевидно, что она была достаточно сильна, чтобы держаться в одиночку, и имела преимущество в виде географической изоляции и отгороженности от внутренних беспорядков на континенте. Но у нее также было преимущество в стабильных руководителях, демонстрировавших без каких-либо сантиментов приверженность национальному интересу.

Преемники Каслри не понимали континент так хорошо, как он. Но они яснее ухватывали сущность британского национального интереса и добивались его воплощения в жизнь с исключительным мастерством и настойчивостью. Джордж Каннинг, непосредственный преемник Каслри, поторопился оборвать последние немногочисленные нити, посредством которых Каслри осуществлял свое влияние, пусть даже слабоватое, на систему европейских конгрессов. В 1821 году, за год до того, как занять место Каслри, Каннинг потребовал проведения политики «нейтралитета словом и делом»[110]. «Давайте, — заявлял он, — предположим в безрассудном духе романтизма, что только мы одни способны возродить Европу»[111]. Впоследствии, став министром иностранных дел, он не оставил ни малейших сомнений в том, что его ведущим принципом является осуществление национального интереса, который, по его же мнению, был несовместим с постоянной вовлеченностью в дела в Европе: «…при той тесной связи, какая у нас существует с системой в Европе, вовсе не вытекает, что мы теперь призваны с безустанной активностью и по любому поводу вмешиваться в дела и заботы окружающих нас стран»[112].

Иными словами, Великобритания оставляла за собой право следовать своим собственным курсом в соответствии с характером каждого конкретного случая и руководствовалась только собственным национальным интересом. А это и есть фактически политика, при которой союзники являются либо пешками, либо вовсе несущественным элементом.

Пальмерстон в 1856 году так пояснил сущность британского национального интереса: «Когда меня спрашивают… что такое политика, ответ один, и он состоит в том, что мы намерены делать то, что нам кажется самым лучшим в каждой конкретной ситуации по мере ее возникновения. Интересы нашей страны должны при этом быть руководящим принципом любого человека»[113]. Через полвека официальное описание сути британской внешней политики не получило никаких больших уточнений, что отразилось в нижеследующем объяснении сэра Эдварда Грея, министра иностранных дел: «Британские министры иностранных дел руководствуются тем, что представляется им как непосредственный интерес нашей страны без каких-либо сложных калькуляций на будущее»[114].

В большинстве других стран подобные заявления были бы высмеяны как тавтология: мы, дескать, делаем то, что является лучшим, потому что мы считаем это лучшим. В Великобритании они были сочтены проливающими свет; там не так уж часто требовалось определить смысл клише «национальный интерес». «У нас нет вечных союзников и постоянных противников», — говорил Пальмерстон. Великобритании не требовалось официальной стратегии, поскольку ее руководители понимали так здорово, будто чувствовали «нутром» британский интерес, что могли действовать непринужденно по мере возникновения определенной ситуации, будучи уверены в том, что общественность непременно пойдет за ними. Как сказал Пальмерстон: «Наши интересы вечны, и наш долг этим интересам следовать»[115].

По всей вероятности, британские руководители со всей определенностью более всего давали понять, что именно они не готовы защищать, чем заранее определять некий казус белли. С еще большей сдержанностью они относились к заявлениям о наличии целей, возможно, в силу того, что их вполне устраивал статус-кво. Будучи убежденными в том, что всегда смогут распознать британский национальный интерес, когда они увидят его, британские руководители не видели потребности в их предварительной проработке. Они предпочитали ждать конкретных случаев — положение, невозможное для континентальных стран, поскольку они сами и были теми конкретными случаями.

Британский взгляд на безопасность был весьма сходным с взглядами американских изоляционистов, в этом плане Великобритания считала себя застрахованной от всего, за исключением пертурбаций катастрофического характера. Но Америка и Великобритания по-разному воспринимали взаимосвязь между миром и внутренним устройством. Британские руководители никоим образом не рассматривали распространение представительных институтов в качестве ключа к миру так, как это обычно делали их американские партнеры, и их вовсе не беспокоило существование институтов, отличающихся от их собственных.

Именно таким образом в 1841 году Пальмерстон разъяснял британскому послу в Санкт-Петербурге, чему Великобритания будет противодействовать силой оружия и почему она не будет противодействовать переменам сугубо внутреннего характера:

«Один из основных принципов, которому Правительство Ее Величества желает следовать в качестве руководящего в организации своих дел в сфере отношений между Англией и другими государствами, состоит в том, что любые перемены во внутренней конституции и форме правления, которые иностранные страны предпочтут предпринять, должны рассматриваться как дела, по которым у Великобритании нет причин вмешиваться силой оружия…

Однако попытка одной страны захватить и присвоить себе территорию, принадлежащую другой стране, является совершенно иным делом, поскольку подобная попытка ведет к нарушению существующего баланса сил. А нарушение относительной мощи государств может быть чревато созданием опасности для других держав, и потому Британское правительство считает себя совершенно свободным подобной попытке противостоять…»[116]

Все британские министры без исключения были превыше всего озабочены сохранением свободы действий для своей страны. В 1841 году Пальмерстон вновь подчеркнул отвращение Великобритании к абстрактным случаям: «…это непривычно для Англии принимать на себя обязательства по отношению к случаям, которых на самом деле не возникало или их возникновение не прогнозируется в ближайшей перспективе…»[117]

Почти через 30 лет после этого Гладстон выдвинул тот же самый принцип в письме королеве Виктории:

«Англии следует держать полностью в собственных руках средства оценки своих обязательств, вытекающих из различных фактических состояний. Ей не следует ограничивать и сужать свободу выбора посредством деклараций, сделанных другим державам по поводу их реальных или предполагаемых интересов, в отношении которых они будут утверждать, что по меньшей мере являются-де членами общего пула толкователей…»[118]

Настаивая на свободе действий, британские государственные деятели, как правило, отвергали все вариации на тему коллективной безопасности. То, что потом стали называть политикой «блестящей изоляции», отражало убежденность Англии в том, что она больше потеряет, чем приобретет от вступления в союзы. Столь надменный подход могла себе позволить только страна, достаточно сильная, чтобы выступать самостоятельно, страна, не видящая для себя опасностей, для преодоления которых требуются союзники, страна, уверенная в том, что любая угрожающая ей крайность представляла бы собой еще большую угрозу для потенциальных союзников. Роль Великобритании как нации, поддерживающей европейское равновесие, давала ей все те преимущества, которые ее руководство желало бы иметь или в которых оно нуждалось. Эта политика имела все основания на проведение в жизнь потому, что она не предусматривала никаких территориальных приобретений в Европе. Англия могла тщательно отбирать европейские конфликты для своего вмешательства, поскольку ее единственным европейским интересом было равновесие (какими бы прожорливыми ни были британские аппетиты по отношению к заморским колониальным приобретениям).

Тем не менее политика «блестящей изоляции» Великобритании не препятствовала ее вступлению во временные группировки совместно с другими странами для разруливания особых ситуаций. Будучи морской державой, которая не обладала крупной постоянной армией, Великобритания время от времени вынуждена была кооперироваться с каким-нибудь континентальным союзником, которого она предпочитала выбирать только тогда, когда возникала конкретная необходимость. В таких случаях британские руководители могли показать себя на удивление невосприимчивыми к прошлым враждебным отношениям. В ходе отделения Бельгии от Голландии в 1830 году Пальмерстон сначала пригрозил Франции войной, если та попытается установить господство над новым государством, а потом, через несколько лет, предложил ей же союз, чтобы гарантировать независимость Бельгии: «Англия в одиночестве не в состоянии отстоять свои позиции на континенте; она должна иметь союзников в качестве инструментов для работы»[119].

Разные «случайные» союзники Великобритании, разумеется, преследовали собственные цели, как правило, заключавшиеся в расширении сфер влияния или территориальных приобретениях в Европе. Когда они переходили за грань того, что Англия считала приемлемым, Англия переходила на другую сторону или организовывала новую коалицию против прежних союзников ради сохранения равновесия. Великобритания в силу своей лишенной всяких сантиментов настойчивости и эгоцентричной решимости заработала себе эпитет «Коварный Альбион». Дипломатия подобного рода, возможно, и не отражала особо возвышенного подхода к делам, но она сохраняла мир в Европе, особенно тогда, когда созданная Меттернихом система стала трещать по швам.

XIX век знаменовал апогей британского влияния. Великобритания была уверена в себе и имела на то полное право. Она являлась ведущей промышленной державой, а Королевский военно-морской флот господствовал на морях. В век внутренних потрясений британская внутренняя политика была на редкость спокойной. Когда дело доходило до крупных проблем XIX века — интервенция или неучастие в интервенции, сохранение статус-кво или сотрудничество ради перемен, — британские руководители отказывались сковывать себя догмами. В войне за греческую независимость 1820-х годов Великобритания с симпатией относилась к стремлению Греции к независимости и освобождению из-под турецкого правления, пока это не угрожало ее собственным стратегическим позициям в Средиземном море из-за усиления русского влияния. Но к 1840 году Великобритания вмешалась непосредственно, чтобы сдержать Россию, и, следовательно, поддержала статус-кво Оттоманской империи. Во время венгерской революции 1848 года Великобритания, формально занявшая позицию невмешательства, на деле приветствовала восстановление Россией статус-кво. Когда Италия в 1850-е годы восстала против правления Габсбургов, Великобритания проявила сочувствие, но сама ни во что не вмешивалась. Для защиты баланса сил Великобритания никогда не была ни решительно интервенционистской страной, ни категорическим противником интервенции, ни бастионом венского порядка, ни державой, требующей его пересмотра. Стиль ее действий был непреклонно прагматичен, а британский народ гордился тем, что страна способна справиться с любой ситуацией.

И тем не менее любая прагматическая политика — поистине прагматическая политика — должна быть основана на каком-то определенном принципе с тем, чтобы тактическое искусство не тратилось на беспорядочные телодвижения. И таким заранее определенным принципом британской внешней политики была, независимо от того, признавала ли Великобритания это открыто или нет, ее роль защитника баланса сил, которая в целом означала поддержку более слабого против более сильного. Во времена Пальмерстона баланс сил превратился в такой непреложный принцип британской внешней политики, что ему не нужна была теоретическая защита. Какая бы политическая линия ни проводилась в любой данный момент, она обязательно формулировалась с учетом необходимости отстаивания баланса сил. Исключительная гибкость сочеталась с рядом заданных целей практического характера. К примеру, решимость оберегать Нидерланды от попадания в руки какой-либо крупной державы неизменно сохранялась со времен Вильгельма III и вплоть до начала Первой мировой войны. В 1870 году Дизраэли следующим образом подтвердил вновь этот принцип:

«Правительство нашей страны всегда считало, что в интересах Англии, чтобы страны на европейском побережье, начиная от Дюнкерка и Остенде до островов Северного моря, находились под властью свободных и процветающих сообществ, проводили политику мира, пользовались правами и свободами и занимались торговлей, направляя свою деятельность на повышение культурного уровня человека. И они не должны находиться во власти какой-либо крупной воинственной державы…»[120]

До какой степени были изолированы германские руководители свидетельствует тот факт, что они были неподдельно удивлены, когда в 1914 году Великобритания ответила объявлением войны на германское вторжение в Бельгию.

На протяжении значительной части XIX века сохранение Австрии считалось важной британской целью. В XVIII веке Мальборо, Картерет и Питт несколько раз вступали в войну, чтобы не позволить Франции ослабить Австрию. Хотя Австрии в меньшей степени следовало бояться французской агрессии в XIX веке, британцы все еще рассматривали Австрию как полезный противовес русской экспансии в направлении черноморских проливов. Когда революция 1848 года угрожала привести к развалу Австрии, Пальмерстон заявил:

«Австрия находится в центре Европы как барьер против проникновения, с одной стороны, и вторжения — с другой. Политическая независимость и свободы Европы связаны, по моему мнению, с поддержанием и целостностью Австрии как великой европейской державы. В силу этого все, что имеет целью прямо, или даже косвенно, ослабить и расчленить Австрию, тем более лишить ее положения первостепенной великой державы и свести ее к второразрядному статусу, должно рассматриваться как величайшая катастрофа для Европы, с которой ни один англичанин не сможет смириться и постарается не допустить»[121].

После революции 1848 года Австрия становилась все слабее, а ее политика все более непостоянной, что снижало ее былую полезность в качестве ключевого элемента британской политики в восточном Средиземноморье.

В центре политики Англии стояла задача не допустить оккупации Россией Дарданелл. Австро-русское соперничество было в основном сопряжено с русскими планами относительно славянских провинций Австрии, что всерьез Великобританию не волновало, а контроль над Дарданеллами не принадлежал к числу жизненно важных интересов для Австрии. Поэтому Великобритания пришла к выводу, что Австрия стала неравноценным противовесом России. Вот почему Великобритания осталась в стороне, когда Австрия потерпела поражение от Пьемонта в Италии и была разгромлена Пруссией в ходе соперничества за преобладание в Германии, — проявив безразличие, которое было бы немыслимо всего одно поколение назад. С начала наступления нового века страх перед Германией будет господствовать в британской политике, а Австрия, союзник Германии, впервые будет фигурировать как противник в расчетах Великобритании.

В XIX веке никто бы и не подумал, что настанет день и Великобритания окажется в союзе с Россией. По мнению Пальмерстона, Россия «придерживалась системы всесторонней агрессии по всем направлениям, частично в силу личных качеств императора (Николая), и отчасти в силу неизменной системы правления»[122]. Через 25 лет после этого подобное же мнение повторил лорд Кларендон, который утверждал, что Крымская война была «битвой цивилизации против варварства»[123]. Большую часть столетия Великобритания потратила, пытаясь сдерживать русскую экспансию в Персии и на подступах к Константинополю и к Индии. Понадобятся десятилетия германской воинственности и бесчувственности, чтобы перенести главную озабоченность Великобритании по вопросам безопасности на Германию, и это в итоге случилось только после наступления нового столетия.

Британские правительства сменялись чаше, чем правительства так называемых Восточных держав; ни один из крупнейших британских политических деятелей — Пальмерстон, Гладстон, Дизраэли — не находился на своем посту в течение всего срока пребывания на своей должности, как это было с Меттернихом, Николаем I и Бисмарком. И тем не менее Великобритания сохраняла исключительную преемственность в своих целях. Встав однажды на определенный курс, она следовала ему с неослабевающей настойчивостью и твердым упорством, что позволяло Великобритании оказывать решающее влияние в плане сохранения спокойствия в Европе.

Одной из причин такой целенаправленности в поведении Великобритании во времена кризисов был представительный характер ее политических институтов. С 1700 года общественное мнение играло важную роль в британской внешней политике. Ни в одной стране Европы в XVIII веке не существовало «оппозиционной» точки зрения в том, что касалось внешней политики; в Великобритании оппозиция была неотъемлемой частью системы. В XVIII веке тори, как правило, представляли внешнюю политику короля, которая склонялась к вмешательству в споры на континенте; виги же, подобно сэру Роберту Уолполу, предпочитали сохранять определенную дистанцию по отношению к ссорам на континенте и делали гораздо больший упор на заморскую экспансию. К началу XIX века роли переменились. Виги, подобно Пальмерстону, представляли активную экспансионистскую политику, базой которой являлась растущая экономика, в то время как тори, подобно Дерби или Солсбери, настороженно относились к иностранным связям. Радикалы типа Ричарда Кобдена солидаризировались с консерваторами, пропагандируя невмешательство в британской позиции.

В силу того, что внешняя политика Великобритании вырастала из открытых дебатов, британский народ проявлял исключительную сплоченность во время войны. С другой стороны, столь открыто пристрастная внешняя политика делала возможными — хотя и в высшей степени необычными — крутые перемены во внешней политике при смене премьер-министра. К примеру, поддержка Великобританией Турции, оказываемая в 1870-е годы, резко прекратилась, когда Гладстон, считавший, что турки заслуживают морального осуждения, победил Дизраэли на выборах 1880 года.

Во все времена Великобритания относилась к своим представительным учреждениям как к уникальным самим по себе. Ее политика на континенте всегда оправдывалась британским национальным интересом, но не идеологией. В любых случаях, когда Великобритания выражала сочувствие какой-либо революции, как, например, в отношении Италии в 1848 году, она поступала так сугубо из практических соображений. Отсюда Пальмерстон с одобрением цитировал прагматическое изречение Каннинга: «Те, кто сдерживал прогресс, поскольку он представлял собой новаторство, вынуждены будут в один прекрасный день принять новаторство, которое уже более не будет прогрессом»[124]. Но это был совет, базирующийся на опыте, а не призыв к распространению британских ценностей или институтов. В продолжение всего XIX века Великобритания оценивала другие страны по проводимой ими внешней политике и, за исключением краткого перерыва гладстоновского правления, оставалась безразлична к их внутреннему устройству.

Хотя Великобритания и Америка с одинаковым равнодушием относились к повседневной вовлеченности в международные дела, Великобритания оправдывала свою собственную версию изоляционизма, которая основывалась на совершенно ином фундаменте. Америка провозглашала свои демократические институты примером для всего остального мира; Великобритания трактовала свои парламентские институты как не имеющие ничего общего с иными обществами. Америка пришла к пониманию того, что распространение демократии обеспечит-де мир; в действительности дело, дескать, обстоит так, что надежный мир не может быть достигнут каким-то иным путем. Великобритания могла бы предпочесть для себя какое-то конкретное внутреннее устройство, но идти на риск ради этого она не собиралась.

В 1848 году Пальмерстон уладил исторические опасения Великобритании в связи со свержением во Франции монархии и появлением нового Бонапарта тем, что задействовал нижеследующее практическое правило британского государственного управления: «Неизменным принципом, на основании которого действует Англия, является признание законным органом каждой страны того органа, который каждая страна сознательно предпочтет для себя»[125].

Пальмерстон в течение почти 13 лет был главным архитектором внешней политики Великобритании. В 1841 году Меттерних с циничным восхищением анализировал его прагматический стиль: «…что же тогда хочет лорд Пальмерстон? Он хочет, чтобы Франция ощутила мощь Англии, доказывая ей, что египетское дело завершится только так, как того пожелает он, и у Франции не будет ни малейшего права вмешиваться в это дело. Он хочет доказать обеим немецким державам, что он в них не нуждается и что Англии достаточно помощи России. Он хочет держать Россию под контролем и затащить ее в свой обоз, играя на ее постоянном опасении того, что Англия вновь сможет сблизиться с Францией»[126].

Это было довольно точное описание того, что Великобритания понимала под балансом сил. В итоге это позволило Великобритании пройти через столетие с одной сравнительно короткой войной с другой великой державой — Крымской войной. Хотя, когда война началась, никому и в голову не приходило, что именно Крымская война привела к развалу меттерниховского порядка, выкованного с превеликим трудом на Венском конгрессе. Распад единства трех восточных монархов устранил элемент моральной сдержанности из европейской дипломатии. Последовали 15 беспокойных лет, прежде чем возникла новая, но гораздо более хрупкая стабильность.

Глава 5

Два революционера — Наполеон III и Бисмарк

Крах системы Меттерниха вскоре после Крымской войны породил примерно два десятилетия конфликтов: войну Пьемонта и Франции против Австрии в 1859 году, войну за Шлезвиг-Голштинию в 1864 году, австро-прусскую войну 1866 года и франко-прусскую войну 1870 года. Из этих пертурбаций в Европе возник новый баланс сил. Франция, участвовавшая в трех из этих войн и провоцировавшая остальные, утеряла господствующее положение, уступив его Германии. Гораздо важнее было то, что исчезли моральные ограничители системы Меттерниха. Эта резкая перемена стала символизироваться использованием нового термина для обозначения ничем не ограниченной политики достижения баланса сил: на смену французскому термину raison d’etat, приоритета интересов государства, пришел немецкий термин Realpolitik, реальная политика, что, однако, не меняло сути дела.

Новый европейский порядок был делом рук двух довольно непохожих друг на друга партнеров, ставших в конечном счете заклятыми врагами: императора Наполеона III и Отто фон Бисмарка. Оба эти человека игнорировали старые заповеди Меттерниха о том, что законным образом коронованные главы европейских государств должны оставаться на местах в интересах стабильности, что национально-освободительные движения следует подавлять и что, главнее всего, отношения между государствами должны определяться консенсусом правителей-единомышленников. Они основывали свою политику на Realpolitik — на идее о том, что отношения между государствами определяются грубой силой и преобладать будет более мощный.

Племянник великого Бонапарта, пронесшегося как смерч над Европой, Наполеон III был в молодые годы членом итальянских тайных обществ, боровшихся против австрийского господства в Италии. Будучи избранным президентом в 1848 году, Наполеон в результате переворота провозгласил себя императором в 1852 году. Отто фон Бисмарк был отпрыском знатной прусской династии и ярым противником либеральной революции 1848 года в Пруссии. В 1862 году Бисмарк стал министром-председателем правительства (премьер-министром) лишь потому, что колеблющийся король не видел другого выхода из тупика, в котором оказался парламент, расколотый на множество фракций по вопросу военных ассигнований в бюджет.

Наполеон III и Бисмарк, каждый сам по себе, сумели подорвать венское урегулирование и, что самое главное, отказались от добровольно взятой на себя сдержанности, вытекавшей из разделявшейся всеми веры в консервативные ценности. Трудно даже представить себе две столь несопоставимые личности, чем Бисмарк и Наполеон III. «Железного канцлера» и «Сфинкса Тюильри» объединяло их отвращение к венской системе. Обоим казалось, что порядок, установленный Меттернихом в Вене в 1815 году, был тяжелой обузой. Наполеон III ненавидел венскую систему, поскольку она была специально задумана для сдерживания Франции. Хотя Наполеон III не обладал устремлениями и манией величия своего дяди, этот загадочный руководитель полагал, что Франция имеет право на периодические территориальные приобретения, и не хотел, чтобы на его пути стояла объединенная Европа. Более того, он считал, что национализм и либерализм являются теми ценностями, которые мир отождествлял с Францией, и что венская система, подавляя их, тем самым пыталась обуздать его честолюбивые устремления. Бисмарк с возмущением относился к результатам трудов Меттерниха, поскольку они обрекали Пруссию на роль младшего партнера Австрии в Германской конфедерации, а он был убежден в том, что конфедерация, сохраняя так много мелких германских правителей, тем самым сковывала Пруссию. Если Пруссия собиралась реализовать свое предназначение и объединить Германию, то венская система должна была быть разрушена.

Разделяя общее презрение к установленному порядку, эти два революционера, тем не менее, в итоге оказались на диаметрально противоположных полюсах по уровню достигнутого. Наполеон получил противоположное тому, что он поставил своей целью осуществить. Воображая себя разрушителем венского переустройства мира и вдохновителем европейского национализма, он вверг европейскую дипломатию в состояние пертурбаций, из чего Франция не почерпнула ничего в долгосрочном плане, а другие страны, напротив, выиграли. Наполеон сделал возможным объединение Италии и непреднамеренно способствовал объединению Германии, оба эти события геополитически ослабили Францию и подорвали историческую основу господствующего французского влияния в Центральной Европе. Воспрепятствовать каждому из этих событий было не в силах Франции, и все же непоследовательная политика Наполеона в значительной степени способствовала ускорению этого процесса, одновременно ослабляя возможность для Франции сформировать новый международный порядок, соответствующий ее долгосрочным интересам. Наполеон пытался взломать венскую систему, считая, что она изолирует Францию — до определенной степени это соответствовало действительности, — и все же к тому времени, когда завершилось его правление в 1870 году, Франция была более изолированной, чем в период правления Меттерниха.

Наследие Бисмарка было совершенно иным. Немногие государственные деятели сумели настолько изменить ход истории. Прежде чем Бисмарк пришел к власти, предполагалось, что германское единство будет достигнуто посредством какой-либо формы парламентского, конституционного правления, ставшего следствием революции 1848 года. Через пять лет Бисмарк уже уверенно шел по пути решения проблемы германского объединения, которая ставила в тупик три поколения немцев, но ему это удалось сделать на основе превосходства прусской силы, а не путем демократического конституционализма. Решение Бисмарка никогда не имело под собой сколько-нибудь существенной поддержки со стороны общественности. Новая Германия, будучи слишком демократичной для консерваторов, слишком авторитарной для либералов, слишком ориентированной на силу для легитимистов, была скроена для гения, который предложил направлять выпущенные им на свободу силы, как внутри страны, так и за ее пределами, путем манипуляции взаимными противоположностями — с этой задачей Бисмарк справился мастерски, но она оказалась не по плечу его преемникам.

При жизни Наполеон III получил прозвище «Сфинкс Тюильри», поскольку, как полагали, он вынашивает широкомасштабные и блестящие замыслы, природу которых никто не был в состоянии раскрыть, пока они сами постепенно не раскрывались. Считалось, что он загадочно умен, поскольку сумел покончить с дипломатической изоляцией Франции под воздействием венской системы и дать толчок развалу Священного союза при помощи Крымской войны. И только один европейский лидер, Отто фон Бисмарк, видел его насквозь с самого начала. В 1850-е годы он так язвительно оценивал Наполеона: «Его ум переоценивается за счет его сентиментальности».

Как и его дядю, Наполеона III мучило отсутствие законных оснований на престол. Он считал себя революционером, но жаждал, чтобы его признали законные короли Европы. Разумеется, если бы Священный союз придерживался своих первоначальных установок, он бы попытался уничтожить республиканские институты, которые в 1848 году заменили правление французских королей. Кровавые эксцессы Французской революции еще были живы в памяти, как и тот факт, что иностранная интервенция во Франции развязала натиск французских революционных армий на страны Европы в 1792 году. В то же самое время аналогичный страх перед иностранной интервенцией заставил республиканскую Францию с осторожностью отнестись к экспорту своей революции. Несмотря на тупиковую ситуацию из-за всяких запретов, консервативные державы неохотно, но согласились признать республиканскую Францию, которой вначале правил поэт и государственный деятель Альфонс де Ламартин, а потом уже Наполеон в качестве избранного президента. И, наконец, снова Наполеон, но уже «Третий» в качестве императора, с 1852 года, после того, как он в декабре 1851 года осуществил переворот с целью устранить конституционный запрет на свое переизбрание.

Стоило Наполеону III провозгласить Вторую империю, как со всей остротой встал вопрос о признании. На этот раз речь шла о том, надо ли признавать Наполеона как императора, поскольку одним из конкретных условий венского урегулирования был специально объявленный запрет династии Бонапартов занимать французский трон. Австрия была первой, кто признал то, что уже нельзя было изменить. Австрийский посол в Париже барон Хюбнер докладывал о характерно циничных комментариях своего шефа, князя Шварценберга, датированных 31 декабря 1851 года, которые подвели черту под эрой Меттерниха: «Дни принципов миновали»[127].

Следующей серьезной заботой Наполеона был вопрос, станут ли прочие монархи пользоваться по отношению к нему обращением «брат», применяемым в переписке друг с другом, либо придумают более низкую форму. В конце концов, австрийский и прусский монархи пошли навстречу пожеланию Наполеона III, хотя царь Николай I остался непреклонен и отказывался идти далее обращения «друг». С учетом царской точки зрения на революционеров вообще, он и так, без сомнения, полагал, что воздал Наполеону III должное сверх всякой меры. Хюбнер отмечает чувство ущербности, царившее в Тюильри:

«Там чувствовали, что их презирают старые континентальные дворы. Этот червь все время подтачивает сердце императора Наполеона»[128].

Независимо от того, были ли эти оскорбления реальными или воображаемыми, они свидетельствовали о пропасти между Наполеоном III и другими европейскими монархами, которая и была одной из психологических причин безрассудных и неуемных нападок на европейскую дипломатию.

Ирония судьбы, связанная с Наполеоном III, заключалась в том, что он гораздо больше годился для проведения внутренней политики, хотя она, по правде говоря, была ему скучна, чем для заграничных авантюр, для которых ему недоставало решительности и проницательности. Когда же он позволял себе короткую передышку от взятой на себя революционной миссии, ему удавалось сделать значительный вклад в развитие Франции. Он осуществил во Франции промышленную революцию. Его поддержка крупных кредитных учреждений сыграла решающую роль в экономическом развитии Франции. И он перестроил Париж, придав ему грандиозный современный вид. В самом начале XIX века Париж все еще был средневековым городом с узенькими, извилистыми улочками. Наполеон наделил своего ближайшего советника барона Османа полномочиями и средствами для создания современного города с широкими бульварами, огромными общественными зданиями и потрясающими перспективами. Тот факт, что одной из целей широких проспектов было обеспечение большого сектора обстрела, чтобы помешать революциям, не принижал великолепия и прочного постоянства этого достижения.

Однако внешняя политика была страстью Наполеона III, и в ней он оказался во власти разрывающих его на части чувств. С одной стороны, он понимал, что никогда не обретет желанной легитимности, поскольку легитимность дается монарху от рождения и не может быть благоприобретенной. С другой стороны, он не слишком-то и хотел войти в историю как легитимист. Он бывал итальянским карбонарием (борцом за независимость) и считал себя защитником принципа национального самоопределения. В то же время был не склонен идти на большие риски. Конечной целью Наполеона III было упразднение территориальных статей договоренностей, достигнутых на Венском конгрессе, и изменение государственной системы, на основе которой действовали эти статьи. Но он никогда не понимал того, что достижение этой цели завершится объединением Германии, что навсегда положит конец французским устремлениям на господство в Центральной Европе.

Непостоянство его политики было, таким образом, отражением двойственности его натуры. Не доверяя «братьям» монархам, Наполеон был вынужден полагаться на общественное мнение, и его политика делала зигзаги в зависимости от того, что он считал на данный момент нужным для сохранения своей популярности. В 1857 году вездесущий барон Хюбнер написал австрийскому императору:

«В его [Наполеона] глазах внешняя политика это всего лишь инструмент, который он использует, чтобы сохранять свою власть во Франции, легитимизировать свой трон и основать свою династию.

…[Он] не побрезгует никакими мерами, никакой комбинацией, если это делало его популярным на родине»[129].

На этом фоне Наполеон III стал пленником кризисов, которые сам же и организовал, потому что у него отсутствовал внутренний компас, позволяющий двигаться по избранному курсу. Временами он будет способствовать возникновению какого-нибудь кризиса — сегодня в Италии, потом в Польше, позднее в Германии — и все для того, чтобы отступить перед неизбежными последствиями. Он обладал амбициями своего дяди, но не его наглостью, гениальностью или, по существу, его первобытной мощью. Он поддерживал итальянский национализм до тех пор, пока тот не выходил за пределы Северной Италии, и выступал в защиту польской независимости, пока это не влекло за собой риск возникновения войны. Что касается Германии, то он просто не знал, на какую сторону ставить. Ожидая, что борьба между Австрией и Пруссией окажется продолжительной, Наполеон сделал себя посмешищем, попросив Пруссию, победителя, предоставить ему компенсацию по окончании схватки за свою собственную неспособность угадать победителя.

Стилю Наполеона III более всего соответствовал бы такой европейский конгресс, который мог бы перечертить карту Европы, поскольку там он смог бы блистать с минимальным для себя риском. Не было у Наполеона III и ясного представления даже о том, как именно ему хотелось бы изменить границы. В любом случае, никакая другая великая держава не собиралась устраивать подобный форум для удовлетворения его внутренних потребностей. Ни одна страна не согласится изменить собственные границы — да еще с ущербом для себя — без какой-то непреодолимой надобности. Случилось так, что единственный конгресс, на котором председательствовал Наполеон III — Парижский конгресс, собранный для завершения Крымской войны, — не перекроил карту Европы. Он лишь закрепил то, что было достигнуто в ходе войны. России было запрещено держать военно-морской флот на Черном море, что лишало ее оборонительных возможностей на случай нового британского нападения. России также пришлось вернуть Турции Бессарабию и территорию Карса на восточном побережье Черного моря. В дополнение к этому царь вынужден был отозвать свое требование быть защитником оттоманских христиан, что и явилось непосредственной причиной войны. Парижский конгресс символизировал распад Священного союза, но ни один из его участников не был готов произвести пересмотр карты Европы.

Наполеон III так и не преуспел в созыве еще одного конгресса для перекройки карты Европы по одной основной причине, на которую указал ему британский посол лорд Кларендон: страна, которая ищет великих перемен и у которой отсутствует готовность идти на столь же великий риск, обрекает себя на бесплодное существование.

«Я вижу, что идея европейского конгресса зародилась в голове у императора, а вместе с нею и arrondissement (пересмотр) французской границы, упразднение устаревших трактатов и прочие remaniements (изменения), которые могли бы быть сочтены необходимыми. Я наскоро составил огромный перечень опасностей и затруднений, к которым приведет подобный конгресс, если его решения не будут единогласными, что вполне было возможно, причем одна или две наиболее сильные державы могли бы решиться на войну, чтобы получить желаемое»[130].

Пальмерстон как-то обобщил государственную деятельность Наполеона III в таких словах: «…идеи рождаются у него в голове, как кролики в клетке»[131]. Беда в том, что эти идеи не имели никакого отношения ни к одной главенствующей концепции. В хаосе, который породил развал системы Меттерниха, Франция имела два стратегических варианта. Она могла проводить политику Ришелье и стремиться сохранить Центральную Европу расколотой. Этот вариант вынуждал Наполеона III, по крайней мере, в пределах Германии, подчинить собственные революционные убеждения полезности сохранения существующих легитимных правителей, готовых поддерживать раздробленность Центральной Европы. Либо Наполеон III мог бы возглавить республиканский крестовый поход, как это сделал его дядя, в расчете на то, что Франция получит тем самым благодарность националистов и, возможно, даже политическое руководство Европой.

К несчастью для Франции, Наполеон III последовал и той, и другой стратегии одновременно. Будучи защитником национального самоопределения, он, казалось, не замечал геополитического риска, который эта позиция несет для Франции в Центральной Европе. Он поддержал польскую революцию, но отступил, столкнувшись с ее последствиями. Выступал и против венского урегулирования, считая его оскорбительным для Франции, не поняв, что венский мировой порядок был наилучшей гарантией безопасности также и для Франции.

Дело в том, что Германская конфедерация задумывалась как некое образование только на случай отражения сокрушительной опасности извне. Государствам, входящим в ее состав, запрещалось объединяться в наступательных целях, и они никогда не были бы в состоянии договориться о наступательной стратегии — что и было продемонстрировано тем, что эта тема никогда не поднималась за все полувековое существование конфедерации. Граница Франции по Рейну, нерушимая до тех пор, пока действовало Венское соглашение, перестала быть безопасной через столетие с момента распада конфедерации, что произошло благодаря политике Наполеона III.

Наполеон III так никогда и не понял этот ключевой элемент безопасности Франции. Еще в момент начала австро-прусской войны в 1866 году — конфликта, покончившего с конфедерацией, — он написал австрийскому императору:

«Вынужден признать, что не без некоторого удовлетворения я наблюдаю за распадом Германской конфедерации, созданной исключительно против Франции»[132].

Габсбург ответил, демонстрируя гораздо большее понимание ситуации: «…Германская конфедерация, созданная из сугубо оборонительных соображений, никогда за все полвека своего существования не давала своим соседям повода для тревоги»[133]. Альтернативой Германской конфедерации была уже не лоскутная Центральная Европа времен Ришелье, а объединенная Германия с населением, превышающим по численности Францию, и с промышленным потенциалом, который вскоре превзойдет французский. Нападая на венское урегулирование, Наполеон III превращал оборонительное препятствие в потенциальную наступательную угрозу французской безопасности.

Испытанием для государственного деятеля является способность выявить в вихре тактических решений подлинные долгосрочные интересы своей страны и разработать соответствующую стратегию их обеспечения. Наполеон III мог наслаждаться шумными похвалами в адрес его мудрой тактики во время Крымской войны (чему в немалой степени способствовала австрийская близорукость) и обольщаться многочисленными дипломатическими возможностями, открывшимися перед ним. В интересах Франции было бы находиться как можно ближе к Австрии и Великобритании, двум странам, которые более всего были в состоянии сохранить территориальное устройство Центральной Европы.

Политика императора, однако, в значительной степени была преимущественно специфически своеобразна, на ней сказывалась и подвижность его характера. Будучи Бонапартом, он никогда не чувствовал себя в своей тарелке, сотрудничая с Австрией, что бы ни диктовали ему высшие интересы государства. В 1858 году Наполеон III сказал одному пьемонтскому дипломату: «Австрия это комод, к которому я испытывал и всегда испытываю живейшее отвращение»[134]. Его склонность к революционным прожектам побудила его вступить в войну с Австрией по поводу Италии в 1859 году. Наполеон III отстранился от Великобритании, аннексировав Савойю и Ниццу на исходе войны, равно как и бесконечными предложениями созыва европейского конгресса для перекройки границ в Европе. В завершение собственной изоляции, Наполеон III пожертвовал возможностью союза Франции с Россией, поддержав польскую революцию 1863 года. Доведя европейскую дипломатию до стадии непрерывного брожения под знаменем национального самоопределения, Наполеон III внезапно обнаружил, что остался в одиночестве, причем именно в тот момент, когда в результате вызванного им же самим переполоха материализовалась германская нация, чтобы положить конец французскому превосходству в Европе.

Свой первый шаг после Крымской войны император сделал в 1859 году в Италии, через три года после Парижского конгресса. Никто не ожидал, что Наполеон III вспомнит мечты юности и бросится освобождать Северную Италию от австрийского господства. От подобной авантюры Франция мало что могла выиграть. В случае удачи возникло бы государство, достаточно сильное, чтобы блокировать традиционный путь французских вторжений; а при неудаче унижение было бы усугублено неопределенностью цели. Так или иначе, само присутствие французских войск в Италии обеспокоило бы Европу.

Исходя из всего этого, британский посол лорд Генри Каули был убежден, что французская война в Италии вне пределов вероятности. «Не в его интересах затевать какую-то войну, — приводил Хюбнер слова Каули. — Союз с Англией, хотя в данный момент и поколебленный на какое-то время, но все же потенциально существующий, остается основой политики Наполеона III»[135]. Через каких-то три десятилетия Хюбнер будет вынужден предложить такие мысли:

«Мы с большим трудом могли представить, что этот человек, добившийся высших почестей, если он не безумец или одержимый безумием игрок, мог всерьез решиться, не имея на то понятных мотивов, присоединиться к очередной авантюре»[136].

И все же Наполеон удивил всех дипломатов, за исключением своего заклятого врага Бисмарка, который предсказывал войну Франции против Австрии и действительно рассчитывал на нее как на средство ослабления позиций Австрии в Германии.

В июле 1858 года Наполеон достиг секретной договоренности с Камилло Бенсо ди Кавуром, премьер-министром Пьемонта (Сардинии), сильнейшего из итальянских государств, о сотрудничестве в войне против Австрии. Это был чисто макиавеллистский ход, в результате которого Кавур объединял бы Северную Италию, а Наполеон III получал бы в награду от Пьемонта Ниццу и Савойю. К маю 1859 года был найден подходящий предлог. Австрия, которая никогда не обладала крепкими нервами, позволила спровоцировать себя бесконечными вызывающими действиями Пьемонта и объявила войну. Наполеон III объявил во всеуслышание, что это равносильно объявлению войны Франции, и бросил свои силы в Италию.

Как ни странно, но когда во времена Наполеона III французы говорили о консолидации национальных государств как о веянии будущего, они в первую очередь думали об Италии, а не о гораздо более сильной Германии. Французы испытывали симпатию к Италии и имели с ней культурное родство, чего абсолютно не ощущалось по отношению к зловещему восточному соседу. В дополнение к этому мощный экономический бум, который должен был вывести Германию на передовые рубежи среди европейских держав, еще только начинался; отсюда далеко еще не очевидно было, что Италия окажется менее сильной, чем Германия. Осторожность Пруссии во время Крымской войны подкрепляла точку зрения Наполеона III о том, что Пруссия является самой слабой из великих держав и не способна на мощное выступление без поддержки России. Таким образом, по мнению Наполеона III, итальянская война, ослабив Австрию, уменьшила бы могущество наиболее опасного германского противника Франции и укрепила бы значимость Франции в Италии — грубейший просчет по обоим пунктам.

Наполеон III сохранял две взаимоисключающие друг друга возможности. В лучшем случае Наполеон III мог разыграть из себя государственного деятеля европейского плана: Северная Италия сбросит с себя австрийское иго, а европейские державы соберутся на конгресс под покровительством Наполеона III и согласятся на крупномасштабные территориальные изменения, которых он не сумел добиться на Парижском конгрессе. В худшем случае война могла зайти в тупик, и тогда Наполеон III смог бы сыграть роль макиавеллиевского манипулятора принципом превосходства государственных интересов, получив какие-то выгоды от Австрии за счет Пьемонта в обмен на прекращение войны.

Наполеон III преследовал обе эти цели одновременно. Французские армии одержали победы при Мадженте и Сольферино, но вызвали сильнейшую волну антифранцузских настроений в Германии. Одно время даже казалось, что малые германские государства, боясь нового наполеоновского удара, вынудят Пруссию вмешаться в войну на стороне Австрии. Потрясенный этим первым проявлением германского национализма и расстроенный посещением поля боя под Сольферино, Наполеон III заключил перемирие с Австрией в Виллафранка 11 июля 1859 года, не уведомив об этом своих пьемонтских союзников.

Наполеону III не только не удалось добиться ни одной из поставленных перед собой целей, он даже серьезно ослабил позиции своей страны на международной арене. С той поры итальянские националисты довели когда-то исповедуемые им принципы до такого предела, о котором он не мог даже помыслить. Цель Наполеона III создать сателлитное государство среднего размера на территории Италии, поделенной, возможно, на пять государств, вызывала раздражение у Пьемонта, который вовсе не собирался отказываться от своего национального призвания. Австрия столь же решительно настаивала на удержании Венеции, сколь упорно Наполеон III требовал вернуть ее Италии, создавая тем самым очередной неразрешимый спор, не представляющий никаких жизненно важных для Франции интересов. Великобритания истолковала аннексию Савойи и Ниццы как начало нового этапа Наполеоновских завоеваний и отвергала все французские инициативы по реализации наполеоновской страсти к созыву европейского конгресса. Одновременно с этим немецкий национализм видел в европейских пертурбациях открытые возможности для продвижения своих собственных чаяний в отношении национального объединения.

Поведение Наполеона III во время польского восстания 1863 года завело его еще дальше по пути к изоляции. Возрождая к жизни бонапартистскую традицию дружбы с Польшей, Наполеон III поначалу склонял Россию сделать определенные уступки своим взбунтовавшимся подданным. Но царь не пожелал даже обсуждать подобное предложение. После этого Наполеон III попытался организовать совместное выступление с участием Великобритании, но Пальмерстон с опаской относился к неуемному французскому императору. Наконец, Наполеон обратился к Австрии с предложением отдать польские провинции еще не образованному польскому государству, а Венецию Италии, прося в обмен компенсацию в Силезии и на Балканах. Эта идея ничем не привлекла Австрию, которую заставляли рисковать войной с Пруссией и Россией ради сомнительного удовольствия увидеть, как у ее границ возникает государство-сателлит Франции.

Легкомыслие является дорогим удовольствием для государственного деятеля, и за это рано или поздно приходится платить. Действия, предпринимаемые под влиянием настроения в данный момент и не согласующиеся с общей стратегией, не могут продолжаться до бесконечности. Франция при Наполеоне III лишилась возможности влиять на внутреннее устройство Германии, что являлось основой французской политики со времен Ришелье. Но если Ришелье понимал, что слабая Центральная Европа является ключом к безопасности Франции, то политика Наполеона, стимулом для которой была жажды славы, была сосредоточена на периферии Европы, единственном месте, где можно было осуществить приобретения с минимальным риском. И когда центр тяжести европейской политики сместился в сторону Германии, Франция оказалась в одиночестве.

Зловещее событие произошло в 1864 году. Впервые со времен Венского конгресса Австрия и Пруссия совместно нарушили покой Центральной Европы, начав войну за германское дело против негерманского государства. Непосредственным поводом стало будущее расположенных вдоль Эльбы герцогств Шлезвиг и Голштиния, династически связанных с датской короной и одновременно являвшихся членами Германской конфедерации. Смерть датского правителя повлекла за собой столь запутанное сочетание политических, династических и национальных проблем, что Пальмерстон был вынужден язвительно заметить: только трое могут разобраться в этом: один уже мертв, второй находится в сумасшедшем доме, а он сам и есть этот третий, но он забыл, в чем тут дело.

Суть спора была гораздо менее важна, чем сам факт коалиции двух основных германских государств, объявивших войну крохотной Дании с тем, чтобы освободить две исконные германские территории, связанные с датской короной. Оказалось, что в конечном счете Германия способна на наступательные действия, и что в случае если механизм конфедерации окажется чересчур неповоротливым, то обе германские сверхдержавы могут просто ее проигнорировать.

Согласно традициям венской системы, в подобном случае великие державы должны были бы созвать конгресс, чтобы восстановить status-quo ante, соответствие ранее существовавшему положению. Но Европа была в смятении, в первую очередь вследствие действий французского императора. Россия не была готова выступить против двух стран, самоустранившихся, когда она подавляла польское восстание. Великобритания испытывала беспокойство в связи с нападением на Данию, но для вмешательства ей требовалось наличие союзника на континенте, а Франция, единственный подходящий партнер, внушала мало доверия.

История, идеология и принцип raison d’etat должны были предостеречь Наполеона III, что события вскоре станут развиваться по своей собственной воле. И все же он метался между следованием принципам традиционной внешней политики Франции, заключавшимся в том, что Германия должна оставаться разделенной, и поддержкой принципа национального определения, вдохновлявшего его в молодости. Французский министр иностранных дел Друэн-де-Люис писал французскому послу в Лондоне Латуру д’Оверню:

«С одной стороны, перед нами права страны, которой мы долгое время сочувствуем, а с другой, мы видим чаяния германского населения, которые мы в равной степени должны принимать во внимание, в этой ситуации мы вынуждены действовать с большей степенью осмотрительности, чем это делает Англия»[137].

Ответственность государственного деятеля состоит, однако, в том, чтобы разрешать сложные ситуации, а не делать какие-то предположения. Для руководителей, неспособных избрать одну из альтернатив, осмотрительность становится неким оправданием бездействия. Наполеон III убедил себя в мудрости бездействия, предоставив Пруссии и Австрии возможность решать будущее герцогств на Эльбе. Те же отторгли Шлезвиг и Голштинию от Дании и совместно оккупировали оба герцогства, в то время как остальная Европа пребывала в положении наблюдателя — решение, которое было бы немыслимо во времена действия системы Меттерниха. Кошмар Франции в связи с германским единством приближался, это было тем, от чего Наполеон III пытался уклониться в течение десятилетия.

Бисмарк не собирался ни с кем делить лидерство Германии. Он превратил совместную войну за Шлезвиг-Голштинию в очередной ляп из серии бесчисленных грубых просчетов Австрии, которые в течение десятилетия знаменовали разрушение ее положения как великой державы. Причина всех этих бед была всегда одна и та же — умиротворение Австрией самозваного противника предложением с ним сотрудничать. Стратегия умиротворения подействовала на Пруссию не больше, чем десятилетием ранее, во время Крымской войны, на Францию. Не приведя к освобождению Австрии от прусского давления, совместная победа над Данией создала новый и весьма неблагоприятный плацдарм для преследований. Теперь Австрии предстояло управлять герцогствами на Эльбе вместе со своим прусским союзником, чей премьер-министр Бисмарк уже давно был полон решимости использовать возможность для долгожданного противостояния на территории, удаленной на сотни километров от австрийских земель и граничащей с основными прусскими владениями.

По мере роста напряженности двойственность поведения Наполеона III обозначилась все очевидней. Он опасался объединения Германии, но с сочувствием относился к германскому национализму и страшно возбуждался, пытаясь разрешить эту неразрешимую дилемму. Он считал Пруссию самым подлинно германским национальным государством и писал в 1860 году, что:

«Пруссия персонифицирует сущность немецкой нации, религиозную реформу, коммерческий прогресс, либеральный конституционализм. Крупнейшая из истинно германских монархий, она обладает большей свободой совести, просвещенностью, предоставляет больше политических прав, чем прочие германские государства»[138].

Бисмарк подписался бы под каждым его словом. Однако для Бисмарка подтверждение Наполеоном III уникальности положения Пруссии было ключом к неизбежному прусскому триумфу. В конце концов, столь явное восхищение Наполеоном III Пруссией стало очередным оправданием его бездействия. Оправдывая нерешительность как чрезвычайно умное маневрирование, Наполеон III фактически способствовал началу австро-прусской войны, отчасти потому, что был убежден в поражении Пруссии. Он сказал своему тогдашнему министру иностранных дел Александру Валевскому в декабре 1865 года: «Поверьте мне, дорогой друг, война между Австрией и Пруссией представляет собой один из благословенных случаев, которые смогут принести нам более чем одно преимущество»[139]. Любопытно, Наполеон III, поощряя скатывание к войне, похоже, никогда не задавался вопросом, почему Бисмарк до такой степени преисполнен решимости вступить в войну, коль скоро Пруссия, скорее всего, обречена на поражение.

За четыре месяца до начала австро-прусской войны Наполеон III перешел от молчаливого подстрекательства к явному. На деле подталкивая к войне, он сказал прусскому послу в Париже графу фон дер Гольцу в феврале 1866 года:

«Прошу вас передать королю [Пруссии], что он всегда может рассчитывать на мое дружеское к нему отношение. В случае конфликта между Пруссией и Австрией я буду придерживаться абсолютнейшего нейтралитета. Я желаю объединения герцогств [Шлезвиг-Голштинии] с Пруссией. …В случае если борьба приобретет непредвиденные ныне масштабы, я убежден, что смогу всегда достичь взаимопонимания с Пруссией, чьи интересы по множеству вопросов идентичны с интересами Франции, в то время как я не вижу ни единого пункта, по которому я мог бы прийти к согласию с Австрией»[140].

Что же на самом деле хотел Наполеон III? Неужели он действительно был убежден в наличии тупиковой ситуации, усиливавшей его положение на переговорах? Он явно надеялся на какую-нибудь уступку со стороны Пруссии в обмен на нейтралитет. Бисмарк понял эту игру. На случай, если Наполеон III сохранит нейтралитет, он предложил благосклонно отнестись к захвату Францией Бельгии, что сулило дополнительные выгоды в виде втягивания Франции в ссору с Великобританией. Наполеон III, возможно, не принял это предложение всерьез, поскольку ожидал поражения Пруссии; его шаги были направлены скорее в сторону удержания Пруссии на пути к войне, чем в направлении переговоров о будущих выгодах. Через несколько лет после этого граф Арман, главный помощник французского министра иностранных дел, признавал:

«Нас в министерстве иностранных дел беспокоило только то, что разгром и унижение Пруссии достигнут слишком больших масштабов, и мы были полны решимости предотвратить это путем своевременного вмешательства. Император хотел, чтобы Пруссия потерпела поражение, потом он бы вмешался и построил Германию согласно своим собственным фантазиям»[141].

Наполеон III намеревался приспособить интриги Ришелье к текущему времени. Ожидалось, что Пруссия предложит Франции компенсацию на западе за спасение от поражения, Венеция будет отдана Италии, а результатом нового переустройства Германии станет создание Северо-Германской конфедерации под эгидой Пруссии и поддерживаемой Францией и Австрией группы южногерманских государств. В этой схеме неверным было только одно: если кардинал знал, как определять соотношение сил, и был готов отстаивать собственные суждения, то Наполеон III не был готов ни к тому, ни к другому.

Наполеон III все тянул, надеясь на то, что сам ход событий приведет к осуществлению его сокровеннейших чаяний без всякого риска. При этом он использовал свой стандартный набор, состоящий из созыва европейского конгресса для предотвращения угрозы войны. Реакция на тот момент была тоже стандартной. Прочие державы, опасаясь планов Наполеона III, отказались в нем участвовать. Куда бы он ни обращался, его всюду поджидала все та же дилемма: он мог защищать статус-кво, лишь отказавшись от поддержки принципа национального самоопределения; либо он мог поддерживать ревизионизм и национализм и тем самым подвергнуть угрозе исторически сложившиеся национальные интересы Франции. Наполеон искал выход в намеках Пруссии относительно «компенсации», не уточняя, в чем конкретно они состоят, и это убеждало Бисмарка в том, что французский нейтралитет был вопросом цены, а не принципа. Гольц писал Бисмарку:

«Единственной трудностью в связи с общей позицией Пруссии, Франции и Италии на конгрессе император считает отсутствие компенсации, которая могла бы быть предложена Франции. Известно, что мы хотим; известно, что хочет Италия; но император не может сказать, что хочет Франция, а мы ему на этот счет ничего не можем предложить»[142].

Великобритания обусловила участие в конгрессе предварительным согласием Франции на сохранение статус-кво. Вместо того чтобы ухватиться за эту возможность освящения существующей системы германских государств, значившей так много для французского лидерства и обеспечивавшей безопасность Франции, Наполеон III отступил, настаивая на том, что «для поддержания мира необходимо принимать во внимание национальные пристрастия и потребности»[143]. Короче говоря, Наполеон III готов был пойти на риск австро-прусской войны и объединения Германии для того, чтобы добиться непонятных выгод в Италии, не оказывающих никакого влияния на французские подлинно национальные интересы, и каких-то приобретений в Западной Европе, которые он так и не удосужился назвать. Но в лице Бисмарка перед ним стоял мастер, настаивавший на реальной силе вещей и использующий в своих интересах косметические маневрирования, в которых Наполеон III так преуспел.

Среди французских руководителей были и те, кто понимал риски, на которые шел Наполеон III, и кто осознавал, что так называемая компенсация, на которую он нацелился, не заключает в себе ничего, что было бы связано с коренным интересом Франции. В блестящей речи от 3 мая 1866 года Адольф Тьер, убежденный республиканский оппонент Наполеона III, а позднее президент Франции, правильно предсказал, что Пруссия, судя по всему, станет ведущей силой в Германии:

«Мы еще увидим возврат империи Карла V, которая прежде имела своим центром Вену, а теперь будет иметь таковым Берлин, который будет намного ближе к нашей границе и станет оказывать на нее давление. …Вы имеете полное право противостоять этой политике во имя интересов Франции, поскольку Франция слишком важна, чтобы подобная революция не стала ей серьезно угрожать. Когда она боролась два столетия… чтобы разрушить этот колосс, готова ли она наблюдать, как он возрождается у нее на глазах?»[144]

Тьер утверждал, что вместо туманных рассуждений Наполеона III Франция должна принять четкую политику сопротивления Пруссии и привлечь в качестве предлога оборону независимости германских государств — старый рецепт Ришелье. Франция, по его заявлению, имела право противодействовать объединению Германии, «во-первых, во имя независимости германских государств… во-вторых, во имя собственной независимости и, наконец, во имя европейского баланса, который в интересах всех, в интересах мирового сообщества. …Сегодня кое-кто пытается высмеять до предела термин «европейский баланс»… но что такое европейский баланс? Это — независимость Европы»[145].

Было уже почти слишком поздно предотвратить войну между Пруссией и Австрией, которая непоправимо изменила бы европейский баланс. С аналитической точки зрения Тьер был прав, но предпосылки для подобной политики должны были бы быть заложены десятилетием ранее. Даже в тот момент Бисмарк, возможно, отступил бы, если бы Франция выступила с серьезным предупреждением о недопущении поражения Австрии или ликвидации традиционно существовавших княжеств типа королевства Ганновер. Но Наполеон III отверг этот курс, так как рассчитывал на победу Австрии, а также на то, что ему удастся разрушить венское урегулирование и претворить в жизнь традицию Бонапарта без какого бы то ни было анализа исторически сложившихся французских национальных интересов. Через три дня он ответил Тьеру: «Я презираю договоры 1815 года, которые сегодня кое-кто хочет сделать единственной основой нашей политики»[146].

Немногим более месяца спустя после речи Тьера Пруссия и Австрия уже находились в состоянии войны. Вопреки всем ожиданиям Наполеона III Пруссия одержала быструю и решительную победу. Согласно правилам дипломатии Ришелье, Наполеон III обязан был бы оказать помощь побежденному и предотвратить явную победу Пруссии. Но, хотя он выдвинул к Рейну «наблюдательный» армейский корпус, он был в крайнем смятении. Бисмарк бросил Наполеону III подачку, отведя ему роль посредника в мирных переговорах, хотя этот ничего не значащий жест не мог скрыть того факта, что устройство германских дел все меньше зависит от Франции. Согласно Пражскому договору, заключенному в августе 1866 года, Австрия была вынуждена уйти из Германии. Два государства, Ганновер и Гессе-Кассель, принявшие во время войны сторону Австрии, были аннексированы Пруссией, наряду со Шлезвиг-Голштинией и вольным городом Франкфуртом. Сместив их правителей, Бисмарк дал четко понять, что Пруссия, некогда главная скрипка в Священном союзе, отказалась от легитимности как главенствующего принципа международного порядка.

Северо-германские государства, сохранившие свою независимость, были включены в новое детище Бисмарка: Северо-германский союз, подчиняющийся прусскому руководству во всем — от торгового законодательства до внешней политики. Южно-германские государства Бавария, Баден и Вюртемберг получили возможность сохранить свою независимость ценой договоров с Пруссией, согласно которым их вооруженные силы переходили под прусское военное руководство в случае войны с посторонней державой. Для объединения Германии нужен был всего один кризис.

Наполеон III своими маневрами загнал Францию в тупик, откуда выйти оказалось невозможно. Слишком поздно он попытался вступить в союз с Австрией, которую выставил из Италии при помощи военной силы, а из Германии — пойдя на нейтралитет. Но Австрия потеряла интерес к восстановлению каждой из этих утраченных позиций и предпочла сконцентрироваться, прежде всего, на превращении империи в двуединую монархию на базе Вены и Будапешта и затем — на владениях на Балканах. Великобритания была отставлена в сторону из-за французских притязаний на Люксембург и Бельгию, а Россия так и не простила Наполеону III его поведение в связи с Польшей.

Теперь Франция вынуждена была только своими силами заниматься решением дел в связи с утратой своего исторического превосходства в Европе. Чем безнадежнее становилась ее позиция, тем отчаяннее Наполеон III пытался поправить положение каким-нибудь блестящим ходом, подобно азартному игроку, удваивающему ставку после каждого своего проигрыша. Бисмарк поощрял стремление Наполеона III к нейтралитету во время австро-прусской войны, помахивая перед его носом перспективой территориальных приобретений — вначале в Бельгии, а потом и в Люксембурге. Эти перспективы рассеивались как дым, как только Наполеон III пытался за них ухватиться, поскольку Наполеон III хотел, чтобы эту «компенсацию» ему поднесли на блюде, а Бисмарк не видел причины идти на риски, когда он уже пожинал плоды нерешительности Наполеона III.

Униженный из-за всех этих демонстраций собственного бессилия, а более всего растущим перевесом европейского баланса не в пользу Франции, Наполеон III решил получить компенсацию за просчет, связанный с тем, что он полагался на победу Австрии в австро-прусской войне, выпятив проблему наследования испанского трона, который к тому времени опустел. Он потребовал заверений от прусского короля, что ни один принц из династии Гогенцоллернов (правившей в Пруссии) не будет претендовать на этот престол. Это был еще один пустой жест, способный в лучшем случае принести успех престижного характера, но не имеющий никакого отношения к силовому соперничеству в Центральной Европе.

Никто не мог никогда переиграть Бисмарка в сфере постоянно меняющейся дипломатии. При помощи одного из своих самых ловких ходов Бисмарк воспользовался рисовкой Наполеона III, чтобы хитростью вынудить его объявить в 1870 году войну Пруссии. Французское требование к прусскому королю объявить об отказе любого из членов его семьи от претензий на испанскую корону было, по сути, провокационным. Но величественный старый король Вильгельм, вместо того чтобы выйти из себя, предпочел терпеливо и корректно давать отказ французскому послу, направленному для того, чтобы получить такое обещание. Король послал описание этой истории Бисмарку, тот отредактировал телеграмму монарха, изъяв из нее весь текст, свидетельствующий о терпимости короля и соблюдении всех правил приличия, с которыми король на самом деле отнесся к французскому послу[147]. Бисмарк, значительно опередив свое время, прибег тогда к приему, который государственные деятели последующих поколений превратили в своего рода искусство: он обеспечил утечку в прессу текста этой так называемой «Эмсской депеши». Отредактированная версия телеграммы короля выглядела как королевский выговор Франции. Взбешенная французская общественность потребовала войны, и Наполеон III пошел ей навстречу.

Пруссия победила быстро и решительно при содействии всех других германских государств. Теперь был открыт путь к окончательному объединению Германии, которое и было довольно бестактно объявлено прусским руководством 18 января 1871 года в Зеркальном зале Версальского дворца.

Наполеон III запустил революцию, к которой стремился, хотя ее последствия оказались совершенно противоположны тому, что он замышлял. Карта Европы действительно оказалась перекроена, но это новое переустройство бесповоротно снизило французское влияние, не принеся императору славы, которой он так жаждал.

Наполеон III поддерживал революцию, не понимая ее вероятных исходов. Неспособный учитывать соотношение сил и закладывать его как фактор достижения собственных долгосрочных целей, он не выдержал этого испытания. Его внешняя политика потерпела крах не от отсутствия у него идей, а оттого, что он оказался не способен навести порядок в своих многочисленных устремлениях или четко соотнести их и реальности окружающей его обстановки. Стремясь быть на виду, Наполеон III никогда не руководствовался одной определенной политической линией. Вместо этого он беспорядочно гнался за самыми разнообразными целями, причем некоторые из них были весьма противоречивыми. Когда настал решающий кризис в его карьере, разнообразные его побуждения фактически нейтрализовали друг друга.

Наполеон III воспринимал систему Меттерниха как унизительную для Франции и ограничивающую его амбиции. Он преуспел в разрушении Священного союза, вбив клин между Австрией и Россией во время Крымской войны. Однако он не знал, что делать с собственным триумфом. С 1853 года до 1871 года сохранялся относительный хаос, пока шел процесс реорганизации европейского порядка. А когда этот период закончился, Германия вышла из него самой сильной державой континента. Легитимизм — принцип единства консервативных правителей, смягчавший жесткость системы баланса сил в годы политической деятельности Меттерниха, — превратился в ничего не значащий лозунг. И всем этим переменам способствовал лично Наполеон III. Переоценив могущество Франции, он поощрял любые передряги, будучи убежденным в том, что он сможет обратить их во благо Франции.

В конечном счете международная политика стала базироваться на грубой силе. И в этом мире возникла внутренняя пропасть между представлением Франции о самой себе как о господствующей нации Европы и ее возможностями жить в соответствии с ними — пропасть, которая разрушает французскую политику и по сей день. Во времена правления Наполеона III подтверждением этому была неспособность императора добиться осуществления бесчисленных его предложений о созыве европейского конгресса для перекройки карты Европы. Наполеон III призывал к созыву конгресса после Крымской войны в 1856 году, перед началом войны в Италии в 1859 году, во время польского восстания в 1863 году, во время войны с Данией в 1864 году и перед началом австро-прусской войны в 1866 году. И все это время он стремился путем переговоров добиться пересмотра границ, которые он никогда точно не определял и ради которых он не был готов пойти на риск объявления войны. Проблема Наполеона III состояла в том, что он не был достаточно сильным, чтобы настаивать на своем, и что его планы были настолько радикальными, чтобы их поддержали посредством консенсуса.

Склонность Франции к партнерству с такими странами, которые были бы готовы согласиться на ее лидерство, стало неизменным фактором французской внешней политики после Крымской войны. Будучи не в состоянии доминировать в союзе с Великобританией, Германией, Россией или Соединенными Штатами и считая для себя статус младшего партнера неприемлемым с точки зрения ее представлений о своем национальном величии и мессианской роли в мире, Франция искала лидерства в пактах с менее сильными державами. Речь шла о Сардинии, Румынии, срединных германских государствах в XIX веке, о Чехословакии, Югославии и Румынии уже в межвоенный период.

Аналогичный подход просматривается во французской внешней политике после де Голля. Столетие спустя после франко-прусской войны проблема более могущественной Германии продолжает оставаться кошмаром для Франции. Франция сделала смелый выбор в пользу дружбы со своим пугающим и вызывающим восхищение соседом. Тем не менее геополитическая логика предполагала, что Франция будет стремиться к тесным связям с Соединенными Штатами, хотя бы даже для того, чтобы создать многовариантность выбора. Однако французская гордость допустить этого не могла, заставляя Францию искать, иногда даже по-донкихотски, группировку — временами даже любую группу стран — для того, чтобы уравновесить Соединенные Штаты европейским консорциумом, даже ценой явного германского превосходства. В нынешние времена Франция периодически играла роль некоей парламентской оппозиции американскому лидерству, пытаясь превратить Европейское экономическое сообщество в альтернативного мирового лидера и активно поддерживая связи со странами, над которыми может, или полагает, что может, главенствовать.

С конца правления Наполеона III Франция больше не обладает властью, необходимой для распространения устремлений универсалистов, унаследованных ею от Великой французской революции, а также полем деятельности, которое стало бы адекватным местом для ее миссионерского рвения. На протяжении более чем столетия Франции было трудно согласиться с тем фактом, что созданные Ришелье объективные условия для преобладания исчезли, как только в Европе была достигнута национальная консолидация. Колючий стиль французской дипломатии в значительной части объясняется попытками руководителей этой страны увековечить ее роль как центра европейской политики в обстановке, абсолютно несоответствующей подобным устремлениям. Как ни парадоксально, но та самая страна, которая изобрела принцип приоритета государственных интересов, raison d’etat, вынуждена была значительную часть нынешнего столетия заниматься попытками привести свои устремления в соответствие со своими возможностями.

Разрушение венской системы, начатое Наполеоном, было завершено Бисмарком. Бисмарк приобрел политическую известность как архиконсервативный противник либеральной революции 1848 года. Он также оказался первым руководителем, который ввел всеобщее избирательное право для мужчин, наряду с всеобъемлющей системой социального обеспечения, не имевшей себе равных в мире в течение последующих 60 лет. В 1848 году Бисмарк со всей решимостью боролся против предложения избранного парламента вручить императорскую германскую корону прусскому королю. Зато не прошло и двух десятилетий, как он же вручил императорскую корону прусскому королю в завершение процесса объединения Германии в знак протеста против либеральных принципов, а также исходя из возможностей Пруссии навязывать свою волю силой. Это потрясающее достижение заставило международный порядок вернуться к ничем не сдерживаемому соперничеству XVIII века. Но теперь это становилось намного более опасным делом из-за уровня промышленной технологии и способности мобилизовывать обширные национальные ресурсы. Исчезли разговоры о единстве коронованных глав государств или о гармонии среди старинных стран Европы. Под властью бисмарковской реальной политики, Realpolitik, внешняя политика превратилась в силовые состязания.

Свершения Бисмарка были так же неожиданны, как и сама его личность. Человек «крови и железа» писал прозу исключительной простоты и красоты, любил поэзию и записывал в своем дневнике целые страницы из Байрона. Государственный деятель, придерживавшийся принципов Realpolitik, обладал исключительным чувством меры, обращавшим силу в инструмент самоограничения.

Что такое революционер? Если бы ответ на этот вопрос не допускал двусмысленности, немногие революционеры сумели бы преуспеть. Следует иметь в виду, что революционеры почти всегда начинают с позиции слабой силы. Они добиваются успеха потому, что существующий порядок не в состоянии разобраться со своими собственными слабыми местами. Это особенно верно, когда революционный вызов проявляется не в виде приступа Бастилии, а облачается в консервативные одежды. Немногие институты способны защититься от тех, кто вызывает надежды на их сохранение.

Так обстояло дело с Отто фон Бисмарком. Его жизнь началась в годы расцвета системы Меттерниха, в мире, состоявшем из трех главнейших элементов: европейского баланса сил, внутригерманского равновесия между Австрией и Пруссией и системы союзов, основанных на единстве консервативных ценностей. В течение поколения после венского урегулирования уровень международной напряженности оставался низким, потому что все основные государства осознавали, что их интерес зависит от взаимного выживания, и потому что так называемые восточные дворы Пруссии, Австрии и России были связаны единой системой ценностей.

Бисмарк бросил вызов каждой из этих предпосылок[148]. Он был убежден в том, что Пруссия стала самым сильным немецким государством и не нуждается в Священном союзе как связующем звене с Россией. С его точки зрения, таким звеном могли бы стать общие национальные интересы, а прусская реальная политика, Realpolitik, вполне способна заменить собой предпосылку в лице консервативного единства. Бисмарк рассматривал Австрию как противника общегерманской миссии Пруссии, а отнюдь не как партнера. Вопреки взглядам почти всех своих современников, за исключением, пожалуй, пьемонтского премьер-министра Кавура, Бисмарк трактовал беспокойную дипломатию Наполеона III как стратегическую возможность, а не как угрозу.

Когда Бисмарк в 1850 году выступил с речью с нападками на общепринятое мнение о том, что немецкое единство требует установления парламентских институтов, его консервативные сторонники вначале даже не сообразили, что услышанное ими является в первую очередь ударом по консервативным предпосылкам системы Меттерниха.

«Хорошая репутация Пруссии состоит вовсе не в том, чтобы мы разыгрывали по всей Германии роль Дон-Кихота ради раздосадованных парламентских знаменитостей, считающих, что их местным конституциям грозит опасность. Я же стремлюсь добиться высокой репутации Пруссии путем ее удержания от каких бы то ни было унизительных связей с демократией и недопущения того, чтобы в Германии что-то происходило без позволения Пруссии…»[149]

Внешне наступление Бисмарка на либерализм представляло собой практическое применение философии Меттерниха. И все же оно содержало разительное различие в акцентах. Система Меттерниха основывалась на той предпосылке, что Пруссия и Австрия имеют общую приверженность к консервативным институтам и нуждаются друг в друге, чтобы нанести поражение либерально-демократическим тенденциям. Бисмарк же имел в виду, что Пруссия способна утверждать свои предпочтения в одностороннем порядке, что Пруссия может быть консервативной у себя дома, не связывая себя ни с Австрией, ни с каким-либо иным консервативным государством в области внешней политики, и что ей не нужны никакие союзы, чтобы справляться с внутренними беспорядками. В лице Бисмарка Габсбурги столкнулись с тем же вызовом, который составлял для них Ришелье, — политикой, далекой от любой системы ценностей, кроме славы собственного государства. И точно так же, как это было с Ришелье, Габсбурги не знали, что делать с этим или даже как понимать природу подобной политики.

Но как же должна была Пруссия проводить реальную политику, находясь в одиночестве в центре континента? С 1815 года ответом Пруссии служила ее приверженность Священному союзу практически любой ценой. Ответ Бисмарка был совершенно противоположным — создавать союзы и завязывать отношения с кем угодно, чтобы Пруссия всегда оказывалась ближе к любой из соперничающих сторон, чем они сами друг к другу. В таком случае позиция кажущейся изоляции позволяла Пруссии манипулировать обязательствами других держав и продавать свою поддержку тому, кто предложит бо́льшую цену.

По мнению Бисмарка, Пруссии было выгодно осуществлять такого рода политику, потому что ее основные внешнеполитические интересы лежали в области укреплений собственной позиции внутри Германии, другое ее волновало меньше всего. Любая другая держава имела гораздо более сложные внешние обязательства. К примеру, Великобритании приходилось беспокоиться не только о собственной империи, но и о всеобщем балансе сил; Россия одновременно оказывала давление на Восточную Европу, Азию и Оттоманскую империю. Франция решала проблемы со своей вновь обретенной империей, связанными с Италией амбициями и авантюрой в Мексике. А Австрия занималась Италией и Балканами и еще своей ведущей ролью в Германской конфедерации. А поскольку политика Пруссии была сосредоточена на Германии, у нее действительно не было крупных разногласий с другими великими державами, за исключением Австрии, причем на той стадии развития событий разногласия эти преимущественно роились лишь в голове у Бисмарка. Если воспользоваться современным термином, то политика неприсоединения была бы функциональным эквивалентом политики Бисмарка, заключающейся в том, чтобы торговать сотрудничеством Пруссии на рынке, на котором условия диктует продавец из-за превышения спроса над предложением:

«Нынешняя ситуация вынуждает нас не торопиться связывать себя обязательствами раньше других держав. Мы не в состоянии формировать отношения великих держав друг с другом, как нам это нравится, но мы можем сохранять свободу действий, используя к собственной выгоде те отношения, которые уже сложились. …Наши отношения с Австрией, Британией и Россией не создают никаких препятствий для сближения с любой из этих держав. Только наши отношения с Францией требуют пристального внимания с тем, чтобы мы сохраняли открытым вариант вступления в отношения с Францией так же легко, как и с другими державами…»[150]

Намек на возможность сближения с бонапартистской Францией предполагал готовность отбросить в сторону вопросы идеологии — с тем, чтобы дать Пруссии свободу вступления в союз с любой страной (независимо от ее внутренних институтов), что могло бы продвинуть собственные интересы. Политика Бисмарка означала возврат к принципам Ришелье, который, хотя и был католическим кардиналом, выступал против католического императора Священной Римской империи, когда это диктовалось интересами Франции. Точно так же и Бисмарк, хотя и был консерватором по убеждениям, рвал со своими консервативными наставниками, как только представлялось, что их легитимистские принципы связывают свободу действий Пруссии.

Эти скрытые разногласия резко обострились, когда в 1856 году Бисмарк, будучи тогда прусским послом в Германской конфедерации, обнародовал свой взгляд на то, что Пруссии следует быть более обходительной с Наполеоном III, который в глазах прусских консерваторов являлся узурпатором прерогатив легитимного короля.

Выдвижение Наполеона III в качестве потенциального участника диалога с Пруссией было превыше понимания консервативного окружения Бисмарка, выдвинувшего его и поощрявшего его дипломатическую карьеру. Оно встретило новую философию Бисмарка с таким же возмущенным недоверием среди его прежних сторонников, с каким два столетия назад столкнулся Ришелье, когда выдвинул свой революционный для того времени тезис о приоритете высших интересов государства над религией. Оно было таким же, какое уже в наше время испытывал Ричард Никсон, когда объявил о политике разрядки по отношению к Советскому Союзу. Для консерваторов Наполеон III означал угрозу нового раунда французского экспансионизма и, что было гораздо важнее, символизировал подтверждение ненавистных принципов Французской революции.

Бисмарк не оспаривал консервативного анализа Наполеона III, точно так же, как и Никсон не бросал вызова консервативной интерпретации коммунистических мотивов. Бисмарк видел в беспокойном французском правителе, как и Никсон в дряхлеющем советском руководстве (смотри двадцать восьмую главу), и открывающиеся возможности, и явную опасность. Бисмарк полагал, что Пруссия менее уязвима, чем Австрия, применительно и к французскому экспансионизму, и к распространению революции. Не разделял Бисмарк и распространенное мнение о коварстве Наполеона III, саркастически замечая, что способность восхищаться другими не принадлежит к числу его хорошо развитых свойств. Чем больше Австрия опасалась Наполеона III, тем больше уступок она должна была бы делать Пруссии, и тем значительнее становилась бы дипломатическая гибкость последней.

Причины разрыва Бисмарка с прусскими консерваторами были во многом схожи с теми, что были у Ришелье во время споров с его церковными критиками, при этом существенное отличие заключалось в том, что прусские консерваторы настаивали скорее на универсальных политических принципах, чем на универсальности религиозных принципов. Бисмарк утверждал, что сама по себе власть дает себе легитимность; консерваторы же настаивали на том, что легитимность представляет собой ценность, выходящую за рамки учета силы. Бисмарк верил в то, что правильная оценка силовых возможностей позволяет пользоваться на практике доктриной самоограничения; консерваторы же настаивали на том, что только моральные принципы могут в конечном счете ограничивать притязания со стороны силы.

Конфликт повлек за собой живой обмен письмами в конце 1850-х годов между Бисмарком и его старым наставником Леопольдом фон Герлахом, военным адъютантом прусского короля, которому Бисмарк был обязан всем — первым дипломатическим назначением, представлением ко двору, всей своей карьерой.

Переписка началась тогда, когда Бисмарк направил Герлаху рекомендации разработать для Пруссии дипломатическое решение в отношении Франции и приложил к ним сопроводительное письмо, где ставил практическую полезность превыше идеологии:

«Я не могу не прибегнуть к математической логике того факта, что нынешняя Австрия не может быть нашим другом. Пока Австрия не соглашается на четкое обозначение сфер влияния в Германии, мы должны предвидеть возможность возникновения соперничества с ней при помощи дипломатических средств и лжи в мирное время, с использованием любых возможностей, чтобы нанести ей последний смертельный удар милосердия»[151].

Герлах, однако, никак не мог заставить себя согласиться с предложением по поводу того, что стратегическая выгода может оправдать отказ от принципа, особенно когда речь идет об одном из Бонапартов. Он настаивал на средстве, изобретенном Меттернихом, — Пруссия как можно прочнее объединяет Австрию и Россию и восстанавливает Священный союз, чтобы усилить изоляцию Франции[152].

Еще более недоступным пониманию Герлаха оказалось другое предложение Бисмарка, сводившееся к тому, что следовало бы пригласить Наполеона III на маневры прусского армейского корпуса, поскольку «это доказательство наличия добрых отношений с Францией… увеличит наше влияние во всех дипломатических сношениях»[153].

Сама мысль о возможном участии одного из Бонапартов в прусских маневрах вызвала настоящий взрыв негодования у Герлаха: «Как такой умный человек, как Вы, может пожертвовать принципами ради такого человека, как Наполеон? Наполеон наш естественный враг»[154]. Если бы Герлах увидел циничную бисмарковскую пометку на полях — «Ну и что?», — он, возможно, не стал бы тратить время на следующее письмо, в котором повторил свои антиреволюционные жизненные принципы, те же самые, которыми он руководствовался, поддерживая Священный союз и помогая Бисмарку на ранних стадиях его карьеры:

«Моим политическим принципом есть и пребудет война против революции. Вы не сможете убедить Бонапарта в том, что он не находится на стороне революции. И он сам не встанет ни на какую другую сторону, поскольку совершенно явно извлекает из этого выгоду. …Так что, раз мой принцип противостояния революции верен… то им также следует руководствоваться на практике»[155].

И все же Бисмарк расходился с Герлахом не в силу непонимания, как предполагал сам Герлах, а как раз потому, что понимал его слишком хорошо. Реальная политика для Бисмарка зависела от ее гибкости и способности использовать любую доступную возможность без оглядки на идеологию. Точно так же, как поступали защитники Ришелье, Бисмарк перевел спор в плоскость того самого единого принципа, который они с Герлахом разделяли целиком и полностью и который поставил бы Герлаха в явно невыгодное положение, — принципа всеподавляющей важности прусского патриотизма. Настоятельные требования Герлаха блюсти единство консервативных интересов, по мнению Бисмарка, были несовместимы с патриотической лояльностью стране:

«Франция интересует меня настолько, насколько это влияет на положение моей страны, и мы можем вести внешнюю политику только с той Францией, какой она есть сегодня. …Как романтик, я могу пролить слезу по поводу судьбы Генриха V (претендента на престол из династии Бурбонов). Как дипломат, я был бы его покорным слугой, если бы был французом. Но, судя по нынешнему положению вещей, Франция, независимо от того, кто, так или иначе, оказался во главе нее, является для меня обязательной пешкой на шахматной доске дипломатии, в которой у меня нет другого долга, как служить моему королю и моей стране [выделено Бисмарком]. И я не могу примирить личные симпатии и антипатии к иностранным державам с чувством долга в международных делах. Фактически же я вижу в них зародыш нелояльности к Государю и стране, которым я служу»[156].

Как должен был традиционный пруссак ответить на предположение о том, что прусский патриотизм превыше принципа легитимности, и о том, что, если того потребуют обстоятельства, вера целого поколения в единство консервативных интересов может оказаться на грани с нелояльностью? Бисмарк безжалостно перерезал все пути интеллектуального отступления, заранее отвергая возможную аргументацию Герлаха в том плане, что легитимизм как раз и был национальным интересом Пруссии и что именно поэтому Наполеон III был вечным врагом Пруссии:

«…Я мог бы это опровергнуть — но, даже если бы Вы были правы, я бы не считал политически мудрым позволять другим государствам знать о наших опасениях в мирное время. До того момента, когда случится предсказываемый вами разрыв, я считал бы полезным подкреплять веру в то… что напряженные отношения с Францией не являются естественным изъяном нашего характера…»[157]

Иными словами, проведение реальной политики требовало тактической гибкости, а прусские национальные интересы требовали не закрывать возможность заключения сделки с Францией. Сила позиции страны на переговорах зависит от количества возможностей, которыми она предполагает воспользоваться. Их закрытие облегчает расчеты противника и связывает тех, кто практикует Realpolitik.

Разрыв между Герлахом и Бисмарком стал окончательным в 1860 году по поводу отношения Пруссии к войне Франции с Австрией из-за Италии. Для Герлаха эта война устранила все сомнения в том, что истинной целью Наполеона III является подготовка плацдарма агрессии в стиле первого Бонапарта. В силу этого Герлах настаивал на том, что Пруссия должна поддержать Австрию. Бисмарк же видел в этом открывающуюся возможность того, что, если Австрия будет вынуждена уйти из Италии, это также может послужить предвестником ее последующего ухода и из Германии. Для Бисмарка убеждения поколения Меттерниха превращались в опасный набор запретов:

«Я выстою или паду вместе со своим Государем, даже если, по моему личному мнению, он будет губить себя по-глупому. Но для меня Франция останется Францией, независимо от того, будет ли ею руководить Наполеон или Людовик Святой, и Австрия для меня всего лишь иностранная держава. …Я знаю, что Вы ответите, что факт и право неразделимы, что правильно продуманная прусская политика требует чистоты в международных делах, даже с точки зрения полезности. Я готов обсуждать с Вами проблему полезности, но если Вы выдвигаете антиномии типа «право и революция», «христианство и неверие», «Бог и дьявол», я не стану более спорить и могу только сказать: «Я не разделяю Вашего мнения, и Вы не судите меня за то, что Вам недоступно для суждения»[158].

Эта горькая декларация принципов веры явилась функциональным эквивалентом утверждения Ришелье о том, что, коль скоро душа бессмертна, человек должен подчиниться суду Господнему, но государства в силу своей смертности могут быть судимы лишь по тому, что в них работает. Как и Ришелье, Бисмарк вовсе не отвергал моральные воззрения Герлаха как личные убеждения и верования — он, вероятно, сам разделял многие из них, но он отрицал наличие связи между ними и долгом государственного деятеля, проводя грань между личными убеждениями и Realpolitik.

«Я не искал королевской службы. …Господь, который неожиданно меня туда поставил, возможно, скорее укажет мне выход оттуда, чем позволит моей душе погибнуть. Я бы переоценил ценность нынешней жизни, как ни странно… если бы не был убежден в том, что через 30 лет мне будет все равно, каких политических успехов добились я или моя страна в Европе. Я могу даже обдумать идею о том, что настанет день, когда «неверующие иезуиты» будут править в Бранденбургской марке[159] [сердцевине Пруссии], прибегая к бонапартистскому абсолютизму. …Я дитя иного времени, чем Вы, но являюсь столь же честным приверженцем своего, как и вы своего»[160].

Это мрачное предчувствие судьбы Пруссии и через столетие так и не удостоилось ответа от человека, которому Бисмарк был обязан своей карьерой.

Бисмарк действительно был порождением иной эпохи в отличие от его первого наставника. Бисмарк принадлежал эре реальной политики, Герлах же сформировался во времена Меттерниха. Система Меттерниха отражала концепцию XVIII века, когда вселенная представлялась огромным часовым механизмом с идеально подогнанными друг к другу деталями, так, что выход из строя одной означал расстройство взаимодействия всех прочих. Бисмарк представлял новую эру как в науке, так и в политике. Он воспринимал вселенную не как некий механический баланс, а в ее современной версии — как состоящую из частиц, находящихся в непрерывном движении и воздействии друг на друга, что и создает для нас реальность. А любимым его философско-биологическим учением была дарвиновская теория эволюции, основывающаяся на принципе выживания наиболее приспособленных.

Находясь под воздействием подобных убеждений, Бисмарк провозглашал относительность всех верований, включая сюда даже веру в незыблемость существования своей собственной страны. В мире реальной политики долгом государственного деятеля было произвести оценку идей как сил, находящихся во взаимосвязи с другими силами, имеющими отношение к принятию решений; а различные составляющие элементы следовало оценивать с точки зрения их пригодности для обслуживания национальных интересов, а не с точки зрения предвзятых идеологий.

И все-таки, какой бы бескомпромиссной ни казалась бисмарковская философия, она была построена на символе веры, столь же недоказуемом, как и тезисы Герлаха, — а именно на том, что тщательный анализ данного набора обстоятельств обязательно приведет всех без исключения государственных деятелей к одним и тем же выводам. Так же, как Герлах считал невероятным предположение о том, что принцип легитимности может иметь более чем одно толкование, то за пределами бисмарковского понимания оставался тот факт, что различные государственные деятели могут по-разному оценивать свой национальный интерес. В силу мастерского схватывания нюансов в расстановке сил и их распределении, которым обладал Бисмарк, он был в состоянии на протяжении своей жизни подменять философские ограничения, накладываемые системой Меттерниха, политикой самоограничения. Но в связи с тем, что эти нюансы были не столь самоочевидны для преемников и имитаторов Бисмарка, буквальное следование принципам реальной политики приводило их к излишней зависимости от военной силы, а оттуда шла прямая дорога к гонке вооружений и двум мировым войнам.

Успех часто бывает настолько неуловимым, что гоняющиеся за ним государственные деятели редко заставляют себя подумать над тем, что у успеха есть оборотная сторона. Так, в самом начале карьеры Бисмарк был в основном занят тем, что путем применения принципов реальной политики разрушал мир, с которым он столкнулся и в котором в значительной степени господствовали концепции Меттерниха. Для этого требовалось искоренить в Пруссии веру в идею, что австрийское лидерство в Германии жизненно важно для безопасности Пруссии и для сбережения консервативных ценностей. Как бы это ни было верно для периода Венского конгресса, но уже в середине XIX века Пруссии не требовался союз с Австрией для сохранения внутренней стабильности или спокойствия в Европе. Действительно, по мнению Бисмарка, иллюзия необходимости альянса с Австрией больше всего мешала Пруссии достичь своей заветной цели объединения Германии.

По мнению Бисмарка, прусская история изобиловала свидетельствами в поддержку его утверждения о прусском главенстве внутри Германии и ее способности выстоять в одиночестве. Объяснял он это тем, что Пруссия не была просто еще одним немецким государством. Независимо от ее консервативной внутренней политики, не мог потускнеть глянец национальной гордости, приобретенный благодаря исключительным жертвам, понесенным в войнах за освобождение от Наполеона. Дело обстояло так, что даже сами очертания прусских территорий — ряд странной формы анклавов, простирающихся по Северо-Германской низменности от Вислы до земель к западу от Рейна, — как бы предопределяли ее руководящую роль в стремлении обеспечить германское единство даже в глазах либералов.

Но Бисмарк пошел еще дальше. Он бросил вызов стереотипам мышления, отождествлявшим национализм с либерализмом, или, по крайней мере, с предположением о том, что германское единство может быть достигнуто только через либеральные институты:

«Пруссия стала великой не благодаря либерализму и вольнодумству, а благодаря деятельности целого ряда могущественных, решительных и мудрых правителей, которые аккуратно собирали военные и финансовые ресурсы государства и накапливали их в своих руках с тем, чтобы бросить их с беспощадной смелостью на чашу весов европейской политики, как только представится благоприятная для этого возможность…»[161]

Бисмарк полагался не на консервативные принципы, а на уникальный характер прусских институтов; он считал основой претензий Пруссии на руководство Германией скорее ее собственную мощь, чем универсальные ценности. С точки зрения Бисмарка, прусские институты были до такой степени устойчивы к посторонним влияниям, что Пруссия могла пользоваться демократическими течениями своего времени как инструментами внешней политики, грозясь поддержать бо́льшую свободу самовыражения в стране, — и не обращая внимания на то, что ни один прусский король не проводил такую политику в течение четырех десятилетий, если вообще когда-либо это делал:

«Чувство безопасности от того, что король всегда остается господином своей страны, даже если вся армия находится за рубежом, существует только в Пруссии, и его не ощущают ни в одной из континентальных держав, не говоря уже о каком-то еще немецком государстве. Оно дает возможность принять развитие общественных дел в гораздо большем соответствии с современными требованиями. …Королевский авторитет в Пруссии настолько прочен, что правительство может без всякого риска поддерживать гораздо более активную парламентскую деятельность и, следовательно, оказывать давление на условия, существующие в Германии»[162].

Бисмарк отвергал мнение Меттерниха о том, что общность чувства внутренней уязвимости требует теснейшего сотрудничества трех восточных дворов. Дело обстояло как раз наоборот. Поскольку Пруссии домашние беспорядки не угрожали, то сама ее связь с этими государствами служила орудием подрыва венских установлений посредством угроз другим странам, особенно Австрии, акциями, способными вызвать у нее внутренние беспорядки. Бисмарк полагал, что именно мощь прусских правительственных, военных и финансовых институтов открывала путь к прусскому превосходству в Германии.

Когда Бисмарка назначили послом на Ассамблею конфедерации в 1852 году и послом в Санкт-Петербург в 1858 году, он получил возможность пропагандировать собственную политику. В его написанных блестящим языком и весьма содержательных отчетах он настаивал на проведении такой внешней политики, которая не основывалась бы ни на сантиментах, ни на легитимности, а на правильном расчете сил. Таким образом, Бисмарк вернулся к традиции таких правителей XVIII века, как Людовик XIV и Фридрих Великий. Усиление влияния своего государства становится основной, если не единственной целью, достижение которой ограничивалось лишь сплотившимися против нее силами:

«…Сентиментальная политика не знает принципа взаимности. Это чисто прусская особенность»[163].

«…Ради всего святого, не надо никаких сентиментальных альянсов, где осознание того, что ты сделал доброе дело, является единственным воздаянием за наши жертвы»[164].

«…Политика есть искусство возможного, наука об относительном»[165].

«Даже король не имеет права подчинять интересы государства личным симпатиям и антипатиям»[166].

По оценкам Бисмарка, внешняя политика имела под собой почти научное обоснование, позволяющее анализировать национальный интерес с помощью объективных критериев. В таких расчетах Австрия фигурировала как просто иностранная, а не братская страна и, более того, как препятствие на пути Пруссии к тому, чтобы занять принадлежащее ей по праву место в Германии: «У нашей политики нет иного учебного плаца, кроме Германии, и это именно тот плац, который Австрия считает, что он нужен сильно ей самой. …Мы лишаем друг друга воздуха, которым дышим. …Это факт, который не может быть проигнорирован, каким бы нежелательным он ни выглядел[167].

Первый прусский король, которому Бисмарк служил в качестве посла, Фридрих-Вильгельм IV, разрывался между легитимистским консерватизмом Герлаха и возможностями, заложенными в бисмарковской реальной политике. Бисмарк настаивал на том, что личное уважительное отношение короля к традиционно преобладающему в Германии государству не должно препятствовать прусской политике. Поскольку Австрия никогда бы не признала прусской гегемонии в Германии, стратегией Бисмарка стало ослабление Австрии при любой возможности. В 1854 году во время Крымской войны Бисмарк настаивал на том, что Пруссии следует воспользоваться разрывом Австрии с Россией и нанести удар по той стране, которая все еще оставалась партнером Пруссии в Священном союзе лишь на том основании, что сложилась благоприятная ситуация:

«Если бы нам удалось довести Вену до такого состояния, когда она уже не будет считать удар Пруссии по Австрии делом невозможным, то мы вскоре услышим оттуда более разумные речи…»[168]

В 1859 году во время войны Австрии с Францией и Пьемонтом Бисмарк возвращается к той же теме:

«Нынешняя ситуация вновь предлагает нам отличную возможность, если мы допустим, чтобы война между Австрией и Францией приняла устойчивый характер, и затем двинем на юг нашу армию, которая уложит пограничные знаки в свои ранцы, чтобы воткнуть их в землю только тогда, когда мы дойдем до Констанца у Боденского озера или, по крайней мере, до тех пределов, где протестантское вероисповедание перестанет быть преобладающим»[169].

Меттерних счел бы это ересью, но Фридрих Великий аплодировал бы умелому применению учеником его собственной аргументации в отношении захвата Силезии.

Бисмарк подвергал европейский баланс сил такому же хладнокровно-релятивистскому анализу, как и внутригерманскую ситуацию. В разгар Крымской войны Бисмарк так обрисовал основные варианты возможностей, открывавшихся перед Пруссией:

«У нас есть три угрозы: 1) Альянс с Россией, и бессмысленно клясться на каждом шагу, что мы никогда не пойдем вместе с Россией. Даже если бы это было правдой, нам необходимо сохранить за собой возможность использовать это как угрозу. 2) Политика, при которой мы бросаемся в объятия Австрии и компенсируем себя за счет коварной [Германской] конфедерации. 3) Сдвиг кабинета влево, в результате чего мы станем вскоре такими «западниками», что полностью переиграем Австрию»[170].

В той же самой депеше перечисляются как одинаково обоснованные возможности для Пруссии: альянс с Россией против Франции (предположительно, на базе общности консервативных интересов), договоренность с Австрией, направленная против второстепенных немецких государств и сдвиг во внутренней политике в сторону либерализма, направленный против Австрии и России (предположительно, в сочетании с Францией). Подобно Ришелье, Бисмарк не чувствовал себя чем-то связанным в выборе партнеров и был готов вступить в союз и с Россией, и с Австрией, и с Францией; выбор зависел целиком и полностью от того, что лучше могло бы послужить прусскому национальному интересу. Будучи убежденным противником Австрии, Бисмарк был готов воспользоваться договоренностью с Веной ради соответствующей компенсации в Германии. И хотя во внутренних делах он был архиконсервативен, Бисмарк не видел никаких препятствий для сдвижения прусской внутренней политики влево, если это соответствовало целям внешней политики. Поскольку внутренняя политика тоже была инструментом его реальной политики.

Попытки нарушить баланс сил, конечно, предпринимались даже в золотые дни действия системы Меттерниха. Но в таком случае прилагались все усилия для того, чтобы легитимизировать эту перемену посредством европейского консенсуса. Система Меттерниха скорее склонялась к поправкам, принимаемым на европейских конгрессах, чем к внешней политике угроз и угроз ответных действий. Бисмарк был бы последним человеком, если бы отрицал эффективность морального консенсуса. Но для него это был лишь один из элементов власти среди множества других. Стабильность международного порядка зависела именно от этого нюанса. Оказывать нажим ради перемен, даже не пытаясь хотя бы на словах возносить хвалу существующим договорным отношениям, общим ценностям или «Европейскому концерту», означало произвести некую дипломатическую революцию. Со временем превращение силы в единственный критерий станет побудительным мотивом для гонки вооружений и политики конфронтации всех стран.

Взгляды Бисмарка оставались сугубо академическими, пока ключевой элемент венского урегулирования — единство консервативных дворов Пруссии, Австрии и России — оставался в неприкосновенности, и пока сама Пруссия не осмелилась расколоть это единство. Священный союз распался неожиданно и весьма быстро после Крымской войны, когда Австрия, выйдя из искусной анонимности, при помощи которой Меттерних спасал от кризисов свою шатающуюся империю, объединилась, после больших колебаний, с противниками России. Бисмарк тотчас же понял, что Крымская война вызвала дипломатическую революцию. «День расплаты, — говорил он, — обязательно настанет, даже если пройдет несколько лет»[171].

Действительно, наиболее важным документом, относящимся к Крымской войне, была депеша Бисмарка с анализом ситуации по окончании войны в 1856 году. Характерно, что эта депеша демонстрировала совершеннейшую гибкость дипломатического метода и отсутствие угрызений совести при изыскании любых возможностей. Немецкая историография дала бисмарковской депеше меткое имя: «Prachtbericht», или «образцовый отчет». В силу того, что в нем была сведена воедино вся суть реальной политики, хотя это и было слишком смело для его адресата, прусского премьер-министра Отто фон Мантойфеля, о чем свидетельствуют его многочисленные пометки на полях, указывающие на то, что он далеко не был убежден этим отчетом.

Бисмарк начинает его с описания исключительно благоприятной позиции, в которой оказался Наполеон III после окончания Крымской войны. Теперь, как он отмечал, все государства Европы будут стремиться к дружбе с Францией, и ни у одной не будет таких шансов на успех, как у России:

«Союз между Францией и Россией настолько естествен, что его не следует допускать. …До настоящего времени прочность Священного союза… разводила оба эти государства врозь, но со смертью царя Николая и роспуском Священного союза Австрией ничто не мешает естественному сближению двух государств, не имеющих никаких конфликтных интересов»[172].

Бисмарк предсказал, что Австрия, загнав себя в ловушку, уже не сможет из нее выбраться, так как ускорит сближение царя с Парижем. Поскольку для сохранения поддержки своей армии Наполеону III потребуется какой-нибудь вопрос, который даст ему возможность немедленно «изыскать не слишком спорный или несправедливый предлог для интервенции. Италия идеально подходила для этой роли. Амбиции Сардинии, память о Бонапарте и Мюрате дают достаточные оправдания, а ненависть к Австрии облегчит путь»[173]. Разумеется, так и случилось три года спустя.

Как следует Пруссии позиционировать себя в свете неизбежности скрытого франко-русского сотрудничества и вероятности франко-австрийского конфликта? Согласно системе Меттерниха, Пруссия должна была бы усилить союз с консервативной Австрией, укрепить Германскую конфедерацию, установить тесные связи с Великобританией и попытаться отлучить Россию от Наполеона III.

Бисмарк один за другим опровергает каждый из этих вариантов. Сухопутные войска Великобритании слишком незначительны, чтобы применить их против франко-русского альянса. В итоге основное бремя борьбы будут нести Австрия и Пруссия. Германская конфедерация отнюдь не добавит какой-то реальной дополнительной силы:

«При помощи России, Пруссии и Австрии Германская конфедерация, возможно, и не распадется, поскольку будет верить в победу даже без посторонней поддержки. Однако в случае войны на два фронта на востоке и на западе те государи, которые не находятся под контролем наших штыков, попытаются спасти себя, объявив нейтралитет, если только не выступят на поле боя против нас…»[174]

Хотя Австрия в течение более чем одного поколения была основным союзником Пруссии, теперь она представлялась в глазах Бисмарка довольно неподходящим партнером. Она стала главным препятствием расширения Пруссии: «Германия слишком мала для нас двоих… и пока мы распахиваем одно и то же поле, Австрия является единственным государством, за счет которого мы можем постоянно получать выгоду, но и из-за которого мы можем нести постоянные убытки»[175].

Какой бы аспект международных отношений Бисмарк ни рассматривал, он выносил вердикт в виде аргумента о необходимости разрыва Пруссией конфедеративных связей с Австрией и пересмотра политики времен Меттерниха с тем, чтобы при первой же возможности ослабить своего прежнего союзника: «Когда Австрия запрягает лошадь впереди, мы будем запрягать свою сзади»[176].

Проклятием любой стабильной международной системы является почти полная ее неспособность предвидеть смертельный вызов. Уязвимым местом революционеров является их убежденность в том, что они смогут объединить все преимущества, полученные от достижения собственных целей, и все лучшее от того, что они ниспровергают. Но выпущенные революцией на свободу силы получают собственное ускорение, и направление их движения не обязательно может быть выведено из заявлений ее сторонников.

Так было и с Бисмарком. В течение пяти лет с момента прихода к власти в 1862 году он устранил Австрию как препятствие к объединению Германии, осуществив собственную рекомендацию десятилетней давности. Посредством трех войн, описанных ранее в этой главе, он исключил Австрию из Германии и разрушил устаревшие иллюзии в духе Ришелье, все еще витавшие во Франции.

Новая объединенная Германия не стала воплощением идеалов двух поколений немцев, которые мечтали о построении конституционного, демократического государства. На самом деле она не отразила ни одного из значимых направлений предшествующей германской мысли, появившись на свет скорее в качестве дипломатического соглашения германских государей, чем в виде выражения народной воли. Ее легитимность проистекала из силы Пруссии, а не базировалась на принципах национального самоопределения. Хотя Бисмарк достиг того, что запланировал совершить, будущее Германии и, по сути, европейский международный порядок стали заложниками самой масштабности его триумфа. Безусловно, он действовал столь же умеренно в отношении к завершению своих войн, сколь безжалостно эти войны развязывал. Как только Германия обрела границы, которые он считал жизненно важными для ее безопасности, Бисмарк стал вести осторожную и стабилизирующую внешнюю политику. В течение двух десятилетий он мастерски манипулировал европейскими обязательствами и интересами на основе принципов Realpolitik, реальной политики, и во благо европейского мира.

Но, будучи однажды вызваны к жизни, духи силы отказываются быть загнанными обратно путем заклинаний, как бы картинно или сдержанно эти заклинания ни совершались. Германия была объединена в результате дипломатии, предполагающей исключительную приспособляемость; и все же сам факт успеха подобной политики убрал всякую гибкость из международной системы. Стало меньше ее участников. А когда число игроков уменьшается, сокращается и возможность вносить коррективы. Новая система международных отношений стала включать в себя меньше по количеству, но больше по значимости составных частей, и это затруднило переговоры по достижению общеприемлемого баланса сил или поддержанию его без постоянных проб сил.

Эти проблемы структурного характера стали еще более выпуклыми в свете масштаба победы Пруссии во франко-прусской войне и в силу характера завершившего ее мира. Германская аннексия Эльзаса и Лотарингии вызвала неугасимую вражду во Франции, что исключало всякие дипломатические возможности для Германии в отношении Франции.

В 1850-е годы Бисмарк считал французский вариант до такой степени значимым, что пожертвовал своей дружбой с Герлахом ради его реализации. После аннексии Эльзас-Лотарингии враждебное отношение к Франции стало «естественным изъяном нашего характера», против чего так настоятельно предостерегал Бисмарк. И это стало мешать осуществлению описанной в его «образцовом отчете» политики, заключающейся в том, чтобы оставаться в стороне, пока другие страны не свяжут себя обязательствами, а потом продать поддержку Пруссии самому щедрому покупателю.

Германская конфедерация смогла выступать как единое целое только перед лицом угрозы столь всеобъемлющего характера, что соперничество между отдельными государствами отходило на второй план; а совместные наступательные действия были в конструктивном отношении невозможны. Слабость таких мероприятий явилась на деле одной из причин, по которой Бисмарк настаивал на объединении Германии под прусским руководством. Но и он заплатил высокую цену за новое переустройство. Коль скоро Германия превратилась из потенциальной жертвы агрессии в угрозу европейскому равновесию, ранее не представлявшиеся возможными обстоятельства, связанные с объединением прочих государств Европы против Германии, стали реально возможными. И этот кошмар, в свою очередь, стал определять немецкую политику, что вскоре расколет Европу на два враждебных лагеря.

Европейским государственным деятелем, который быстрее всех уяснил сущность влияния объединенной Германии на мировые события, оказался Бенджамин Дизраэли, который готовился стать британским премьер-министром. В 1871 году он сказал следующее по поводу франко-прусской войны:

«Эта война представляет собой немецкую революцию, более великое политическое событие, чем Французская революция прошлого столетия. …Не осталось ни одной дипломатической традиции, которая не была бы сметена. У вас теперь имеется новый мир. …Баланс сил разрушен полностью»[177].

Пока Бисмарк находился у руля, эти дилеммы оставались в тени его замысловатой и тонкой дипломатии. И все же в долгосрочном плане сама сложность принятых Бисмарком мер обрекла их на провал. Дизраэли попал прямо в точку. Бисмарк перекроил карту Европы и изменил модель международных отношений, но в итоге оказался не в состоянии составить план действий, которому могли бы следовать его преемники. Как только стерлась необычность бисмарковской тактики, его последователи и соперники стали искать спасения в умножении вооружений как средства уменьшения их зависимости от трудно постижимых загадочных явлений в дипломатии. Неспособность «Железного канцлера» закрепить собственную политику в форме неких институтов вынудила Германию вертеться, как белка, в колесе дипломатии, от чего она могла избавиться, лишь начав гонку вооружений, а затем прибегнув к войне.

И в своей внутренней политике Бисмарк не смог оставить своим преемникам никакого плана действий. Бисмарк, одинокая личность при жизни, был еще менее понят после ухода со сцены, обретя мифические очертания. Его соотечественники помнили о трех войнах, обеспечивших объединение Германии, но позабыли о труднейших подготовительных операциях, сделавших эти войны возможными, и той умеренности, потребовавшейся для того, чтобы воспользоваться их плодами. Они видели проявления силы, но не смогли проникнуть в глубинный анализ, на котором эти силы основывались.

Конституция, разработанная Бисмарком для Германии, содержала эти тенденции. Хотя парламент [рейхстаг] формировался на основе первого в Европе всеобщего избирательного права для мужчин, он не контролировал правительство, которое назначал император, и распускал его только он один. Канцлер стоял как к императору, так и к рейхстагу ближе, чем они сами друг к другу. В силу этого в определенных пределах Бисмарк мог натравливать друг на друга внутригерманские институты, как он это делал с иностранными государствами, проводя свою внешнюю политику. Никто из преемников Бисмарка не обладал для этого ни умением, ни смелостью. Результатом был национализм, который, не будучи сбалансированным демократией, перерождался в шовинизм, в то время как лишенная ответственности демократия становилась бесплодной. Суть жизни Бисмарка лучше всего выражена самим «Железным канцлером» в письме, которое он написал тогда еще своей будущей жене:

«То, что производит наибольшее впечатление на земле… всегда обладает какими-то качествами падшего ангела, который прекрасен, но не знает покоя, велик в своих замыслах и усилиях, но безуспешен, горделив и одинок»[178].

Оба революционера, стоявшие у колыбели современной системы европейских государств, воплощали в себе многие из дилемм нынешнего периода. Наполеон III, пассивный революционер, олицетворял тенденцию приспособления политики к общественному мнению. Бисмарк, революционер-консерватор, отражал тенденцию отождествления политики с анализом распределения.

У Наполеона III были революционные идеи, но он отступал еще до начала их реализации. Посвятив юность тому, что мы в XX веке называем протестом, он никогда не мог перебросить мост через пропасть между формулированием какой-то идеи и ее воплощением в жизнь. Не будучи уверенным в собственных целях и поистине в собственной легитимности, он полагался на общественное мнение в наведении мостов. Наполеон III проводил свою внешнюю политику в стиле современных политических лидеров, для которых мерилом успеха была частота упоминания о них в вечерних выпусках телевизионных новостей. Подобно им, Наполеон III превратил себя в пленника сугубо тактических, краткосрочных целей и немедленных результатов, стараясь произвести впечатление на публику путем акцентирования усилий, которые он намеревался затратить для их достижения. Тем временем он путал внешнюю политику с пассами иллюзиониста. Поскольку в конечном счете именно реальные достижения, а не популярность определяют, действительно ли этот лидер добился изменений в лучшую сторону.

В долгосрочном плане общественность не уважает лидеров, которые отображают собственную неуверенность или видят лишь симптомы кризисов, а не долгосрочные тенденции. Роль лидера заключается в том, чтобы принять на себя бремя активных действий на основе уверенности в собственных оценках развития событий и понимания способов воздействия на ход событий. В противном случае кризисы будут множиться, что является иным способом заявить о том, что этот лидер утратил контроль над происходящим. Наполеон III оказался предтечей странного современного феномена — политической фигуры, которая страстно желает определить, что именно хочет общественность, но которая в итоге оказывается отвергнутой и, вероятно, даже презираемой ею.

Бисмарку всегда хватало уверенности действовать на основании собственных суждений. Он блестяще анализировал реальную подоплеку событий и возможности Пруссии. Он был таким великолепным зодчим, что созданная им Германия пережила поражения в двух мировых войнах, две иностранные оккупации и два поколения жила как разделенная страна. Поражение же Бисмарк потерпел в том, что его общество было обречено на политику такого стиля, который по плечу лишь великому человеку, рождающемуся раз в одно поколение. Такое редко случается, но институты имперской Германии выступили против него. В этом смысле из посеянных Бисмарком семян взошли не только достижения его страны, но и ее трагедии XX века. «Никто не может безнаказанно вкушать плоды древа бессмертия», — писал о Бисмарке его друг фон Роон[179].

Трагедия Наполеона III заключалась в том, что его амбиции превосходили его возможности. Трагедия Бисмарка была в том, что его умственные способности оказались выше способности общества воспринять их. Наполеон III оставил в наследство Франции стратегический паралич; Бисмарк оставил в наследство Германии величие, которое страна была неспособна воспринять.

Глава 6

Реальная политика оборачивается против самой себя

Realpolitik, то есть реальная политика, — это внешняя политика, основанная на расчетах соотношения силы и национального интереса, — привела к объединению Германии. А объединение Германии привело к тому, что реальная политика обернулась против самой себя, приведя к реализации совершенно противоположного задуманному. Это происходит в силу того, что практика следования Realpolitik исключает гонку вооружений и войну только в том случае, если основные игроки международной системы вольны налаживать свои отношения с учетом меняющихся обстоятельств или их сдерживает некая система общих ценностей, или и то и другое одновременно.

После объединения Германия стала самой сильной державой на континенте и набирала мощь с каждым десятилетием, тем самым революционизируя европейскую дипломатию. С момента возникновения современной системы государств во времена Ришелье державы по краям Европы — Великобритания, Франция и Россия — оказывали давление на ее центр. Теперь же впервые центр Европы становился достаточно мощным, чтобы оказывать давление на периферию. Как будет справляться Европа с этим новым гигантом в центре?

География создала неразрешимую дилемму. В соответствии со всеми традициями реальной политики, скорее всего, должны были бы возникнуть европейские коалиции для сдерживания растущей и потенциально преобладающей мощи Германии. Находясь в центре континента, она ощущала себя в постоянной опасности того, что Бисмарк называл «le cauchemar des coalitions», — кошмаром враждебных, окружающих со всех сторон коалиций. Но если бы Германия попыталась защитить себя против какой-нибудь коалиции своих соседей — с запада и востока — одновременно, она обязательно угрожала бы им каждому в отдельности, что лишь ускорило бы формирование этих коалиций. Самоисполняющиеся пророчества[180] стали частью международной системы. То, что по-прежнему называлось «Европейским концертом», оказалось расколотым на две враждебные части: вражда между Францией и Германией, а также растущая враждебность между Австро-Венгерской и Российской империями.

Что касается Франции и Германии, то масштабы победы Пруссии в 1870 году породили у французов постоянное желание реванша, а германская аннексия Эльзас-Лотарингии придала этому негодованию осязаемое направление. Негодование вскоре стало смешиваться со страхом, поскольку французские руководители начали осознавать, что война 1870–1871 годов обозначила конец эпохи французского преобладания и бесповоротную смену расстановки сил. Система Ришелье, заключавшаяся в стравливании в раздробленной Центральной Европе различных немецких государств друг с другом, больше не срабатывала. Разрываемая между воспоминаниями и амбициями, Франция сосредоточила свои обиды на протяжении целых 50 лет на целенаправленное выполнение задачи возврата Эльзас-Лотарингии, так и не поняв, что успех в этом направлении может лишь успокоить французскую гордость, но не изменит основополагающей стратегической реальности. Франция сама по себе уже больше не была достаточно сильной, чтобы сдерживать Германию; из-за этого теперь ей для своей защиты всегда будут нужны союзники. Доказательством этого стало то, что Франция с готовностью предлагала себя в союзники любому потенциальному противнику Германии, тем самым ограничивая гибкость германской дипломатии и вызывая эскалацию любых кризисов, вовлекающих в себя Германию.

Второй европейский раскол между Австро-Венгерской империей и Россией также стал результатом объединения Германии. Став премьер-министром в 1862 году, Бисмарк попросил австрийского посла передать своему императору потрясающее предложение о том, чтобы Австрия, главное местоположение старинной Священной Римской империи, перенесла центр тяжести с Вены на Будапешт. Посол счел эту идею до такой степени нелепой, что в направленном в Вену докладе он приписал ее некоему нервному истощению Бисмарка. И все же, раз потерпев поражение в борьбе за преобладание в Германии, Австрия вынуждена была последовать совету Бисмарка. Будапешт стал равным, а временами и ведущим партнером в новообразованной двуединой Австро-Венгерской монархии.

После удаления из Германии единственным направлением для экспансии новой Австро-Венгерской империи оставались Балканы. Поскольку Австрия не принимала участия в колонизации заморских территорий, ее руководство пришло к заключению о том, что населенные славянскими народами Балканы являются естественной сценой для проявления политических амбиций — пусть даже только для того, чтобы не отставать от других великих держав. Подобная политика уже сама по себе была чревата конфликтом с Россией.

Здравый смысл должен был предостеречь австрийских лидеров от опасности провоцирования национализма на Балканах или превращения России в постоянного врага. Но в Вене здравый смысл не был сильно распространен, и еще меньше его было в Будапеште. Преобладал джингоистский национализм[181] великодержавного, экспансионистского толка. Кабинет министров в Вене продолжал двигаться дальше по инерции во внутренней политике и в припадках истерии во внешней политике, что вело страну к постепенной изоляции еще со времен Меттерниха.

Германия не видела никаких национальных интересов на Балканах. Но она в высшей степени проявляла заинтересованность в сохранении Австро-Венгерской империи. Поскольку считалось, что коллапс этой двуединой монархии таил в себе риск разрушения всей бисмарковской немецкой политики. Немецкоязычные католики империи захотели бы тогда присоединиться к Германии, что поставило бы под угрозу преобладание протестантской Пруссии, ради чего Бисмарк столь упорно боролся. И развал Австрийской империи лишал бы Германию единственного надежного союзника. С другой стороны, хотя Бисмарк и хотел сохранить Австрию, у него не было ни малейшего желания бросать вызов России. Эту головоломку он в течение нескольких десятилетий умело задвигал в долгий ящик, но так и не смог ее разрешить.

Положение усугублялось еще и тем, что Оттоманская империя находилась в муках медленного распада, создавая частые столкновения между великими державами по поводу дележа добычи. Бисмарк как-то сказал, что, когда собираются пятеро игроков, лучше всего играть на стороне троих. Но с тех пор из пятерки великих держав — Англии, Франции, России, Австрии и Германии — Франция стала враждебной страной, Великобритания была недоступна из-за ее политики «блестящей изоляции», имела место двойственность в позиции России из-за ее конфликта с Австрией. В этой ситуации Германии нужен был альянс как с Россией, так и с Австрией для создания группировки трех. Только государственный деятель, обладающий бисмарковской силой воли и мастерством, мог бы просто обдумывать подобный номер балансировки. Таким образом, взаимоотношения между Германией и Россией стали ключом к европейскому миру.

Как только Россия появилась на международной арене, она с потрясающей быстротой заняла ведущие позиции. Еще при заключении в 1648 году Вестфальского мира Россия не считалась достаточно важной, из-за чего даже не была там представлена вообще. Однако с 1750 года Россия становится активной участницей каждой значимой европейской войны. К середине XVIII века Россия уже стала вызывать у западных наблюдателей неясное беспокойство. В 1762 году французский поверенный в делах в Санкт-Петербурге докладывал:

«Если русские амбиции не сдерживать, то их последствия могут оказаться фатальными для соседних держав. …Я знаю, что русскую мощь не следует мерить их экспансией и что их господство над восточными территориями скорее впечатляющая иллюзия, чем источник реальной силы. Но я также подозреваю, что нация, лучше любой другой способная справиться с непривычными крайностями времен года на чужбине вследствие суровости климата у себя дома, привыкшая к рабскому повиновению, довольствующаяся в жизни малым, в силу этого может начать войну при малых на то затратах… такая нация, как я полагаю, скорее всего, окажется завоевателем…»[182]

Ко времени Венского конгресса Россия, как представляется, была самой мощной державой на континенте. К середине XX века она обрела статус одной из всего двух глобальных сверхдержав и пребывала в нем почти 40 лет, прежде чем развалиться, утратив многие из своих обширных приобретений предшествующих столетий всего за несколько месяцев.

Абсолютный характер царской власти позволял правителям России проводить внешнюю политику произвольно и весьма специфически. На протяжении шести лет, в промежутке между 1756 и 1762 годом, Россия успела вступить в Семилетнюю войну на стороне Австрии и вторгнуться в Пруссию, перейти на сторону Пруссии со смертью императрицы Елизаветы в январе 1762 года, а затем выйти из войны и объявить нейтралитет, когда Екатерина Великая свергла собственного мужа в июне 1762 года. Через 50 лет Меттерних заявит, что царь Александр I никогда не придерживался одних и тех же убеждений дольше пяти лет. Советник Меттерниха, Фридрих фон Генц, так описывал позицию царя: «Ни одно из препятствий, ограничивающих и срывающих планы других монархов — разделение властей, конституционные формы, общественное мнение и т. п., — не существует для императора России. То, что ему пригрезится ночью, он может исполнить утром»[183].

Парадоксальность была наиболее характерной чертой России. Постоянно воюя и расширяясь по всем направлениям, она, тем не менее, считала, что ей непрерывно угрожают. Чем более многоязыкой становилась империя, тем более уязвимой чувствовала себя Россия, отчасти еще и из-за необходимости изолировать множество своих национальностей от их соседей. Чтобы упрочить собственное правление и преодолеть напряженность между различными народностями, населяющими империю, все правители России использовали миф о какой-то мощной иноземной угрозе, которая со временем превращалась в самосбывающиеся пророчества, подвергая испытаниям стабильность в Европе.

По мере распространения России с территорий вокруг Москвы в направлении центра Европы, к берегам Тихого океана и в сторону Средней Азии, ее стремление обезопасить себя превратилось в экспансию как самоцель. Русский историк Василий Ключевский так описывает этот процесс: «…эти войны, изначально носившие оборонительный характер, незаметно и непреднамеренно для московских политиков превращались в войны захватнические — прямое продолжение объединительной политики прежней [доромановской] династии, борьбы за русскую землю, которая раньше никогда не принадлежала Московскому государству»[184].

Россия постепенно превращалась в угрозу балансу сил в Европе точно так же, как она угрожала суверенитету соседей по своей обширной периферии. Независимо от размеров контролируемой ею территории, Россия неустанно отодвигала все дальше свои границы. Начиналось это из сугубо оборонительных соображений, когда князь Потемкин (более известный тем, что ставил по пути следования царицы фальшивые деревни) ратовал за завоевание принадлежавшего Турции Крыма в 1776 году, выдвигая разумный повод и полагая, что тем самым Россия получает наилучшую возможность защищать свои пределы[185]. Однако к 1864 году безопасность и непрерывная экспансия стали синонимами. Канцлер Александр Горчаков объяснял русскую экспансию в Средней Азии постоянной обязанностью усмирять периферию, будучи движимой одними только импульсами:

«Положение России в Средней Азии одинаково с положением всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации. В подобном случае интересы безопасности границ и торговых сношений всегда требуют, чтобы более образованное государство имело известную власть над соседями…

Таким образом, государство должно решиться на что-нибудь одно: или отказаться от этой непрерывной работы и обречь свои границы на постоянные неурядицы… или же все более и более подвигаться в глубь диких стран… где величайшая трудность состоит в умении остановиться»[186].

Многие из историков припомнили эту цитату, когда Советский Союз вторгся в Афганистан в 1979 году.

Парадоксально, но верно также и то, что за последние 200 лет европейский баланс сил был в ряде случаев сохранен благодаря усилиям и героизму России. Без России Наполеон и Гитлер почти наверняка бы преуспели в создании мировых империй. Подобно двуликому Янусу, Россия была одновременно и угрозой балансу сил, и одним из его ключевых компонентов, важной для равновесия и все же не вполне его частью. На протяжении большей части своей истории Россия признавала только те пределы, которые ставились перед ней окружающим ее миром, и то с явной неохотой. И все же бывали периоды, самый заметный из которых — 40 лет по окончании Наполеоновских войн, когда Россия не извлекала выгоду из своей огромной мощи, а вместо этого использовала собственное могущество для защиты консервативных интересов в Центральной и Западной Европе.

Даже когда Россия выступала в поддержку легитимности, ее настрой был значительно более мессианским — и, следовательно, империалистическим, — чем у других консервативных дворов. Если западноевропейские консерваторы соотносили себя с философией самоограничения, то русские руководители записывали себя на службу в крестоносцы. Поскольку цари практически не сталкивались с проблемами собственной легитимности, они мало разбирались в республиканских движениях, просто считая их аморальными. Сторонники общих консервативных ценностей — по крайней мере, до Крымской войны — они были также готовы использовать легитимизм для расширения собственного влияния, из-за чего Николай I получил прозвище «Жандарм Европы». Во времена расцвета Священного союза Фридрих фон Генц так писал об Александре I:

«Император Александр, несмотря на все свое рвение и энтузиазм, выказываемый постоянно по поводу Великого альянса, является монархом, вполне способным без него обойтись. …Для него Великий альянс это лишь орудие, при помощи которого он оказывает собственное воздействие по общим вопросам, что и составляет одно из основных направлений его амбиций. …Его интерес в сохранении системы не является, как у Австрии, Пруссии или Англии, интересом, основывающимся на необходимости или страхе; это свободный и рассчетливый интерес, от которого он всегда в состоянии отказаться, как только иная система предоставит ему бо́льшие преимущества»[187].

Как и американцы, русские считали свое общество исключительным. Сталкиваясь лишь с кочевыми или феодальными обществами, экспансия России в направлении Средней Азии обладала множеством черт американской экспансии на запад, и если вспомнить вышеприведенную цитату из Горчакова, то русское обоснование экспансии было аналогично американским объяснениям своего собственного «манифеста судьбы». Но чем ближе русские приближались к Индии, тем больше это вызывало подозрения у британцев, пока во второй половине XIX века русская экспансия в Среднюю Азию, в отличие от американского продвижения на запад, не превратилась в проблему внешней политики.

Открытость границ каждой из стран была одной из немногих общих черт американской и русской исключительности. Ощущение Америкой чувства собственной уникальности базировалось на концепции свободы; у России же оно проистекало из опыта совместно перенесенных страданий. Каждый мог приобщиться к ценностям Америки; ценности же России принадлежали только одной русской нации, за исключением большинства нерусских подданных. Исключительность Америки привела ее к изоляционизму, перемежаемому периодическими крестовыми походами морального свойства; исключительность России влекла за собой возникновение чувства долга, часто приводившего к военным авантюрам.

Русский публицист националистического толка Катков так определял противоположность между западными и русскими ценностями:

«…там все основано на договорных отношениях, а у нас на вере, и противоположность эта определилась первоначально положением, какое Церковь приняла на Западе и какое приняла она на Востоке. Там в основании двоевластие, у нас — единовластие Церкви…»[188]

Националистические русские и панславистские писатели и представители интеллигенции безоговорочно приписывали так называемый альтруизм русской нации ее православному вероисповеданию. Великий романист и страстный националист Федор Достоевский толковал русский альтруизм, как обязанность освободить славянские народы от иноземного правления, если понадобится, бросив вызов всей Западной Европе. Во время кампании России на Балканах 1877 года Достоевский пишет:

«Спросите народ, спросите солдата: для чего они поднимаются, для чего идут и чего желают в начавшейся войне — и все скажут вам, как един человек, что идут, чтобы Христу послужить и освободить угнетенных братьев… [Мы] будем надзирать за их же взаимным согласием и оборонять их свободу и самостоятельность, хотя бы от всей Европы»[189].

В отличие от государств Западной Европы, которыми Россия восхищалась, которых презирала и которым завидовала одновременно, Россия воспринимала себя не как нацию, а как процесс, идущий вне геополитики, приводимый в движение верой и удерживаемый вместе силой оружия. Достоевский не сводил роль России к одному лишь освобождению братьев-славян, он включил туда наблюдение за их взаимным согласием — такого рода социальная обязанность, которая легко может скатиться к доминированию. Для Каткова Москва была Третьим Римом:

«Русский царь есть более чем наследник своих предков; он преемник кесарей восточного Рима, строителей Церкви и ее соборов, установивших самый символ христианской веры. С падением Византии поднялась Москва и началось величие России»[190].

После революции миссионерскую страсть и пыл перенял Коммунистический интернационал.

Парадокс русской истории заключается в постоянной двойственной противоречивости между мессианством и всеподавляющим ощущением уязвимости. Доведенная до предела, эта противоречивость, эта двойственность порождает страх того, что, если империя не будет расширяться, она взорвется изнутри. Таким образом, когда Россия выступала в качестве главного инициатора раздела Польши, она действовала так отчасти именно из соображений безопасности и отчасти из характерного для XVIII века стремления к расширению. Столетием позже подобное завоевание приобрело самостоятельное значение. В 1869 году Ростислав Андреевич Фадеев, офицер-панславист, написал повлиявшее на многие умы сочинение под названием «Мнение по восточному вопросу», утверждая, что Россия должна продолжать свое продвижение на запад, чтобы защитить уже имеющиеся завоевания:

«Историческое движение наше с Днепра на Вислу (то есть раздел Польши) было объявлением войны Европе, вторгнувшейся в непринадлежащую ей половину материка. Мы стоим теперь посреди неприятельских линий — положение временное: или мы собьем неприятеля, или отступим на свою позицию… Россия распространит свое главенство до Адриатического моря или вновь отступит до Днепра…»[191]

Анализ Фадеева не слишком отличается от анализа Джорджа Кеннана, который был произведен по ту сторону разграничительной линии в весьма содержательной статье относительно источников советского поведения. В ней он предсказывал, что, если Советский Союз не преуспеет в осуществлении экспансии, он взорвется и рухнет[192].

Восторженное представление России о самой себе редко разделялось окружающим миром. Несмотря на исключительные достижения в области литературы и музыки, Россия никогда не являлась для покоренных народов своеобразным культурным магнитом, в отличие от метрополий ряда других колониальных империй. И Российская империя никогда не воспринималась как модель общественного устройства — ни другими обществами, ни собственными подданными. Для внешнего мира Россия была стихийной силой — таинственным экспансионистским присутствием, которого следовало бояться и сдерживать как при помощи включения в союзы, так и конфронтации с ней.

Меттерних пробовал путь подключения к союзам и на протяжении одного поколения по большей части добился успеха. Но после объединения Германии и Италии великие идеологические цели первой половины XIX века утратили объединительную силу. Национализм и революционное республиканство больше не воспринимались как угрозы европейскому порядку. Как только национализм стал преобладающим организующим принципом, коронованные главы России, Пруссии и Австрии все меньше и меньше нуждались в объединении в целях общей защиты принципа легитимности.

Меттерниху удалось создать некую модель европейского правительства благодаря тому, что правители Европы считали идеологическое единение необходимым волнорезом на пути революции. Но к 1870-м годам либо пропадал страх перед революцией, либо отдельные правительства стали полагать, что смогут справиться с ней без помощи извне. К тому времени сменились два поколения с момента казни Людовика XVI; удалось совладать с либеральными революциями 1848 года; Франция, даже будучи республикой, утратила пыл прозелитизма. Теперь уже никакая идеологическая общность не сдерживала все обостряющийся конфликт между Россией и Австрией на Балканах или между Германией и Францией по поводу Эльзас-Лотарингии. Когда великие рассматривали друг друга, они уже не видели партнеров по общему делу, а видели опасных, даже смертельных, врагов. Конфронтация превратилась в стандартный дипломатический метод.

На более раннем этапе Великобритания вносила свой вклад в дело сдерживания, играя роль регулятора европейского равновесия. И даже на тот момент только Великобритания из всех крупных европейских держав была в состоянии проводить дипломатию баланса сил, не будучи связанной непримиримой враждой к какой-либо другой державе. Но в Великобритании росло недоумение по поводу того, что же теперь представляет собой основную угрозу, и она не могла избавиться от смятения в течение нескольких десятилетий.

Баланс сил венской системы, с которой Великобритания была знакома, радикальным образом изменился. Объединенная Германия заполучила мощь, позволившую ей господствовать одной в Европе, — событие, появлению которого Великобритания всегда сопротивлялась в прошлом, когда речь шла о завоеваниях. Однако большинство британских руководителей, за исключением Дизраэли, не видели причин противостоять процессу национальной консолидации в Центральной Европе, который британские государственные деятели приветствовали на протяжении нескольких десятилетий, особенно когда кульминацией его оказалась война, в которой Франция, строго говоря, была агрессором.

С тех пор как сорока годами ранее Каннинг сделал так, чтобы Великобритания не соприкасалась с системой Меттерниха, политика «блестящей изоляции» Великобритании позволила ей играть роль защитника равновесия в значительной степени потому, что тогда ни одна из стран не была способна доминировать на континенте. После объединения Германия неуклонно приобретала такие возможности. И, к некоторому смятению, она добивалась могущества за счет развития своей территории, а не путем захватов. Стилем же политики Великобритании являлось вмешательство только тогда, когда баланс сил находился под угрозой уже фактически, а не тогда, когда возникала перспектива подобной угрозы. Поскольку потребовались десятилетия, чтобы германская угроза европейскому балансу сил стала очевидной, озабоченность Великобритании внешнеполитического свойства до самого конца столетия была сосредоточена на Франции, чьи колониальные амбиции сталкивались с британскими, особенно в Египте, а также на русском продвижении к проливам, Персии, Индии, а позднее в направлении Китая. Все эти проблемы носили колониальный характер. Применительно же к европейской дипломатии, породившей кризисы и войны XX века, Великобритания продолжала придерживаться политики «блестящей изоляции».

Бисмарк, таким образом, оставался ведущей фигурой европейской дипломатии, пока не был отправлен в отставку в 1890 году. Он хотел мира для вновь образованной Германской империи и не искал конфронтации ни с одной другой нацией. Но в отсутствие моральных связей между европейскими государствами он столкнулся с поистине титанической задачей. Он был обязан удержать как Россию, так и Австрию от вступления в лагерь своего врага Франции. Для этого требовалось пресекать вызовы Австрии против легитимизации русских целей и одновременно удерживать Россию от подрыва Австро-Венгерской империи. Ему были нужны хорошие отношения с Россией, не вызывающие настороженность у Великобритании, которая подозрительно отслеживала русские намерения в отношении Константинополя и Индии. Даже такой гений, как Бисмарк, не мог до бесконечности поддерживать такое шаткое и неустойчивое равновесие; усиливающееся давление на международную систему становилось все менее и менее управляемым. Тем не менее за те 20 лет, в течение которых Бисмарк стоял во главе Германии, он проводил Realpolitik, которую он проповедовал с таким спокойствием и такой ловкостью, что баланс сил ни разу не нарушался.

Целью Бисмарка было не дать ни одной другой державе — за исключением неугомонной Франции — ни единого повода вступить в союз, направленный против Германии. Заявляя об «удовлетворенности» объединенной Германии и отсутствии у нее новых территориальных амбиций, Бисмарк стремился успокоить Россию тем, что у Германии нет своего интереса на Балканах. Все Балканы, по его словам, не стоят костей даже одного померанского гренадера. Имея в виду Великобританию, Бисмарк не выступал ни с какими претензиями на континенте, которые могли бы вызвать британскую озабоченность в плане равновесия, причем он также удержал Германию от колониальной гонки. «Здесь Россия, тут Франция, а мы в середине. Это и есть моя карта Африки», — таким был ответ Бисмарка одному из сторонников германского колониализма[193] — совет, который собственные политики позднее вынудили его откорректировать.

Заверения, однако, оказалось недостаточно. Германии нужен был союз одновременно как с Россией, так и с Австрией, как бы невероятно это ни выглядело на первый взгляд. И все же Бисмарку удалось выработать такой альянс в 1873 году — первый так называемый «Союз трех императоров». Провозглашая единение трех консервативных дворов, он в значительной степени походил на Священный союз Меттерниха. Неужели Бисмарк неожиданно воспылал страстью к системе Меттерниха, для разрушения которой он сделал так много? Ведь времена изменились во многом благодаря успехам Бисмарка. И хотя Германия, Россия и Австрия дали клятвенное обещание сотрудничать действительно в духе Меттерниха в подавлении подрывных тенденций в собственных владениях, общая антипатия к политическим радикалам не могла больше удерживать воедино три восточных двора. В первую очередь потому, что каждый из них был уверен в том, что справится с внутренними неурядицами без посторонней помощи.

Более того, Бисмарк утратил свои прочные легитимные полномочия. Хотя его переписка с Герлахом (смотри пятую главу) не публиковалась в открытой печати, мотивировки его установок были общеизвестны. Будучи защитником реальной политики на протяжении всей своей карьеры на государственной службе, он не мог вдруг проявлять приверженность легитимности доверия. Резко обостряющееся геополитическое соперничество России и Австрии оказалось превыше единения консервативных монархов. Каждый жаждал добычи на Балканах от распадающейся Турецкой империи. Панславизм и устарелый экспансионизм способствовали проведению Россией рискованной политики на Балканах. Это порождало откровенный страх в Австро-Венгерской империи. Таким образом, если на бумаге германский император находился в союзе с такими же консервативными монархами в России и Австрии, то на деле эти два брата уже вцепились друг другу в глотку. И вопрос о том, как быть с обоими партнерами, которые воспринимали друг друга как смертельную угрозу, должен был постоянно давить на систему альянсов Бисмарка всю оставшуюся жизнь.

Первый «Союз трех императоров» научил Бисмарка тому, что он больше не может контролировать им же выпущенные на свободу силы, апеллируя к принципам внутреннего устройства Австрии и России. С тех пор он пытался манипулировать ими, делая акцент на силе и собственной выгоде.

Два события главным образом продемонстрировали тот факт, что Realpolitik превратилась в господствующую тенденцию этого периода. Первое случилось в 1875 году в форме псевдокризиса, надуманной военной паники, вызванной передовой статьей в одной из ведущих германских газет под провокационным заголовком «Является ли война неизбежной?». Передовица была опубликована в ответ на увеличение французских военных расходов и закупки французской армией большого количества лошадей. Бисмарк при помощи такого газетного трюка, бесспорно, хотел лишь создать видимость военной паники, не имея в виду пойти дальше этого, поскольку не было даже частичной мобилизации германских сил или угрожающих передвижений войск.

Столкновение с несуществующей угрозой является простым способом укрепления позиций своей страны. Умная французская дипломатия создала видимость того, что Германия готовит упреждающий удар. Французское министерство иностранных дел стало распространять информацию о беседе царя с французским послом, в ходе которой он-де отметил, что поддержит Францию во франко-германском конфликте. Великобритания, всегда чутко реагирующая на угрозу господства одной державы над всей Европой, начала какие-то шевеления. Премьер-министр Дизраэли дал указания своему министру иностранных дел лорду Дерби обратиться к русскому канцлеру Горчакову с идеей припугнуть Берлин:

«Мое собственное впечатление таково, что нам следует организовать совместное выступление для сохранения мира в Европе, как это сделал Пэм (лорд Пальмерстон), когда помешал Франции и изгнал египтян из Сирии. Не исключаю альянс между Россией и нами по этому конкретному поводу, да и другие державы, такие, как Австрия и, возможно, Италия, могли бы быть приглашены примкнуть…»[194]

Тот факт, что Дизраэли, сильно озабоченный честолюбивыми имперскими амбициями России, готов был даже сделать намек на возможность англо-русского альянса, показал всю серьезность, с какой он отнесся к перспективе германского господства в Западной Европе. Страх перед войной стих так же быстро, как и возник, поэтому план Дизраэли так и не был проверен на деле. Хотя Бисмарк не знал деталей предпринятого Дизраэли маневра, он был слишком проницателен, чтобы не почувствовать всю глубину озабоченности Великобритании.

Как наглядно доказал Джордж Кеннан[195], общественный резонанс был намного сильнее, чем сам по себе этот кризис. Бисмарк не имел намерения начинать войну через столь короткий срок после унижения Франции, хотя и не возражал бы, чтобы у Франции оставалось такое впечатление, что он мог бы так поступить, если зайдет слишком далеко. Царь Александр II вовсе не намеревался давать гарантии республиканской Франции, хотя и не был против того, чтобы передать Бисмарку, что такой вариант вполне реален[196]. Таким образом, Дизраэли отреагировал на проблему, оказывавшуюся чистой воды фантазией. И все же сочетание британского беспокойства, французского маневрирования и русской двойственности убедило Бисмарка в том, что только активная политика может предотвратить создание коалиции, которая осуществится поколением позже в лице Антанты — Тройственного согласия, направленного против Германии.

Второй кризис был вполне настоящим. Он оказался еще одним балканским кризисом, который продемонстрировал, что ни философская, ни идеологическая общность не могут удержать воедино «Союз трех императоров» перед лицом глубинной конфликтности национальных интересов. А поскольку он обнажил конфликт, который в конечном счете привел к краху европейский порядок Бисмарка и вверг Европу в Первую мировую войну, то будет рассмотрен здесь подробнее.

Восточный вопрос, не выпячиваемый с Крымской войны, вновь стал ведущим в повестке дня в первых сериях запутанно-сложного спектакля, который с ходом времени становился таким же шаблонно-стереотипным, как и представления японского театра Кабуки. Одно почти случайное событие способно было вызвать кризис; Россия могла бы выступить с угрозами, а Великобритания направила бы Королевский военно-морской флот. Россия оккупировала бы какую-то часть Оттоманских Балкан и удерживала бы ее как заложника. Великобритания стала бы угрожать войной. Начались бы переговоры, в процессе которых Россия отказалась бы от части требований, и в этот самый момент все бы взлетело на воздух.

В 1876 году болгары, которые в течение нескольких столетий жили под властью турок, восстали, и к ним присоединились другие балканские народы. Турция ответила с потрясающей жестокостью, а Россия, охваченная панславистскими чувствами, пригрозила вмешательством.

В Лондоне реакция России вызвала чересчур знакомый призрак русского контроля над проливами. Со времен Каннинга британские государственные деятели следовали основополагающему предположению, что, если Россия установит контроль над проливами, она будет господствовать в восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке, тем самым ставя под угрозу позиции Великобритании в Египте. Следовательно, согласно британским стереотипам, Оттоманскую империю, какой бы одряхлевшей и антигуманной она ни была, следовало сохранить, даже несмотря на риск войны с Россией.

Такое положение дел поставило Бисмарка перед сложным выбором. Русское продвижение, способное вызвать британский вооруженный ответ, могло также, по всей вероятности, побудить Австрию ввязаться в драку. А если Германия будет вынуждена выбирать между Австрией и Россией, внешняя политика Бисмарка будет полностью расстроена вместе с крахом «Союза трех императоров». При любом раскладе Бисмарк рисковал восстановить против себя либо Австрию, либо Россию, а также, весьма вероятно, навлечь на себя гнев всех сторон, если займет нейтральную позицию. «Мы всегда избегали, — сказал Бисмарк в рейхстаге в 1878 году, — в случае расхождения во мнениях между Австрией и Россией, создания большинства из двоих против одного, вставая на чью-то сторону…»[197]

Сдержанность была классической чертой Бисмарка, хотя она и создавала проблему выбора по мере развертывания кризиса. Первым шагом Бисмарка стала попытка укрепить связи внутри «Союза трех императоров» посредством выработки общей позиции. В начале 1876 года «Союз трех императоров» составил так называемый «Берлинский меморандум» с предупреждением Турции в отношении продолжения репрессий. Как представляется, он подразумевал, что при определенных оговорках Россия вмешается на Балканах от имени «Европейского концерта» точно так же, как созывавшиеся по инициативе Меттерниха конгрессы в Вероне, Лайбахе и Троппау определяли какую-либо европейскую державу для выполнения их решений.

Однако существовало огромное различие между осуществлением таких действий тогда и их реализацией сейчас. Во времена Меттерниха Каслри был британским министром иностранных дел, который поддерживал вмешательство со стороны Священного союза, даже если Великобритания отказывалась принимать в них участие. Но теперь премьер-министром был Дизраэли, а он интерпретировал Берлинский меморандум как первый шаг к демонтажу Оттоманской империи без участия Великобритании. Это было почти на грани с европейской гегемонией, против которой Великобритания выступала столетиями. Жалуясь Шувалову, русскому послу в Лондоне, Дизраэли посетовал: «С Англией обращаются так, словно мы Черногория или Босния»[198]. А своему постоянному адресату леди Брэдфорд он писал:

«Баланса нет, и если мы не постараемся изо всех сил, чтобы действовать совместно с тремя северными державами, они смогут обойтись без нас, что не приемлемо для государства, подобного Англии»[199].

Перед лицом продемонстрированного Санкт-Петербургом, Берлином и Веной единства было бы исключительно трудно для Великобритании противостоять их какой бы то ни было совместной договоренности. По-видимому, у Дизраэли не было иного выбора, кроме как присоединиться к северным дворам, когда Россия наносила удар по Турции.

Тем не менее Дизраэли в традициях Пальмерстона решил поиграть британскими мускулами. Он ввел военно-морской флот Великобритании в восточное Средиземноморье и публично заявил о своих протурецких настроениях — тем самым гарантируя, что Турция будет непреклонно стоять на своем, и являя наружу скрытые разногласия, существующие в «Союзе трех императоров». Никогда не славившийся чрезмерной скромностью, Дизраэли заявил королеве Виктории, что он разрушил «Союз трех императоров». Союз, как он полагал, «фактически более не существует и принадлежит прошлому, как римский триумвират»[200].

Бенджамин Дизраэли был одной из самых странных и невероятных фигур, когда-либо стоявших во главе британского правительства. Узнав, что будет назначен премьер-министром в 1868 году, он воскликнул: «Ура! Ура! Я взобрался на верхушку намазанного жиром столба!» А вот когда постоянный оппонент Дизраэли Уильям Эварт Гладстон был в том же году призван в качестве преемника Дизраэли, то разразился многословными рассуждениями на тему ответственности, налагаемой властью, и священных обязанностей перед Богом, которые включали молитву о том, чтобы Всемогущий наделил его твердостью духа, необходимой для исполнения серьезных обязанностей премьер-министра.

Эти высказывания двух великих людей, определявших британскую политику второй половины XIX века, характеризуют противоположность их натур: Дизраэли — это действующий напоказ, блестящий и живой человек; Гладстон — образованный, набожный и серьезный. Самая большая ирония заключалась в том, что консервативная партия тори Викторианской эпохи, состоящая из деревенских сквайров и преданных англиканской вере аристократических семей, выдвинула в качестве своего лидера очень умного еврейского авантюриста и что партия типичных членов общества вывела на мировую авансцену типичного чужака. Никогда ни один еврей не достигал таких высот британской политики. Столетием позднее вновь, казалось бы, именно узко мыслящие тори, а не робкая, но прогрессивная лейбористская партия выдвинули на эту должность Маргарет Тэтчер — дочь зеленщика, которая оказалась еще одним замечательным лидером и первой женщиной премьер-министром Великобритании.

Карьера Дизраэли была необычной. Романист в молодости, он скорее принадлежал к кругу литераторов, чем активных политиков, и, вероятнее всего, окончил бы свою жизнь скорее искрометным писателем и рассказчиком, чем одной из судьбоносных фигур британской политики XIX века. Как и Бисмарк, Дизраэли стоял за наделение избирательным правом простого человека, поскольку был убежден, что средние классы в Англии поддержат консерваторов.

Как лидер тори, Дизраэли провозгласил новую форму империализма, отличающуюся, по существу, от коммерческой экспансии, которой Великобритания занималась начиная с XVII века, — посредством которой, как обыкновенно говорили, в приступе рассеянности она построила империю. Для Дизраэли империя была не экономической, а духовной необходимостью и предпосылкой величия его страны. «Вопрос этот нельзя считать незначительным, — заявил он в 1872 году во время своей знаменитой речи в Хрустальном дворце. — Он состоит в следующем: будете ли вы довольны существованием в благоустроенной Англии, смоделированной и отлитой по континентальным принципам и спокойно ожидающей со временем свою неизбежную судьбу, или вы станете великой страной — имперской страной, — страной, в которой ваши сыновья, когда они вырастут, дойдут до самых высоких позиций и обретут не только почтение своих соотечественников, но и уважение всего остального мира»[201].

Придерживаясь подобных убеждений, Дизраэли был обязан выступить против угрозы Оттоманской империи со стороны России. Во имя европейского равновесия он не мог принять предписания «Союза трех императоров», а во имя Британской империи он мог лишь возражать против возложения на Россию роли исполнителя по проведению в жизнь европейского консенсуса на подступах к Константинополю. Поскольку в течение XIX века глубоко укоренилось представление о том, что Россия является главнейшей угрозой положению Великобритании в мире, Великобритания видела угрозу своим заморским интересам в клещеобразном продвижении России, одна клешня которой была нацелена на Константинополь, а другая через Среднюю Азию на Индию. В ходе среднеазиатской экспансии во второй половине XIX века Россия отработала методику завоеваний, которая стала стереотипной. Жертва всегда находилась настолько далеко от мировых центров, что мало кто на Западе имел точное представление о том, что происходит. Они могли в таком разе прибегать к заранее выработанному мнению о том, что царь на деле желает всем только добра, а вот его подчиненные были людьми воинственными, превращающими расстояние и неразбериху в инструменты русской дипломатии.

Из всех европейских держав только Великобритания была озабочена ситуацией в Средней Азии. По мере того как русская экспансия продвигалась все дальше на юг по направлению к Индии, протесты Лондона отклонялись канцлером князем Александром Горчаковым, который зачастую и не подозревал, что делают русские войска. Лорд Огастес Лофтус, британский посол в Санкт-Петербурге, предполагал, что российское давление на Индию «исходит не от суверена, хотя он и абсолютный монарх, но скорее является причиной той главенствующей роли, которую играет военная администрация. Там, где имеется огромная постоянная армия, ее абсолютно необходимо чем-то занять. …А когда устанавливается система завоеваний, подобно той, что в Средней Азии, то каждое приобретение территории влечет за собой следующее, и трудность заключается в том, где остановиться»[202]. Конечно, это наблюдение почти дословно повторяет уже приведенные выше слова самого Горчакова. С другой стороны, британскому кабинету было безразлично, угрожала ли Россия Индии в наступательном порыве или преследовала нескрываемые империалистические цели.

Один и тот же шаблон повторялся вновь и вновь. С каждым годом русские войска все глубже и глубже проникали в самое сердце Средней Азии. Великобритания требовала объяснений и получала всевозможные заверения на тот счет, что царь не собирается аннексировать ни одного квадратного метра земли. Вначале такого рода успокоительные слова помогали закрыть этот вопрос. Но он неизбежно вновь открывался с каждым новым продвижением русских войск. Например, после того как русская армия оккупировала Самарканд (в нынешнем Узбекистане) в мае 1868 года, Горчаков заявил британскому послу сэру Эндрю Бьюкенену о том, что «российское правительство не только не желало оккупации этого города, но глубоко сожалеет по этому поводу, и что его заверили в том, что этот город не будет удерживаться постоянно»[203]. Самарканд, конечно, остался под суверенитетом России, и это продолжалось вплоть до распада Советского Союза, спустя более столетия.

В 1872 году аналогичный фарс повторился в нескольких стах километров к юго-востоку от Хивинского ханства, на границе с сегодняшним Афганистаном. Граф Шувалов, адъютант царя, был направлен в Лондон для того, чтобы заверить британцев в том, что Россия не имеет намерений аннексировать новые территории в Средней Азии:

«Намерения императора не только были далеки от овладения Хивой, но, напротив, был готов прямой приказ не допустить этого, и были даны указания, чтобы выдвинутые условия были таковыми, что они не могли бы привести к продолжительной оккупации Хивы»[204].

Едва эти заверения были произнесены, как прибыло известие, что русский генерал Кауфман разгромил Хиву и навязал ей договор, который резко контрастировал с утверждениями Шувалова.

В 1875 году те же методы были применены к Коканду, еще одному пограничному с Афганистаном ханству. По такому случаю канцлер Горчаков посчитал необходимым как-то оправдать разрыв между заверениями и действиями России. Со всей гениальностью он придумал беспрецедентное разграничение между односторонними заверениями (которые, согласно его определению, не носили обязательственного характера) и официальными двухсторонними обязательствами. «Кабинет в Лондоне, — писал он в ноте, — по-видимому, исходит из того факта, что мы в ряде случаев спонтанно и дружественно передавали ему наши взгляды в отношении Средней Азии и особенно нашу решимость не следовать политике захватов и аннексий, убежденность в том, что мы взяли на себя определенные обязательства в отношении него по данному вопросу»[205]. Другими словами, Россия упорно настаивала на свободе действий в Средней Азии, сама себе ставила пределы и не была связана даже собственными заверениями.

Дизраэли не собирался позволить повторение подобных методов на подступах к Константинополю. Он подстрекал оттоманских турок отклонить «Берлинский меморандум» и продолжать бесчинства на Балканах. Несмотря на подобную демонстрацию британской твердости, Дизраэли испытывал сильнейшее давление внутри страны. Зверства турок настроили против них британское общественное мнение, а Гладстон во весь голос выступал против аморальности внешней политики Дизраэли. Тогда Дизраэли счел себя обязанным подписаться под Лондонским протоколом 1877 года, по которому он присоединялся к призыву трех северных дворов к Турции покончить с бойней на Балканах и произвести реформу своей администрации в этом регионе. Султан, однако, будучи уверен в том, что Дизраэли на его стороне, независимо от предъявленных к нему официальных требований, отверг даже и этот документ. Ответом России было объявление войны.

На какое-то время даже показалось, будто Россия выиграла дипломатическую игру. Ее поддержали не только два остальных северных двора, но и Франция, в дополнение к значительной поддержке британского общественного мнения. Руки у Дизраэли оказались связаны; выступление в войне на стороне Турции могло бы привести к падению его правительства.

Но, как и во многих предыдущих кризисах, русские руководители переоценили свои возможности. Под предводительством блестящего, но бесшабашного генерала и дипломата Николая Игнатьева русские войска очутились у ворот Константинополя. Австрия начала пересматривать свою прежнюю поддержку русской кампании. Дизраэли ввел британские военные корабли в Дарданеллы. В этот момент Игнатьев потряс всю Европу, объявив об условиях Сан-Стефанского договора, согласно которому Турция становилась бы нежизнеспособной и создавалась «Большая Болгария». Это распростершееся до Средиземного моря огромное государство находилось бы, как это предполагалось всеми, под господством России.

С 1815 года, согласно общепринятой точке зрения в Европе, считалось, что судьба Оттоманской империи может быть определена лишь «Европейским концертом» в целом, а не какой-либо отдельной державой и меньше всего Россией. Сан-Стефанский договор Игнатьева увеличивал возможности русского контроля над проливами, что было неприемлемо для Великобритании, и русского контроля над балканскими славянами, что было неприемлемо для Австрии. И поэтому как Великобритания, так и Австро-Венгрия объявили о непризнании договора.

Внезапно Дизраэли перестал быть в одиночестве. Для российских руководителей его шаги ознаменовали дурной знак возврата к коалиции времен Крымской войны. Когда министр иностранных дел лорд Солсбери обнародовал в апреле 1878 года свой знаменитый меморандум, где объяснялось, почему Сан-Стефанский договор должен быть пересмотрен, даже Шувалов, русский посол в Лондоне и давний соперник Игнатьева, согласился с этим. Великобритания угрожала войной, если Россия вступит в Константинополь, а Австрия угрожала войной, если начнется дележ добычи на Балканах.

Взращенный Бисмарком «Союз трех императоров» балансировал на грани краха. До этого момента Бисмарк был исключительно осторожен. В августе 1876 года, за год до того как русские армии двинулись на Турцию «за православие и славянство», Горчаков предложил Бисмарку, чтобы немцы провели конгресс для урегулирования Балканского кризиса. Если Меттерних или Наполеон III с жаром ухватились бы за возможность сыграть роль главного посредника в «Европейском концерте», то Бисмарк колебался, считая, что такого рода конгресс сможет только сделать явными разногласия внутри «Союза трех императоров». Он сообщил в доверительном порядке, что все участники такого конгресса, включая Великобританию, уйдут с него «враждебно настроенными против нас, так как ни один из них не найдет у нас поддержки, на которую он рассчитывает»[206]. Бисмарк также счел неразумным сводить вместе Горчакова и Дизраэли — «министров, равно опасного тщеславия», как он их назвал.

Так или иначе, но так как становилось все яснее, что Балканы станут фитилем, способным разжечь общеевропейский военный пожар, Бисмарк неохотно организовал конгресс в Берлине, единственной столице, куда готовы были приехать русские руководители. И все же он предпочел держаться в стороне от повседневных организационно-дипломатических вопросов, убедив министра иностранных дел Австро-Венгрии Андраши организовать рассылку приглашений.

Созыв конгресса был намечен на 13 июня 1878 года. Но еще до его начала Великобритания и Россия разрешили ключевые вопросы в соглашении между лордом Солсбери и новым русским министром иностранных дел Шуваловым, подписанном 30 мая. «Большая Болгария», созданная Сан-Стефанским договором, заменялась тремя новыми образованиями: значительно меньшим по масштабам независимым государством Болгария; государством Восточная Румелия, автономной единицей, формально находящейся под властью турецкого губернатора, но реально управляемой под надзором европейской комиссии (прообраз миротворческих проектов Организации Объединенных Наций в XX веке); остальная часть Болгарии возвращалась под турецкое правление. Русские приобретения в Армении были значительно урезаны. В сепаратных секретных соглашениях Великобритания обещала Австрии, что поддержит австрийскую оккупацию Боснии-Герцеговины, и заверила султана, что гарантирует целостность азиатской Турции. В ответ султан предоставил Англии право использовать Кипр как военно-морскую базу.

Ко времени начала конгресса опасность войны, вынудившая Берлин сыграть роль хозяина встречи, в значительной степени рассеялась. Основной функцией конгресса стало дать европейское благословение на то, что уже было согласовано. Сомнительно, пошел ли бы Бисмарк на риск выступать в заведомо опасной роли посредника, если бы мог предвидеть такой результат. Конечно, похоже на то, что неизбежность созыва конгресса побудила Россию и Англию провести быстрое сепаратное урегулирование, чтобы не подвергать себя опасности превратностей исхода европейского конгресса, когда выгоды было гораздо легче получить друг от друга на прямых переговорах.

Разработка деталей уже заключенного соглашения не является таким уж героическим трудом. Все крупные страны, за исключением Великобритании, были представлены своими министрами иностранных дел. Впервые в британской истории оба, и премьер-министр, и министр иностранных дел, приняли участие в международном конгрессе за пределами Британских островов, поскольку Дизраэли не желал, чтобы успех завершения в основном уже одобренных крупных дипломатических достижений достался одному Солсбери. Престарелый тщеславный Горчаков, который еще более полувека назад вел переговоры с Меттернихом на конгрессах в Лайбахе и Вероне, избрал Берлинский конгресс для своего последнего появления на международной арене. «Я не хочу угаснуть, как лампа. Я хочу закатиться, как светило», — объявил он по прибытии в Берлин[207].

Когда Бисмарка спросили, кто, по его мнению, является центральной фигурой конгресса, тот указал на Дизраэли: «Der alte Jude, das ist der Mann» («Этот старый еврей и есть тот самый человек»)[208]. Хотя их происхождение настолько сильно отличалось друг от друга, эти два человека стали восхищаться друг другом. Оба стали сторонниками Realpolitik и терпеть не могли то, что они называли «морализаторским жаргоном». Религиозные обертоны высокопарных высказываний Гладстона (человека, которого презирали оба, и Дизраэли, и Бисмарк) представлялись им чистейшим вздором. Ни Бисмарк, ни Дизраэли не испытывали ни малейшего сочувствия к балканским славянам, которых считали постоянными вспыльчивыми возмутителями спокойствия. Оба деятеля были склонны к подкалыванию и циничным остротам, широким обобщениям и саркастическим уколам. Умирая от тоски из-за раздражающих деталей, Бисмарк и Дизраэли предпочитали разрешать политические проблемы смелыми, решительными приемами.

Можно даже утверждать, что Дизраэли являлся единственным государственным деятелем, которому когда-либо удалось превзойти Бисмарка. Дизраэли прибыл на конгресс и занял непоколебимую позицию человека, уже добившегося своих целей, — позицию, которой Каслри наслаждался в Вене, а Сталин — после Второй мировой войны. Оставшиеся вопросы касались деталей реализации предшествующей договоренности между Великобританией и Россией, а также сугубо технический военный вопрос, касающийся того, кто — Турция или новая Болгария — будет контролировать балканские перевалы. Для Дизраэли стратегической проблемой конгресса было снизить порог недовольства Великобританией России за то, что ей пришлось отказаться от ряда своих завоеваний.

И Дизраэли это удалось, поскольку собственная позиция Бисмарка была такой сложной. Бисмарк не видел никаких германских интересов на Балканах и не имел никаких приоритетов по поводу неотложных вопросов, за исключением необходимости практически любой ценой предотвратить войну между Австрией и Россией. Он описывал собственную роль на конгрессе, как функцию «ehrlicher Makler» (честного брокера), и предварял почти каждое заявление на конгрессе словами: «L’Allemagne, qui n’est liee par aucun interet direct dans les affaires d’Orient…» («Германия, которая не имеет никаких прямых интересов в любых восточных вопросах…»)[209].

Хотя Бисмарк слишком хорошо понимал, какая идет игра, он, тем не менее, чувствовал себя человеком из кошмарного сна, который видит надвигающуюся опасность, но не в состоянии ее избежать. Когда немецкий парламент заставил Бисмарка занять более твердую позицию, он резко ответил, что предпочитает вообще держаться в стороне. Бисмарк обратил внимание на риски, связанные с ролью посредника, сославшись на одно событие в 1851 году, когда царь Николай I выступил посредником между Австрией и Пруссией, по существу, на стороне Австрии:

«Тогда царь Николай сыграл ту самую роль, которую [мой оппонент] желал бы предложить Германии; он [Николай] пришел и сказал: «Я застрелю первого, кто выстрелит первым», и в результате мир был сохранен. Кому на пользу и кому во вред, это уже рассудит история, и я не хочу обсуждать это здесь. Я просто задаюсь вопросом: получил ли царь Николай хоть какую-то признательность за сыгранную им роль, когда он поддержал одну из сторон? Уж, конечно, не от нас в Пруссии! …А отблагодарила ли царя Николая Австрия? Через три года началась Крымская война, и к этому я ничего добавлять не собираюсь»[210].

Он мог бы еще добавить, что вмешательство царя также не помешало Пруссии окончательно объединить Северную Германию, в чем и заключался смысл того события 1851 года.

Бисмарк использовал складывавшуюся ситуацию с максимальной эффективностью. Его подход, как правило, состоял в поддержке России в вопросах, касавшихся восточной части Балкан (типа аннексии Бессарабии), и в поддержке Австрии в вопросах, имевших отношение к западной их части (типа оккупации Боснии-Герцеговины). Только по одному вопросу он выступил против России. Когда Дизраэли пригрозил покинуть конгресс, если у Турции будут отняты горные перевалы в направлении Болгарии, Бисмарк обратился непосредственно к царю через голову ведшего переговоры от имени России Шувалова.

Таким образом, Бисмарк избежал отдаления от России, случившегося с Австрией после Крымской войны. Но целым и невредимым он из этой ситуации все-таки не вышел. Многие ведущие русские политики испытывали ощущение, будто у них обманом отняли победу. Россия могла отказаться от территориальных приобретений во имя легитимности (как это сделал Александр I во время греческого восстания в 1820-е годы, а Николай I во время революции 1848 года), но Россия никогда не отказывалась от конечной цели или признавала компромисс как таковой. Действия по сдерживанию русского экспансионизма всегда вызывали сердитое негодование.

Так, после Берлинского конгресса Россия возложила вину за неудачи в достижении всех поставленных перед собою целей скорее на «Европейский концерт», чем на собственные чрезмерные амбиции; не на Дизраэли, который организовал коалицию против России и угрожал войной, а на Бисмарка, который руководил конгрессом с тем, чтобы избежать европейской войны. Россия привыкла к британской оппозиции; но принятие на себя таким традиционным союзником, как Германия, роли честного брокера воспринималось панславистами как оскорбление. Русская националистическая пресса именовала конгресс «европейской коалицией против России под предводительством князя Бисмарка»[211], из которого сделали козла отпущения за провал России в деле достижения непомерных целей.

Руководитель русской делегации в Берлине Шувалов, который в силу своего положения знал реальное состояние дел, по окончании конгресса так определил сущность русских джингоистских подходов:

«Кое-кто предпочитает, чтобы народ жил с безумными иллюзиями по поводу того, что интересам России был нанесен ужасный урон действиями определенных иностранных держав, и в таком ключе развязывается вредная агитация. Все хотят мира; состояние страны настоятельно требует этого, но кое-кто хочет свалить на внешний мир воздействия недовольства, вызванного фактически ошибками политической деятельности кое-кого»[212].

Шувалов, однако, не отражал русское общественное мнение. Хотя сам царь никогда не рисковал заходить так же далеко, как его джингоистская пресса или радикальные панслависты, он так же не был вполне доволен результатами конгресса. В течение последующих десятилетий германское вероломство в Берлине станет главной темой множества русских политических документов, включая ряд появившихся перед самым началом Первой мировой войны. «Союз трех императоров», основанный на единстве консервативных монархов, в прежнем виде больше существовать не мог. Отсюда, если в международных отношениях должна существовать связующая сила, то ею должна была бы стать реальная политика, Realpolitik.

В 1850-е годы Бисмарк отстаивал политику, которая была континентальным эквивалентом собственной политики Англии «блестящей изоляции». Он настаивал на необходимости уклоняться от обязательств до тех пор, пока не понадобится бросить все силы Пруссии в помощь той стороне, которая наилучшим образом служит национальному интересу Пруссии в конкретный данный момент. Такой подход исключал альянсы, сковывающие свободу действий, и, более того, давал Пруссии больше возможностей, чем любому из ее потенциальных соперников. В 1870-е годы Бисмарк стремился закрепить объединение Германии путем возвращения к традиционному союзу с Австрией и Россией. Но в 1880-е годы сложилась беспрецедентная ситуация. Германия стала слишком сильной, чтобы оставаться в стороне, так как это могло бы объединить Европу против нее. Не могла она также больше полагаться и на историческую, почти автоматическую, поддержку со стороны России. Германия стала гигантом, нуждающимся в друзьях.

Бисмарк разрешил эту дилемму путем полного изменения предшествующего подхода к внешней политике. Если он больше не мог регулировать баланс сил, беря на себя меньше обязательств, чем его потенциальный оппонент, он установит разнообразные отношения с большим количеством стран, чем любой из возможных оппонентов, и тем самым получает возможность выбирать из множества союзников, как того требуют обстоятельства. Отказавшись от свободы маневра, что было характерно для его дипломатии в течение предыдущих 20 лет, Бисмарк начал создавать систему альянсов, тонко задуманных для того, чтобы, с одной стороны, не допустить объединения потенциальных противников Германии, а с другой стороны, чтобы сдерживать действия партнеров Германии. В каждой из бисмарковских, иногда довольно противоречивых, коалиций Германия всегда была ближе к каждому отдельно взятому партнеру, чем они сами по отдельности друг другу; отсюда, Бисмарк всегда обладал правом вето в отношении совместных действий, а также возможностью действовать самостоятельно. В течение десятилетия ему удалось заключить пакты с противниками своих союзников, так что он оказался в состоянии сдерживать напряженность в отношении всех сторон.

Бисмарк начал эту новую политику в 1879 году с заключения тайного союза с Австрией. Зная о недовольстве России после Берлинского конгресса, он теперь надеялся выстроить преграду дальнейшей русской экспансии. Не желая, однако, допустить использования Австрией немецкой поддержки для того, чтобы бросить вызов России, он также обеспечил себе вето по поводу австрийской политики на Балканах. Теплота, с которой Солсбери приветствовал австро-германский альянс — в библейском духе возвещанной «благой вести», — убедила Бисмарка в том, что не ему одному хочется сдерживать русский экспансионизм. Солсбери, без сомнения, надеялся на то, что теперь Австрия, поддержанная Германией, примет на себя британское бремя противостояния российской экспансии в направлении проливов. Ведение боев за чужие национальные интересы не было характерно для Бисмарка. Ему особенно претило заниматься этим на Балканах, поскольку он глубоко презирал ссоры в данном регионе. «Этим похитителям овец надо дать ясно понять, — бурчал он как-то по поводу Балкан, — что европейским правительствам незачем потворствовать их вожделениям и обращать внимание на их междоусобную борьбу»[213]. К несчастью для мира в Европе, его преемники забыли эти слова предостережения.

Бисмарк предлагал сдерживать Россию на Балканах через союзы, а не конфронтацией. Со своей стороны, и царя беспокоила перспектива оказаться в изоляции. Рассматривая Великобританию как главного противника России и считая Францию все еще слишком слабой и, более того, слишком приверженной республиканским принципам, чтобы быть надежным союзником, царь согласился возродить «Союз трех императоров», на этот раз на основе реальной политики.

Выгода от альянса с основным оппонентом не сразу была понята австрийским императором. Он предпочел бы входить в одну группировку с Великобританией, с которой у него был общий интерес заблокировать продвижение России к проливам. Но поражение Дизраэли в 1880 году и приход к власти Гладстона поставили крест на такой перспективе; участие Великобритании, даже косвенное, в протурецком антирусском союзе теперь было совершенно невероятно.

Второй «Союз трех императоров» более не делал вид, что его заботят какие-то моральные принципы. Выраженный в четкой обусловленности принципами реальной политики, он обязывал своих участников соблюдать позитивный нейтралитет на тот случай, когда кто-то из его членов вступит в войну с четвертым государством — к примеру, если Англия начнет войну с Россией или Франция с Германией. Германия, таким образом, была защищена от возможности войны на два фронта, а Россия была защищена от возможности восстановления Крымской коалиции (Великобритании, Франции и Австрии), в то время как обязательства Германии защищать Австрию на случай агрессии оставались в силе. Ответственность за сдерживание русского экспансионизма на Балканах перекладывалась на Великобританию, тем самым исключалась возможность вступления Австрии в направленную против России коалицию — по крайней мере, на бумаге. Балансируя частично уравновешенными союзами, Бисмарк оказался в состоянии получить почти ту же самую свободу действий, которой он обладал на более раннем этапе дипломатической индифферентности. Более того, он устранил побудительные мотивы, которые могли бы превратить местный кризис во всеобщую войну.

В 1882 году, на второй год после образования второго «Союза трех императоров», Бисмарк раскинул свои сети еще шире, убедив Италию преобразовать Двойственный союз между Австрией и Германией в Тройственный союз, включавший Италию. В общем и целом Италия стояла в стороне от дипломатической активности в Центральной Европе, но на тот момент она негодовала из-за захвата Францией Туниса, опередившей ее собственные планы в Северной Африке. Точно так же непрочная итальянская монархия полагала, что некоторая демонстрация дипломатии великой державы могла бы дать ей возможность лучше сдерживать растущую волну республиканизма. Со своей стороны, Австрия искала дополнительную страховку на тот случай, если «Союз трех императоров» окажется неспособным сдерживать Россию. Формируя Тройственный союз, Германия и Италия пообещали оказать содействие друг другу на случай французского нападения, в то время как Италия дала обещание соблюдать нейтралитет по отношению к Австро-Венгрии на случай ее войны с Россией, облегчая тревоги Австрии по поводу войны на два фронта. Наконец, в 1887 году Бисмарк уговорил двух своих союзников — Австрию и Италию — заключить так называемые Средиземноморские соглашения с Великобританией, согласно которым участники соглашения договаривались совместно сохранять статус-кво в районе Средиземного моря.

В результате бисмарковской дипломатии появилось несколько взаимно переплетающихся альянсов, частью совпадающих по целям, а частью соперничающих друг с другом, что страховало Австрию от русского нападения, Россию от австрийского авантюризма, а Германию от окружения, и также вовлекало Англию в дело защиты от русской экспансии в направлении Средиземного моря. Чтобы свести к минимуму вызов столь сложной системе, Бисмарк делал все, что было в его силах, дабы удовлетворять французские амбиции повсеместно, за исключением Эльзас-Лотарингии. Он поддерживал французскую колониальную экспансию, отчасти для того, чтобы отвлечь французскую энергию от Центральной Европы, но в гораздо большей степени для того, чтобы столкнуть Францию с соперниками по колониальным приобретениям, особенно с Великобританией.

В течение десятилетия такой расчет оказался точным. Франция и Великобритания практически схватились друг с другом по поводу Египта. Франция отдалилась от Италии из-за Туниса, а Великобритания продолжала противостоять России в Средней Азии и на подступах к Константинополю. Не желая вступать в конфликт с Англией, Бисмарк тщательно избегал колониальной экспансии до самой середины 1880-х годов, ограничивая внешнюю политику Германии континентом, где его целью было сохранение статус-кво.

Но, в конце концов, стало слишком трудно соблюдать все требования Realpolitik. Со временем конфликт между Австрией и Россией на Балканах стал неуправляемым. Если бы баланс сил оперировал в чистом виде, Балканы были бы разделены на русскую и австрийскую сферы влияния. Но общественное мнение было уже в достаточной степени возмущено подобной политикой, даже в самых автократических государствах. Россия не могла согласиться с такими сферами влияния, которые оставляли славянское население во власти Австрии, а Австрия не согласилась бы с тем, что она рассматривала как подвластные России «славянские территории» на Балканах.

Кабинетная дипломатия Бисмарка в стиле XVIII века становилась несовместимой с эпохой подключения широкого общественного мнения. Оба представительных правительства, как Великобритании, так и Франции, реагировали на общественное мнение в своих странах, как на само собой разумеющееся явление. Во Франции это означало рост давления по поводу возврата Эльзас-Лотарингии. Но наиболее разительный пример новой, жизненно важной роли общественного мнения оказался в Великобритании, когда Гладстон победил Дизраэли в 1880 году во время единственных в стране выборов, в которых спор велся преимущественно по вопросам внешней политики, а придя к власти, пересмотрел балканскую политику Дизраэли.

Гладстон, возможно, главная политическая фигура британской политики в XIX веке, рассматривал внешнюю политику примерно в таком же духе, что и американцы после Вильсона. Применяя к ней моральные, а не геополитические критерии, он возражал, что национальные чаяния болгар были на самом деле законны и что Великобритания, как братская христианская нация, обязана поддержать болгар в их борьбе с мусульманами-турками. Турок следует заставить вести себя прилично, по утверждениям Гладстона, при помощи коалиции государств, которая и примет на себя ответственность за управление Болгарией. Гладстон выдвигал ту же самую концепцию, которая при президенте Вильсоне стала известна как принцип «коллективной безопасности»: Европе следует действовать совместными усилиями, в противном случае Великобритания не будет действовать вообще.

«Это необходимо сделать, и это может быть сделано без риска совместными действиями держав Европы. Ваша мощь велика; но превыше всего, самым главным является то, что ум и сердце Европы в этом деле должны быть как один. Мне сейчас нужно говорить только о шестерке стран, которых мы называем великими державами: о России, Германии, Австрии, Франции, Англии и Италии. Союз между всеми ими не только важен, но и почти обязателен для достижения полного успеха и удовлетворения»[214].

В 1880 году обиженный упором Дизраэли на геополитику Гладстон начал свою знаменитую Мидлотианскую кампанию. Это была первая в истории разъездная избирательная кампания с остановками во всех подряд населенных пунктах и первая кампания, во время которой вопросы внешней политики были вынесены непосредственно на суд избирателей. Будучи уже пожилым человеком, Гладстон неожиданно получил признание как публичный оратор. Утверждая, что мораль является единственной основой здравой внешней политики, Гладстон настаивал на том, что христианская добропорядочность и уважение к правам человека должны стать путеводной звездой британской внешней политики, а вовсе не баланс сил и национальный интерес. Во время одной остановки он объявил:

«Помните, что святость человеческой жизни в горных селениях Афганистана так же нерушима в глазах Господа Всемогущего, как и святость жизни вашей. Помните, что Тот, Кто объединил вас всех, создав разумными существами из одной плоти и крови, соединил вас узами взаимной любви… не ограничивающимися пределами христианской цивилизации…»[215]

Гладстон проложил путь, которому позднее последовал Вильсон, заявив, что не может быть различия между моралью поведения отдельной личности и моралью государства. Как и Вильсон на одно поколение позже, он полагал, что обнаружил глобальную тенденцию к мирным переменам, происходящим под контролем мирового общественного мнения:

«Определенно то, что новый закон наций постепенно овладевает умами людей и становится руководящим на практике, распространяясь по всему миру. Это закон, признающий независимость, с неодобрением относящийся к агрессии, поощряющий мирное, а не кровавое разрешение споров, имеющий целью урегулирования постоянного, а не временного характера, и, что самое главное, признающий в качестве наиболее полномочного высшего суда Страшный Суд цивилизованного человечества»[216].

Каждое слово в этом параграфе могло бы быть произнесено Вильсоном, и смысловое содержание, разумеется, было очень близким его обоснованию создания Лиги Наций. Когда в 1879 году Гладстон попытался обозначить различия между собственной политикой и политикой Дизраэли, он подчеркивал, что вместо поддержания баланса сил он бы стремился к тому, чтобы «европейские державы сохраняли свое единство. А зачем? Затем, что, поддерживая единство их всех, вы нейтрализуете и связываете эгоистические устремления каждой из них. …Совместное действие фатально для эгоистических целей…»[217] Конечно, неспособность сплотить всю Европу была точной причиной роста напряженности. Не было ни одной предсказуемой проблемы — и уж, конечно, не проблема будущего Болгарии, — которая могла бы помирить Францию с Германией или Австрию с Россией.

Ни один британский премьер-министр до Гладстона не пользовался подобным языком. Каслри относился к «Европейскому концерту» как к инструменту реализации венских договоренностей. Пальмерстон видел в нем инструмент для сохранения баланса сил. Гладстон же, будучи далеким от того, чтобы видеть в «Европейском концерте» обеспечивающую статус-кво силу, предназначал ему революционную роль создателя совершенно нового мирового порядка. Этим идеям суждено было пребывать невостребованными до тех пор, пока поколением позднее на сцену не выступил Вильсон.

Бисмарку такие взгляды были просто ненавистны. Неудивительно, что эти две титанические фигуры всем сердцем ненавидели друг друга. Отношение Бисмарка к Гладстону напоминало отношение Теодора Рузвельта к Вильсону: он считал великого викторианца частично мошенником, частично чистым наказанием. В письме германскому императору в 1883 году «Железный канцлер» отмечал:

«Наша задача была бы намного легче, если бы в Англии окончательно не вымерла раса тех великих государственных деятелей прежних времен, имевших понятие о европейской политике. Невозможно вести политику, при которой можно было бы учитывать позицию Англии, со столь неспособным политиком, как Гладстон, который является всего лишь большим оратором»[218].

Точка зрения Гладстона на своего противника была гораздо более прямолинейной, например, когда он назвал Бисмарка «воплощением зла»[219].

Гладстоновские идеи по поводу внешней политики постигла та же участь, что и идеи Вильсона, потому что и те, и другие побудили их соотечественников скорее устраниться от дел глобального характера, чем участвовать в них. На уровне повседневной дипломатии приход Гладстона к власти в 1880 году мало что изменил в имперской политике Великобритании в Египте и к востоку от Суэца. Но зато он помешал Великобритании стать каким-то фактором на Балканах и в целом в вопросах европейского равновесия.

Таким образом, второй срок пребывания Гладстона на своем посту (1880–1885 годы) имел парадоксальный эффект, который заключался в том, что была убрана страховочная сетка из-под Бисмарка, самого умеренного из государственных деятелей на континенте. Точно так же отход Каннинга от европейских дел подтолкнул Меттерниха к царю. Пока в британской внешней политике господствовали воззрения Пальмерстона/Дизраэли, Великобритания могла служить последним средством сдерживания на тот случай, если Россия слишком далеко заходила на Балканах или на подступах к Константинополю. При Гладстоне такая гарантия закончилась, что поставило Бисмарка в еще бо́льшую зависимость от становящегося все бо́льшим анахронизмом треугольника с Австрией и Россией.

Восточные дворы, все еще остававшиеся бастионами консерватизма, в определенном смысле оказались даже более восприимчивыми к националистическому общественному мнению, чем представительные правительства. Внутренняя структура Германии была задумана Бисмарком с таким расчетом, чтобы давать ему возможность применять на практике основополагающие принципы дипломатии баланса сил, но в ней оказалась заложена тенденция прибегать к демагогии. Несмотря на то что рейхстаг избирался на основе самого широкого по охвату избирательного права в Европе, германские правительства назначались императором и были подотчетны ему, а не рейхстагу.

Лишившись, таким образом, ответственности, депутаты рейхстага могли свободно предаваться самой экстремальной риторике. Тот факт, что военный бюджет ставился на голосование раз в пять лет, порождал у правительств искушение создавать кризисы как раз в тот самый важный для него год, когда ставилась на голосование оборонная программа. По прошествии достаточного времени эта система могла бы перерасти в конституционную монархию с правительством, подотчетным парламенту. Но в решающие годы формирования новой Германии правительства легко поддавались националистической пропаганде и слишком охотно шли на измышления относительно опасностей извне, чтобы собирать за собой своих избирателей.

Русская политика также страдала от безудержной пропаганды панславистов, основной темой которой был призыв к агрессивной политике на Балканах и открытому противостоянию Германии. Один русский вельможа в беседе с австрийским послом, состоявшейся в 1879 году, уже к концу царствования Александра II, так объяснял ситуацию:

«Люди здесь просто боятся националистической прессы. …Именно флаг национализма, которым они прикрываются, защищает их и гарантирует им мощную поддержку. С тех самых пор, как националистические тенденции вышли так заметно на первый план, и особенно с того времени, как им удалось возобладать, вопреки здравому смыслу, в вопросе о вступлении в войну [с Турцией], так называемая «национальная» партия… стала настоящей силой, потому что в нее входит вся армия»[220].

Австрия, еще одна многоязычная империя, находилась в аналогичном положении.

При таких обстоятельствах Бисмарку становилось все труднее совершать свое неустойчивое балансирование. В 1881 году на трон в Санкт-Петербурге взошел новый царь, Александр III, не сдерживавший себя идеологией консерватизма, как его дед Николай I, или личной приязнью к стареющему германскому императору, как его отец Александр II. Медлительный в делах и автократичный, Александр III не доверял Бисмарку, отчасти потому, что политика Бисмарка была чересчур сложной для его понимания. Как-то он даже сказал, что он, как только находит в депеше упоминание о Бисмарке, ставит крест рядом с его именем. Подозрительность царя подогревалась его женой-датчанкой, которая не могла простить Бисмарку отторжения Шлезвиг-Голштинии от ее родной страны.

Болгарский кризис 1885 года обострил все эти мотивации донельзя. Очередное восстание привело к возникновению еще большего по размерам болгарского государства, о чем Россия так страстно мечтала десятилетие назад и чего так опасались Великобритания и Австрия. Наглядно свидетельствуя, как история способна обмануть самые глубинные устремления, новая Болгария не только не оказалась под владычеством России, но объединилась под властью германского по происхождению князя. Санкт-Петербургский двор обвинял Бисмарка в том, чего на самом деле германский канцлер охотно постарался бы избежать. Русский двор был возмущен, а панслависты, которым мерещился заговор в любом уголке западнее Вислы, стали распространять слух, что Бисмарк стоит за дьявольским антирусским заговором. В такой обстановке Александр отказался возобновить в 1887 году «Союз трех императоров».

Бисмарк, однако, был не готов отказаться от русского варианта. Он знал, что если оставить Россию предоставленной самой себе, то она рано или поздно втянется в союз с Францией. И все же в условиях, сложившихся в 1880-е годы, когда Россия и Великобритания постоянно находились на грани войны, такого рода курс увеличил бы риски для России в отношении Германии и не снял бы британской враждебности. Более того, Германия все еще могла рассчитывать и на британский вариант, особенно теперь, когда Гладстон покинул свой пост. Во всяком случае, Александр имел все основания сомневаться в том, что Франция рискнет вступить в войну из-за Балкан. Иными словами, русско-германские связи все еще отражали вполне реальное, пусть и уменьшающееся, совпадение национальных интересов, а не просто предпочтения Бисмарка, — хотя, конечно, без его дипломатического таланта эти общие интересы не нашли бы формального выражения.

Будучи гениальным человеком, Бисмарк теперь выступил со своей последней крупной инициативой, так называемым «Договором перестраховки». Германия и Россия пообещали друг другу оставаться нейтральными в войне с третьей стороной, за исключением нападения Германии на Францию или России на Австрию. Теоретически Россия и Германия получали теперь гарантии от войны на два фронта, при условии, что будут обороняющейся стороной. Однако очень многое зависело от определения агрессора, особенно в связи с тем, что мобилизацию стали все в большей степени отождествлять с объявлением войны (смотри восьмую главу). А поскольку этот вопрос никогда не ставился, то имели место явные лимиты сферы применения Договора перестраховки, применению которого вредила настойчивость царя на сохранении его в секретности.

Секретность данного соглашения была ярчайшим подтверждением конфликта между требованиями кабинетной дипломатии и требованиями, предъявляемыми все больше демократизирующейся внешней политикой. Вопросы до такой степени усложнились, что внутри секретного Договора перестраховки наличествовали целые две степени секретности. На втором, более высоком уровне секретности находилось строго конфиденциальное приложение, в котором Бисмарк обещал не чинить помех русским попыткам обретения Константинополя и содействовать расширению русского влияния в Болгарии. Ни одна из этих гарантий не пришлась бы по вкусу союзнику Германии Австрии, не говоря уже о Великобритании, — хотя Бисмарк вряд ли опечалился, если бы Великобритания и Россия впутались в спор по поводу будущего проливов.

Несмотря на все эти сложности, Договор перестраховки обеспечивал столь необходимую связь между Санкт-Петербургом и Берлином. К тому же он заверял Санкт-Петербург в том, что, хотя Германия и будет защищать целостность Австро-Венгерской империи, она не будет ей помогать в экспансии в ущерб России. Германия, таким образом, получала, по крайней мере, отсрочку в вопросе создания франко-русского союза.

Тот факт, что Бисмарк поставил свою сложнейшую внешнюю политику на службу сдерживания и сохранения мира, подтверждается его реакцией на давление со стороны немецких военных руководителей, требовавших упреждающей войны против России после ликвидации «Союза трех императоров» в 1887 году. Бисмарк погасил такого рода спекуляции своим выступлением в рейхстаге, в котором он попытался поддержать на высоте репутацию Санкт-Петербурга ради предотвращения франко-русского альянса:

«Мир с Россией не будет нарушен с нашей стороны; и я не верю в то, что Россия нападет на нас. Не верю я и в то, что русские ищут повсюду союзников для того, чтобы совместно с другими напасть на нас, или что они намереваются воспользоваться трудностями, которые могли бы у нас возникнуть на противоположном направлении, с тем, чтобы без труда напасть на нас»[221].

Тем не менее, несмотря на всю гибкость и сдержанность, балансирование Бисмарка должно было вскоре прекратиться. Манипуляции становились слишком сложными даже для такого мастера. Перекрывающие друг друга союзы, предназначенные для обеспечения сдержанности, вместо этого вызывали подозрения, в то время как растущее значение общественного мнения сковывало всем свободу маневрирования.

Какой бы умелой ни была дипломатия Бисмарка, необходимость в таких усложненных до максимума манипуляциях была подтверждением тех перегрузок, которые мощная объединенная Германия возложила на европейский баланс сил. Даже когда Бисмарк еще находился у руля, имперская Германия вызывала беспокойство. И действительно, интриги Бисмарка, задуманные с целью обеспечения всеобщего успокоения, со временем приобрели непривычно беспокойный характер, отчасти от того, что его современники с таким трудом понимали суть все более запутанных комбинаций. Боясь, что их переиграют, они стали страховаться от непредвиденных ситуаций. Но такого рода действия также ограничивали гибкость, эту главную движущую силу реальной политики, как подмену конфликта.

Хотя дипломатия в стиле Бисмарка, возможно, уже была обречена к концу срока его пребывания на своем посту, вовсе не обязательно было, чтобы ей на смену пришла бездумная гонка вооружений и жесткая система союзов, сопоставимая скорее с холодной войной, чем с традиционным поддержанием баланса сил. В течение почти 20 лет Бисмарк сохранял мир и ослаблял международную напряженность, демонстрируя сдержанность и гибкость. Но он заплатил свою цену за это непонятое величие, поскольку его преемники и предполагаемые подражатели не смогли из его урока извлечь ничего лучшего, как нарастить вооружения и развязать войну, которая едва не стала причиной самоубийства европейской цивилизации.

К 1890 году концепция баланса сил исчерпала весь свой потенциал. Это стало неизбежностью, прежде всего, в результате появления множества государств из пепла средневековых устремлений к всемирной империи. В XVIII веке ставший следствием этого принцип главенства интересов государства, raison d’etat, приводил к многочисленным войнам, главной задачей которых было не допустить возникновения какой-то господствующей державы и воссоздания европейской империи. Баланс сил сохранял свободу отдельных государств, но не сохранил мир в Европе.

Глава 7

Политическая машина Судного дня. Европейская дипломатия перед Первой мировой войной

K концу первого десятилетия XX века «Европейский концерт», поддерживавший мир в течение столетия, по целому ряду практических причин прекратил свое существование. Великие державы в беспечной слепоте увлеклись биполярной борьбой группировок, приведшей к формированию двух организованных по жесткому принципу блоков, что явилось предтечей расстановки сил в холодной войне через 50 лет. Имелась, однако, одна существенная разница. В век ядерных вооружений предотвращение войны явилось главной, быть может, даже основной, внешнеполитической целью. В начале XX века войны еще могли начинаться с определенной долей беспечности. Действительно, отдельные европейские мыслители придерживались того взгляда, будто периодические кровопускания носят очистительный характер типа катарсиса — наивная гипотеза, которую грубейшим образом разрушила Первая мировая война.

В течение десятилетий историки спорят, кто должен нести ответственность за возникновение Первой мировой войны. И тем не менее ни одна страна не может быть обвинена за этот безумный рывок к катастрофе. Каждая из великих держав внесла свой вклад близорукости и безответственности, причем делала это с такой удивительной беззаботностью, какая уже никогда не сможет повториться, так как эта сотворенная ими катастрофа врезалась в коллективную память Европы. Они позабыли предупреждение Паскаля в «Мыслях» — если они вообще его знали — «Мы беспечно устремляемся к пропасти, заслонив глаза, чем попало, чтобы не видеть, куда бежим».

А виноватых было, разумеется, хоть пруд пруди. Европейские нации превратили баланс сил в гонку вооружений, не понимая, что современные технологии и всеобщая воинская повинность превратили всеобщую войну в величайшую угрозу их собственной безопасности и европейской цивилизации в целом. Хотя все нации Европы собственной политикой внесли свой вклад в приближение катастрофы, именно Германия и Россия в силу своей природы подорвали чувство сдержанности.

На протяжении процесса объединения Германии никто не задумывался относительно потенциального влияния объединения на баланс сил. В течение 200 лет Германия была жертвой, а не инициатором войн в Европе. Во время Тридцатилетней войны Германия понесла потери, оцениваемые в размере 30 процентов всего населения того времени, а самые решающие битвы династических войн XVIII столетия и Наполеоновских войн проходили на германской земле.

Отсюда почти неизбежно следовало, что объединенная Германия поставит перед собой цель предотвратить повторение всех этих трагедий. Но вовсе не было неизбежным то, что новое немецкое государство должно было воспринять этот вызов в основном как военную проблему или что немецкие дипломаты после Бисмарка должны были бы проводить внешнюю политику со столь пугающей самоуверенностью. Если Пруссия Фридриха Великого была самой слабой из великих держав, то вскоре после объединения Германия стала самой сильной и, будучи таковой, оказалась вызывающей беспокойство у своих соседей. Для принятия участия в «Европейском концерте» ей требовалось проявлять особую сдержанность во внешней политике[222]. К сожалению, после ухода Бисмарка сдержанность была тем качеством, которого больше всего недоставало Германии.

Причиной, по которой германские государственные деятели были одержимы идеей грубой силы, было то, что Германия, в отличие от других национальных государств, не обладала интеграционной философской базой. Ни один из идеалов, формировавших национальные государства в остальной части Европы, в бисмарковских построениях не присутствовал — ни акцент Великобритании на традиционные свободы, ни призыв Великой французской революции к всеобщей вольности, ни даже мягкий универсалистский империализм Австрии. Строго говоря, бисмарковская Германия вообще не была воплощением чаяний о создании национального государства, поскольку он преднамеренно исключил из нее австрийских немцев. Бисмарковское германское государство, рейх, Reich, было некоей уловкой, в основном представляющей собой Большую Пруссию, чьей главной целью было усиление собственной мощи.

Отсутствие интеллектуальных корней было принципиальной причиной нецелеустремленности германской внешней политики. Память о том, что Германия в течение столь долгого времени служила главным полигоном Европы, внушила немецкому народу глубоко укоренившееся чувство отсутствия безопасности. Хотя империя Бисмарка была теперь сильнейшей державой на континенте, германским руководителям всегда казалось, что их поджидает какая-то неясная угроза, о чем свидетельствовала их одержимость постоянной боеготовностью, отягощенная воинственной риторикой. Германские военные стратеги всегда исходили из необходимости отбиться от комбинации всех соседей Германии одновременно. Готовя себя к наихудшему из сценариев, они способствовали превращению его в реальность. Поскольку Германия, способная победить коалицию из всех своих соседей, могла, само собой разумеется, без труда получить преобладание над каждым из них в отдельности. При виде военного колосса у своих границ соседи Германии объединялись в целях взаимной защиты, превращая германское стремление к безопасности в фактор, способствующий возникновению ощущения отсутствия безопасности.

Мудрая и сдержанная политика, возможно, отсрочила бы, а то и вовсе предотвратила надвигающуюся опасность. Но преемники Бисмарка, отбросив его сдержанность, все больше и больше полагались на силу как таковую, что подтверждалось в одном из их излюбленных высказываний — что Германия должна служить молотом, а не наковальней европейской дипломатии. Получалось, что Германия потратила так много энергии на достижение государственного статуса, что у нее не оказалось времени понять, какой же цели будет служить это новое государство. Имперской Германии никогда не удавалось выработать концепцию собственного национального интереса. Под влиянием эмоций момента и из-за полнейшего отсутствия понимания чужой психологии немецкие руководители после Бисмарка сочетали свирепость с нерешительностью, ввергая свою страну вначале в изоляцию, а затем и в войну.

Бисмарк приложил огромные усилия для принижения значения утверждений о немецкой мощи, используя сложнейшую систему альянсов для сдерживания множества своих партнеров и предотвращения перерастания присущих им несовместимостей в войну. У преемников Бисмарка не хватало терпения и искусности для решения задач такой сложности. Когда император Вильгельм I умер в 1888 году, его сын Фридрих, либерализм которого так тревожил Бисмарка, правил всего лишь девяносто восемь дней, умерев от рака горла. Его преемником стал его сын, Вильгельм II, который своей театральной манерой вызывал у наблюдателей неловкое ощущение того, что правитель самой могучей нации Европы ведет себя как незрелый и неустойчивый человек. Психологи объясняли беспокойную агрессивность Вильгельма попыткой компенсировать рождение с деформированной рукой — серьезный удар для члена прусской королевской семьи с ее возвеличенными военными традициями. В 1890 году безбашенный молодой император отправил в отставку Бисмарка, не желая править в тени столь влиятельной личности. С тех пор именно кайзеровская дипломатия стала самой главной для дела мира в Европе. Уинстон Черчилль передал суть личности Вильгельма в язвительно-сардоническом стиле:

«Просто ходить гоголем и бряцать не вынутым из ножен мечом. Он желал только одного — чувствовать себя, как Наполеон, и быть похожим на Наполеона, но без необходимости сражаться в его битвах. Разумеется, на меньшее он бы не согласился. Если вы вершина вулкана, то самое меньшее, что вы делаете, вы дымитесь. Вот и он курился, как столп облачный днем и столп пламени ночью[223], что и могли наблюдать те, кто стоял в стороне; медленно и верно эти встревоженные наблюдатели собирались вместе и объединялись ради совместной защиты.

…Но под всем этим позированием и внешними атрибутами находился весьма ординарный, тщеславный, однако в целом вполне благонамеренный человек, надеявшийся сойти за второго Фридриха Великого»[224].

Кайзер больше всего хотел международного признания важности Германии и, превыше всего, ее мощи. Он пытался проводить то, что в его окружении называлось Weltpolitik, или «глобальной политикой», даже не определяя этот термин и не устанавливая его соотношение с немецким национальным интересом. Лозунги маскировали интеллектуальный вакуум: за воинственными речами пряталась внутренняя пустота; широковещательные слоганы скрывали нерешительность и отсутствие умения ориентироваться в разных ситуациях. Хвастливость вкупе с нерешительностью в поступках отражали наследие двухвекового германского провинциализма. Даже если бы немецкая политика была мудрой и ответственной, интеграция германского колосса в существовавшие международные рамки была бы непосильной задачей. Но взрывоопасная смесь известных личностей и внутренних институтов не допускала подобного курса, ведя вместо этого к бездумной внешней политике, которая специализировалась на том, чтобы на Германию сваливалось все то, чего она всегда боялась.

В продолжение 20 лет после отставки Бисмарка Германия умудрилась способствовать невероятной смене альянсов. В 1898 году Франция и Великобритания были на грани войны из-за Египта. Враждебные отношения между Великобританией и Россией являлись постоянным фактором международных отношений почти на всем протяжении XIX века. Великобритания в разное время искала союзников против России, пробуя привлечь на эту роль Германию, прежде чем остановилась на Японии. Никому тогда не пришло бы в голову, что Великобритания, Франция и Россия в итоге окажутся на одной стороне. И тем не менее через 10 лет именно это произошло в результате воздействия настойчивой и угрожающей германской дипломатии.

Несмотря на всю сложность своих маневров, Бисмарк никогда и не пытался выйти за рамки традиционного баланса сил. Однако его преемников явно не устраивал баланс сил, и они никогда даже не пытались понять, что чем больше они наращивают собственные силы, тем больше способствуют созданию компенсационных объединений и наращиванию вооружений, присущих системе европейского равновесия.

Немецкие руководители с негодованием относились к нежеланию других стран вступать в союз со страной, уже ставшей сильнейшей в Европе, чья мощь порождала страхи по поводу гегемонии Германии. Тактика запугивания представлялась этим руководителям наилучшим способом заставить своих соседей увидеть пределы их собственной мощи и, предположительно, понять выгоды дружбы с Германией. Но столь унижающий противную сторону подход возымел обратный эффект. Пытаясь добиться абсолютной безопасности для своей собственной страны, немецкие руководители, пришедшие к власти после Бисмарка, угрожали всем остальным европейским странам их полнейшей незащищенностью, практически автоматически вызывая противоборствующие коалиции. Нет ускоренных методов дипломатии, ведущих к доминированию; только одна дорога ведет к нему, и это война. Такой урок провинциальные лидеры постбисмарковской Германии усвоили лишь тогда, когда было уже слишком поздно, чтобы предотвратить глобальную катастрофу.

По иронии судьбы на протяжении значительного времени существования императорской Германии основной угрозой миру считалась не Германия, а Россия. Вначале Пальмерстон, а потом Дизраэли были убеждены в том, что Россия намеревается проникнуть в Египет и в Индию. К 1913 году аналогичная боязнь немецких руководителей, что страну должны захлестнуть русские орды, достигла такого накала, что она в значительной степени способствовала их решению устроить роковое противостояние годом позже.

На самом деле было мало веских доказательств в подтверждение того, что Россия могла бы стремиться к созданию европейской империи. Утверждения немецкой военной разведки о наличии доказательства того, что Россия на самом деле готовится к подобной войне, были настолько верны, насколько они были безосновательны. Все страны из обоих альянсов, опьяненные новыми технологическими возможностями железных дорог и мобилизационных графиков, постоянно занимались военной подготовкой, не соответствующей масштабам спорных проблем. Но именно потому, что эти лихорадочные приготовления не могли быть сопряжены с какой-то конкретной целью, их истолковывали как признаки широкомасштабных, если не расплывчатых, амбиций. Характерно, что князь фон Бюлов, германский канцлер с 1900 по 1909 год, присоединился к точке зрения Фридриха Великого, утверждавшего, что «из всех соседей Пруссии именно Российская империя наиболее опасна как с точки зрения силы, так и ее местоположения»[225].

Вся Европа, бесспорно, находила как нечто странное огромные просторы и упорство России. Все страны Европы пытались добиваться величия путем угроз и ответов на угрозы. Но Россия, казалось, движется вперед, повинуясь собственному ритму, сдерживаемому лишь превосходящими силами, как правило, посредством войны. В целом ряде многочисленных кризисов представлялось, что России зачастую вполне доступно разумное урегулирование, и результаты его были намного лучше получаемого на самом деле. И все же Россия всегда предпочитала риск поражения компромиссу. Это проявилось во время Крымской войны 1854 года, Балканских войн 1875–1878 годов, а также накануне русско-японской войны 1904–1905 годов.

Одним из объяснений подобной тенденции является тот факт, что Россия частью принадлежит Европе, частью Азии. На Западе Россия выступала составной частью «Европейского концерта» и участвовала в сложных правилах игры по сохранению баланса сил. Но даже в рамках этой организации русские руководители обычно с раздражением относились к призывам поддерживать равновесие и были склонны прибегнуть к войне, если их требования не удовлетворялись. К примеру, в преддверии Крымской войны 1854 года, во время Балканских войн и вновь уже в 1885 году, когда Россия чуть не вступила в войну с Болгарией. В Средней Азии Россия имела дело со слабыми ханствами, где принцип баланса сил был неприменим, а в Сибири — пока не натолкнулась на Японию — она имела полную возможность продвигаться в значительной степени точно так же, как Америка через слабозаселенный континент.

На европейских форумах Россия обычно прислушивалась к аргументам в пользу сохранения баланса сил, но не всегда следовала основополагающим принципам. В то время как европейские страны всегда утверждали, что судьбу Турции и Балкан должен решать лишь «Европейский концерт», Россия, со своей стороны, неизменно стремилась решать эти вопросы односторонне и с применением силы. Это видно по Адрианопольскому договору 1829 года, Ункяр-Искелесийскому договору 1833 года, конфликту с Турцией 1853 года, а также по Балканским войнам 1875–1878 и 1885 годов. Россия предполагала, что Европа будет реагировать по-иному, и чувствовала себя оскорбленной, когда этого не происходило. Та же проблема повторилась после Второй мировой войны, когда западные союзники утверждали, что судьба Восточной Европы касается Европы в целом, а Сталин настаивал на том, что Восточная Европа, и особенно Польша, находится в пределах советской сферы влияния и в силу этого ее будущее должно решаться, не обращая внимания на западные демократии. И, как его предшественники-цари, Сталин действовал в одностороннем порядке. Однако неизбежно создавалась какая-то коалиция западных сил для оказания противодействия военным выпадам России и развала того, что было навязано Россией ее соседям. В период после Второй мировой войны понадобилось целое поколение, чтобы вновь утвердилась подобная историческая модель.

Россия на марше редко испытывала понимание предела. Когда ей препятствовали, она таила обиду и выжидала удобный момент для реванша: Великобритании — в течение большей части XIX века, Австрии — после Крымской войны, Германии — после Берлинского конгресса и Соединенным Штатам во время холодной войны. Остается дождаться того, как новая постсоветская Россия будет реагировать на крах своей исторической империи и вовлеченных в ее орбиту сателлитов, когда полностью пройдет шок после распада.

В Азии чувство миссионерства у России в еще меньшей степени сдерживалось политическими или географическими препятствиями. В течение всего XVIII века и значительной части XIX Россия оказывалась одна на Дальнем Востоке. Она была первой европейской страной, вступившей в контакт с Японией, и первой, кто заключил договор с Китаем. Эта экспансия, осуществлявшаяся незначительными силами поселенцев и военных искателей приключений, конфликтов с европейскими державами не вызвала. Спорадические русские столкновения с Китаем не представлялись какими-то значительными. За содействие России в борьбе против воевавших между собой племен Китай передавал под русское управление значительные территории как в XVIII, так и в XIX веке, дав повод для ряда «неравноправных договоров», которые с тех пор осуждало каждое из китайских правительств, особенно коммунистическое.

Характерно, что с каждым новым приобретением, похоже, российский аппетит по отношению к азиатским территориям только рос. В 1903 году Сергей Витте, министр финансов и доверенное лицо царя, писал Николаю II: «С учетом нашей огромной границы с Китаем и нашего исключительно выгодного положения поглощение Россией значительной части Китайской империи является лишь вопросом времени»[226]. Так же, как и в отношении Оттоманской империи, русские руководители исходили из того, что Дальний Восток является внутренним делом России, и никто в мире не имеет права вмешиваться. Подчас продвижение России осуществлялось на всех фронтах одновременно; часто они перемещались вперед или назад, в зависимости от того, где экспансия казалась менее рискованной.

Механизм выработки политики имперской России отражал двойственный характер этой империи. Российское министерство иностранных дел[227] являлось департаментом аппарата канцлера, и оно было укомплектовано независимыми чиновниками, ориентирующимися преимущественно на Запад[228]. Чаще всего прибалтийские немцы, эти чиновники рассматривали Россию как европейское государство с политикой, которая должна осуществляться в контексте «Европейского концерта». Роль Канцелярии, однако, оспаривалась Азиатским департаментом, который был столь же независимым и отвечал за русскую политику по отношению к Оттоманской империи, Балканам и Дальнему Востоку — другими словами, за каждый фронт, на котором Россия реально продвигалась вперед.

В отличие от аппарата канцлера, Азиатский департамент не считал себя частью «Европейского концерта». Рассматривая страны Европы как препятствия к осуществлению собственных планов, Азиатский департамент считал европейские страны не имеющими отношения к его деятельности и при всякой возможности стремился достигать поставленные Россией цели посредством односторонних договоров или путем войн, развязываемых без оглядки на Европу. Поскольку Европа настаивала на том, чтобы вопросы, связанные с Балканами и Оттоманской империей, решались «концертом», частые конфликты были неизбежны, в то время как возмущение России росло по мере того, как ее планы все чаще срывались странами, которые она считала лезущими не в свое дело.

Частью оборонительная, частью наступательная, русская экспансия всегда носила двойственный характер, и эта ее двойственность порождала споры на Западе относительно истинных намерений России, которые продолжались и в течение советского периода. Одной из причин постоянных трудностей в понимании целей и задач России было то, что российское правительство, даже в коммунистический период, было более схоже с самодержавным двором XVIII века, чем с правительством супердержавы века XX. Ни императорская, ни коммунистическая Россия не породили великого министра иностранных дел. Такие, к примеру, министры иностранных дел, как Нессельроде, Горчаков, Гирс, Ламсдорф или даже Громыко, были подготовленными и способными людьми, но у них не было полномочий планировать долгосрочную политику. Они были чуть более чем слуги непостоянного и легко выходящего из себя самодержца, за благосклонность которого им приходилось соперничать с другими посреди множества узловых внутренних проблем. У императорской России не было ни Бисмарка, ни Солсбери, ни Рузвельта — короче говоря, ни одного практического министра, наделенного исполнительной властью по всем вопросам внешней политики.

И даже тогда, когда правящий царь был сильной личностью, автократическая система выработки в России политических решений мешала формированию согласованной внешней политики. Стоило кому-то из царей просто сработаться с каким-то министром иностранных дел, как последнего стремились удержать на посту до глубокой старости, как было с Нессельроде, Горчаковым и Гирсом. Все эти три министра работали на своем посту в течение большей части XIX века. Даже будучи престарелыми людьми, они оказывались неоценимо полезными для иностранных государственных деятелей, которые считали их единственными лицами, с которыми стоило встречаться в Санкт-Петербурге, потому что они были единственными сановниками, имевшими доступ к царю. Протокол запрещал практически всем, кроме них, просить аудиенцию у царя.

Процесс принятия решений в еще большей степени усложнялся тем, что исполнительная власть царя часто сталкивалась с его аристократическими представлениями о царственном образе жизни. Например, сразу же после подписания Договора перестраховки, в ключевой период в российских иностранных делах, Александр III уезжает из Санкт-Петербурга на целых четыре месяца, с июля по октябрь 1887 года, и катается на яхте, посещает маневры и наносит визиты к родственникам супруги в Дании. И в такой ситуации, когда единственное принимающее решения лицо находится вне пределов досягаемости, внешняя политика России испытывала большие трудности. При этом политические шаги царя не только часто были подвержены сиюминутным настроениям, но на них также оказывала огромное влияние националистическая пропаганда, раздуваемая военными. Авантюристически настроенные военные, типа генерала Кауфмана в Средней Азии, вряд ли вообще обращали внимание на министров иностранных дел. Горчаков, вероятно, говорил правду о том, как мало он знает о происходящем в Средней Азии, в беседе с британским послом, описанной в предыдущей главе.

К временам Николая II, правившего с 1894 по 1917 год, Россия была вынуждена расплачиваться за внутренние деспотические институты. Вначале Николай втянул Россию в катастрофическую войну с Японией, а затем позволил собственной стране стать пленником системы альянсов, сделавшей войну с Германией практически неизбежной. В то время как энергия России была направлена в сторону завоеваний и расходовалась на сопутствующие внешнеполитические конфликты, ее социально-политическая структура становилась весьма непрочной. Поражение в войне с Японией в 1905 году должно было послужить предупреждением о том, что время для внутренней консолидации, — как утверждал великий реформатор Петр Столыпин, — на исходе. Россия нуждалась в передышке; получила же она очередное рискованное заграничное предприятие. Остановленная в Азии, она вернулась к панславистским мечтаниям и прорыву к Константинополю, но на этот раз все вышло из-под контроля.

Ирония заключалась в том, что на определенном этапе экспансионизм более не умножал мощь России, но привел ее к упадку. В 1849 году Россия всеми считалась сильнейшей страной Европы. Через 70 лет династия рухнула, и она временно выбыла из числа великих держав. В промежутке между 1848 и 1914 годом Россия была вовлечена в более чем шесть войн (помимо колониальных), намного больше, чем любая другая великая держава. В каждом из этих конфликтов, за исключением интервенции в Венгрию в 1849 году, финансово-политические потери России намного превышали ожидаемые выгоды. Хотя каждый из этих конфликтов собирал свою дань, Россия продолжала отождествлять свой статус великой державы с территориальной экспансией; она страстно желала все больше земель, которые ей не были нужны и которые она не могла освоить. Ближайший советник царя Николая II Сергей Витте обещал ему, что «с берегов Тихого океана и с вершин Гималаев Россия будет господствовать не только в делах Азии, но также и Европы»[229]. Экономическое и социально-политическое развитие принесло бы гораздо больше пользы для статуса великой державы в индустриальный век, чем превращение Болгарии в сателлита или установление протектората в Корее.

Немногие из русских руководителей, например Горчаков, были достаточно мудры, чтобы осознать, что для России «расширение территории это расширение слабости»[230], но их точка зрения ни в коем разе не была способна умерить российскую манию относительно новых завоеваний. В итоге коммунистическая империя развалилась по тем же причинам, что и царская. Советскому Союзу было бы гораздо лучше оставаться в пределах границ, сложившихся после Второй мировой войны, а с другими странами установить отношения так называемой «спутниковой орбиты», наподобие тех, которые он поддерживал с Финляндией.

Когда два колосса — мощная, безудержная Германия и огромная, неугомонная Россия — сталкиваются друг с другом в самом центре континента, конфликт становится вероятным, независимо от того, что Германии нечего приобретать от войны с Россией, а Россия может потерять все в войне с Германией. В силу этого мир в Европе зависел от одной-единственной страны, которая на протяжении всего XIX века играла роль балансира так умело, проявляя при этом такую умеренность.

В 1890 году термин «блестящая изоляция» все еще являлся точной характеристикой британской внешней политики. Британские подданные с гордостью называли свою страну «маховиком» Европы, вес которого не давал возможности ни одной из коалиций континентальных держав стать господствующей. Участие в альянсах было традиционно почти так же неприемлемо для британских государственных деятелей, как и для американских изоляционистов. И тем не менее через 25 лет англичане будут сотнями тысяч умирать на топкой грязи болот Фландрии, воюя на стороне французского союзника против германского противника.

В британской политике произошли знаменательные перемены в промежутке между 1890 и 1914 годом. Нет ни малейшей иронии в том, что человек, проведший Великобританию через первый этап этого переходного периода, был олицетворением всего традиционного для Великобритании и британской внешней политики. Маркиз Солсбери был типичным англичанином. Он являлся отпрыском древнего рода Сесил, чьи предки служили первыми министрами британских монархов со времен королевы Елизаветы I. Известно, что король Эдуард VII, правивший с 1901 по 1910 год и происходивший из неожиданно выдвинувшейся семьи, по сравнению с Сесилами, то и дело сетовал по поводу снисходительного тона, к которому прибегал Солсбери в разговоре с ним.

Карьера Солсбери в мире политики была предопределена и не требовала каких-то усилий. Получив образование в колледже Крайст-Черч Оксфордского университета, юный Солсбери путешествовал по империи, совершенствовал свой французский, встречался с главами государств. К 48 годам, побывав в должности министра по делам Индии, он стал министром иностранных дел в кабинете Дизраэли и сыграл важную роль на Берлинском конгрессе, в ходе которого провел большую часть повседневных переговоров. После смерти Дизраэли Солсбери принял на себя лидерство в консервативной партии и, если не считать последнего периода пребывания Гладстона у власти в 1892–1894 годах, выступал как ведущая фигура британской политики в течение последних пятнадцати лет XIX века.

Позиция Солсбери в некоторых смыслах чем-то напоминала позицию президента Буша, хотя английский политик дольше занимал высший государственный пост в своей стране. Оба человека овладели миром, ставшим меньше к тому времени, когда они пришли к власти, хотя этот факт тогда ни для одного из них не был очевиден. Оба оставили свой след тем, что знали, как обращаться с тем, что они унаследовали. Взгляды Буша на мир были сформированы холодной войной, во время которой он достиг известности и завершением которой обстоятельства вынудили его руководить на самой вершине карьеры. Солсбери набирался опыта в эпоху Пальмерстона с ее абсолютным британским превосходством в заморских территориях и непримиримым англо-русским соперничеством, причем в период его руководства страной и то, и другое подходило к концу.

Правительство Солсбери должно было биться над проблемой ослабления относительного положения Великобритании. Ее огромная экономическая мощь теперь сравнялась с силой Германии; Россия и Франция расширяли свои имперские усилия и бросали вызов Британской империи практически повсюду. Хотя Великобритания все еще была ведущей державой, ее преобладание, которым она владела в середине XIX века, постепенно спадало. Точно так же, как Буш умело приспособился к тому, чего он не предвидел, к 1890-м годам лидеры Великобритании признали необходимость подстраивать традиционную политику под неожиданные реальности.

Тучный и помятый по своим физическим данным, лорд Солсбери скорее казался олицетворением приверженности Великобритании к статус-кво, чем носителем перемен. Автор выражения «блестящая изоляция», Солсбери на первый взгляд как бы обещал придерживаться традиционной британской политики, проводя твердую линию в заморских территориях против других имперских держав и вовлекая Великобританию в континентальные альянсы только в тех случаях, когда это было бы последним средством по недопущению изменения соотношения сил со стороны какого-то агрессора. Для Солсбери островное положение Англии означало, что идеальной политикой была бы активность на морских просторах и отсутствие прочных и обязывающих связей в привычных континентальных союзах. «Мы — рыбы», — прямо заявил он по какому-то поводу.

В конечном счете Солсбери вынужден был признать, что чересчур размахнувшаяся вширь Британская империя перенапрягается под натиском России на Дальнем и Ближнем Востоке и под натиском Франции в Африке. Даже Германия втягивалась в колониальную гонку. И хотя Франция, Германия и Россия то и дело вступали в конфликт друг с другом на континенте, они всегда сталкивались с Великобританией на заморских территориях. Причиной этому было то, что Великобритания владела не только Индией, Канадой и значительной частью Африки, но и отстаивала свое господство на обширных территориях, которые по стратегическим соображениям не желала отдавать в руки другой державе, даже если та не стремилась к прямому контролю. Солсбери определял такого рода требования как «нечто вроде клеймения территории, которую в случае распада Англии никак не хотелось бы отдавать во владение какой-либо другой державе»[231]. К этим районам относились Персидский залив, Китай, Турция и Марокко. В течение всех 1890-х годов Великобританию неотступно преследовали бесконечные столкновения с Россией в Афганистане, по поводу проливов, в Северном Китае, а также с Францией в Египте и в Марокко.

С заключением Средиземноморских соглашений 1887 года Великобритания стала косвенно связана с Тройственным союзом Германии, Австро-Венгрии и Италии в надежде, что Италия и Австрия укрепят ее позицию в отношениях с Францией в Северной Африке и с Россией на Балканах. И все же Средиземноморские соглашения оказались только временной мерой.

Новая Германская империя, лишенная главного стратега, не знала, что делать с открывавшейся перед ней возможностью. Геополитические реальности постепенно выводили Великобританию из «блестящей изоляции», хотя по этому поводу было много стенаний со стороны традиционалистов. Первым шагом в сторону большей занятости делами на континенте было стремление к потеплению отношений с императорской Германией. Будучи убеждены в том, что Россия и Великобритания отчаянно нуждаются в Германии, авторы немецкой политики полагали, что они смогут заключить сделку с каждой из этих стран одновременно. При этом не уточняли характер сделки, заключить которую очень хотели, или даже не представляли, что сами подталкивают Россию и Великобританию к сближению друг с другом. А когда Германия натолкнулась на решительный отказ на такие напрасные инициативы, ее руководители рассердились, а потом быстро перешли на грубость. Подобный подход резко контрастировал с французским. Франция медленно и постепенно, шаг за шагом в течение 20 лет подводила Россию и еще дополнительно полтора десятилетия Великобританию к предложению подписать соглашение. Несмотря на весь тот шум, который производила постбисмарковская Германия, вся ее внешняя политика носила откровенно любительский, близорукий и даже неуверенный характер, когда она столкнулась с созданной ею самой же конфронтацией.

Первым дипломатическим шагом Вильгельма II по пути, который оказался обреченным, стал отказ в 1890 году, вскоре после отставки Бисмарка, от предложения царя продлить действие Договора перестраховки на трехлетний срок. Отвергая инициативу России в самом начале своего правления, кайзер и его советники выдернули, возможно, самую крепкую нить из ткани бисмарковской системы взаимно переплетающихся союзов. Они исходили из трех соображений как причин их поступка. Во-первых, они хотели сделать свою политику, насколько возможно, «простой и прозрачной» (новый канцлер Каприви как-то признался, что не обладает способностью Бисмарка жонглировать восемью шарами одновременно). Во-вторых, они хотели заверить Австрию, что союз с ней является наивысшим приоритетом. И, наконец, они считали «перестраховочный» Договор препятствием к предпочитаемому ими курсу на сколачивание союза с Великобританией.

Каждое из этих соображений демонстрировало полное отсутствие геополитического мышления, из-за чего Германия Вильгельма II постепенно изолировала сама себя. Сложность предопределялась географическим положением и историей Германии; и никакая «простая» политика не способна была принимать во внимание многие ее аспекты. Именно двусмысленный характер одновременного наличия договора с Россией и альянса с Австрией позволял Бисмарку выступать в роли регулятора между австрийскими страхами и русскими амбициями в течение 20 лет, не порвав ни с одной из этих стран и не расширив присущих Балканам кризисов. Прекращение действия Договора перестраховки создавало ситуацию с точностью до наоборот: ограничение возможностей выбора для Германии поощряло австрийский авантюризм. Николай де Гирс, российский министр иностранных дел, сразу же поняв это, заметил так: «Посредством расторжения нашего договора [Договора перестраховки] Вена освободилась от мудрого и благожелательного, но одновременно жесткого контроля со стороны князя Бисмарка»[232].

Отказ от Договора перестраховки не только привел Германию к тому, что она лишилась рычагов воздействия на Австрию, но и, прежде всего, усилил русские опасения. Опора Германии на Австрию была истолкована в Санкт-Петербурге как новая предпосылка к поддержке Австрии на Балканах. Стоило Германии поставить себя в положение препятствия русским целям в регионе, который никогда не представлял для Германии жизненно важного интереса, как Россия непременно стала искать противовес, которым с превеликой охотой готова была стать Франция.

Соблазн, заставляющий Россию двигаться в направлении Франции, был подкреплен фактом заключения Германией колониального соглашения с Великобританией, что последовало почти немедленно после отказа кайзера возобновить «перестраховочный» договор. Великобритания получила от Германии истоки Нила и территории в Восточной Африке, включая остров Занзибар. В качестве quid pro quo, своего рода эквивалента, Германии досталась относительно незначительная полоска земли, соединяющая Юго-Западную Африку с рекой Замбези, так называемая «полоса Каприви», а также остров Хельголанд в Северном море, который, как считалось, имел определенное стратегическое значение для охраны немецкого побережья от нападения с моря.

Для каждой из сторон сделка была неплохой, хотя она превратилась в первое из серии недоразумений. Лондон воспринимал соглашение как средство урегулирования колониальных проблем в Африке; Германия же видела в нем прелюдию к заключению англо-германского союза; а Россия, пойдя даже еще дальше, истолковала его как первый шаг Англии к вступлению в Тройственный союз. Барон Стааль, русский посол в Берлине[233], исходя из этого, с беспокойством докладывал о пакте между историческим другом России Германией и ее традиционным врагом Великобританией в следующих выражениях:

«Когда кто-то связан с кем-то еще многочисленными интересами и позитивными обязательствами в какой-то точке земного шара, то он почти наверняка будет действовать с другим согласованно по всем крупным вопросам, которые могут возникнуть на международном поприще. …Фактически достигнуто дружеское согласие с Германией. Оно не может не оказать воздействия на отношения Англии с другими державами Тройственного союза»[234].

Бисмарковский кошмар коалиций начинал превращаться в их череду, так как конец Договора перестраховки проложил путь для франко-русского альянса.

Германия считала, что Франция и Россия никогда не вступят в союз, поскольку России незачем воевать за Эльзас-Лотарингию, а Франции ни к чему браться за оружие из-за балканских славян. Однако выяснилось, что это одно из множества грубейших концептуальных заблуждений постбисмарковского руководства императорской Германии. Как только Германия безоговорочно встала на сторону Австрии, Франция и Россия на деле стали нуждаться друг в друге, как бы ни отличались их цели, поскольку ни одна из этих стран не смогла бы выполнить стоящие перед ними задачи стратегического характера, не победив вначале или хотя бы не ослабив Германию. Франции это требовалось потому, что Германия никогда бы не отдала Эльзас-Лотарингию без войны, а Россия знала, что ей ни за что не унаследовать славянские земли Австрийской империи, не победив Австрию, против чего Германия, как она дала ясно понять, будет сопротивляться, отказавшись возобновить Договор перестраховки. А у России не было шансов на успех в противостоянии Германии без помощи Франции.

В пределах года с момента отказа Германии возобновить «перестраховочный» договор Франция и Россия подписали договор о «сердечном согласии», об Антанте, обеспечивающий взаимную дипломатическую поддержку. Престарелый российский министр иностранных дел Гирс предупреждал, что это соглашение не разрешает фундаментальной проблемы, заключающейся в том, что Великобритания, а не Германия является принципиальным противником России. Отчаянно пытающаяся выйти из изоляции, которой ее предал Бисмарк, Франция согласилась добавить к франко-русскому соглашению статью, обязывающую Францию оказать России дипломатическую поддержку в случае какого-либо колониального конфликта с Великобританией.

Для французских руководителей эта антибританская статья представлялась небольшой входной платой для создания того, что потом обязательно должно было бы превратиться в антигерманскую коалицию. И впоследствии французские усилия будут направлены на превращение франко-русского соглашения в военный союз. Хотя русские националисты приветствовали подобный военный пакт, который ускорял расчленение Австрийской империи, русские традиционалисты чувствовали себя тревожно. Будущий преемник Гирса на посту министра иностранных дел граф Владимир Николаевич Ламсдорф пишет у себя в дневнике в начале февраля 1892 года:

«Они [французы] также готовятся забросать нас предложениями о заключении соглашения о совместных военных действиях на случай нападения третьей стороны. …Но зачем излишним рвением портить хорошую вещь? Нам нужны мир и покой с учетом тягот вызванного неурожаем голода, неудовлетворительного состояния наших финансов, незавершенности нашей программы вооружений, ужасного состояния нашей транспортной системы и, наконец, возобновления активности в лагере нигилистов»[235].

В конце концов, французским руководителям удалось рассеять сомнения Ламсдорфа либо на него оказал давление сам царь. В 1894 году была подписана военная конвенция, согласно которой Франция соглашалась помочь России в случае нападения на Россию Германии или Австрии совместно с Германией. Россия поддержит Францию в случае нападения Германии или Германии совместно с Италией. Принимая во внимание то, что франко-русское соглашение 1891 года было дипломатическим инструментом и могло оправданно трактоваться как направленное против Великобритании так же, как и против Германии, единственным противником, упомянутым в военной конвенции, была Германия. То, что Джордж Кеннан позднее назовет «роковым альянсом» (франко-русская Антанта 1891 года, подкрепленная военной конвенцией 1894 года), знаменовало собой начало безудержной гонки Европы к войне.

Это было началом конца поддержания баланса сил. Баланс сил лучше всего работает, если в его основе лежит по меньшей мере одно из следующих условий. Первое условие, чтобы каждая страна имела возможность свободно объединяться с любым другим государством в зависимости от обстоятельств момента. На протяжении большей части XVIII века равновесие устанавливалось постоянно менявшимися союзами; точно так же обстояло дело во времена Бисмарка вплоть до 1890 года. Второе условие, когда при наличии постоянных союзов есть регулятор, следящий за тем, чтобы ни одна из существующих коалиций не получила преобладания, — подобная ситуация сложилась как раз после заключения франко-русского договора, когда Великобритания продолжала действовать в качестве регулятора и, по существу, ее обхаживали обе стороны. Третье условие, когда при наличии негибких союзов и отсутствии регулятора силы сцепления внутри союзов относительно слабы, так что по каждому конкретному поводу возможны либо компромиссы, либо перегруппировки в союзных отношениях.

Когда не действует ни одно из этих условий, дипломатия становится негибкой. Идет игра, ведущаяся с нулевым результатом, в которой любое достижение одной стороны воспринимается как проигрыш другой. Гонка вооружений и рост напряженности становятся неизбежны. Такова была ситуация во время холодной войны, и то же самое подразумевалось в Европе после того, как Великобритания присоединилась к франко-русскому союзу, тем самым сформировав Тройственное согласие, начавшее свою деятельность в 1908 году.

Но, в отличие от периода холодной войны, мировой порядок после 1891 года не сразу стал жестким после единичного вызова. Потребовалось 15 лет, прежде чем одно за другим были уничтожены все три составляющих элемента гибкости. После оформления Тройственного согласия перестало функционировать какое бы то ни было равновесие. Пробы сил стали правилом, а не исключением. Дипломатия как искусство компромисса прекратила свое существование. Выход событий из-под контроля в результате какого-либо кризиса стал всего лишь вопросом времени.

Но в 1891 году, когда Франция и Россия объединились против Германии, та по-прежнему надеялась, что ей удастся обеспечить уравновешивающий альянс с Великобританией, которого сильно желал Вильгельм II, но который оказался невозможным в силу его импульсивного поведения. Колониальное соглашение 1890 года не привело к союзу, которого так опасался русский посол. Отчасти этому помешали внутриполитические факторы в Великобритании. Когда уже пожилой Гладстон в 1892 году в последний раз занял пост премьер-министра, он ранил нежную душу кайзера тем, что наотрез отказался от какого-либо союза с автократической Германией или Австрией.

И все же главной причиной срыва ряда попыток организовать англо-германский союз явилось упорное непонимание немецким руководством сущности традиционной британской внешней политики, а также реальных требований собственной безопасности. В течение полутора столетий Великобритания отказывалась связывать себя открытым военным союзом. Она брала на себя лишь два типа обязательств: военные соглашения ограниченного характера по четко определенным, конкретно оговоренным угрожающим ситуациям или договоренности о дружеском согласии типа Антанты, в котором шла речь о дипломатическом сотрудничестве по тем вопросам, где возникали параллельные интересы с другой страной. В некотором смысле британское определение Антанты, как согласия, было, по существу, тавтологией: Великобритания согласна сотрудничать тогда, когда она захочет сотрудничать. Но согласие производило эффект создания морально-психологических связей, а также допущение — если не договорное обязательство — совместных выступлений во время кризисов. Такого рода союз разделял бы Великобританию от Франции и России или, по крайней мере, усложнял бы сближение с ними.

Германия отвергла такие неофициальные процедуры. Вильгельм II настаивал на соглашении «континентального типа», как он его называл. В 1895 году он так и сказал: «Если Англия нуждается в союзниках или помощи, то она должна отказаться от своей политики нежелания принимать какие-либо обязательства и обеспечить гарантии континентального типа или соответствующие договора»[236]. Но что мог иметь в виду кайзер под гарантиями континентального типа? После почти столетия «блестящей изоляции» Великобритания явно не была готова принять на себя постоянные обязательства на континенте, которых она так последовательно избегала в течение 150 лет, особенно в связи с Германией, ускоренными темпами становившейся самой сильной страной континента.

Этот немецкий нажим по поводу официальных гарантий фактически был обречен на провал. И причина состояла в том, что Германия, по существу, в них не нуждалась, потому что была достаточно сильна, чтобы нанести поражение любому предполагаемому противнику или противникам на континенте в любом их сочетании, при условии, что Великобритания не выступит на их стороне. Германии следовало просить у Великобритании не союза, а благожелательного нейтралитета на случай войны на континенте, — а для такого случая договоренности о согласии типа Антанты было бы вполне достаточно. Запрашивая то, что ей не нужно, и предлагая то, в чем Великобритания не нуждалась (всеобъемлющие обязательства по защите Британской империи), Германия вызвала у Великобритании подозрения в стремлении к мировому господству.

Немецкое нетерпение лишь усугубило сдержанность британцев, которые стали испытывать серьезные сомнения по поводу здравомыслия их партнера. «Мне не хочется пренебрегать откровенно выраженным беспокойством моих немецких друзей, — писал Солсбери. — Но вряд ли было бы разумным до такой степени руководствоваться их советом. Их Ахитофел[237] исчез. Они стали гораздо милее и приятнее в обиходе, но как же нам не хватает исключительной проницательности Старика [Бисмарка]»[238].

В то время как немецкое руководство лихорадочно изыскивало возможности вступления в союзы, немецкая общественность требовала проведения еще более жесткой внешней политики. Только социал-демократы какое-то время держались твердо на своем, хотя, в конце концов, и они подчинились общественному мнению и поддержали объявление Германией войны в 1914 году. Руководящие классы Германии не имели опыта европейской дипломатии, а еще меньше представляли себе, что такое Weltpolitik, на проведении которой так громогласно настаивали. На юнкеров, приведших Пруссию к господству в рамках Германии, после двух мировых войн ляжет пятно позора, особенно в восприятии Соединенных Штатов. На самом же деле юнкеры представляли собой социальную группу, как раз менее всего виноватую в переоценке во внешней политике, ориентированной на внутриконтинентальную политику и мало интересующейся событиями за пределами Европы. Скорее, в этом плане следовало бы говорить о новых управленческих кадрах в промышленности и растущих кругах интеллигенции, которые стали эпицентром национальной агитации в отсутствие парламентского буфера, уже несколько столетий существовавшего в Великобритании и Франции. В этих западных демократиях сильные националистические течения направлялись через каналы парламентских институтов; в Германии они вынуждены были искать свое выражение во внепарламентских группах влияния.

Несмотря на всю автократичность Германии, ее руководство чутко прислушивалось к общественному мнению и находилось под сильнейшим воздействием националистических групп влияния. Эти круги воспринимали дипломатию и международные отношения, как будто это какие-то спортивные состязания, все время подталкивая правительство к занятию более жесткой линии, расширению территориальной экспансии, приобретению новых колоний, усилению армии, увеличению военно-морского флота. Националисты воспринимали нормальную дипломатию взаимных уступок и взаимных выгод или малейший намек на шаг в сторону партнера со стороны германской дипломатии как вопиющее унижение. Курт Рицлер, политический секретарь германского канцлера Теобальда фон Бетман-Гольвега, занимавшего этот пост в момент объявления войны, весьма уместно заметил: «Угроза войны в наше время проистекает… из внутренней политики тех стран, где слабому правительству противостоит сильное националистическое движение»[239].

Такой эмоциональный и политический климат породил крупнейший германский политический промах — так называемую телеграмму Крюгеру, — в результате чего император подорвал саму возможность британского альянса, по крайней мере, до конца столетия. В 1895 году некий полковник Джеймсон, поддержанный британскими колониальными интересами и, самое главное, Сесилем Родсом, возглавил рейд на независимое бурское государство Трансвааль в Южной Африке. Набег окончился полнейшей неудачей и поставил в более чем неловкое положение правительство Солсбери, которое утверждало, что не имеет к нему никакого отношения. А немецкая националистическая пресса с ликованием требовала унизить британцев по полной.

Фридрих фон Гольштейн, главный советник и «серый кардинал» в министерстве иностранных дел, увидел в этом провалившемся рейде возможность показать британцам, какие преимущества дает дружественное отношение Германии, продемонстрировав им, каким она может быть колючим противником. Со своей стороны, кайзер не смог удержаться, чтобы не покуражиться. Вскоре после наступления нового 1896 года он направил телеграмму президенту Трансвааля Паулю Крюгеру и поздравил его с отражением «нападения извне». Это была прямая пощечина Великобритании. Возник призрак германского протектората в самом центре региона, который британцы считали сферой своих собственных интересов. На самом деле телеграмма Крюгеру не отражала ни немецких колониальных чаяний, ни немецкой внешней политики, поскольку она была чистой воды игрой на публику, и игра достигла своей цели: «Ни одно из действий правительства за многие годы, — писала либеральная „Альгемайне цайтунг” 5 января, — не давало столь полного удовлетворения, как это. …Это исходит из самой глубины души немецкого народа»[240].

Близорукость и невосприимчивость Германии усугубили эту тенденцию. Кайзер и его окружение убедили себя в том, что если обхаживание Великобритании не смогло привести к заключению союза, то, может быть, высокая цена немецкого гнева окажется более убедительной. К сожалению, для Германии подобный подход не соответствовал историческому опыту, в котором полностью отсутствовали примеры британской уступчивости в ответ на запугивания.

То, что началось как преследование с целью демонстрации ценности немецкой дружбы, постепенно стало превращаться в настоящий стратегический вызов. Ни один вопрос не смог бы превратить Великобританию в столь непримиримого противника, как угроза ее господству на морях. Но именно этим как раз и занялась Германия, похоже, даже не отдавая себе отчета в том, что этот вызов уже нельзя будет взять назад. Начиная с середины 1890-х годов внутри Германии стало нарастать давление по поводу необходимости строительства крупного военно-морского флота. Оно подогревалось так называемыми «флотоводцами», одной из многих возникших тогда групп влияния, в составе которой были и промышленники, и морские офицеры. Поскольку «флотоводцы» были заинтересованы в росте напряженности в отношениях с Великобританией, чтобы оправдать ассигнования на военно-морские нужды, они восприняли телеграмму Крюгеру как манну небесную. Так же восприняли бы любой другой повод для конфликта с Великобританией в отдаленных уголках земного шара, начиная с вопроса о статусе Самоа и кончая проблемой границ Судана и будущего португальских колоний.

Так начался порочный круг, завершившийся конфронтацией. И все это ради того, чтобы построить военно-морской флот, который в будущей мировой войне всего лишь один раз сойдется с британским в Ютландском бою, не принесшем решающего успеха ни одной из сторон. Германия умудрилась добавить к растущему списку противников еще и Великобританию. А поскольку никто не сомневался, что Англия станет сопротивляться тому, что уже обладающая самой сильной армией в Европе континентальная страна начала нацеливаться на достижение паритета с Великобританией на морях.

И тем не менее кайзер, как представляется, не обращал внимания на результаты своей политики. Британское раздражение в связи с немецким бахвальством и строительством военно-морского флота поначалу не меняло того непреложного факта, что Франция оказывает на Англию давление в Египте, а Россия бросает ей вызов в Средней Азии. Что, если Россия и Франция решат сотрудничать, одновременно оказывая давление на Великобританию в Африке, Афганистане и Китае? Что, если к ним присоединятся немцы и организуют нападение на империю в Южной Африке? Британское руководство стало сомневаться, приемлема ли еще внешняя политика «блестящей изоляции».

Наиболее важным и громогласным представителем группировки сторонников пересмотра прежней политики был министр по делам колоний Джозеф Чемберлен. Лихой и бесшабашный, принадлежащий к следующему за Солсбери поколению, Чемберлен как бы олицетворял XX век, призывая к вступлению в какой-нибудь союз — предпочтительно с Германией, — в то время как стареющий патриций строго придерживался изоляционистских побуждений предшествующего столетия. В важном выступлении в ноябре 1899 года Чемберлен призывал к созданию «тевтонского» союза, куда бы входили Великобритания, Германия и Соединенные Штаты[241]. Чемберлен до такой степени был одержим этой идеей, что передал этот план Германии без предварительного одобрения Солсбери. Однако немецкие руководители продолжали настаивать на официальных гарантиях и не обращали внимания на то, что такого рода условия не имеют никакого отношения к делу и что для них самым главным был британский нейтралитет в случае войны на континенте.

В октябре 1900 года ухудшившееся здоровье Солсбери вынудило его отказаться от поста министра иностранных дел, хотя он и сохранил за собой пост премьер-министра. Его преемником на посту министра иностранных дел стал лорд Лансдаун, соглашавшийся с Чемберленом в том, что Великобритания более не может обеспечить свою безопасность, проводя политику «блестящей изоляции». И все же Лансдауну не удалось обеспечить консенсус для полномасштабного официального союза с Германией. Кабинет не пожелал идти дальше договоренности типа общего согласия: «…понимания относительно политики, которую они (британское и германское правительства) могут проводить применительно к конкретным вопросам или в конкретных частях света, в которых они одинаково заинтересованы»[242]. Это в основном была та же самая формула, которая несколько лет спустя использовалась при заключении с Францией договора «сердечного согласия» и оказалась вполне достаточной, чтобы Великобритания вступила в мировую войну на стороне Франции.

И вновь Германия, тем не менее, отвергла достижимое, погнавшись за тем, что со всей очевидностью оказалось недостижимым. Новый германский рейхсканцлер Бюлов отверг идею договоренности в стиле Антанты с Великобританией, поскольку был более обеспокоен общественным мнением, чем геополитическими перспективами, — особенно учитывая его предпочтение в плане необходимости убедить парламент проголосовать за большое увеличение немецкого военно-морского флота. Он готов был бы урезать военно-морскую программу, но лишь получив в обмен не меньше, чем присоединение Великобритании к Тройственному союзу в составе Германии, Австрии и Италии. Солсбери отверг разыгранную Бюловом партию в стиле «все или ничего», и в третий раз за это десятилетие англо-германское соглашение не было заключено.

Существенную несовместимость представлений Великобритании и Германии о сути внешней политики можно было видеть из того, как оба руководителя объясняют свою неспособность достичь договоренности. Бюлов весь был во власти эмоций, когда обвинял Великобританию в провинциализме, игнорируя тот факт, что Великобритания вела глобальную внешнюю политику на протяжении более столетия до объединения Германии:

«Английским политическим деятелям мало что известно о континенте. С точки зрения континента они знают столько же, сколько мы знаем об идеях в Перу или Сиаме. Они наивны в своем сознательном эгоизме и в определенной своей слепой уверенности. Им трудно поверить в наличие у других действительно дурных намерений. Они очень спокойны, очень флегматичны и очень оптимистично настроены…»[243]

Ответ Солсбери принял форму лекции и тщательно продуманного стратегического анализа, преподнесенного беспокойному и неуверенному в себе собеседнику. Процитировав бестактное замечание германского посла в Лондоне, полагавшего, что Великобритания нуждается в союзе с Германией для того, чтобы избежать опасной изоляции, Солсбери написал:

«Обязательство защищать германские и австрийские границы против России тяжелее, чем обязательство защищать Британские острова против Франции… Граф Хатцфельд [немецкий посол] говорит о нашей «изоляции», как представляющей для нас серьезную опасность. Разве мы ощущали когда-либо эту опасность на самом деле? Если бы мы потерпели поражение в революционной войне, то наше падение не было бы по причине нашей изоляции. У нас было много союзников, но они не спасли бы нас, если бы французский император оказался в состоянии господствовать над Ла-Маншем. И, если исключить период его [Наполеона] правления, мы так никогда и не были в опасности; и поэтому мы не можем судить, содержит ли в себе «изоляция», от которой мы, как предполагается, страдаем, какие-либо элементы опасности. Едва ли было бы мудрым взять на себя новые и обременительнейшие обязательства, чтобы защищаться от опасности, в существование которой у нас нет исторических оснований верить»[244].

Великобритания и Германия просто не имели достаточного количества параллельных интересов, чтобы оправдать официальный глобальный союз, которого так жаждала императорская Германия. Британцы опасались того, что новое приращение германской мощи превратит предполагаемого союзника в нечто вроде доминирующей державы, чему они противодействовали на протяжении всей своей истории. В то же время Германия вовсе не стремилась играть при Великобритании роли второго плана по вопросам, традиционно находившимся на периферии немецких интересов, таких, как угроза Индии, а Германия была слишком самонадеянна, чтобы понять все выгоды британского нейтралитета.

Следующий шаг министра иностранных дел Лансдауна продемонстрировал, что убеждение германского руководства в абсолютной необходимости собственной страны для интересов Великобритании было всего более делом повышенной самооценки. В 1902 году Лансдаун потряс Европу, заключив союз с Японией, впервые с установления деловых отношений Ришелье с оттоманскими турками, когда какая-то европейская страна обратилась к помощи вне пределов «Европейского концерта». Великобритания и Япония договорились о том, что если любая из них окажется вовлеченной в войну с одной посторонней державой по поводу Китая или Кореи, то другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет. Если, однако, любая из договаривающихся сторон будет атакована двумя противниками, то другая договаривающаяся сторона будет обязана оказать содействие своему партнеру. В силу того, что этот союз мог действовать только тогда, когда Япония воевала бы с двумя противниками, Великобритания, наконец, нашла себе союзника, который прямо-таки рвался сдерживать Россию, не заставляя своего партнера, однако, брать на себя лишние обязательства. Да еще такого партнера, чье дальневосточное географическое положение представляло гораздо больший стратегический интерес для Великобритании, чем русско-германская граница. И Япония получала защиту от Франции, которая, если бы не было подобного союза, могла бы попытаться использовать войну для усиления своих претензий на русскую поддержку. С тех пор Великобритания потеряла всякий интерес к Германии как к стратегическому партнеру; действительно, со временем Великобритания станет рассматривать Германию как геополитическую угрозу.

Еще в 1912 году существовала возможность урегулирования англо-германских разногласий. Лорд Холден, Первый лорд Адмиралтейства[245], посетил Берлин, чтобы обсудить вопросы смягчения напряженности. Холден получил указания добиться договоренности с Германией на базе морского соглашения одновременно с заверениями в британском нейтралитете: «Если одна из высоких договаривающихся сторон (то есть Британия или Германия) окажется вовлеченной в войну, в которой ее не смогут охарактеризовать как агрессора, другая сторона будет по меньшей мере соблюдать по отношению к вовлеченной подобным образом державе благожелательный нейтралитет»[246]. Кайзер, однако, настаивал, чтобы Англия обязалась придерживаться нейтралитета, «если война будет навязана Германии»[247]. Это было воспринято Лондоном как требование, Великобритании остаться в стороне, если Германии вдруг вздумается начать упреждающие военные действия против России или Франции. А когда британцы отказались принять формулировку кайзера, тот, в свою очередь, отверг их текст; закон о флоте Германии был принят, а Холден вернулся в Лондон с пустыми руками.

Кайзер так и не понял, что Великобритания не пойдет далее молчаливой сделки, а именно это на самом деле только и было нужно Германии. «Если Англия намеревается протянуть нам руку лишь на условии ограничения нами собственного флота, — писал он, — то это безграничная наглость, в которой содержится еще и грубейшее оскорбление германскому народу и его императору. Такого рода предложения следует отвергать сразу же…»[248] Как всегда убежденный, что запугает Англию и заставит ее пойти на официальный союз, кайзер хвалился: «Я показал англичанам, что, когда они затрагивают наши вооружения, они тратят силу понапрасну. Возможно, этим я усилил их ненависть, но и завоевал их уважение, что и заставит их со временем возобновить переговоры, как можно надеяться, в более умеренном тоне и с более успешным результатом»[249].

Импульсивное и настоятельное стремление кайзера заключить союз лишь усилило подозрительность Великобритании. Военно-морская программа Германии, принятая на гребне антибританских оскорблений во время англо-бурской войны 1899–1902 годов, привела к всестороннему пересмотру британской внешней политики. На протяжении полутора столетий Великобритания считала Францию главной угрозой европейскому равновесию, которой следовало противостоять при поддержке одного из немецких государств, по большей части Австрии, но порой и Пруссии. И она рассматривала Россию как серьезнейшую опасность для своей империи. Но как только был достигнут союз с Японией, Великобритания начала пересматривать исторически сложившиеся приоритеты. В 1903 году Великобритания стала прилагать систематические усилия по урегулированию нерешенных колониальных проблем с Францией, кульминацией которых стал так называемый договор «сердечного согласия» 1904 года — договоренность именно такого рода неформального сотрудничества, которую постоянно отвергала Германия. Почти сразу же Великобритания начала изучать возможности достижения аналогичной договоренности с Россией.

Поскольку Антанта официально была колониальным соглашением, она не означала технический перерыв в традиционной британской политике «блестящей изоляции». И тем не менее практическим результатом соглашения стал тот факт, что Великобритания отказалась от роли регулятора равновесия и присоединилась к одному из противоборствующих альянсов. В июле 1903 года, когда вопрос об Антанте находился в процессе обсуждения, французский представитель в Лондоне заявил Лансдауну, что в качестве quid pro quo, своего рода ответного шага, Франция сделает все от нее зависящее, чтобы избавить Великобританию от русского давления где бы то ни было: «…что наиболее серьезная угроза миру в Европе заключается в Германии, что доброе взаимопонимание между Францией и Англией является единственным средством осуществления контроля над немецкими планами и что, если такое взаимопонимание будет достигнуто, Англия поймет, что Франция в состоянии осуществлять благотворное воздействие на Россию и тем самым освободить нас от множества неприятностей, связанных с той страной»[250].

За какое-то десятилетие Россия, прежде связанная с Германией Договором перестраховки, превратилась в военного союзника Франции, в то время как Великобритания, предмет постоянных попыток Германии превратить ее в своего партнера, присоединилась к французскому дипломатическому лагерю. Германия проявила потрясающее искусство, изолировав себя и сблизив трех бывших противников в нацеленную именно против нее самой и враждебную ей коалицию.

Государственный деятель, знающий о надвигающейся опасности, обязан принять принципиальное решение. Если он считает, что угроза возрастет с течением времени, то обязан сделать все, чтобы задушить ее в зародыше. Но если он посчитает, что маячащая угроза реализуется лишь при случайном и даже неожиданном стечении обстоятельств, ему лучше переждать в надежде на то, что время устранит риск. 200 лет назад Ришелье увидел опасность во враждебном окружении Франции — и, действительно, стремление ее избежать стало основой его политики. Но он также понял разные составные части этой потенциальной опасности. Он решил, что поспешные и непродуманные действия сведут окружающие Францию государства вместе. И тогда он сделал своим союзником время, ожидая, пока не проявятся открыто подспудные разногласия среди противников Франции. И только тогда, когда эти разногласия становились устоявшимися, он позволял Франции вступать в схватку.

Кайзер и его советники не обладали ни терпением, ни проницательностью для проведения подобной политики — хотя державы, в которых Германия видела угрозу для себя, были не чем иным, как ее естественными союзниками. А реакцией Германии на предполагаемое окружение была активизация как раз той самой дипломатии, которая в первую очередь и породила подобную опасность. Она попыталась расколоть еще молодую Антанту, ища предлог для конфронтации с Францией и тем самым показать, что британская поддержка является или иллюзорной, или неэффективной.

Возможность для Германии испытать на прочность Антанту представилась в Марокко, где французские планы являли собой нарушение договора, закреплявшего независимость Марокко, и где у Германии имелись существенные коммерческие интересы. Кайзер выбрал для соответствующего заявления свой круиз в марте 1905 года. Высадившись в Танжере, он объявил о решимости Германии поддержать независимость Марокко. Немецкие руководители пошли на авантюру, предположив, во-первых, что Соединенные Штаты, Австрия и Италия поддержат политику открытых дверей. Во-вторых, они полагали, что в результате русско-японской войны Россия будет не в состоянии вмешаться в том регионе. И, в-третьих, они надеялись, что Великобритания с превеликой радостью пожелает снять с себя обязательства перед Францией на международной конференции.

Все эти предположения оказались неверными, поскольку страх перед Германией оказался выше всех прочих соображений. Во время первого же брошенного Антанте вызова Великобритания поддержала Францию во всех отношениях и никак не соглашалась на призыв Германии принять участие в конференции до тех пор, пока на это не дала согласие Франция. Австрия и Италия весьма сдержанно отнеслись к предложениям, которые могли бы их поставить на грань войны. Тем не менее в этом нарастающем споре немецкое руководство поставило на карту весь свой престиж и исходило из того, что для него будет катастрофой нечто меньшее, чем дипломатическая победа, демонстрирующая ничтожность Антанты.

На протяжении всего своего правления кайзер лучше всего начинал создавать кризисы, чем с ними справлялся. Драматические столкновения казались ему захватывающими, но ему не хватало нервов для продолжительной конфронтации. Вильгельм II и его советники были правы в своих оценках того, что Франция не готова воевать. Но, как выяснилось, не были готовы и они. Добиться им удалось только одного, а именно смещения французского министра иностранных дел Делькассе, что явилось лишь символической победой, потому что Делькассе вскоре вернулся в другом качестве, сохранив за собой важную роль в деле осуществления французской политики. Что касается самой сути спора, то германские руководители, не обладавшие на деле той самой смелостью, которой изобиловала их хвастливая риторика, позволили себе ограничиться конференцией, намеченной через полгода в испанском городе Альхесирасе. Когда страна угрожает войной, а затем отступает в пользу конференции, которая будет проведена в какой-то поздний срок, она автоматически снижает вероятность собственной угрозы. (Именно таким способом западные демократии разрядили через полвека Берлинский ультиматум Хрущева.)

Степень самоизоляции Германии наглядно проявилась в момент открытия Альхесирасской конференции в январе 1906 года. Эдвард Грей, министр иностранных дел Великобритании в новом правительстве от либеральной партии, предупредил германского посла в Лондоне по поводу того, что в случае войны Великобритания выступит на стороне Франции: «…в случае нападения на Францию Германии, возникающее из нашего Марокканского соглашения общественное мнение в Англии будет таким сильным, что не позволит ни одному британскому правительству оставаться нейтральным…»[251]

Излишняя эмоциональность немецкого руководства и неспособность определять долгосрочные цели превратили Альхесирас в дипломатический разгром их страны. Соединенные Штаты, Италия, Россия и Великобритания — все отказались встать на сторону Германии. Результатом первого Марокканского кризиса была полная противоположность тому, чего немецкие руководители стремились достичь. Вместо раскола Антанты, этот кризис привел к франко-британскому военному сотрудничеству и придал стимул к созданию англо-русской Антанты 1907 года.

После Альхесираса Великобритания пошла на военное сотрудничество с континентальной державой, чего она избегала столь долгое время. Начались консультации между командованием британского и французского ВМФ. Кабинет был не в своей тарелке из-за такого нового поворота событий. Грей писал Полю Камбону, французскому послу в Лондоне, пытаясь защитить свои ставки от риска:

«Мы договорились, что консультации между экспертами не рассматриваются и не должны рассматриваться как вовлеченность, обязывающая каждое из правительств к действию в обстоятельствах, которые еще не возникли и могут никогда не возникнуть…»[252]

Это была традиционная британская оговорка о том, что Лондон юридически не считает себя связанным конкретными обстоятельствами, при которых он был бы обязан принять военные меры. Франция проглотила эту подачку и передала ее на парламентский контроль, будучи убеждена, что штабные переговоры создадут некую новую реальность, независимо от юридических обязательств. В течение полутора десятилетий руководители Германии отказывались предоставить Великобритании такого рода люфт. Французам хватило политической прозорливости смириться с британской двойственностью и исходить из убежденности в том, что выработается моральный долг, который, если произойдет кризис, принесет успех.

С возникновением англо-франко-русского блока 1907 года в игре европейской дипломатии остались лишь две силы: Тройственное согласие и альянс между Германией и Австрией. Окружение Германии стало полным. Как и англо-французская Антанта, британское соглашение с Россией началось как колониальное соглашение. В течение ряда лет Великобритания и Россия медленно разрешали свои колониальные споры. Победа Японии над Россией в 1905 году успешно разрушила дальневосточные амбиции России. К лету 1907 года Великобритания вполне легко смогла предложить России щедрые условия в Афганистане и Персии, поделив Персию на три сферы влияния: русским отдали северный регион, центральный регион был объявлен нейтральным, а Великобритания оставила за собой контроль над южным. Афганистан вошел в британскую сферу влияния. Англо-русские отношения, которые 10 лет назад были омрачены спорами, затрагивавшими треть территории земного шара от Константинополя до Кореи, в итоге стали спокойными. Степень британской озабоченности Германией наглядно демонстрирует тот факт, что для обеспечения российского сотрудничества Великобритания была готова отказаться от решительного противодействия доступа России к Дарданеллам. Как заметил министр иностранных дел Грей, «добрые отношения с Россией означали, что от нашей давней политики закрытия для нее проливов и противодействия ей на каждой из конференций великих держав следует отказаться»[253].

Некоторые историки[254] утверждают, что фактически Антанта — Тройственное согласие представляют собой два неверно истолкованных колониальных соглашения и что Великобритания хотела защитить свою империю, а не окружать Германию. Однако существует классический документ, так называемый «Меморандум Кроу». Он не оставляет никаких разумных сомнений в том, что Великобритания сознательно вступила в Тройственное согласие, дабы положить конец тому, что она полагала германским стремлением к мировому господству. 1 января 1907 года сэр Айра Кроу, известный аналитик британского министерства иностранных дел, объяснил, почему, с его точки зрения, примирение с Германией невозможно, а согласие с Францией было единственно возможным вариантом. В «Меморандуме Кроу» присутствует такая высокая степень анализа, которой никогда не достигал ни один документ постбисмарковской Германии. Конфликт возник между стратегией и грубой силой — а до тех пор, пока существует огромный перевес в силе, чего нельзя было сказать о сложившейся ситуации, стратег имеет преимущество, потому что он может планировать свои действия, в то время как его противник вынужден импровизировать. Признавая существование крупных расхождений, имеющихся у Великобритании, как Францией, так и Россией, Кроу, тем не менее, оценил их как такие, по которым может быть достигнут компромисс, поскольку эти расхождения касаются поддающихся определению, а следовательно, ограниченных целей. Германскую же внешнюю политику угрожающей делало как раз отсутствие распознаваемого рационального начала, стоящего за бесконечными глобальными выпадами, которые простирались даже до таких столь отдаленных регионов, как Южная Африка, Марокко и Ближний Восток. В дополнение к этому германское стремление стать сильнейшей морской державой было «несовместимо с выживанием Британской империи».

По мнению Кроу, необузданное поведение Германии гарантированно вело к конфронтации: «Объединение внутри одного государства крупнейшей сухопутной армии и крупнейшего военно-морского флота вынудит мир объединиться, чтобы избавиться от такого кошмара»[255].

Оставаясь верным основным положениям реальной политики, Realpolitik, Кроу утверждал, что структура, а не мотивация, определяет стабильность: намерения Германии не имеют никакого значения, имеют значение только ее возможности. И он выдвигает две гипотезы:

«Либо Германия четко и ясно нацеливается на всеобщую политическую гегемонию и достижение господства на морях, угрожая независимости соседей, а в итоге и самому существованию Англии. Либо Германия, не отягощенная подобными ясно выраженными амбициями и думающая в настоящее время только об использовании своего законного положения и влияния как одной из ведущих держав в совете наций, стремится обеспечить возможности для своей внешней торговли, распространения благ германской культуры, расширения масштабов приложения национальной энергии и создания новых германских интересов по всему миру, где бы и когда бы для этого ни представлялась мирная возможность…»[256]

Кроу настаивал на том, что эти различия не имеют никакого значения, поскольку, в конце концов, над ними возобладают искушения, присущие самому процессу роста мощи Германии:

«…Ясно, что второй вариант (полунезависимой эволюции и не без помощи искусства управления государством) может на любой стадии слиться с первым или с каким-либо сознательно продуманным планом. Более того, даже если на практике воплотится эволюционный план, позиция, доставшаяся таким образом Германии, будет, несомненно, представлять собой столь же ощутимую угрозу всему остальному миру, как и представлял бы преднамеренный захват аналогичного положения с «обдуманным злым умыслом»[257].

И хотя «Меморандум Кроу» не шел на деле далее возражений против достижения взаимопонимания с Германией, направленность его удара была очевидна: если Германия не оставит попыток добиться превосходства на морях и не умерит своей так называемой Weltpolitik мировой политики, Великобритания обязательно объединится с Россией и Францией в деле противостояния ей. И сделает это с тем же неутомимым упорством, с каким покончила с французскими и испанскими претензиями в предшествующих столетиях.

Великобритания дала ясно понять, что не потерпит дальнейшего наращивания германского могущества. В 1909 году министр иностранных дел Грей подчеркнул это обстоятельство в ответ на немецкое предложение замедлить (но не прекратить полностью) программу наращивания своих ВМФ, если Великобритания согласится оставаться нейтральной в войне Германии против Франции и России. Предлагаемое соглашение, как доказывал Грей, «…послужит установлению германской гегемонии в Европе и продлится не долее, чем это потребуется для достижения данной цели. На самом деле это приглашение помочь Германии в деле проведения европейской комбинации, которая может быть направлена против нас, как только ей понадобится ее использовать. …Если мы пожертвуем другими державами ради Германии, в конечном счете на нас тоже нападут»[258].

После создания Тройственного согласия игра в кошки-мышки, которой Германия и Великобритания занимались в 1890-е годы, стала абсолютно серьезной и превратилась в схватку между державой, придерживающейся принципа статус-кво, и державой, требующей перемен в системе баланса сил. С учетом того, что дипломатическая гибкость перестала играть свою роль, единственным способом нарушения баланса сил стало наращивание вооружений или достижение победы в войне.

Два альянса стояли лицом к лицу по обеим сторонам пропасти растущего взаимного недоверия. В отличие от периода холодной войны обе группировки собственно войны не боялись; они на деле были более озабочены сохранением своей целостности, чем предотвращением разборок. Конфронтация стала стандартным методом дипломатии.

Тем не менее еще существовал шанс избежать катастрофы, поскольку на самом деле было не так уж много поводов, которые оправдывали бы войну, разделяющую альянсы. Ни один из участников Тройственного согласия не вступил бы в войну, чтобы помочь Франции вернуть Эльзас и Лотарингию; Германия, даже пребывая в крайне экзальтированном состоянии, вряд ли стала бы оказывать поддержку агрессивной войне Австрии на Балканах. Политика сдержанности, возможно, отсрочила бы войну и даже позволила бы неестественным альянсам постепенно распасться — особенно с учетом того, что Тройственное согласие возникло в первую очередь из страха перед Германией.

К концу первого десятилетия XX века баланс сил выродился во враждебные коалиции, негибкость которых была сродни отчаянному пренебрежению теми факторами, которые содействовали их созданию. Россия была связана с Сербией, кишевшей националистическими и даже террористическими группировками, которая ничего не теряла и поэтому не испытывала никакой озабоченности в связи с риском всеобщей войны. Франция предоставила карт-бланш России, стремящейся восстановить самоуважение после русско-японской войны. Германия точно то же самое сделала для Австрии, отчаянно защищавшей свои славянские провинции от агитации, идущей из Сербии, в свою очередь, поддержанной Россией. Страны Европы позволили себе стать заложниками своих безрассудных балканских сателлитов. И вместо того чтобы сдерживать необузданные страсти этих стран, обладающих ограниченным чувством глобальной ответственности, они позволили, чтобы их втянули в паранойю ощущения того, что их беспокойные партнеры могут поменять союзы, если они не получат то, что они хотят. В течение нескольких лет кризисы удавалось преодолевать, хотя каждый последующий приближал неизбежное столкновение. А реакция Германии на появление Антанты-Тройственного согласия доказывала ее упрямую решимость повторять одну и ту же ошибку вновь и вновь; каждая проблема превращалась в испытание мужественности с целью доказать, что Германия решительна и сильна, в то время как ее оппонентам не хватает решимости и мощи. И тем не менее с каждым немецким вызовом узы, связывавшие Тройственное согласие, скреплялись все крепче.

В 1908 году разразившийся международный кризис по поводу Боснии и Герцеговины заслуживает отдельного рассказа, так как он является наглядной иллюстрацией исторической тенденции к повторениям. Босния и Герцеговина всегда была захолустьем Европы, ее судьба оказалась в двусмысленном состоянии на Берлинском конгрессе, потому что никто по сути не представлял себе, что с ней делать. Эта ничья земля, лежащая между Оттоманской и Габсбургской империями, где жили католики, православные и мусульмане, а население состояло из хорватов, сербов и мусульманских народностей, она никогда не была не только государством, но и даже самоуправляющейся территорией. Она лишь казалась управляемой, если ни от одной из групп не требовалось подчиниться другим. В течение 30 лет Босния и Герцеговина находилась под турецким сюзеренитетом, под управлением Австрии, а также имела местную автономию. Какое-то время не возникало каких-либо серьезных проблем для этого многонационального соглашения, которое оставляло вопрос окончательного суверенитета нерешенным. Австрия выжидала 30 лет, чтобы решиться на прямую аннексию, так как страсти многоязычной смеси были слишком сложными, что даже австрийцам было нелегко в них разобраться, несмотря на их большой опыт управления среди хаоса. И когда они, в конце концов, аннексировали Боснию и Герцеговину, то сделали это скорее ради того, чтобы выиграть очко у Сербии (и косвенно России), а не для того, чтобы достичь какой-либо логически последовательной политической цели. В результате Австрия нарушила зыбкий баланс, ведущий к ненависти.

Тремя поколениями позднее, в 1992 году, те же неудержимые страсти прорвались наружу в связи с возникновением сходных проблем, что повергло в изумление всех, кроме непосредственно связанных с ситуацией фанатиков, а также тех, кто хорошо знаком с весьма нестабильной историей этого региона. И вновь резкое изменение управления превратило Боснию и Герцеговину в кипящий котел. Как только Босния была объявлена независимым государством, все национальности набросились друг на друга в борьбе за главное положение, причем сербы стали сводить старые счеты особенно зверским образом.

Пользуясь слабостью России после русско-японской войны, Австрия легкомысленно воспользовалась секретным приложением 30-летней давности, заключенным в ходе Берлинского конгресса, по которому все державы разрешали Австрии аннексировать Боснию и Герцеговину. С той поры Австрия вполне довольствовалась фактическим контролем, поскольку ей не хотелось приобретать новых славянских подданных. Однако в 1908 году Австрия пересмотрела то решение, опасаясь, что империя может распасться под воздействием сербской пропаганды, и полагая, что ей нужен какой-то конкретный успех, чтобы продемонстрировать свое превосходство на Балканах. За прошедшие три десятилетия Россия утратила свое господствующее положение в Болгарии, а «Союз трех императоров» распался. Небезосновательно Россия была возмущена и оскорблена тем, что почти позабытое соглашение было вытащено на свет, чтобы позволить Австрии приобрести территорию, освобожденную в результате русской войны!

Но одно только возмущение не гарантирует успеха, особенно когда его объект уже завладел соответствующим призом. Впервые Германия откровенно и открыто поддержала Австрию, дав понять, что готова пойти на риск европейской войны, если Россия выступит против аннексии. Затем, нагнетая дополнительное напряжение, Германия потребовала официального признания Россией и Сербией действий Австрии. России ничего не осталось, как проглотить это унижение, поскольку Великобритания и Франция еще не были готовы участвовать в войне из-за Балкан, и поскольку Россия была не в состоянии воевать одна после поражения в Русско-японской войне.

Германия, таким образом, встала на пути России, да еще в районе, где у нее никогда не было жизненно важных интересов — фактически там, где Россия прежде всегда могла рассчитывать на Германию в обуздании амбиций Австрии. Германия продемонстрировала не только собственное безрассудство, но и серьезнейшее забвение исторической памяти. Всего лишь полстолетия назад Бисмарк точнейшим образом предсказал, что Россия никогда не простит Австрии унижения в Крымской войне. Теперь Германия совершала ту же самую ошибку, усугубляя разрыв с Россией, начатый на Берлинском конгрессе.

Унижать великую страну, но при этом ее не ослабив, это всегда опасная игра. Хотя Германия считала, что учит Россию ценить важность германской доброй воли, Россия решила никогда не допускать, чтобы ее заставали врасплох. Таким образом, две великие континентальные державы стали играть в игру, именуемую на американском сленге «трус», когда два водителя едут на своих машинах друг другу лоб в лоб, при этом каждый надеется, что другой струсит и отвернет в последний момент, а также рассчитывает на крепость собственных нервов. К сожалению, в эту игру в Европе перед Первой мировой войной уже играли несколько раз по разному поводу. Всякий раз столкновение предотвращалось, всеобщая уверенность в конечной безопасности подобной игры усиливалась, заставляя всех позабыть, что единственная неудача может повлечь за собой непоправимую катастрофу.

Германия, как будто желая быть абсолютно уверенной в том, что не упустила возможность подразнить очередного потенциального противника, или дала всем им достаточный повод сплотиться еще теснее для самообороны, бросила очередной вызов Франции. В 1911 году Франция, фактически взявшая в свои руки гражданское управление Марокко, отреагировала на местные беспорядки, направив войска в Фес, откровенно нарушив Альхесирасское соглашение. Под бешеные аплодисменты немецкой националистической прессы кайзер отреагировал на это посылкой канонерки «Пантера» в марокканский порт Агадир. «Ура! Дело сделано! — писала 2 июля 1911 года «Райниш-Вестфалише цайтунг». — Наконец-то действие, освободительный акт, который должен рассеять облако пессимизма повсюду»[259]. «Мюнхенер нойесте нахрихтен» рекомендовала правительству двигаться вперед изо всех сил, «даже если в результате подобной политики сложатся обстоятельства, которые мы не сможем предугадать сегодня»[260]. То, что германская пресса считала тонкостью, на самом деле было подталкиванием газетой Германии к войне из-за Марокко.

Этот высокопарно поименованный «прыжок пантеры» завершился точно так же, как и предыдущие попытки Германии прорвать ею же самой установленную блокаду. В очередной раз Германия и Франция оказались на грани войны, причем цели Германии были, как всегда, недостаточно четко определены. Какого рода компенсацию она искала на этот раз? Марокканский порт? Часть Атлантического побережья Марокко? Колониальные приобретения в каких-то еще местах? Она просто хотела запугать Францию, но не смогла найти другого действенного способа для достижения этой цели.

В соответствии с уровнем развивающих взаимоотношений Великобритания поддержала Францию гораздо тверже, чем в Альхесирасе в 1906 году. Сдвиг британского общественного мнения был наглядно продемонстрирован отношением к происшедшему со стороны тогдашнего канцлера казначейства Дэвида Ллойд Джорджа, имевшего заслуженную репутацию пацифиста и сторонника добрых отношений с Германией. По этому случаю, однако, он выступил с важным докладом, в котором содержалось предупреждение о том, что «…нам может быть навязана ситуация, в которой мир может быть сохранен отказом от великой и благотворной позиции, которую мы добывали себе веками героизма и достижений… и тогда я категорически заявляю, что мир, достигнутый такой ценой, стал бы унижением, не выносимым для такой великой страны, как наша»[261].

Даже Австрия холодно отнеслась к выходке своего могучего союзника, не видя смысла рисковать собственным выживанием из-за североафриканской авантюры. Германия отступила, приняв большой, но бесполезный участок земли в Центральной Африке. Эта сделка вызвала стоны и оханья в германской националистической прессе. «Мы практически шли на риск мировой войны ради нескольких конголезских болот», — писала «Берлинер тагеблатт» 3 ноября 1911 года[262]. Критиковать, однако, следовало не качество нового приобретения, но разумность угроз войны другой стране каждые несколько лет, не имея при этом возможности определить значимую цель, всякий раз усиливая тот самый страх, который изначально и привел к созданию враждебных коалиций.

Если к тому времени немецкая тактика сделалась стереотипной, то таким же стала и англо-французская ответная реакция. В 1912 году Великобритания, Франция и Россия начали военно-штабные переговоры, важность которых лишь формально ограничивалась обычной британской оговоркой на тот счет, что они не влекут за собой никаких юридических обязательств. Но даже это ограничение в какой-то мере уже снималось англо-французским морским соглашением 1912 года, согласно которому французский флот перемещался в Средиземное море, а Великобритания брала на себя ответственность за защиту французского Атлантического побережья. Через два года это соглашение будет применено как моральное обязательство Великобритании вступить в Первую мировую войну, поскольку, как было заявлено, Франция оставила побережье пролива Ла-Манш незащищенным в надежде на британскую поддержку. (Спустя 28 лет, в 1940 году, такого же рода соглашение между Соединенными Штатами и Великобританией даст возможность Великобритании перевести свой Тихоокеанский флот в Атлантический океан, а на Соединенные Штаты ляжет моральное обязательство защищать расположенные рядом азиатские владения Великобритании от японского нападения.)

В 1913 году германское руководство завершило процесс отрыва России очередными своими судорожными и бессмысленными маневрами. На этот раз Германия дала согласие на реорганизацию турецкой армии и направила немецкого генерала, чтобы он взял на себя командование в Константинополе. Вильгельм II усугубил этот шаг, сопроводив командирование учебно-тренировочной миссии типичными напыщенно-цветистыми словесными выкрутасами, выразив надежду, что «вскоре немецкие флаги будут висеть над крепостями на Босфоре»[263].

Не так уж много событий могло бы до такой степени вывести из себя Россию, как предъявление претензии Германией на то самое положение в проливах, в котором Европа отказывала России в течение столетия. Россия, хотя и с трудом, но соглашалась с контролем над проливами со стороны такой слабой страны, как оттоманская Турция, но она никогда бы не смирилась с господством на Дарданеллах другой великой державы. Российский министр иностранных дел Сергей Сазонов писал царю в декабре 1913 года: «Отдать проливы сильному государству было бы равнозначно подчинению экономического развития всей Южной России этой державе»[264]. Николай II заявил британскому послу, что «Германия намеревается занять такую позицию в Константинополе, которая позволит ей полностью запереть Россию в Черном море. И если она попытается проводить подобную политику, он будет сопротивляться изо всех сил, даже если единственным выходом будет война»[265].

Хотя Германия нашла спасающую престиж юридическую формулировку для того, чтобы убрать немецкого командующего из Константинополя (произведя его в фельдмаршалы, что, согласно немецкой традиции, означало, что он больше не может командовать войсками в боевой обстановке), непоправимый вред был уже нанесен. Россия поняла, что немецкая поддержка Австрии в вопросе о Боснии и Герцеговине не была каким-то заблуждением. Кайзер, рассматривая эти события как испытание его собственной мужественности, заявил своему канцлеру 25 февраля 1914 года: «Русско-прусским отношениям наступил конец раз и навсегда! Мы стали врагами!»[266] Через полгода разразилась Первая мировая война.

Возникла такая международная система, жесткость которой и конфронтационный стиль можно сравнить с более поздним периодом холодной войны. Но на самом деле сложившийся перед Первой мировой войной международный порядок был гораздо более переменчивым, чем в мире времен холодной войны. В ядерный век только Соединенные Штаты и Советский Союз обладали техническими средствами, достаточными, чтобы развязать всеобщую войну, в которой риски были до такой степени катастрофичными, что ни одна из сверхдержав не осмеливалась делегировать столь устрашающие полномочия ни одному из союзников, каким бы близким он ни был. В противоположность этому перед Первой мировой войной каждый из членов двух основных коалиций был в состоянии не только самостоятельно начать войну, но и шантажировать своих союзников, чтобы те его поддержали.

Какое-то время система альянсов обеспечивала некоторую сдержанность. Франция удерживала Россию в конфликтах, преимущественно включавших Австрию; подобную же роль играла Германия в связи с отношениями Австрии с Россией. В Боснийском кризисе 1908 года Франция дала ясно понять, что не будет воевать из-за балканского вопроса. Во время Марокканского кризиса 1911 года французскому президенту Кайо[267] было твердо сказано, что любая французская попытка разрешить колониальный кризис при помощи силы не получит русской поддержки. Еще в Балканскую войну 1912 года Германия предупреждала Австрию, что у немецкой поддержки есть свои пределы, а Великобритания оказывала давление на Россию с требованием умерить свои действия по поручению непостоянного и непредсказуемого в своих действиях Балканского союза, возглавляемого Сербией. На Лондонской конференции 1913 года Великобритания помогла разрушить планы Сербии в отношении аннексии Албании, что было бы нетерпимо для Австрии.

На Лондонской конференции 1913 года, однако, была сделана последняя попытка со стороны международной системы ослабить напряженность. Сербия проявила недовольство прохладной поддержкой России, а Россия обиделась на выступление Великобритании в роли беспристрастного арбитра и на явное нежелание Франции принимать участие в войне. Австрия, находившаяся на грани распада под давлением России и южных славян, была расстроена тем, что Германия не оказала ей более энергичной поддержки. И Сербия, и Россия, и Австрия — все они ожидали гораздо более решительной поддержки со стороны своих союзников; Франция, Великобритания и Германия опасались, что они потеряют своих партнеров, если во время следующего кризиса не поддержат их более решительно.

Затем каждую из великих держав внезапно охватила паника, вызванная тем, что примиренческая позиция создаст о них впечатление слабости и ненадежности и заставит их партнеров оставить их один на один перед лицом враждебной коалиции. И отдельные страны стали идти на такой уровень риска, который не предопределялся ни исторически сложившимися национальными интересами, ни разумными долгосрочными стратегическими целями. Правило Ришелье, утверждавшего, что средства должны быть соразмерны целям, нарушалось почти повседневно. Германия готова была пойти на риск мировой войны, чтобы ее считали сторонником поддержки австрийской политики в отношении южных славян, где у Германии не было никакого национального интереса. Россия готова была схватиться не на жизнь, а на смерть с Германией, чтобы выглядеть самым стойким союзником Сербии. Между Германией и Россией никаких крупных конфликтов не было; конфронтация между ними осуществлялась как бы по доверенности.

В 1912 году новый французский президент Раймон Пуанкаре[268] известил русского посла в отношении Балкан, что, «если Россия вступит в войну, Франция тоже это сделает, поскольку нам известно, что в этом вопросе за Австрией стоит Германия»[269]. Обрадованный русский посол докладывал о «совершенно новом французском подходе», заключающемся в том, что «территориальные захваты Австрии отрицательно влияют на общий баланс в Европе и, следовательно, на интересы Франции»[270]. В том же году заместитель британского министра иностранных дел сэр Артур Никольсон писал британскому послу в Санкт-Петербурге: «Не знаю, как долго мы еще будем в состоянии следовать нашей нынешней политике лавирования и избегать выбора той или иной определенной линии. Меня преследует тот же страх, что и вас — вдруг Россия устанет от нас и сторгуется с Германией»[271].

Не желая, чтобы его кто-нибудь переплюнул в безрассудстве, кайзер в 1913 году пообещал Австрии, что в случае возникновения следующего кризиса Германия, если понадобится, вступит в войну вслед за ней. 7 июля 1914 года германский канцлер объяснил политику, которая менее чем через четыре недели привела к настоящей войне: «Если мы заставим их [австрийцев] идти дальше, то они заявят, что это мы их подтолкнули; если мы станем их разубеждать, тогда это будет вопросом о том, что мы их бросили в тяжком положении. Тогда они обратятся к западным державам, чьи объятия всегда раскрыты, а мы потеряем нашего последнего союзника, каким бы он ни был»[272]. Конкретная выгода, которую Австрия смогла бы извлечь из альянса с Тройственным согласием, так и не была четко определена. Да и Австрия вряд ли вступила бы в одну группировку с Россией, старавшейся подорвать положение Австрии на Балканах. С исторической точки зрения союзы заключались для усиления положения той или иной страны на случай войны; по мере приближения Первой мировой войны основным мотивом вступления в войну было стремление укрепить союзы.

Руководители всех крупных стран просто не сумели ухватить сути находящейся в их распоряжении технологии или смысла союзов, лихорадочно ими создаваемых. Они, похоже, забыли об огромных потерях, которые принесла недавняя гражданская война в Америке, и рассчитывали на краткий и окончательный конфликт. Им не приходило в голову, что неспособность придать своим альянсам разумные политические цели может привести к разрушению той цивилизации, какой они ее знали. Каждый из союзов ставил на карту слишком многое, чтобы позволить вступить в действие традиционной дипломатии «Европейского концерта». Вместо этого великие державы сумели создать дипломатическую машину Судного дня, хотя они и не ведали, что сотворили.

Глава 8

В водовороте событий. Военная машина Судного дня

Удивительным аспектом начала Первой мировой войны является вовсе не то, что кризис, меньший по значимости, чем множество уже преодоленных, вызвал в итоге глобальную катастрофу, а то, что для этого понадобилось так много времени. К 1914 году конфронтация между Германией и Австро-Венгрией, с одной стороны, и Антантой, с другой, стала до чрезвычайности серьезной. Государственные деятели всех ведущих стран внесли свой вклад в создание дипломатического механизма Судного суда, делавшего постепенно каждый последующий кризис более трудноразрешимым, чем предыдущий. А их военное руководство в значительной степени усугубило опасность посредством разработки таких стратегических планов, которые сокращали время для принятия решения. Поскольку военные планы зависели от скорости их осуществления, а дипломатическая машина была настроена на традиционный неторопливый ход, становилось невозможным разрешить кризис из-за дефицита времени. Дело усугублялось еще и тем, что авторы военных планов не объясняли своим политическим коллегам должным образом их смысловой подтекст.

Военное планирование, в сущности, стало автономным. Первый шаг в этом направлении был сделан в ходе переговоров о заключении франко-русского военного союза в 1892 году. Вплоть до того времени на переговорах о союзе речь шла о «казус белли», иными словами, уточнялось, какие конкретные действия противника должны обязать союзника вступить в войну. И почти всякий раз попытка определения «казус белли» упиралась в то, кого же следовало рассматривать в качестве зачинщика схватки.

В мае 1892 года ведший переговоры от имени России генерал-адъютант Николай Николаевич Обручев направил письмо министру иностранных дел Гирсу с объяснениями, почему традиционный способ определения формального повода для объявления войны, или «казус белли», неприемлем в век современных технологий. Обручев настаивал: более важно то, кто первым объявил мобилизацию, а не то, кто сделал первый выстрел. «Приступ к мобилизации не может уже ныне считаться как бы мирным еще действием, это самый решительный акт войны»[273].

Сторона, проявляющая медлительность при мобилизации, может лишиться всех преимуществ наличия союза и дать возможность противнику нанести поражение каждому из своих союзников по очереди. Необходимость одновременной мобилизации для всех членов одного альянса прочно засела в умах европейских лидеров, что превратилась в основной принцип торжественных дипломатических взаимодействий. Целью союзов теперь уже была не гарантия поддержки после начала войны, а гарантия того, что каждый из союзников проведет мобилизацию как можно скорее и, как ожидалось, раньше любого из противников. И когда таким образом сформированные союзы начинали противостоять друг другу, угрозы, опирающиеся на мобилизацию, уже были необратимы, потому что остановить мобилизацию на полпути еще гибельнее, чем вовсе ее не начинать. Если одна из сторон остановилась, в то время как вторая продолжила начатое, то для первой неблагоприятные факторы с каждым днем будут нарастать. Если же обе стороны попытаются остановиться одновременно, то сделать это будет очень трудно ввиду технических проблем, из-за чего мобилизация почти наверняка завершится еще до того, как дипломаты сумеют договориться о способах ее прекращения.

Эта процедура Судного дня эффективно вывела «казус белли» из-под какого бы то ни было политического контроля. Каждый кризис имел встроенный усилитель войны — решение об объявлении мобилизации, — и каждая война, несомненно, должна была стать мировой.

И совсем не осуждавший перспективу включения автоматического усилителя Обручев с энтузиазмом его приветствовал. Меньше всего он уповал на локальные конфликты. Поскольку, если бы Германия оставалась в стороне во время войны между Россией и Австрией, она бы попросту возникла позднее и уже была бы в состоянии диктовать условия мира. Согласно фантазиям Обручева, именно это и совершил Бисмарк на Берлинском конгрессе:

«Меньше всего наша дипломатия может рассчитывать на изолированный конфликт, к примеру, с Германией, или Австрией, или Турцией по отдельности. Берлинский конгресс явился достаточным для нас уроком, и он научил нас, кого нам следует считать своим самым опасным противником, — того, кто напрямую сражается с нами, или того, кто выжидает нашего ослабления, чтобы затем диктовать условия мира?..»[274]

По словам Обручева, именно в интересах России было сделать так, чтобы каждая война становилась всеобщей. Польза для России от правильно организованного союза с Францией заключалась бы в том, чтобы не допустить возможность локальной войны:

«При возникновении каждой европейской войны у дипломатов всегда возникает огромное искушение локализовать конфликт и, насколько возможно, ограничить его последствия. Но при нынешнем состоянии вооружений и степени возбуждения в континентальной Европе Россия должна рассматривать любую подобную локализацию войны с особенным скептицизмом, поскольку это может безмерно усилить возможности не только наших противников, которые еще колеблются и не выступают открыто, но и нерешительных союзников»[275].

Иными словами, оборонительная война с ограниченными целями противоречила национальному интересу России. Любая война должна быть всеобщей, и составители военных планов не должны предоставлять политическим лидерам иного выбора:

«Как только мы окажемся втянутыми в войну, мы должны будем вести ее всеми нашими силами и против обоих наших соседей, и никак иначе. Перед лицом готовности всех вооруженных народов воевать, никакой другой войны нельзя предвидеть, кроме как войны самого решительного свойства — войны, которая определит на продолжительный срок политическое положение европейских держав и особенно России и Германии»[276].

Сколь бы тривиальной ни была ее причина, война обязана быть всеобщей; и если ее прелюдия затрагивала только одного соседа, Россия должна была бы проследить за тем, чтобы оказался втянут и другой. Как бы гротескно это ни выглядело, российский генеральный штаб предпочитал сражаться с Германией и Австро-Венгрией одновременно, а не по отдельности. Военная конвенция, воплотившая в себе идеи Обручева, была подписана 4 января 1894 года. Франция и Россия договорились провести одновременную мобилизацию, если мобилизацию предпримет любой из членов Тройственного союза вообще по любой причине. Машина Судного дня была готова. К примеру, стоит Италии, союзнику Германии, провести мобилизацию против Франции по поводу Савойи, Россия обязана будет осуществить мобилизацию против Германии; если Австрия объявит мобилизацию в связи с Сербией, Франции теперь придется провести мобилизацию против Германии. Учитывая, что было совершенно очевидно, что в какой-то момент любая страна может провести мобилизацию по той или иной причине, всеобщая война становилась лишь делом времени, так как достаточно было одной мобилизации, проведенной одной крупной державой, чтобы дать старт машине Судного дня для всех них.

По крайней мере, царь Александр III понял, что игра ведется по самым высоким ставкам. Когда Гирс спросил его: «…что мы выиграем, если поможем Франции разбить Германию?», он ответил так: «Мы выиграем то, что Германия как таковая исчезнет. Она рассыпется на множество маленьких, слабых государств, как это было когда-то»[277]. Военные цели Германии были в равной степени широкомасштабными и расплывчатыми. Часто используемое европейское равновесие превратилось в битву не на жизнь, а на смерть, хотя ни один из имеющих к этому отношение государственных деятелей не мог вразумительно объяснить, какая именно цель оправдывает подобный нигилизм или осуществлению каких политических задач послужит всеобщий пожар.

То, что российские штабисты выдвигали как теорию, германский генеральный штаб переводил в плоскость оперативного планирования как раз в тот самый момент, когда Обручев вел переговоры по поводу заключения франко-русского военного союза. И с учетом немецкой педантичности императорские генералы доводили концепцию мобилизации до абсолютного предела. Начальник германского генштаба Альфред фон Шлиффен был так же одержим мобилизационными графиками, как и его русский и французский коллеги. Но в то время как франко-русские военные руководители были озабочены определением обязательств по проведению мобилизации, Шлиффен сфокусировал все свое внимание на практическом претворении в жизнь этой концепции.

Не желая полагаться на капризы политических кругов, Шлиффен попытался создать безупречный план выхода Германии из столь устрашающего для нее враждебного окружения. Точно так же, как преемники Бисмарка отказались от его сложной дипломатии, так и Шлиффен сбросил, как балласт, стратегические концепции Гельмута фон Мольтке, военного архитектора трех быстрых побед Бисмарка в период между 1864 и 1870 годом.

Мольтке разработал стратегию, которая оставляла открытыми различные варианты политического решения выхода из бисмарковского кошмара по поводу враждебных коалиций. На случай войны на два фронта Мольтке планировал разделить немецкую армию на более или менее две равные части на востоке и на западе и вести оборонительные действия на обоих фронтах. С учетом того, что основной целью Франции был возврат Эльзас-Лотарингии, то удар, непременно, будет нанесен туда. Если Германии удастся нанести поражение при этом наступлении, Франция будет вынуждена пойти на компромиссный мир. Мольтке особо предупреждал относительно возможностей перенесения военных операций в Париж, уяснив себе во время франко-прусской войны, как трудно бывает заключить мир, когда осаждаешь столицу противника.

Мольтке предложил ту же самую стратегию для Восточного фронта — а именно, разгромить русское наступление и развивать успех, отталкивая русскую армию на стратегически безопасное расстояние, а затем предложить компромиссный мир. Те силы, которые первыми одержат победу, могли бы быть использованы для оказания помощи войскам на другом фронте. Таким образом, сохранялся бы в некотором роде баланс и в отношении масштабов войны, и количества жертв, и в плане политических решений[278].

Но точно так же, как преемники Бисмарка чувствовали себя неуверенно в отношении двойственного характера взаимно пересекающихся альянсов, так и Шлиффен отверг план Мольтке, так как он оставлял военную инициативу за противниками Германии. Не одобрил Шлиффен и предпочтение Мольтке политического компромисса в противоположность тотальной победе. Преисполненный решимости навязать такие условия мира, которые были, по существу, безоговорочной капитуляцией, Шлиффен разработал план решительной и быстрой победы на одном фронте, а затем переброски сил против другого противника, тем самым достигая убедительного исхода на обоих фронтах. Поскольку быстрый и решительный удар на Востоке был невозможен вследствие медленных темпов русской мобилизации, которая, как предполагалось, могла бы занять шесть недель, и из-за обширности русской территории, Шлиффен решил разгромить французскую армию первой еще до того, как русская полностью отмобилизуется. Для того чтобы обойти тяжелые французские крепостные укрепления на германской границе, Шлиффен внес предложение нарушить нейтралитет Бельгии, проведя германские войска флангом через ее территорию. Тогда он захватил бы Париж и запер французскую армию в приграничных крепостях, окружив ее с тыла. Тем временем на востоке Германия вела бы оборонительные бои.

План был столь же блестящ, сколь безрассуден. Минимальное знание истории могло бы ему подсказать, что Великобритания, непременно, вступила бы в войну, если будет совершено вторжение в Бельгию, — этот факт, похоже, почти полностью ускользнул от внимания как кайзера, так и германского генерального штаба. В течение 20 лет с момента разработки плана Шлиффена в 1892 году немецкие руководители делали бесчисленные предложения Великобритании, чтобы заручиться ее поддержкой — или хотя бы нейтралитетом — в европейской войне, но все они были сочтены германским военным планированием как иллюзорные. Как раз именно независимость Нидерландов и была тем, за что Великобритания всегда боролась упорно и непримиримо. А поведение Великобритании в войнах против Людовика XIV и Наполеона показало четкую приверженность этому принципу. Вступив в бой, Великобритания воевала бы до конца даже в случае поражения Франции. Вдобавок план Шлиффена исключал вероятность неудачи. Если бы Германия не смогла разгромить французскую армию — что было вполне возможно, поскольку французы обладали внутренними оборонительными линиями и сетью железных дорог, радиально расходящихся из Парижа, в то время как немецкой армии пришлось бы двигаться в пешем порядке по дуге через разоренные сельские районы, — то Германия была бы вынуждена прибегнуть к стратегии Мольтке, которая сводилась к обороне на два фронта, после сведения на нет возможности политического компромисса из-за оккупации Бельгии. В то время как основной целью политики Бисмарка было избежать войны на два фронта, а военной стратегии Мольтке свести ее к минимуму, Шлиффен настаивал на ведении всесторонней войны на оба фронта одновременно.

При том, что Германия делала акцент на развертывание боевых порядков против Франции, при том, что наиболее вероятным местом возникновения конфликта была Восточная Европа, преследовавший Бисмарка кошмарный вопрос: «что будет, если война будет идти на два фронта?» трансформировался в кошмарный вопрос Шлиффена: «что будет, если война не будет идти на два фронта?» Если бы Франция заявила о своем нейтралитете в балканской войне, то Германия могла бы оказаться перед лицом опасности объявления войны Францией по завершении русской мобилизации, как это уже разъяснил Обручев, находясь по ту сторону разграничительной линии. Если бы, с другой стороны, Германия проигнорировала предложенный Францией нейтралитет, то план Шлиффена поставил бы Германию в крайне неудобное положение из-за своего нападения на невоюющую Бельгию, чтобы нанести удар по невоюющей Франции. Тогда Шлиффену предстояло бы изыскать предлог для нападения на Францию, даже если бы она осталась в стороне. Он сотворил немыслимый критерий признания Германией нейтралитета Франции. Германия будет считать Францию нейтральной только тогда, когда та согласится передать Германии одну из своих главнейших крепостей, — иными словами, только в том случае, если Франция отдаст себя на милость Германии и откажется от своего статуса великой державы.

Полнейшая путаница из общих политических альянсов и взрывоопасных военно-стратегических планов гарантировала обильное кровопускание. Баланс сил лишился даже подобия гибкости, наличествовавшей на протяжении XVIII и XIX веков. Где бы ни разразилась война (а наиболее вероятным местом ее возникновения были бы Балканы), план Шлиффена предусматривал, чтобы сражения начального этапа происходили на Западе, причем между странами, практически не имеющими никаких интересов непосредственно в данном кризисе. Внешняя политика была принесена в жертву военной стратегии, сводившейся на этот раз к игре, в которой фишки выбрасываются только один раз. Более бездумного технократического подхода к войне даже трудно было себе представить.

И хотя военные руководители обеих сторон настаивали на войне максимально разрушительного типа, они хранили зловещее молчание по поводу политических последствий их военно-технических решений. Как будет выглядеть Европа в результате войны такого масштаба? Какие перемены оправдывают запланированное ими побоище? Не существовало ни единой конкретной претензии со стороны России к Германии или хотя бы одного требования со стороны Германии к России, которые заслуживали бы развязывания войны местного значения, не говоря уже о всеобщей войне.

Дипломаты обеих сторон также хранили молчание, в основном потому, что не понимали политических последствий от бомб замедленного действия для их стран, и еще потому, что националистическая политика каждого государства не давала им возможности беспрепятственно бросить вызов партии войны в своих странах. И этот заговор молчания не дал возможности политическим руководителям всех крупных государств запрашивать военные планы, чтобы установить хоть какое-то соответствие между военными и политическими целями.

Учитывая, какая в итоге получилась катастрофа, мы не можем не поражаться, с каким сверхъестественным легкомыслием европейские лидеры встали на такой гибельный курс. Прозвучало на удивление мало предупреждений, и почетным исключением было заявление Петра Дурново́, бывшего российского министра внутренних дел, ставшего членом Государственного совета. В феврале 1914 года — за полгода до начала войны — он направил царю пророческий меморандум:

«Главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам…»[279]

По оценке Дурново, все эти жертвы окажутся напрасными, так как Россия будет не в состоянии обеспечить себе территориальные приобретения постоянного характера, воюя на стороне Великобритании, своего традиционного геополитического противника. Хотя Великобритания признает территориальные приобретения России в Центральной Европе, дополнительный кусок Польши лишь усилит уже существующие центробежные тенденции внутри Российской империи. Прибавление в численности украинского населения, по словам Дурново, может ускорить требования о независимости Украины. В силу этого победа может принести иронический по смыслу результат, приведя к этническому взрыву такой силы, который превратит царскую империю в Малороссию.

И даже если Россия воплотит в жизнь многовековую мечту о завоевании Дарданелл, то, как подчеркивает Дурново, такого рода успех окажется стратегически пустым:

«Выхода же в открытое море проливы нам не дают, так как за ними идет море, почти сплошь состоящее из территориальных вод, море, усеянное множеством островов, где, например, английскому флоту ничего не стоит фактически закрыть для нас все входы и выходы, независимо от проливов»[280].

Почему столь простой геополитический факт ускользнул от внимания трех поколений русских, жаждущих завоевания Константинополя, и англичан, вознамерившихся это предотвратить, — остается тайной.

Далее Дурново утверждал, что война принесла бы даже меньше экономических выгод для России. По любым расчетам, она будет стоить гораздо больше и не сможет окупиться. Победа Германии погубит русскую экономику, а русская победа разорит немецкую экономику, не оставив ничего для репараций, независимо от того, какая из сторон возьмет верх:

«Ведь не подлежит сомнению, что война потребует расходов, превышающих ограниченные финансовые ресурсы России. Придется обратиться к кредиту союзных и нейтральных государств, а он будет оказан не даром. Не стоит даже говорить, что случится, если война окончится для нас неудачно. Финансово-экономические последствия поражения не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразятся полным развалом всего нашего народного хозяйства. Но даже победа сулит нам крайне неблагоприятные финансовые перспективы: вконец разоренная Германия не будет в состоянии возместить нам понесенные издержки. Продиктованный в интересах Англии мирный договор не даст ей возможности экономически оправиться настолько, чтобы даже впоследствии покрыть наши военные расходы»[281].

И все же самым главным аргументом Дурново против войны явилось предвидение того, что война неизбежно повлечет за собой социальную революцию — вначале в побежденной стране, а затем распространится оттуда и на страну-победителя:

«По глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу»[282].

Нет никаких доказательств того, что царь знакомился с этой запиской, которая могла бы спасти его династию. Нет также свидетельств наличия сравнительного анализа в других европейских столицах. Ближе всего к точке зрения Дурново стоят афористичные замечания канцлера Бетман-Гольвега, приведшего Германию к войне. В 1913 году с огромным опозданием он совершенно точно объяснил, почему германская внешняя политика столь взбудоражила остальную Европу:

«Бросить вызов всем; встать у всех поперек дороги и фактически не ослабить никого таким способом. Причина: отсутствие цели, нужда в показных успехах, пусть даже небольших, и учет всех направлений общественного мнения»[283].

В том же году Бетман-Гольвег сформулировал еще один постулат, который мог бы спасти его страну, будь он воплощен в жизнь за 20 лет до этого:

«Мы должны держать Францию под контролем посредством осторожной политики по отношению к России и Англии. Разумеется, это не понравится нашим шовинистам и будет не популярно. Но другой альтернативы для Германии в ближайшем будущем я не вижу»[284].

К тому времени, как были написаны эти строки, Европа уже падала в пучину. Место, где кризис взвел курок Первой мировой войны, не имело никакого отношения к европейскому балансу сил, а сам «казус белли» был столь же случаен, сколь безрассудна была вся предшествующая дипломатическая деятельность.

28 июня 1914 года Франц-Фердинанд, наследник трона Габсбургов, заплатил за поспешность Австрии, проявленную в 1908 году при аннексировании Боснии и Герцеговины, собственной жизнью. Даже сами обстоятельства убийства представляют собой невероятную смесь трагедии и абсурда, которыми отмечен развал Австрии. Юному сербскому террористу не удалось с первой попытки убить Франца-Фердинанда, и он лишь ранил водителя автомобиля эрцгерцога. После прибытия в резиденцию губернатора и разноса представителям австрийской администрации за их халатность, Франц-Фердинанд в сопровождении супруги решил направиться в больницу навестить жертву покушения. Новый водитель эрцгерцогской четы повернул не туда и, делая разворот, встал перед удивленным убийцей, который топил свое разочарование в вине в открытом кафе. Видя своих жертв, так посланных ему самой судьбой, убийца во второй раз уже не промахнулся.

То, что началось как несчастный случай, превратилось, с неумолимостью рока греческой трагедии, во всеобщий пожар. Поскольку жена эрцгерцога не была королевской крови, никто из монархов Европы на похороны не приехал. Если бы коронованные главы государств собрались все вместе и получили бы возможность обменяться мнениями, они наверняка гораздо сдержаннее отнеслись бы к самой возможности войны через несколько недель после того, что было, в конце концов, всего лишь террористическим заговором.

По всей вероятности, даже саммит коронованных особ не смог бы предотвратить взрыв Австрией детонатора, который кайзер так поторопился ей вручить. Помня о своем прошлогоднем обещании поддержать Австрию в первом же кризисе, он пригласил 5 июля австрийского посла на завтрак и стал настаивать на принятии скорейших мер против Сербии. 6 июля обещание кайзера подтвердил Бетман-Гольвег: «Австрия должна рассудить, что следует сделать, чтобы выяснить отношения с Сербией; но независимо от решения Австрии, она со всей определенностью может рассчитывать на то, что Германия встанет в ее поддержку как союзник»[285].

Наконец-то Австрия получала карт-бланш, которого она так долго добивалась, и реальный повод для недовольства, в отношении которого можно было его применить. Как всегда, не осознающий всей полноты последствий собственной бравады, Вильгельм II быстро исчез в круиз в норвежские фьорды (это во времена отсутствия радио). Что конкретно он имел в виду, так и остается загадкой, но он, безусловно, не предвидел начала европейской войны. Кайзер и его канцлер, по всей вероятности, рассчитывали, что Россия еще не готова к войне и не вмешается в момент унижения Сербии, как это произошло в 1908 году. Во всяком случае, они полагали, что находятся в более выгодном положении для того, чтобы бросить вызов России сейчас, чем несколькими годами спустя.

Сохраняя свой так и не побитый рекорд ошибочного понимания психологии потенциальных противников, немецкие руководители сейчас были так же убеждены в наличии широчайших возможностей для себя, как и тогда, когда пытались заставить Великобританию вступить в союз, строя мощный флот, или изолировать Францию, грозя ей войной из-за Марокко. Исходя из предположения о том, что успех Австрии прорвет все туже и туже смыкающееся вокруг них окружение, приведя к разочарованию России Антантой, они игнорировали Францию, которую считали непримиримым противником, и уклонялись от посредничества Великобритании, опасаясь, что это испортит их триумф. Они убедили себя в том, что, если вопреки всем ожиданиям война все-таки разразится, Великобритания или останется нейтральной, или вмешается слишком поздно. И все же Сергей Сазонов, министр иностранных дел России в момент начала войны, объяснил, почему на этот раз Россия не останется в стороне:

«Относительно чувств к нам Австрии, мы со времен Крымской войны не могли питать никаких заблуждений. Со дня ее вступления на путь балканских захватов, которыми она надеялась подпереть расшатанное строение своей несуразной государственности, отношение ее к нам принимало все менее дружелюбный характер. С этим неудобством мы, однако, могли мириться до тех пор, пока нам не стало ясно, что балканская политика Австро-Венгрии встречает сочувствие Германии и получает из Берлина явное поощрение»[286].

Россия полагала, что ей следует выступить против того, что она истолковала как немецкий маневр, предназначенный для подрыва ее положения среди славян путем унижения Сербии, ее наиболее надежного союзника в этом регионе. «Было ясно, — писал Сазонов, — что мы имеем дело не с поспешным решением близорукого министра, предпринятым на свой страх и риск под свою ответственность, но с тщательно разработанным планом, составленным при помощи германского правительства, без согласия и обещания поддержки которого Австро-Венгрия никогда бы не рискнула приступить к его осуществлению»[287].

Другой русский дипломат позднее с ностальгией писал о различии между Германией Бисмарка и Германией кайзера:

«Великая война явилась неизбежным следствием поощрения со стороны Германии политики Австро-Венгрии, направленной на проникновение на Балканы, которая увязывалась с грандиозной пангерманской идеей германизации Средней Европы. Во времена Бисмарка такого никогда бы не случилось. Происшедшее явилось результатом новых немецких амбиций взяться за выполнение задачи, еще более грандиозной, чем стояла перед Бисмарком, — уже без Бисмарка»[288][289].

Русские дипломаты были слишком высокого мнения о Германии, поскольку кайзер и его советники в 1914 году не обладали планами долгосрочного характера, как и во время любого другого из предыдущих кризисов. Кризис в связи с убийством эрцгерцога вышел из-под контроля, так как ни один из лидеров не был готов отступить, а каждая из стран более всего была озабочена выполнением формальных договорных обязательств, а отнюдь не разработкой всеохватывающей концепции долгосрочных общих интересов. Европе недоставало всеобъемлющей системы ценностей, связывающей все державы воедино, подобно той, что существовала при системе Меттерниха, или той, для которой была характерна хладнокровная дипломатическая гибкость бисмарковской реальной политики. Первая мировая война началась не из-за того, что отдельные страны нарушили заключенные ими договоры, а из-за того, что они исполняли их чересчур буквально.

Одним из самых странных из множества любопытных аспектов начала Первой мировой войны было то, что поначалу ничего не происходило. Австрия, верная своему обычному стилю деятельности, медлила, отчасти потому, что Вене требовалось время для преодоления внутреннего сопротивления со стороны венгерского премьер-министра Иштвана Тисы, чтобы не рисковать целостностью империи. Когда же тот, наконец, уступил, Вена 23 июля выступила с 48-часовым ультиматумом Сербии, преднамеренно выдвигая такие обременительные условия, чтобы они были непременно отвергнуты. И тем не менее эта задержка лишила Австрию преимущества, которое давали повсеместные изначальные чувства негодования по всей Европе в связи с убийством эрцгерцога.

В Европе времен Меттерниха, когда все разделяли приверженность легитимизму, мало кто бы сомневался в том, что Россия одобрила бы австрийские меры против Сербии за убийство принца, являющегося прямым наследником австрийского трона. Но к 1914 году легитимность перестала быть всеобщим связующим принципом. Симпатии России к своему союзнику Сербии перевешивали негодование по поводу убийства Франца-Фердинанда.

В течение целого месяца после убийства австрийская дипломатия была медлительна. Затем началась безумная гонка нагнетания катаклизма, занявшая меньше недели. Австрийский ультиматум вывел события из-под контроля политических руководителей. Поскольку раз уж ультиматум был предъявлен, любая из крупных стран оказывалась в ситуации, позволяющей дать старт безвозвратной гонке к мобилизации. По иронии судьбы маховик мобилизации был запущен той самой страной, для которой мобилизационные графики не играли никакой роли. И все это из-за того, что Австрия, единственная из великих держав, имела до такой степени устаревшие военные планы, что они не зависели от скорости их реализации. Для австрийских военных планов не имело никакого значения, в какую неделю начнется война, до тех пор, пока ее армии были в состоянии вступить в схватку с Сербией рано или поздно. Австрия предъявила ультиматум Сербии для того, чтобы предупредить посредничество, а не ускорить военные приготовления. Кроме того, австрийская мобилизация не угрожала ни одной из великих держав, так как требовался месяц для ее завершения.

Таким образом, мобилизационные планы, сделавшие войну неизбежной, были приведены в движение как раз той самой страной, чья армия реально вступила в схватку лишь после того, как уже произошли крупнейшие битвы на Западе. С другой стороны, независимо от состояния готовности Австрии, если бы Россия хотела угрожать ей, она должна была бы отмобилизовать часть войск, то есть сделать то, что все равно повлекло бы за собой необратимую реакцию Германии (хотя, похоже, никто из политических руководителей не уловил сути подобной опасности). Парадокс июля 1914 года заключался в том, что страны, имевшие политические причины начать войну, не были привязаны к жестким мобилизационным планам, в то время как такие страны с жесткими мобилизационными планами, как Германия и Россия, не имели политических причин вступать в войну.

Великобритания, страна, имевшая все возможности для того, чтобы остановить цепь событий, колебалась. У нее практически не было интересов, связанных с балканским кризисом, хотя она и была всерьез заинтересована в сохранении Антанты. Опасаясь войны как таковой, Великобритания в еще большей степени опасалась германского триумфа. Если бы она ясно и недвусмысленно объявила о своих намерениях и дала бы понять Германии, что вступит во всеобщую войну, кайзер, возможно, и уклонился бы от конфронтации. Именно так позднее представлял себе это Сазонов:

«При этом я не могу не выразить убеждения, что если бы в 1914 году сэр Эдуард Грей, как я о том настойчиво просил его, сделал своевременно столь же недвусмысленное заявление в плане солидарности Великобритании с Россией и Францией, он этим спас бы человечество от того ужасающего катаклизма, последствия которого подвергли величайшему риску самое существование европейской цивилизации»[290].

Британские руководители не горели желанием рисковать Тройственным согласием, демонстрируя какие-либо колебания в отношении поддержки союзников, и в то же время, как бы противоречиво это ни выглядело, не желали выступать с угрозами в адрес Германии, чтобы сохранить за собой право выбора посредничества в нужный момент. В результате Великобритания оказалась в затруднительном положении. У нее не было юридических обязательств вступать в войну на стороне Франции и России, как заверял Грей на заседании палаты общин 11 июня 1914 года, немногим более чем за две недели до убийства эрцгерцога: «…если между европейскими державами возникла война, то не было таких неопубликованных соглашений, которые ограничивали бы или сковывали свободу действий правительства или парламента в принятии решения относительно участия Великобритании в войне…»[291]

С правовой точки зрения это было совершенно верно. Однако в то же время существовала некая неуловимая тонкость морального характера. Французский военно-морской флот находился в Средиземном море по военно-морскому соглашению между Францией и Великобританией; в результате побережье Северной Франции оказывалось бы полностью неприкрытым перед лицом германского военно-морского флота, если бы Великобритания не принимала участия в войне. По мере развития кризиса Бетман-Гольвег заверял, что германский военно-морской флот не будет использован против Франции, если Великобритания даст обещание оставаться нейтральной. Но Грей отказался от этой сделки по тем же самым причинам, по которым он отклонил германское предложение в 1909 году о замедлении строительства военно-морского флота в обмен на британский нейтралитет в европейской войне, — поскольку подозревал, что после поражения Франции Великобритания окажется во власти Германии:

«Вам следует уведомить германского канцлера, что его предложение, касающееся того, чтобы мы связали себя обязательством о нейтралитете на подобных условиях, не может в данный момент быть предметом рассмотрения.

…Для нас заключение подобной сделки с Германией за счет Франции было бы позором, от которого никогда бы не удалось очистить доброе имя нашей страны.

Канцлер также просит договориться об отказе от имеющихся у нас обязательств и интересов в связи с нейтралитетом Бельгии. Такую сделку мы также не можем принимать к рассмотрению»[292].

Дилемма Грея заключалась в том, что его страна попала в западню между давлением общественного мнения и традициями ее внешней политики. С одной стороны, отсутствие общественной поддержки участия в войне из-за Балкан подразумевало возможность посредничества. С другой стороны, если бы Франция потерпела поражение или потеряла доверие к союзу с Британией, Германия приобрела бы то самое господствующее положение, против которого всегда выступала Англия. В силу этого, становилось вполне вероятным, что, в конце концов, Великобритания вступила бы в войну, чтобы предотвратить военное поражение Франции, даже если бы Германия не вторглась в Бельгию, хотя потребовалось бы некоторое время, чтобы среди британского народа вызрела поддержка войны. В течение этого периода Великобритания еще могла оказывать посреднические услуги. Однако решение Германии бросить вызов одному из наиболее устоявшихся принципов английской внешней политики — о недопустимости установления контроля над Нидерландами со стороны любой из крупных держав — помогло Великобритании преодолеть сомнения и гарантировало тот факт, что война не могла закончиться компромиссом.

Грей полагал, что, не встав ни на чью сторону на ранних этапах кризиса, Великобритания сохранила бы свою претензию на беспристрастность, которая могла бы позволить ей выступать в качестве посредника при принятии решения. И прошлый опыт говорил в пользу этой стратегии. Исходом повышенной межгосударственной напряженности на протяжении последних 20 лет всегда была какая-то конференция. Однако ни в один из предыдущих кризисов не было никакой мобилизации. А поскольку все великие державы готовились провести мобилизацию, пропал весь запас времени, необходимого для использования традиционных дипломатических методов. Таким образом, в ходе решающих 96 часов, то есть четырех дней, в течение которых мобилизационные графики фактически разрушили возможность для политического маневрирования, британский кабинет, в сущности, взял на себя роль стороннего наблюдателя.

Ультиматум Австрии прижал Россию к стенке в тот самый момент, когда она посчитала, что ее фактически игнорируют. Болгария, чье освобождение от турецкого правления было осуществлено Россией посредством ряда войн, стала склоняться на сторону Германии. Австрия, аннексировав Боснию и Герцеговину, похоже, стремилась превратить Сербию, последнего значимого союзника России на Балканах, в своего рода протекторат. Наконец, с учетом того, что Германия закреплялась в Константинополе, Россия только могла гадать, не окончится ли эпоха панславизма тевтонским господством над всем, чего она добивалась в течение столетия.

Даже при таком стечении обстоятельств царь Николай II не был готов к открытому противостоянию с Германией. На совещании с министрами 24 июля он рассмотрел все возможные варианты для России. Министр финансов Петр Барк сообщал, что царь заявил так: «Война будет катастрофической для всего мира, и, если она разразится, ее очень трудно будет остановить». Кроме того, как отмечает Барк, «германский император часто заверял его в своем искреннем желании обеспечить мир в Европе». И он напомнил министрам «о лояльном отношении германского императора во время русско-японской войны и во время внутренних беспорядков, имевших место в России после этого»[293].

Возражения последовали со стороны Александра Кривошеина, влиятельного министра сельского хозяйства. Демонстрируя органическое нежелание России забывать даже об унижениях, он утверждал, что, несмотря на любезные письма кайзера своему кузену, царю Николаю, немцы вели себя драчливо по отношению к России во время Боснийского кризиса 1908 года. В силу этого «общественное и парламентское мнение не сможет понять, почему в критический момент, затрагивающий жизненно важные интересы России, императорское правительство не решилось на смелый шаг. …Наше чрезмерно осторожное отношение, к сожалению, не увенчалось успехом в деле умиротворения центрально-европейских держав»[294].

Аргументы Кривошеина были подкреплены телеграммой от русского посла в Софии, в которой говорилось, что, если Россия отступит, «наш престиж в славянском мире и на Балканах упадет настолько, что его уже никогда нельзя будет восстановить»[295]. Общеизвестно, что главы правительств трепетно реагируют на аргументы, ставящие под сомнение их отвагу. В конце концов царь отбросил в сторону свое предчувствие надвигающейся катастрофы и сделал выбор в пользу поддержки Сербии даже с риском войны, но воздержался от объявления мобилизации.

Когда Сербия отреагировала на ультиматум 25 июля в неожиданно примирительном тоне — приняв все австрийские требования, за исключением одного, — кайзер, недавно вернувшийся из круиза, решил, что кризис миновал. Но он не рассчитывал, что Австрия будет настойчиво пытаться поиграть на так неосторожно предложенной им поддержке. И, более того, он забыл — если вообще об этом знал, — что, когда великие державы уже находятся на пороге войны, мобилизационные планы способны обгонять дипломатию.

28 июля Австрия объявила войну Сербии, несмотря на то, что к военным действиям она не была бы готова до 12 августа. В тот же самый день царь объявил частичную мобилизацию, направленную против Австрии, и к своему величайшему удивлению обнаружил, что единственный план, который подготовил генеральный штаб, предусматривал всеобщую мобилизацию одновременно против Германии и Австрии, вопреки тому факту, что в течение последних 50 лет Австрия стояла на пути балканских амбиций России и что локальная австро-русская война была основной темой изучения в военно-штабных школах в течение всего того срока. Министр иностранных дел России, не ведая, что живет в перевернутом доме, попытался заверять Берлин 28 июля: «Военные мероприятия, предпринятые нами в связи с объявлением Австрией войны… ни одно из них не направлено против Германии»[296].

Российские военные руководители, все без исключения являвшиеся последователями теорий Обручева, были потрясены сдержанностью царя. Они хотели всеобщей мобилизации и, следовательно, войны с Германией, которая пока еще не предпринимала никаких шагов военного характера. Один из руководящих генералов сказал Сазонову, что «война стала неизбежной, и что мы подвергаемся риску проиграть ее до того, как успеем вынуть свой меч из ножен»[297].

Если царь казался своим собственным генералам слишком нерешительным, то для Германии он был более чем решительным. Все немецкие планы строились на том, чтобы вывести Францию из войны в течение шести недель, а потом взяться за предположительно еще не полностью отмобилизованную Россию. Любая русская мобилизация — даже частичная — вписалась бы в этот график и снизила бы риски Германии в этой уже довольно рискованной игре. Исходя из этого, 29 июля Германия потребовала от России прекратить мобилизацию, в противном случае Германия последует ее примеру. А все знали, что германская мобилизация была равнозначна войне.

Царь был слишком слаб, чтобы уступить. Остановить частичную мобилизацию означало бы раскрыть весь ход военного планирования России, а сопротивление генералов убедило его в том, что жребий брошен. 31 июля Германия вновь потребовала прекратить русскую мобилизацию. И когда этот запрос был проигнорирован, Германия объявила войну России. Это произошло в отсутствие какого бы то ни было политического обмена мнениями между Санкт-Петербургом и Берлином относительно сущности кризиса, причем между Германией и Россией вообще не существовало спорных вопросов в прямом смысле слова.

Теперь перед Германией встала проблема, состоящая в том, что ее военные планы требовали нанесения немедленного удара по Франции, которая на протяжении этого кризиса вела себя совершенно спокойно, лишь поддерживая Россию в ее нежелании идти на компромисс обещанием безоговорочной поддержки со стороны Франции. Поняв, наконец, куда завели его 20 лет воинственной истерии, кайзер попытался перенаправить мобилизацию против Франции на Россию. Его попытка командовать над военными оказалась настолько же тщетной, насколько и предыдущее аналогичное усилие царя, направленное на ограничение масштаба российской мобилизации. Германский генеральный штаб более не готов был, как и его русский аналог, сворачивать планирование, на которое было потрачено 20 лет; фактически точно так же, как и у российского генштаба, у него не было никакого альтернативного плана. И царь, и император хотели бы отойти подальше от непосредственной угрозы войны, но никто из них не знал, как это сделать, — царь, потому что ему не дали провести частичную мобилизацию, кайзер, потому что не мог провести мобилизацию только против России. Оба были раздавлены военной машиной, которую сами же помогали строить и которая, будучи запущена в ход, уже оказалась необратимой.

1 августа Германия запросила Францию, намерена ли она оставаться нейтральной. Если бы Франция ответила положительно, Германия потребовала бы крепости Верден и Туль как доказательство ее честности. Но вместо этого Франция ответила довольно загадочно, дескать, она будет действовать в соответствии со своим национальным интересом. У Германии, разумеется, не было конкретного повода, которым можно было бы оправдать войну с Францией, стоявшей сторонним наблюдателем в Балканском кризисе. И в этот раз побудительной причиной были мобилизационные планы. Поэтому Германия сослалась на некие нарушения на границе со стороны Франции и 3 августа объявила войну. В тот же день германские войска во исполнение «плана Шлиффена» вторглись в Бельгию. На следующий день, 4 августа, Великобритания объявила войну Германии, что не удивило никого, за исключением немецких руководителей.

Великие державы преуспели в превращении второразрядного Балканского кризиса в мировую войну. Спор по поводу Боснии и Сербии привел к вторжению в Бельгию, на другом конце Европы, что, в свою очередь, сделало неизбежным вступление в войну Великобритании. По иронии судьбы к тому времени, как на Западном фронте разгорались решающие сражения, австрийские войска все еще не переходили в наступление против Сербии.

Германия слишком поздно поняла, что в войне не бывает определенности и что ее безудержное желание добиться быстрой и решительной победы втянуло ее в изнурительную войну на истощение. При воплощении в жизнь «плана Шлиффена» Германия разрушила все свои надежды на британский нейтралитет, не сумев при этом разгромить французскую армию, что было изначальной целью того, чтобы идти на риск. По иронии судьбы Германия потерпела поражение в наступательных боях на Западе и выиграла оборонительные сражения на Востоке, как и предсказывал старик Мольтке. В конце концов Германия вынуждена была прибегнуть так же к оборонительной стратегии Мольтке на Западе после того, как ввязалась в политику, исключавшую политический мир компромисса, на котором строилась стратегия Мольтке.

«Европейский концерт» позорно провалился, так как политическое руководство вышло из игры. В результате не было даже предпринято попытки собрать нечто вроде европейского конгресса, которые на протяжении большей части XIX века обеспечивали охлаждение страстей на какое-то время или приводили к выработке конкретных решений. Европейские лидеры предусмотрели все возможности, за исключением резерва времени, требующегося для дипломатического умиротворения. И они позабыли изречение Бисмарка: «Горе тому государственному деятелю, который не позаботится найти такое обоснование для войны, которое и после войны еще сохранит свое значение».

К тому времени, когда все события завершились, в конечном счете 20 миллионов лежали мертвыми; Австро-Венгерская империя исчезла с лица земли; три из четырех вступивших в войну династий — германская, австрийская и российская — были свергнуты. Устоял лишь британский королевский дом. Позднее трудно было вспомнить, что же именно вызвало войну. Все понимали лишь, что на пепелище гигантского безумия надо построить новую европейскую систему, хотя природу ее трудно было распознать среди страстей и опустошения, порожденных этой кровавой бойней.

Глава 9

Новое лицо дипломатии. Вильсон и Версальский договор

11 ноября 1918 года британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж объявил о заключении перемирия между Германией и союзными державами следующими словами: «Надеюсь, что мы можем сказать так в это судьбоносное утро, что пришел конец всем войнам»[298]. В действительности же лишь два десятилетия отделяли Европу от войны, даже еще более катастрофичной по своим масштабам.

Поскольку все, что касалось Первой мировой войны, пошло не так, как планировалось, неизбежно, что стремление к миру оказалось столь же напрасным, как и те надежды, с которыми страны втянули себя в катастрофу. Каждый из участников рассчитывал на короткую войну и оставлял выработку условия мира на усмотрение своего рода дипломатического конгресса, подобного тем, что завершали европейские конфликты в прошлом столетии. Но когда потери выросли до устрашающих размеров, они позабыли политические споры, явившиеся прелюдией к конфликту, — соперничество за влияние на Балканах, принадлежность Эльзаса и Лотарингии и наращивание военно-морских сил. Европейские страны стали винить в своих страданиях присущее их противникам зло и убеждать себя в том, что компромисс не сможет принести реального мира; враг должен быть полностью разгромлен или войну следует вести до его полнейшего истощения.

Если бы европейские государственные деятели продолжили практику предвоенного международного порядка, компромиссного мира можно было бы достичь весной 1915 года. Наступления каждой из сторон прошли кровавыми маршрутами, и на всех фронтах по большей части наступило затишье. Но точно так же, как мобилизационные планы опередили дипломатию за неделю до начала войны, так и теперь масштаб жертв помешал достижению разумного компромисса. Вместо этого европейское руководство продолжало поднимать планку своих требований, тем самым не только усугубляя собственную некомпетентность и безответственность, которые привели их к войне, но и разрушая мировой порядок, при котором их страны сосуществовали в течение почти целого столетия.

К зиме 1914/15 года военная стратегия и международная политика утратили последние точки соприкосновения друг с другом. Ни одна из воюющих держав не осмеливалась изучать возможности достижения компромиссного мира. Франция не согласилась бы на урегулирование, не получив назад Эльзас и Лотарингию. Германия не рассматривала бы условия мира, при котором ей пришлось бы отдать завоеванную территорию. Как только европейские государственные деятели погрузились в пучину войны, они до такой степени увлеклись братоубийственной бойней, так обезумели, постепенно уничтожая целое поколение своих молодых мужчин, что победа превращалась в единственную награду, независимо от руин, на которых должен бы быть построен подобный триумф. Наступления, приводящие к гибели множества людей, лишь подчеркивали тупик военного противостояния и влекли за собой потери, немыслимые до прихода современной технологии. Попытки завербовать новых союзников усугубляли политический тупик. Поскольку каждый новый союзник — Италия и Румыния на стороне Антанты, Болгария на стороне Центральных держав — требовал своей доли предполагаемых трофеев, тем самым лишая дипломатию последних остатков гибкости.

Условия мира постепенно принимали нигилистический характер. Аристократический, в какой-то мере заговорщический стиль дипломатии XIX века оказался неприемлемым в эпоху массовой мобилизации. Антанта специализировалась на выдвижении таких лозунгов морального характера, как «войны, чтобы покончить со всеми войнами» или «сделать этот мир безопасным для демократии», — особенно после того, как в войну вступила Америка. Первая из этих целей была понятна, и даже весьма заманчива для стран, тысячу лет воевавших друг с другом в различных комбинациях. Практической ее интерпретацией было разоружение Германии. Второе заявление — распространение демократии — требовало свержения германских и австрийских внутренних институтов. Оба лозунга Антанты, таким образом, требовали войны до конца.

Великобритания, которая во времена Наполеоновских войн предложила проект европейского равновесия в виде плана Питта, поддержала давление с целью достижения всеобъемлющей победы. В декабре 1914 года немецкий зондаж с предложением уйти из Бельгии в обмен на Бельгийское Конго был отклонен министром иностранных дел Великобритании Греем, который аргументировал отказ тем, что союзникам должна быть обеспечена «безопасность на случай любого будущего нападения со стороны Германии»[299].

Замечание Грея знаменовало изменение британского подхода. Еще незадолго до начала войны Великобритания отождествляла свою безопасность с балансом сил, который она отстаивала, поддерживая более слабую сторону против более сильной. К 1914 году Великобритания чувствовала себя все более и более неуютно в этой роли. Осознавая, что Германия становится сильнее, чем все страны континента, вместе взятые, Великобритания почувствовала, что не может больше играть традиционную роль стороны, пытающейся оставаться над столкновениями в Европе. И поскольку она рассматривала Германию как гегемонистскую угрозу Европе, возвращение к ранее существовавшему статус-кво ничего не изменило бы в плане снятия этой главной проблемы. Таким образом, Великобритания тоже перестала допускать возможность компромисса и теперь настаивала на «гарантиях», суть которых сводилась к постоянному ослаблению Германии, особенно к резкому сокращению численности германского «океанского боевого флота», то есть к тому, что Германия никогда не приняла бы, если не была бы полностью разбита.

Немецкие условия были гораздо более конкретны по содержанию и носили геополитический характер. И все же с присущим для германских государственных деятелей отсутствием чувства меры они требовали то, что фактически сводилось к безоговорочной капитуляции. На Западе они требовали аннексии угольных месторождений Северной Франции и военного контроля над Бельгией, включая порт Антверпен, что гарантировало неукротимую враждебность со стороны Великобритании. На Востоке Германия выдвигала официальные требования лишь применительно к Польше, где в заявлении от 5 ноября 1916 года обещала создать «независимое государство с наследственной конституционной монархией»[300], что перечеркивало какие бы то ни было перспективы компромиссного мира с Россией. (Германия надеялась на то, что обещание польской независимости поможет ей обеспечить достаточное число польских добровольцев для пяти дивизий; как оказалось, объявилось только 3000 новобранцев.)[301] Нанеся поражение России, Германия навязала ей Брест-Литовский договор от 3 марта 1918 года, по которому она аннексировала треть европейской части России и устанавливала протекторат над Украиной. Окончательно определившись, что именно она понимает под мировой политикой, Weltpolitik, Германия, как минимум, стала стремиться к господству над Европой.

Первая мировая война началась, как типичная кабинетная война, с нотами, передаваемыми из посольства в посольство, и телеграммами, распространяемыми среди суверенных монархов на всех решающих этапах пути к реальным боевым действиям. Но как только война была объявлена, а улицы европейских столиц заполнили ликующие толпы, конфликт перестал быть межправительственным и превратился в борьбу масс. И через два года войны каждая сторона стала выдвигать условия, несовместимые с каким-либо понятием о балансе сил.

Вне пределов человеческого понимания оказался тот факт, что обе стороны одерживали победы и терпели поражения одновременно: что Германия нанесет поражение России и серьезно ослабит как Францию, так и Англию, но что, в конце концов, западные союзники с неоценимой помощью Америки выйдут победителями. Последствием Наполеоновских войн было столетие мира, покоившегося на равновесии и поддерживавшегося общностью ценностей. Последствием Первой мировой войны стали социальные перевороты, идеологические конфликты и еще одна мировая война.

Энтузиазм, который был характерен для начала войны, улетучился, как только народы Европы поняли, что способность их правительств организовать кровавую бойню не соответствует их сопоставимой способности достичь либо победы, либо мира. А возникший в результате этого вихрь смел все восточные дворы, единение которых во времена Священного союза обеспечивало мир в Европе. Австро-Венгерская империя исчезла навсегда. Российская империя подпала под власть большевиков и на два десятилетия скатилась по значению до уровня периферии Европы. Германия была истощена последовавшими одно за другим поражением, революцией, инфляцией, экономической депрессией и диктатурой. Франция и Великобритания от ослабления своих противников ничего не выгадали. Они пожертвовали лучшими из лучших из числа своих молодых мужчин ради мира, который сделал противника в геополитическом плане сильнее, чем он был до войны.

И прежде чем стал до конца очевиден масштаб опустошительного бедствия, к которому были причастны все его участники, на арене появился новый игрок, положивший раз и навсегда конец тому, что до сего времени называлось «Европейским концертом». Среди руин и крушения иллюзий в результате продолжавшейся три года кровавой бойни на международную арену вышла Америка с ее уверенностью, с ее мощью и идеализмом, немыслимыми для ее ослабленных европейских союзников.

Вступление Америки в войну сделало всеобщую победу технически возможной, но делалось это ради целей, мало соответствовавших тому мировому порядку, который Европа знала в течение трех столетий и ради которого она, предположительно, вступила в войну. Америка пренебрегла концепцией баланса сил и посчитала практическое применение принципов немецкой «реальной политики» аморальным. Критериями Америки в отношении международного порядка являлись демократия, коллективная безопасность и самоопределение — ни один из этих принципов прежде не лежал в основе европейского урегулирования.

Для американцев диссонанс между их собственной философией и европейским мышлением подчеркивал преимущества их убеждений. Провозглашая радикальный отход от заповедей Старого Света и накопленного Европой опыта, Вильсон выдвинул идею мирового порядка, проистекающую от американской веры в принципе в миролюбивого от природы человека и в изначальную мировую гармонию. Отсюда следовало, что демократические нации по определению миролюбивы; народ, которому было предоставлено самоопределение, не будет более иметь причины прибегать к войне или угнетать других. И как только все народы мира вкусят благ мира и демократии, они, непременно, встанут все как один на защиту своих завоеваний.

Европейские государственные деятели не мыслили подобными категориями, чтобы воспринять такую точку зрения. Ни внутренние институты в их странах, ни международный порядок не базировались на политических теориях, допускающих природную доброту человека. Они, скорее, предназначались для направления проявляемого человеком эгоизма на служение высшему благу. Европейская дипломатия основывалась не на миролюбивой природе государств, а на их склонности к войне, которую следовало либо сдерживать, либо балансировать. Союзы заключались ради достижения конкретных, поддающихся определению целей, а не ради абстрактной защиты мира.

Вильсоновские доктрины самоопределения и коллективной безопасности поставили европейских дипломатов в совершенно незнакомые условия. Любое европейское урегулирование исходило из той предпосылки, что можно изменять границы ради достижения баланса сил, требования которого имеют преимущественное право над предпочтениями затронутого конфликтом населения. Так именно Питт представлял себе «огромные массы», способные сдерживать Францию по окончании Наполеоновских войн.

На протяжении всего XIX века, например, Великобритания и Австрия сопротивлялись распаду Оттоманской империи, поскольку были убеждены, что возникновение в результате этого более мелких государств подорвет мировой порядок. В их понимании, неопытность более мелких наций раздует местные этнические распри, а их относительная слабость побудит великие державы вторгнуться на эти территории. По мнению Великобритании и Австрии, мелким государствам следовало подчинить собственные национальные амбиции всеохватывающим интересам мира. Во имя сохранения равновесия Франции было отказано в присоединении франкоговорящего валлонского региона Бельгии, а Германии не дали объединиться с Австрией (хотя у Бисмарка были собственные причины, исключавшие объединение с Австрией).

Вильсон в корне отвергал подобный подход, и с тех пор Соединенные Штаты всегда этому следовали. С точки зрения Америки, не самоопределение влекло за собой войны, а его отсутствие; не отсутствие баланса сил порождает нестабильность, а стремление к его достижению. Вильсон предлагал сделать фундаментом мира принцип коллективной безопасности. С его точки зрения и с точки зрения всех его последователей, безопасность в мире требует не защиты национального интереса, а признания мира как юридического понятия. Определение того, был ли действительно нарушен мир, должно быть вменено в обязанность создаваемому в этих целях международному учреждению, которое Вильсон определил как Лигу Наций.

Как это ни странно, но идея создания такой организации впервые всплыла на поверхность в Лондоне, до той поры являвшемся бастионом дипломатии баланса сил. И поводом для этого послужила не попытка создания нового мирового порядка, а поиск Англией причин вовлечения Америки в войну старого международного порядка. В сентябре 1915 года, решительно порывая с прежней английской практикой, министр иностранных дел Грей направляет советнику президента Вильсона полковнику Хаусу предложение, которое, как ему представлялось, американский президент-идеалист не сможет отвергнуть.

Грей спрашивал, до какой степени президент может быть заинтересован в Лиге Наций, приверженной обеспечению дела разоружения и мирного урегулирования споров?

«Не предложит ли Президент, чтобы была Лига Наций, связывающая нации друг с другом против любой державы, которая нарушает договор… или отказывается в случае спора принять какой-то иной способ урегулирования, кроме войны?»[302]

Совсем это было не похоже на Великобританию, которая в течение 200 лет избегала присоединения к союзам и вдруг полюбила бессрочные обязательства глобального масштаба. И тем не менее решимость Великобритании взять верх перед лицом непосредственной угрозы со стороны Германии была так велика, что ее министр иностранных дел заставил себя выдвинуть доктрину коллективной безопасности, не имеющую никаких предварительно предусмотренных ограничений. Каждый член предложенной им всемирной организации должен был бы взять на себя обязательство противостоять агрессии где бы то ни было и откуда бы то ни было она ни исходила, и наказывать нации, отвергающие мирное урегулирование споров.

Грей знал, с кем он имеет дело. Со времен своей юности Вильсон верил в то, что американские федеральные институты должны послужить моделью будущего «парламента человечества»; еще в первые годы своего президентства он уже прорабатывал возможности заключения Панамериканского пакта для Западного полушария. Грей не мог не удивиться, хотя, конечно, был весьма обрадован, получив быстрый ответ, содержащий согласие с тем, что, если судить в ретроспективном плане, было его довольно прозрачным намеком.

Этот обмен посланиями был, возможно, самой первой демонстрацией «особых отношений» между Америкой и Великобританией, что позволило Великобритании сохранять уникальную возможность влиять на Вашингтон даже после упадка своей мощи после Второй мировой войны. Общность языка и культурного наследия в сочетании с величайшей тактичностью позволяли британским государственным деятелям вносить свои идеи в американский процесс принятия решений таким образом, что эти идеи незаметно становились частью собственно вашингтонских. Таким образом, когда в мае 1916 года Вильсон впервые выступил с планом создания всемирной организации, он был, без сомнения, убежден в том, что эта идея полностью принадлежит ему. И в какой-то мере это было так, поскольку Грей предложил ее в полной уверенности, что Вильсону свойственны именно такие убеждения.

Независимо от того, кто стал «отцом» Лиги Наций, она была квинтэссенцией американской концепции. То, чего намечал Вильсон, представляло собой «универсальную ассоциацию наций с целью поддержания ничем не нарушаемой безопасности морских путей для всеобщего и ничем не ограниченного их использования всеми нациями мира и предотвращения каких бы то ни было войн, начатых либо в нарушение договорных обязательств, либо без предупреждения, и с полным подчинением всех рассматриваемых вопросов мировому общественному мнению — действенной гарантией территориальной целостности и политической независимости»[303].

Первоначально, однако, Вильсон воздерживался от предложения об американском участии в этой «универсальной ассоциации». В конечном счете в январе 1917 года он решился и стал отстаивать американское членство, используя для этого, как ни удивительно, доктрину Монро как своеобразную модель:

«Я предлагаю фактически, чтобы все нации единогласно приняли доктрину президента Монро в качестве мировой доктрины: что ни одна нация не должна стремиться к распространению собственной формы правления ни на одну другую нацию или народ… и что все нации должны с этого момента избегать вступления в союзы, которые вовлекали бы их в состязания по мощи…»[304]

Мексика, должно быть, с изумлением узнала, что президент страны, отторгнувшей треть ее территории в XIX веке и направлявшей свои войска в Мексику в предыдущем году, теперь представляет доктрину Монро как гарантию территориальной целостности братских наций и классический пример международного сотрудничества.

Вильсон при всем своем идеализме, однако, вовсе не считал, что его точка зрения победит в Европе сама собой, только вследствие присущих ей достоинств. Он показал себя вполне готовым подкрепить аргументы нажимом. Вскоре после вступления Америки в войну в апреле 1917 года он писал полковнику Хаусу: «Когда война окончится, мы сможем принудить их мыслить по-нашему, так как к этому времени они, помимо всего прочего, будут в финансовом отношении у нас в руках»[305]. Какое-то время некоторые из союзных держав не торопились высказываться по поводу идеи Вильсона. Хотя они не совсем были готовы одобрить взгляды, настолько расходившиеся с их традициями, но и им также нужна была Америка, причем довольно сильно, чтобы высказывать открыто свои сомнения.

В конце октября 1917 года Вильсон направил Хауса для того, чтобы поинтересоваться у европейцев относительно их мнения по поводу целей войны и сравнить их с провозглашенной им нацеленностью на мир без аннексий и контрибуций, на мир, охраняемый международным авторитетным органом. В течение нескольких месяцев Вильсон воздерживался от высказывания собственных взглядов, поскольку, как он объяснял Хаусу, Франция и Италия могли бы выступить с возражениями, если Америка выскажет сомнения в справедливости их территориальных притязаний[306].

В итоге 8 января 1918 года Вильсон приступил к самостоятельным действиям. Исключительно красноречиво и с огромным подъемом он выступил с посланием на совместном заседании палат конгресса с изложением американских целей войны, представив их в виде «Четырнадцати пунктов», разделенных на две части. Восемь пунктов он назвал «обязательными» в том смысле, что они непременно «должны» быть выполнены. Сюда вошли открытая дипломатия, свобода мореплавания, всеобщее разоружение, устранение торговых барьеров, беспристрастное разрешение колониальных споров, воссоздание Бельгии, вывод войск с русской территории и в качестве венца творения учреждение Лиги Наций.

Остальные шесть пунктов, более конкретных, Вильсон представил, сопроводив заявлением, что их скорее «следует» достичь, чем они «должны» быть достигнуты. Речь идет в основном о том, что они, по его мнению, не являются абсолютно обязательными. Удивительно, но возврат Эльзаса и Лотарингии Франции попал в необязательную категорию, несмотря даже на то, что решимость возвратить этот регион питала французскую политику в течение полувека и повлекла за собой беспрецедентные жертвы в ходе войны. Среди прочих «желательных» целей были получение автономии для национальных меньшинств Австро-Венгерской и Оттоманской империй, пересмотр границ Италии, вывод иностранных войск с Балкан, интернационализация Дарданелл и создание независимой Польши с выходом к морю. Неужели Вильсон имел в виду, что по этим шести пунктам мог бы быть достигнут компромисс? Выход Польши к морю, а также пересмотр границ Италии было бы, разумеется, трудно увязать с принципом самоопределения, и по этой причине они с самого начала выпадали из моральной симметрии замысла Вильсона.

Вильсон заключил свое обращение призывом к Германии во имя примирения, в духе которого Америка подходила бы к строительству нового международного порядка, — подхода, исключающего исторически сложившиеся военные цели:

«Мы не собираемся отказывать ей в достижениях, ученых заслугах или мирной предприимчивости, сделавших ее деловую репутацию яркой и завидной. Мы не хотим наносить вред или ограничивать каким-либо образом ее законное влияние и мощь. Мы не собираемся противостоять ей ни силой оружия, ни враждебными торговыми ограничениями, если она готова сотрудничать с нами и другими миролюбивыми странами мира на основе договоренностей справедливости, законности и честности. Мы лишь хотим, чтобы она заняла равное место среди народов мира…»[307]

Еще никогда ранее столь революционные цели не выдвигались со столь небольшим количеством директивных указаний по вопросам их достижения. Мир, который представлял себе Вильсон, должен был бы базироваться не на силе, а на принципах; не на интересе, а на праве — как для победителя, так и для побежденного. Другими словами, происходил полнейший пересмотр исторического опыта и образа действий, свойственного великим державам. Символичным во всем этом был способ, каким Вильсон описывал свою роль и роль Америки в этой войне. Америка присоединилась, по словам Вильсона, с отвращением относившегося к слову «союзник», к «одной из сторон», как он предпочитал это называть, одной из самых свирепых войн за всю историю, и Вильсон действовал, словно он был главным посредником. Поскольку Вильсон, похоже, стремился сказать, что война ведется не ради воплощения в жизнь каких-то особых условий, но ради того, чтобы породить у Германии определенное отношение к сложившейся ситуации. Так что война велась ради трансформации, а не во имя геополитики.

В обращении, зачитанном в лондонской ратуше, Гилдхолле, 28 декабря 1918 года, уже после заключения перемирия, Вильсон недвусмысленно заклеймил принцип баланса сил, как лишенный стабильности и базирующийся на «ревнивой бдительности и антагонизме интересов»:

«Они [солдаты союзных стран] воевали, чтобы покончить со старым порядком и установить новый, причем центром и характеристикой этого старого порядка была одна нестабильная вещь, которую мы обычно называли «балансом сил», — такая вещь, в которой сам баланс определялся мечом, бросаемым то на одну, то на другую чашу весов. Баланс этот определялся нестабильным равновесием соперничающих интересов. …Люди, участвовавшие в этой войне, были людьми, принадлежавшими к свободным нациям, которые были исполнены решимости покончить с таким положением дел раз и навсегда»[308].

Вильсон был, несомненно, прав, когда утверждал, что европейские страны смешали все эти понятия. Однако причиной этому был не столько сам баланс сил, сколько отказ Европы от него, что и вызвало катастрофу Первой мировой войны. Руководители предвоенной Европы пренебрегли историческим балансом сил и отказались от внесения периодических корректировок, которые позволяли избегать окончательных разборок. Они заменили биполярный мир, гораздо менее гибкий, чем даже мир времен холодной войны будущего, в том смысле, что ему не хватало сдерживающих запретов ядерного века, чреватого катаклизмами. Лицемерно расхваливая баланс сил, государственные деятели Европы старались угодить ярым националистическим элементам из числа своей общественности. Ни их политические, ни их военные механизмы не допускали никакой гибкости; не было никакого защитного клапана, предохраняющего статус-кво от большого пожара. Это приводило к кризисам, не поддающимся урегулированию, и к бесконечной публичной браваде, которая, в конце концов, отрезала путь к отступлению.

Вильсон точно определил ряд основных проблем XX века — в особенности, как поставить силу на службу миру. Но предлагаемые им решения слишком часто усложняли указанные им проблемы. Поскольку он увязывал соперничество между государствами преимущественно с отсутствием самоопределения и с экономическими мотивами. И тем не менее история демонстрирует множество иных, гораздо более часто встречающихся причин соперничества, главное место среди которых занимают и мания национального величия, и возвеличивание правителя или правящей группы. Испытывая отвращение к подобным явлениям, Вильсон был убежден, что распространение демократии и принципа самоопределения избавят их от основных проблем.

Предлагаемое Вильсоном средство в виде коллективной безопасности заключало в себе объединение стран мира против агрессии, несправедливости и, предположительно, избыточного эгоизма. В выступлении перед сенатом в начале 1917 года Вильсон утверждал, что установление равноправия среди государств обеспечит предпосылку для поддержания мира на основе коллективной безопасности, независимо от мощи каждой наций.

«Право должно основываться на общей мощи, а не на индивидуальной силе каждой страны, от совместных действий которых будет зависеть мир. Разумеется, не может быть равенства территорий или ресурсов; не может быть и другого рода равенства, не приобретенного путем обычного мирного и законного развития самих народов. Но никто не просит ни о чем большем и не ожидает ничего большего, чем равенства прав. Человечество жаждет сейчас возможности жить свободно, а не заниматься уравновешиванием мощи друг друга»[309].

Вильсон предлагал такой мировой порядок, при котором оказание сопротивления агрессии основывалось бы скорее на моральных, чем на геополитических суждениях. Страны должны задавать себе вопрос, является ли данное действие скорее несправедливым, чем угрожающим. И хотя союзники Америки не слишком-то верили в эти новые откровения, они ощущали себя особенно слабыми, чтобы возражать. Союзники Америки знали или полагали, что знали, как именно рассчитывать равновесие, основывающееся на силе; но не были уверены в том, что они или кто-либо другой знает, как рассчитывать равновесие на основе моральных правил.

До вступления Америки в войну европейские демократии никогда не осмеливались открыто выражать сомнения относительно идей Вильсона и, напротив, делали все возможное, чтобы привлечь Вильсона на свою сторону, потакая ему. К тому моменту, когда Америка все-таки выступила на стороне Антанты, их охватило отчаяние. Объединенных сил Великобритании, Франции и России оказалось недостаточно для победы над Германией, а в результате русской революции они опасались, что вступление Америки в войну всего-навсего уравновесит выход из нее потерпевшей крах России. Брестский мир с Россией показал, что готовила Германия для проигравших. Страх перед германской победой удерживал Великобританию и Францию от споров на тему целей войны со своим идеалистически настроенным американским партнером.

После заключения перемирия союзники стали легче высказывать свои сомнения. Не впервые европейский альянс подвергался деформации или разбивался вследствие победы (например, на определенном этапе Венского конгресса победители угрожали друг другу войной). И все же победители в Первой мировой войне были настолько истощены понесенными ими потерями и опять же слишком зависели от американского гиганта, что не могли пойти на риск сердитого диалога с ним или его выхода из процесса мирного урегулирования.

Это было особенно верно применительно к Франции, которая вдруг оказалась в поистине трагическом положении. В течение двух столетий она боролась за достижение господства в Европе, а теперь, по окончании войны, у нее больше не было уверенности в ее способности защитить даже собственные границы от побежденного врага. Французские руководители инстинктивно чувствовали, что у опустошенной страны не хватит сил, чтобы сдерживать Германию. Война истощила Францию, и мир казался ей предчувствием дальнейшей катастрофы. Франция, воевавшая за свое существование, теперь боролась за право быть самой собой. Она не осмеливалась оставаться в одиночестве, и, тем не менее, ее самый могучий союзник предлагал положить в основу мира принципы, которые превращали безопасность в юридическую процедуру.

Победа заставила Францию со всей ясностью осознать, что реванш достался ей слишком высокой ценой и что она уже почти столетие живет за счет своего основного капитала. Только одна Франция знала, до какой степени слабой она стала, по сравнению с Германией, хотя никто другой, а особенно Америка, не был готов ей поверить. Таким образом, накануне победы начался франко-американский диалог, ускоривший процесс деморализации Франции. Как Израиль в наше время, Франция маскировала свою уязвимость колючей раздражительностью, а нарастающую панику скрывала за непримиримостью. И, подобно Израилю в наше время, испытывала постоянный страх изоляции.

Хотя союзники Франции настаивали на том, что ее страхи преувеличены, французские государственные деятели лучше знали реальное положение дел. В 1880 году на долю Франции приходилось 15,7 % населения Европы. К 1900 году эта цифра снизилась до 9,7 %. В 1920 году население Франции составлял 41 миллион человек, а Германии — 65 миллионов, что вынуждало французского государственного деятеля Бриана отвечать упрекавшим его в политике умиротворения по отношению к Германии критикам, что он проводит внешнюю политику, соответствующую коэффициенту рождаемости Франции.

Падение экономической мощи Франции в относительных показателях было еще более значительным. В 1850 году Франция была крупнейшей промышленно развитой страной на континенте. К 1880 году производство Германией стали, угля и железа превзошло французское. В 1913 году Франция добывала 41 миллион тонн угля, по сравнению с 279 миллионами тонн, добываемыми Германией; к концу 1930-х годов различие возросло до 47 миллионов тонн, добытых Францией, в сравнении с 351 миллионом тонн у Германии[310].

Остаточная мощь побежденного врага наглядно обозначила существенное отличие поственского и постверсальского международного устройства. И причиной этого было отсутствие единства среди победителей после Версаля. Наполеона победила коалиция держав, и коалиция держав также потребовалась для того, чтобы превозмочь императорскую Германию. Даже после поражения оба побежденных — Франция в 1815 году и Германия в 1918 году — оставались достаточно сильными, чтобы превзойти любого из членов коалиции по отдельности и, возможно, над любой комбинацией из двух. Разница заключалась в том, что в 1815 году миротворцы оставались едины и заключили Четырехсторонний альянс — преобладающую по силам коалицию четырех держав, способную сокрушить любые мечты о реванше. В постверсальский период победители не оставались союзниками, так как Америка и Советский Союз полностью вышли из процесса, а Великобритания вела себя в высшей степени двусмысленно по отношению к Франции.

И лишь в постверсальский период Франция пришла к ясному осознанию того, что поражение, нанесенное ей Германией в 1871 году, не было отклонением от нормы. Единственным способом сохранить равновесие сил с Германией для Франции мог быть раздел Германии на составляющие ее государства, возможно, путем воссоздания Германской конфедерации XIX века. И действительно, Франция наскоками преследовала эту цель, поощряя сепаратизм в земле Рейнланд и оккупировав саарские угольные разработки.

Однако на пути разделения Германии стояли два препятствия. Бисмарк, например, построил одно слишком хорошо. Германия, которую он создал, пронесла чувство единства через поражение в двух мировых войнах, несмотря на французскую оккупацию Рурской области в 1923 году и несмотря на навязанное Советским Союзом государство-сателлит в Восточной Германии в течение жизни целого поколения после Второй мировой войны. Когда в 1989 году рухнула Берлинская стена, президент Франции Миттеран какое-то время носился с идеей сотрудничества с Горбачевым в деле противодействия объединению Германии. Но Горбачев, слишком занятый внутренними проблемами, отнюдь не рвался затеять подобную авантюру, а Франция была недостаточно сильна, чтобы справиться с этим в одиночку. Аналогичная слабость Франции помешала разделению Германии в 1918 году. Даже если бы Франция оказалась способной на такое дело, ее союзники, особенно Америка, не потерпели бы такого грубого нарушения принципа самоопределения. Но и Вильсон не был готов настаивать на мире, носящем характер примирения. В конце концов, он согласился с рядом условий карательного характера, противоречивших принципу равноправного отношения, обещанному в «Четырнадцати пунктах».

Попытка примирить американский идеализм с французскими кошмарами оказалась за пределами человеческой изобретательности. Вильсон согласился на корректировку «Четырнадцати пунктов» в обмен на учреждение Лиги Наций, от которой он ожидал удовлетворения любых законных жалоб, возникших в результате мирного договора. Франция согласилась на гораздо меньшие по объему карательные меры, чем те, что она считала соизмеримыми с принесенными ею жертвами, в надежде, что это повлечет за собой американские обязательства долгосрочного характера по обеспечению безопасности Франции. В итоге ни одна из стран не достигла своих целей: Германия не была умиротворена, Франция не добилась обеспечения собственной безопасности, а Соединенные Штаты отошли от урегулирования.

Вильсон был звездой мирной конференции, заседавшей в Париже в период с января по июнь 1919 года. Во времена, когда поездка в Европу на пароходе занимала неделю, многие из советников Вильсона предупреждали его, что американский президент не может позволить себе уезжать из Вашингтона на несколько месяцев подряд. Фактически в отсутствие Вильсона его авторитет в конгрессе упал, и это дорого ему стоило, когда мирный договор поступил на ратификацию. Кроме отсутствия Вильсона в Вашингтоне, для глав государств почти всегда большая ошибка вдаваться в детали переговорного процесса. Им тогда приходится осваивать специфику, которую обычно берут на себя министерства иностранных дел, и отвлекаться на детальное обсуждение вопросов, более подходящих для их подчиненных, и у них нет времени заниматься теми проблемами, которые могут решать только главы государств. И поскольку ни один человек без хорошо развитого эго не достигает руководящих постов, компромисс становится труднодостижим, а тупики опасны. С учетом того, что прочность внутреннего положения ведущего переговоры часто зависит от какой-то хотя бы видимости успеха, такие переговоры чаще всего сосредоточиваются на затушевывании разногласий, чем на сути проблемы.

Именно так сложилась судьба Вильсона в Париже. Каждый очередной месяц пребывания там погружал его еще глубже в споры вокруг деталей, прежде не имевших к нему никакого отношения. Чем дольше он оставался, тем дольше спешка из-за стремления довести дело до конца брала верх над желанием создать совершенно новый международный порядок. Итог оказался неизбежен, так как был обусловлен самой процедурой обсуждения мирного договора. Поскольку непропорционально большое количество времени было затрачено на улаживание территориальных вопросов, Лига Наций появилась на свет, как своего рода deus ex machina[311], или «счастливая развязка», с тем, чтобы позднее выправить постоянно расширяющийся разрыв между моральными требованиями Вильсона и конкретными условиями урегулирования.

Деятельный валлиец Дэвид Ллойд Джордж, представлявший Великобританию, проводя перед самым началом мирной конференции избирательную кампанию, торжественно обещал, что Германию заставят заплатить сполна за все затраты, понесенные в войну, и что «ради этого мы вывернем ей карманы». Но, столкнувшись с переменчивой Германией и капризной Францией, Ллойд Джордж сосредоточился на маневрировании между Клемансо и Вильсоном. В конце концов, он согласился на их карательные условия, рассчитывая на Лигу, как на механизм, при помощи которого будут выровнены допущенные несправедливые решения.

Точку зрения Франции отстаивал закаленный в боях, уже пожилой Жорж Клемансо. Прозванный «Тигром», он был ветераном внутриполитических схваток, начиная со свержения Наполеона III и вплоть до оправдания капитана Дрейфуса. И тем не менее на Парижской конференции он поставил перед собой задачу, которая выходила за рамки даже его потрясающих возможностей. Служа на благо мира, который каким-то образом перекроил бы работу Бисмарка и возвратил бы Франции первенство на континенте времен Ришелье, он перешел за грань терпимости международной системы и, по правде говоря, возможностей собственного общества. Часы просто нельзя было отвести на 150 лет назад. Ни одна другая страна не разделяла и просто не понимала цели Франции. Уделом Клемансо должно было стать разочарование, а будущим Франции — нарастающая деморализация.

Последнюю из стран «Большой четверки» представлял Витторио Орландо, премьер-министр Италии. Хотя он выглядел импозантно, его часто затмевал энергичный министр иностранных дел Сидней Соннино. Как выяснилось, делегация Италии прибыла в Париж, скорее, чтобы забрать причитающуюся добычу, а не ради разработки нового мирового порядка. Державы Антанты побудили Италию вступить в войну, пообещав ей Южный Тироль и Далматинское побережье согласно Лондонскому договору 1915 года. А поскольку Южный Тироль был населен по преимуществу немцами и австрийцами, а Далматинское побережье славянами, то требования Италии находились в прямом противоречии с принципом самоопределения. И все же Орландо и Соннино блокировали ход конференции до тех пор, пока в состоянии полного изнеможения Южный Тироль (но не Далмация) не оказался передан Италии. Этот «компромисс» показал, что известные «Четырнадцать пунктов» не высечены на камне, и открыл ворота множеству прочих изменений, которые в совокупности противоречили ранее принятому принципу самоопределения, не совершенствуя, однако, прежнее равновесие сил и не создавая новое.

В отличие от Венского конгресса на Парижской мирной конференции побежденные страны не были представлены. В результате этого в продолжение многих месяцев переговоров Германия оставалась в состоянии неопределенности, что порождало иллюзии. Они буквально по памяти повторяли «Четырнадцать пунктов» Вильсона и, хотя их программа мира была бы жестокой, обманывались верой в то, что окончательное урегулирование со стороны союзных держав будет относительно мягким. Поэтому, когда в июне 1919 года миротворцы обнародовали результаты собственных трудов, немцы были потрясены и в течение двух последующих десятилетий систематически подрывали их.

Ленинская Россия, которая также не была приглашена, раскритиковала все это мероприятие как капиталистическую оргию, затеянную странами, чьей конечной целью было вмешательство в гражданскую войну в России. Таким образом, случилось так, что мир, завершивший войну, имевшую своей целью покончить со всеми войнами, не включал в себя две сильнейшие страны Европы — Германию и Россию, — на которые в совокупности приходилось более половины европейского населения и значительно больший по мощи военный потенциал. Уже один этот факт ставил крест на версальском урегулировании.

Даже сама процедура конференции не давала всеобъемлющего подхода. Большая четверка — Вильсон, Клемансо, Ллойд Джордж и Орландо — представляла собой доминирующие личности, но они были не в состоянии контролировать ход конференции точно так же, как 100 лет назад министры великих держав осуществляли руководство Венским конгрессом. Те, кто вел переговоры в Вене, сосредоточивали все свои усилия в первую очередь на установлении нового баланса сил, для которого план Питта служил в качестве национальной программы. А государственные деятели, собравшиеся в Париже, постоянно отвлекались на решение бесконечных второстепенных дел.

Было приглашено 27 государств. Конференция, задуманная как форум всех народов мира в конце концов превратилась в открытый дискуссионный клуб. Верховный совет Антанты, состоявший из глав правительств Великобритании, Франции, Италии и Соединенных Штатов, был наиболее высоким по рангу среди многочисленных комиссий и секций, на которые разбилась конференция. В дополнение к этому существовал Совет пяти, состоявший из Верховного совета плюс глава правительства Японии; и Совет десяти, куда входил Совет пяти плюс их министры иностранных дел. Делегаты меньших стран могли свободно обращаться в элитные группы по поводу своих различных озабоченностей. И это подчеркивало демократическую природу конференции, но на это уходило много времени.

Поскольку до начала конференции повестка дня не согласовывалась, делегаты прибывали, не зная, в каком порядке будут рассматриваться те или иные вопросы. Таким образом, Парижская конференция закончилась, имея в итоге 58 различных комиссий. Большинство из них занималось территориальными проблемами. Учреждался отдельный комитет по каждой стране. В дополнение к этому были комитеты, занимавшиеся виновниками войны и военными преступниками, репарациями, портами, водными путями и железными дорогами, трудовыми вопросами и, наконец, Лигой Наций. В общей сложности члены комитетов и комиссий провели 1646 заседаний.

Бесконечные дискуссии по второстепенным вопросам не позволяли со всей ясностью осознать основополагающий факт того, что для завоевания прочного мира урегулирование должно базироваться на какой-то доминирующей концепции — особенный перспективный подход относительно будущего Германии. Теоретически такую роль должны были бы сыграть американские принципы коллективной безопасности и самоопределения. На практике же реальной проблемой конференции, оказавшейся к тому же неразрешимой, стали расхождения между американской и европейской концепциями международного порядка, особенно французской. Вильсон отвергал мысль о существовании структурных причин международных конфликтов. Полагая, что гармония является естественным явлением, Вильсон стремился к учреждению институтов, которые устранили бы иллюзию конфликта интересов и позволили бы утвердиться глубинному чувству мировой общности.

Франция, театр множества европейских войн и сама участник еще большего их количества, не давала убедить себя в том, что столкновение национальных интересов нереально, или в том, что существует некая вселенская, основополагающая гармония, до сего времени скрытая от человечества. Две немецкие оккупации на протяжении 50 лет вызвали у Франции ужас перед очередным раундом завоеваний. Она стремилась заполучить материальные гарантии своей безопасности, а задачу морального усовершенствования человечества оставить другим. Но ощутимые гарантии предполагали либо ослабление Германии, либо твердое заверение в том, что в случае новой войны другие страны, особенно Соединенные Штаты и Великобритания, выступят на стороне Франции.

Поскольку Америка выступала против расчленения Германии, а перспектива коллективной безопасности представлялась Франции чересчур призрачной, единственным решением проблемы Франции представлялось американское и британское обязательства защищать ее. А именно это обе англосаксонские страны всеми силами стремились не давать. Без перспектив такого рода гарантий Франции оставалось выпрашивать для себя иные средства для достижения собственных целей. Америку защищало ее географическое положение, а капитуляция германского флота и его передача победителям развеивала опасения Англии относительно угрозы ее господству на морях. И одну лишь Францию из числа победителей просили основывать собственную безопасность на мировом общественном мнении. Ведший от имени Франции переговоры Андре Тардье утверждал, что:

«Для Франции, как и для Великобритании и Соединенных Штатов, необходимо создание зоны безопасности. …Эту зону морские державы создают при помощи своих флотов и благодаря ликвидации немецкого флота. Такую зону Франция, не защищенная океаном и не способная устранить миллионы немцев, обученных ведению войны, обязана создать на Рейне посредством союзнической оккупации этой реки»[312].

И, тем не менее, требование Франции отделить Рейнскую область от Германии шло вразрез с американским убеждением в том, что «такой мир будет противоречить всему, что мы отстаивали»[313]. Американская делегация утверждала, что отделение Рейнланда от Германии и постоянное размещение там войск союзников вызовет вечное недовольство Германии. Член британской делегации Филип Керр сказал Тардье, что Великобритания считает независимое рейнское государство «источником осложнений и слабости. …Если произойдут локальные конфликты, куда они заведут? Если из-за этих конфликтов случится война, ни Англия, ни ее доминионы не проникнутся глубочайшим чувством солидарности с Францией, вдохновлявшим их во время последней войны»[314].

Французские руководители были гораздо менее озабочены последующим недовольством Германии относительно ее конечной мощи. Тардье стоял на своем:

«Вы говорите, что Англии не нравится, что английские войска используются далеко от дома. Речь идет именно об этом. У Англии всегда были войска в Индии и Египте. Почему? Потому, что она знает, что ее граница проходит не в районе Дувра. …Просить нас отказаться от оккупации — это все равно, что просить Англию и Соединенные Штаты затопить весь свой боевой флот»[315].

Если Франции будет отказано в буферном государстве, ей потребуются какие-то другие гарантии, предпочтительно в виде союза с Великобританией и Соединенными Штатами. Если понадобилось бы, Франция была готова принять такую интерпретацию концепции коллективной безопасности, какая позволила бы достигнуть тех же результатов, что и традиционный альянс.

Вильсон так сильно стремился к учреждению Лиги Наций, что время от времени выдвигал теории в поддержку надежд Франции. В ряде случаев Вильсон характеризовал Лигу как международный трибунал, где будут разрешаться споры, меняться границы и где международные отношения приобретут так необходимую гибкость. Один из советников Вильсона, доктор Исайя Боуман, так обобщил вильсоновские идеи в письменной справке, составленной на борту корабля, доставлявшего их в декабре 1918 года на мирную конференцию. Лига должна была обеспечить: «…территориальную целостность плюс последующие изменения условий и изменения границ, если может быть доказано, что свершилась несправедливость или что изменились обстоятельства. И такого рода перемены будет легче осуществить тогда, когда улягутся страсти, и все дела можно будет рассматривать скорее в свете справедливости, чем в свете следующей сразу же за окончанием продолжительной войны мирной конференции. …Противоположностью подобному курсу было бы отстаивание идеи великих держав и баланса сил, а такая идея всегда влекла за собой лишь агрессию, эгоизм и войну[316].

После пленарного заседания 14 февраля 1919 года, на котором Вильсон раскрыл содержание Устава Лиги Наций, он почти в тех же выражениях говорил со своей женой: «Это наш первый настоящий шаг вперед, поскольку я теперь понимаю, еще больше, чем когда бы то ни было, что, как только Лига будет учреждена, она сможет выступать в роли арбитра и исправлять ошибки, неизбежные в мирном договоре, который мы в настоящее время пытаемся составить»[317].

По задумкам Вильсона, Лига Наций должна была обладать двойным мандатом на принуждение к миру и на исправление возникших при этом несправедливостей. Тем не менее Вильсона при этом одолевало двойственное ощущение. Невозможно было найти хотя бы один исторический пример того, как европейские границы менялись бы по призыву к чувству справедливости или в соответствии с чисто юридической процедурой; они изменялись — или защищались — во имя конкретного национального интереса. И все же Вильсон отлично понимал, что американский народ даже самым отдаленным образом не был готов нести военные обязательства по защите положений Версальского договора. В сущности, идеи Вильсона преобразовывались в институты, эквивалентные мировому правительству, к чему американский народ был готов в еще меньшей степени, чем к исполнению функции глобальной полицейской силы.

Вильсон стремился обойти эту проблему, делая упор скорее на мировое общественное мнение, чем на мировое правительство или военную силу в качестве крайней меры против агрессии. В феврале 1919 года он так описывал это участникам мирной конференции:

«…посредством этого инструмента [Лиги Наций] мы оказываемся в зависимости в первую очередь и главным образом от одной великой силы, и это моральная сила мирового общественного мнения…»[318]

А то, что не могло бы быть разрешено при помощи мирового общественного мнения, бесспорно, довело бы до конца экономическое давление. В письменной справке Боумана говорится следующее:

«В делах, связанных с наказанием, была альтернатива войне, а именно бойкот; государству, виновному в преступном поведении, может быть отказано в торговле, включая почтово-телеграфную связь»[319].

Ни одно европейское государство еще не видело подобного механизма в действии и не смогло бы заставить себя поверить в реальность его существования. В любом случае, слишком много было ожидать от Франции, которая потратила столько крови и средств на собственное выживание, чтобы она в итоге столкнулась с вакуумом в Восточной Европе и с такой Германией, реальная сила которой была значительно больше ее собственной.

Для Франции в этом случае существование Лиги Наций оправдывалось одной только целью, и это была активизация военной помощи, направленной против Германии, если таковая понадобится. Древняя и к тому времени истощенная страна, Франция не могла заставить себя довериться основополагающему принципу коллективной безопасности, состоящему в том, что все страны станут оценивать угрозы одинаково, или если это так, то они должны будут прийти к одинаковым выводам относительно того, как им противодействовать. Если система коллективной безопасности не сработала бы, то Америка и, возможно, Великобритания ее всегда смогли бы защитить, в самом крайнем случае, своими силами. Но для Франции не было такого самого крайнего случая; она должна была бы четко и безошибочно определиться с первого раза. Если основополагающая предпосылка в отношении системы коллективной безопасности оказывалась ошибочной, Франция, в отличие от Америки, не смогла бы вести еще одну классическую войну; она перестала бы существовать. Таким образом, Франции не требовалась общая страховка, ей нужна была гарантия применительно к конкретным обстоятельствам. А американская делегация решительно отказывалась предоставлять таковую.

Хотя нежелание Вильсона связать Америку чем-то большим, чем просто декларацией принципов, было понятно в свете испытываемого им давления внутри собственной страны, оно лишь усугубило дурные предчувствия Франции. Соединенные Штаты никогда не колебались в плане применения силы для подкрепления доктрины Монро, которую Вильсон постоянно представлял в качестве модели нового международного порядка. И, тем не менее, Америка становилась недоступной, когда вставал вопрос германской угрозы европейскому балансу сил. Разве это не означало, что европейское равновесие в меньшей степени заботит Америку с точки зрения безопасности, чем ситуация в Западном полушарии? Чтобы снять эту проблему, французский представитель в соответствующем комитете Леон Буржуа продолжал настаивать на создании международных сил или любого другого механизма, наделявшего Лигу Наций возможностью автоматического реагирования на случай отказа Германии от условий версальского урегулирования, — единственной причины войны, представлявшей интерес для Франции.

Казалось, что на какое-то время Вильсон даже готов был одобрить концепцию, сославшись на предложенные проектом Устава положения как на гарантию «прав собственности в мире»[320]. Но окружение Вильсона пришло в ужас. Члены его свиты знали, что сенат никогда не ратифицирует положения о постоянных международных силах или бессрочных военных обязательствах. Один из советников Вильсона даже утверждал, что положение, оговаривающее применение силы для противостояния агрессии, окажется неконституционным:

«Существенным возражением против подобного условия является то, что оно не будет иметь юридической силы, если станет составной частью договора, подписанного Соединенными Штатами, поскольку конгресс в соответствии с Конституцией имеет полномочия объявлять войну. Война, автоматически возникающая в силу положения, проистекающего из условий договора, не является войной, объявляемой конгрессом»[321].

В буквальном смысле слова это означало, что ни один из союзов с Соединенными Штатами не может носить обязательного характера.

Вильсон быстро отыграл к платформе доктрины коллективной безопасности в ее чистом виде. Отвергая предложение Франции, он назвал резервный механизм принуждения ненужным, поскольку Лига Наций сама по себе явилась бы источником безграничного доверия во всем мире. Он утверждал, что «единственный метод… заключается в нашем доверии к добросовестности наций, входящих в Лигу. …Когда придет опасность, придем и мы, но вы обязаны доверять нам»[322].

Доверие, однако, не тот товар, которым оперируют дипломаты. Когда на карту ставится выживание наций, государственные деятели предпочитают более осязаемые гарантии — особенно если страна так ненадежно расположена, как Франция. Убедительность американского аргумента состояла в отсутствии альтернативы; какой бы двусмысленный характер ни носили обязательства Лиги, они все же были лучше, чем ничего. Один из британских делегатов, лорд Сесил, говорил именно это, когда ругал Леона Буржуа за его угрозы не вступать в Лигу, если в ее Уставе не будет предусмотрен механизм принуждения. «Америка, — заявил Сесил Буржуа, — ничего не выигрывает от создания Лиги Наций; …она могла бы устраниться от европейских дел и заниматься своими собственными; сделанное Америкой предложение о предоставлении поддержки на практике было подарком Франции…»[323]

Хотя ее одолевало множество сомнений и дурных предчувствий, Франция в итоге подчинилась неприятной логике аргументации британца и согласилась с тавтологией, содержащейся в статье 10 Устава Лиги Наций: «Совет указывает меры к обеспечению выполнения этого обязательства [то есть сохранять территориальную целостность]»[324]. Это означает, что в экстренном случае Лига Наций согласится на то, на что сможет согласиться. Конечно, именно это и делали все нации мира даже тогда, когда Устава Лиги не было и в помине; и подобная ситуация как раз и была тем самым обстоятельством, ради которого заключались традиционные альянсы, задействуя официальные обязательства о взаимопомощи в конкретно определенных случаях.

Французский меморандум недвусмысленно подчеркивал неадекватность предлагаемых мероприятий Лиги по обеспечению безопасности:

«Предположим, что вместо оборонительного военного взаимопонимания — пусть и действительно очень ограниченного, — осуществленного между Великобританией и Францией в 1914 году, единственным связующим звеном между обеими странами были бы соглашения общего характера по типу содержащихся в Уставе Лиги, британское вмешательство случилось бы не столь быстро, а победа Германии была бы в таком случае фактически обеспечена. В силу этого мы полагаем, что при нынешних обстоятельствах помощь, предусматриваемая Уставом Лиги, подойдет слишком поздно»[325].

Как только стало ясно, что Америка отказывается ввести в Устав какие-либо конкретные обязательства по обеспечению безопасности, Франция вновь подняла вопрос о расчленении Германии. Она предложила создать независимую Рейнскую республику в качестве демилитаризованной буферной зоны и пыталась создасть стимулы для подобного государства путем освобождения его от уплаты репараций. Когда же Соединенные Штаты и Великобритания отказались это сделать, Франция предложила, чтобы как минимум Рейнская область была отделена от Германии до тех пор, пока институты Лиги не разовьются, а ее механизм принуждения не будет апробирован.

В попытке успокоить Францию Вильсон и британские руководители предложили вместо расчленения Германии такой договор, который гарантировал бы новое урегулирование. Америка и Великобритания соглашались вступить в войну, если бы Германия нарушила такую договоренность. Это условие было весьма сходным с договоренностью, которую создали союзники на Венском конгрессе с тем, чтобы перестраховаться против Франции. Но тут имелась весьма существенная разница: после Наполеоновских войн союзники искренне верили в наличие французской угрозы и стремились обеспечить меры безопасности в отношении ее. После Первой мировой войны Великобритания и Соединенные Штаты не верили по-настоящему в германскую угрозу; они предлагали свою гарантию, не будучи убеждены в ее необходимости и не обладая твердой решимостью воплотить ее в жизнь.

Глава французской делегации ликовал, характеризуя британские гарантии как «беспрецедентные». Как утверждал он, Великобритания время от времени вступала в союзы временного характера, но еще никогда прежде не подчинялась постоянным обязательствам: «Временами она предоставляла свою помощь; но она никогда не обязывалась заранее в отношении ее предоставления»[326]. Предложенное Америкой обязательство Тардье считал в равной степени знаменательным отходом от ее исторически сложившегося изоляционизма[327].

В своем стремлении заполучить официальные гарантии французские руководители не обратили внимания на тот ключевой факт, что «беспрецедентные» англосаксонские решения были преимущественно тактическим ходом, чтобы побудить Францию отказаться от требования расчленения Германии. В международной политике термин «беспрецедентный» всегда вызывает некоторые подозрения, поскольку фактический спектр новации настолько лимитирован с исторической точки зрения, а также внутренними установлениями и географическим положением.

Если бы Тардье был осведомлен о реакции американской делегации, он бы понял, сколь эфемерна на деле эта гарантия. Советники Вильсона единодушно выступили против своего шефа. Разве новая дипломатия не была специально создана, чтобы покончить с принятием такого рода национальных обязательств? Разве Америка участвовала в войне только для того, чтобы в итоге вступить в традиционный союз? Хаус так написал в своем дневнике:

«Я полагал, что морально обязан обратить внимание президента на опасности подобного рода договора. Среди прочего он воспринимался бы, как прямой удар по Лиге Наций. Именно Лига должна была бы делать то, что предлагалось в этом договоре, и, если нациям необходимо составлять подобные договоры, то тогда зачем нужна Лига Наций?»[328]

Вопрос справедливый. Так как, если Лига Наций функционирует, как было заявлено, то гарантии не нужны; а если гарантии нужны, то Лига, соответственно, не отвечает своему изначальному замыслу, и все концепции послевоенного устройства мира ставятся под сомнение. А у изоляционистов в сенате Соединенных Штатов были свои опасения. Их не столько беспокоило противоречие гарантий принципам Лиги, сколько то, что хитрые европейцы обманом вовлекают Америку в паутину порочных старинных обязательств. Гарантии продержались недолго. Отказ сената ратифицировать Версальский договор сделал их неактуальными; а Великобритания воспользовалась этим предлогом, чтобы также освободиться от своих обязательств. Отказ Франции от своих прежних требований оказался постоянным, а гарантии оказались недолговечными.

Из всех этих противоречивых течений возник в итоге Версальский договор, названный так, поскольку он был подписан в Зеркальном зале Версальского дворца. Сам выбор места, казалось, намекал на ненужное унижение. За 50 лет до этого Бисмарк бестактно избрал это место, чтобы провозгласить объединение Германии. Теперь победители отвечали оскорблением на оскорбление. Их творение вряд ли могло успокоить международную общественность. Слишком суровый по содержанию для умиротворения, слишком мягкий, чтобы не допустить возрождения Германии, Версальский договор обрекал истощенные войной демократии на постоянную бдительность и необходимость непрекращающегося понуждения в отношении непримиримой, стремящейся к реваншу Германии.

Несмотря на «Четырнадцать пунктов», договор был связан с применением наказания в территориальном, экономическом и военном отношении. Германия обязана была отказаться от 13 процентов своей довоенной территории. Экономически важная Верхняя Силезия передавалась только что созданной Польше, которая также получала выход к Балтийскому морю и территорию вокруг Познани, тем самым создавая «польский коридор», отделяющий Восточную Пруссию от остальной части Германии. Крохотная территория Эйпен-Мальмеди передавалась Бельгии, а Эльзас-Лотарингия возвращалась Франции.

Германия утратила свои колонии, юридический статус которых повлек за собой спор между президентом Вильсоном, с одной стороны, и Францией, Великобританией и Японией — с другой, причем все трое хотели аннексировать свою долю добычи. Вильсон настаивал на том, что подобного рода прямая передача территории нарушила бы принцип самоопределения. Страны-союзники в итоге пришли к так называемому «мандатному принципу», который был столь же оригинальным, сколь и лицемерным. Германские колонии так же, как и бывшие земли Оттоманской империи на Ближнем Востоке, были отданы различным победителям по «мандату» под наблюдением Лиги для ускорения получения ими независимости. Что это означало, точно никогда не было определено, да и в итоге наличие мандата отнюдь не ускорило приобретение этими территориями независимости, в сравнении с ситуацией в других колониальных районах.

В соответствии с военными ограничениями, устанавливавшимися по этому договору, численность германской армии сокращалась до 100 тысяч набираемых по контракту добровольцев, а размеры флота до шести крейсеров и нескольких малых судов. Германии запрещалось владеть таким наступательным оружием, как подводные лодки, авиация, танки или тяжелая артиллерия, а ее генеральный штаб был распущен. Для наблюдения за разоружением Германии создали Союзную военно-контрольную комиссию, но, как потом выяснилось, с весьма неопределенными и малодейственными полномочиями.

Несмотря на предвыборные обещания Ллойд Джорджа «выжать» все из Германии «до последней капли», союзники начали понимать, что экономически поверженная Германия может породить мировой экономический кризис, способный отрицательно повлиять на их собственные страны. Но народы-победители мало интересовались предупреждениями экономистов-теоретиков. Британцы и французы требовали, чтобы Германия возместила гражданскому населению их стран все понесенные им убытки. И вопреки здравому смыслу Вильсон, в конце концов, согласился на то, чтобы Германия выплачивала пенсии жертвам войны и определенные компенсации их семьям. Такого рода условие было беспрецедентным; ни один из предыдущих европейских мирных договоров не содержал такой статьи. Претензии эти не были ограничены какой-либо цифрой; она должна была быть установлена в более поздний срок, что породило бесконечное количество противоречивых толкований.

К числу прочих экономических санкций относилась немедленная выплата пяти миллиардов долларов США наличными или товарами. Франция должна была получить значительное количество угля в качестве компенсации за разрушение Германией во время оккупации шахт в Восточной Франции. В качестве возмещения за суда, потопленные германскими подводными лодками, Великобритания получила в качестве вознаграждения большую часть германского торгового флота. На заграничные активы Германии на общую сумму в 7 млрд долларов США был наложен арест, наряду со многими немецкими патентами (благодаря Версальскому договору аспирин Байера является теперь американской продукцией, а не немецкой). Крупные реки Германии были интернационализированы, а возможности Германии поднимать тарифы были ограничены.

Эти условия, вместо того чтобы помочь установить новый международный порядок, закладывали под него мину замедленного действия. Когда победители собрались в Париже, они провозгласили новую эру в истории человечества. Они до такой степени хотели избежать того, что они полагали ошибками Венского конгресса, что британская делегация поручила знаменитому историку сэру Чарльзу Вебстеру подготовить трактат по этому вопросу[329]. И все же то, что появилось в итоге, представляло собой хрупкий компромисс между американским утопизмом и европейской паранойей — излишне обусловленный разными оговорками, чтобы воплотить мечты первого, излишне умозрительный, чтобы снять страхи, порожденные последней. Международный порядок, который можно обеспечивать только при помощи силы, непрочен в своей основе, тем более когда речь идет о разногласиях между странами, на которые ложится основное бремя по претворению договоренностей в жизнь, — в данном случае Великобританию и Францию.

Вскоре стало совершенно ясно, что в практическом плане принцип самоопределения не может быть применен в какой-то степени четко и ясно, как это было предусмотрено в «Четырнадцати пунктах», особенно в государствах-преемниках Австро-Венгерской империи. В итоге в Чехословакии оказалось почти три миллиона немцев, один миллион венгров и полмиллиона поляков из общего населения порядка 15 миллионов; примерно треть населения не были ни чехами, ни словаками. Да и Словакия не проявляла особого энтузиазма, очутившись в составе государства, где доминировали чехи, что она и продемонстрировала путем выхода из страны в 1939 году и вновь уже в 1992 году.

Новая Югославия воплотила мечты южнославянской интеллигенции. Но для создания такого государства необходимо было пересечь порожденный европейской историей рубеж, отделивший друг от друга Восточную и Западную Римскую империю, католицизм и православие, латиницу и кириллицу. Этот рубеж проходил примерно по границе между Хорватией и Сербией, которые на всем протяжении своей непростой истории никогда не принадлежали к одной и той же административно-территориальной единице. Счет за все это поступил после 1941 года, во время убийственной гражданской войны, повторившейся еще раз в 1991 году.

Румыния заполучила миллионы венгров, Польша миллионы немцев и контроль над коридором, отделившим Восточную Пруссию от остальной части Германии. По завершении этого процесса, проводившегося во имя самоопределения, под иностранным управлением жило почти столько же людей, сколько и во времена Австро-Венгерской империи. За исключением того, что теперь они распределялись среди великого множества более мелких национальных государств, которые, что еще больше подрывало стабильность, конфликтовали друг с другом.

Когда было уже слишком поздно, Ллойд Джордж понял дилемму, перед которой оказались державы-победительницы, благодаря своим маневрам. В памятной записке Вильсону от 25 марта 1919 года он писал:

«Не могу себе представить более веской причины для будущей войны, чем та, при которой немецкий народ, который, несомненно, проявил себя как один из самых энергичных и могучих народов в мире, окажется в окружении малых государств, многие из которых никогда прежде не создавали для себя стабильного правления, но в каждом из которых проживают значительные массы немцев, требующих воссоединения с родиной»[330].

Но к этому времени конференция уже продвинулась достаточно далеко к дате ее завершения в июне. И не было в наличии ни одного альтернативного принципа организации мирового порядка теперь, когда баланс сил был сдан в утиль.

Позднее многие из немецких руководителей заявляли, что их страну хитростью заставили подписать перемирие при помощи «Четырнадцати пунктов» Вильсона, которые затем стали систематически нарушаться. Такого рода предположения были бьющим на жалость вздором. Германия игнорировала «Четырнадцать пунктов», поскольку полагала, что имеет шансы выиграть войну, и вскоре после провозглашения «Четырнадцати пунктов» навязала России в Брест-Литовске «Карфагенский» мир, нарушив все до одного принципы Вильсона. Единственная причина прекращения Германией войны была вызвана трезвым расчетом соотношения сил — с учетом вовлечения американской армии окончательное поражение Германии стало лишь вопросом времени. Когда она запросила перемирие, то была истощена, ее оборонительные укрепления трещали по швам, а союзнические армии были готовы вступить на германскую территорию. Принципы Вильсона фактически спасли Германию от гораздо более суровой расплаты.

Не без оснований историки утверждают, что именно отказ Соединенных Штатов вступить в Лигу Наций предопределил судьбу Версальского договора. Отказ Америки ратифицировать договор или стать гарантом неприкосновенности французских границ, связанной с договором, бесспорно, содействовал деморализации Франции. Но при наличии в стране изоляционистских настроений членство Америки в Лиге Наций или ратификация гарантий вряд ли что-то коренным образом изменили. В любом случае, Соединенные Штаты не применили бы силу для противостояния агрессии и не дали бы такое определение агрессии в соответствии с условиями, которые не подходили бы к реалиям Восточной Европы, — во многом схоже с тем, как поступила Великобритания в 1930-е годы.

Крах Версальского договора носил структурный характер. Мир, продолжавшийся в течение столетия с момента окончания Венского конгресса, прочно стоял на трех столбах, каждый из которых был неотъемлемым элементом: на мире, основанном на примирении с Францией, на балансе сил и на общем для всех понятии легитимности. Одного лишь относительного согласительного мира с Францией было бы недостаточно, чтобы предотвратить ее стремление к реваншу. Но Франция знала, что Четверной союз и Священный союз всегда смогут собрать превосходящие силы, делая тем самым французский экспансионизм чересчур рискованным предприятием. Одновременно периодические европейские конгрессы давали Франции возможность участвовать в «Европейском концерте» на равных. Более того, все крупные страны разделяли общие ценности, так что существовавшие обиды не перерастали в попытку поломать сложившийся международный порядок.

Версальский договор не отвечал ни одному из этих условий. Его положения были слишком обременительны для достижения примирения, но недостаточно суровыми для обеспечения постоянного подчинения. Действительно, было нелегко находить баланс между удовлетворением и подчинением Германии. Маловероятно, что, воспринимая предвоенный мировой порядок как сугубо ограничительный, Германия удовлетворилась бы какими-либо условиями, предложенными ей после поражения.

У Франции было три стратегических выбора: попытаться сформировать антигерманскую коалицию, изыскать возможности расчленения Германии или попытаться умиротворить Германию. Все попытки сформировать союзы провалились, поскольку Великобритания и Соединенные Штаты ответили отказом, а Россия более не была составной частью европейского равновесия. Разделению Германии противодействовали те же страны, что отвергали союз, но на чью поддержку в экстренных ситуациях Франция, тем не менее, вынуждена была рассчитывать. А для умиротворения Германии было еще или слишком поздно, или слишком рано — слишком поздно потому, что умиротворение было несовместимо с Версальским договором, а слишком рано потому, что французское общественное мнение было еще к этому не готово.

Как это ни парадоксально, но и уязвимость Франции, и стратегическое преимущество Германии были усилены именно благодаря Версальскому договору, несмотря на его статьи, предусматривающие меры наказания. Перед войной у Германии были сильные соседи, как на востоке, так и на западе. Она не могла осуществлять экспансию ни в одном из направлений, не натолкнувшись на сопротивление крупного государства — Франции, Австро-Венгерской империи или России. Но после заключения Версальского договора на востоке у Германии больше не было противовеса. С учетом ослабления Франции, исчезновения Австро-Венгерской империи и временного отхода России на задний план не было ни малейшей возможности реконструировать старый баланс сил, особенно с учетом того, что англосаксонские страны отказались гарантировать версальское урегулирование.

Еще в 1916 году лорд Бальфур, тогдашний британский министр иностранных дел, предвидел, по крайней мере, часть опасности, которая маячила перед Европой, когда он предупреждал, что существование независимой Польши сделает Францию беззащитной в следующей войне. По его словам, если бы «Польша стала независимым королевством, превратившись в буферное государство между Россией и Германией, то в будущей войне Франция оказалась бы предоставленной на милость Германии по той причине, что Россия не смогла бы прийти ей на помощь, не нарушив нейтралитета Польши»[331] — точная дилемма 1939 года. Чтобы сдерживать Германию, Франции требовался союзник на востоке, который мог бы принудить Германию вести войну на два фронта. Россия была единственной страной, достаточно сильной для выполнения такой роли. Но в условиях, когда Польша разделяла Германию и Россию, Россия могла оказывать нажим на Германию, только нарушая неприкосновенность Польши. А сама Польша была слишком слаба, чтобы взять на себя роль России. Версальский договор фактически предоставлял стимул для России и Германии разделить Польшу, что в точности они и сделали 20 лет спустя.

В отсутствие великой державы на востоке, которая могла бы сыграть роль союзника, Франция поспешила усилить вновь образованные государства, чтобы создать иллюзию противостояния Германии на двух фронтах. Она поддерживала новые восточноевропейские государства в их желании урвать дополнительные территории от Германии или от того, что осталось от Венгрии. Несомненно, у новых государств был стимул поддерживать у Франции иллюзии по поводу того, что они смогли бы послужить противовесом Германии. И, тем не менее, эти новорожденные государства никак не были способны принять на себя роль, которую до того времени играли Австрия и Россия. Раздираемые внутренними конфликтами и взаимным соперничеством, они были слишком слабы. А на востоке маячила восстанавливающаяся Россия, бурлящая по поводу своих собственных территориальных потерь. Восстановив свои силы, Россия сделалась такой же внушительной угрозой независимости малых стран, как и Германия.

Таким образом, стабильность на континенте теперь стала зависеть от Франции. В свое время, чтобы сломить Германию, потребовались объединенные силы Америки, Великобритании, Франции и России. Из числа этих стран Америка вновь вернулась к изоляционизму, а Россия была оторвана от Европы революционной драмой и так называемым «санитарным кордоном» из малых восточноевропейских государств, ставших на пути прямой русской помощи Франции. Для сохранения мира Франция должна была бы играть роль полицейского во всей Европе. Но она не только утратила вкус и лишилась сил для проведения такого рода интервенционистской политики, но, даже если бы она и попыталась ее проводить, то оказалась бы в одиночестве, брошенная как Америкой, так и Великобританией.

Самым опасным недостатком версальского урегулирования была, однако, психологическая слабость. Мировой порядок, созданный Венским конгрессом, цементировался принципом консервативного единства, соединенного вкупе с принципом баланса сил; по сути, те державы, усилия которых требовались в наибольшей степени для его поддержания, также считали его справедливым. Версальское урегулирование было мертворожденным, поскольку ценности, которые оно проповедовало, вступали в противоречие со стимулами, необходимыми для его поддержания: большинство государств, требуемое для обеспечения защиты соглашения, считали его в той или иной мере несправедливым.

Парадокс Первой мировой войны заключался в том, что ее вели ради того, чтобы ограничить германскую мощь и предотвратить нарастающее германское превосходство, и что она довела общественное мнение до такой точки, при которой стало невозможным достижение примирительного мира. И тем не менее в итоге вильсонианские принципы помешали заключить мир, ограничивающий мощь Германии, как не было и разделяемого всеми чувства справедливости. Ценой проведения внешней политики на базе абстрактных принципов является отсутствие возможности определения различий между отдельными событиями. Поскольку руководители стран, собравшиеся в Версале, не желали уменьшить мощь Германии, ни руководствуясь правом победителей, ни посредством расчета баланса сил, они были обязаны оправдать разоружение Германии как первый этап запланированного всеобщего разоружения, а репарации объявить формой искупления вины за развязанную войну как таковую.

Оправдывая разоружение Германии подобным способом, союзники подрывали психологическую готовность, требуемую для защиты их соглашения. На первый раз Германия могла заявить, и она это сделала, что ее подвергают дискриминации, и потребовать, либо чтобы ей разрешили перевооружиться, либо чтобы другие нации снизили свой уровень вооружений до ее уровня. В процессе получилось, что касающиеся разоружения статьи Версальского договора в итоге деморализовали самих победителей. На каждой конференции по разоружению Германия, как правило, с претензией на высокие моральные принципы поднимала этот вопрос, в котором ее обычно поддерживала Великобритания. Но если бы Франция согласилась на равенство с Германией в области перевооружений, то исчезли бы все возможности обеспечения независимости восточноевропейских стран. В таком случае статьи договора о разоружении должны были бы предусматривать либо разоружение Франции, либо перевооружение Германии. Ни в том, ни в другом случае Франция не была бы достаточно сильна, чтобы защитить Восточную Европу или в долгосрочном плане даже саму себя.

Точно так же и запрет на объединение Австрии и Германии противоречил принципу самоопределения, как и наличие значительного немецкого меньшинства в Чехословакии и в меньшей степени в Польше. Таким образом, германский ирредентизм, то есть стремление к воссоединению всех немцев, поддерживался основополагающим принципом Версальского договора, отягощая чувство вины демократических стран.

Грубейшим психологическим просчетом договора стала статья 231, так называемая «статья о вине за войну». В ней говорилось, что Германия несет исключительную ответственность за развязывание Первой мировой войны, и выражалось суровое моральное осуждение. Большинство содержащихся в договоре наказывающих мер в отношении Германии — экономических, военных и политических — основывались на утверждении, что вина за возникновение мирового пожара полностью лежит на Германии.

Миротворцы XVIII века восприняли бы «статью о вине за войну» абсурдом. Для них войны были аморальной неизбежностью, вызванной столкновением интересов. В договорах, которыми завершались войны XVIII века, проигравшие платили свою цену, но без всякого морального ее оправдания. Но для Вильсона и составителей мирного договора в Версале причину войны 1914–1918 годов следовало приписать некоему злу, которое должно быть наказано.

Когда, однако, ненависть уменьшилась, умные наблюдатели заметили, что вопрос ответственности за возникновение войны гораздо более сложен. Конечно, Германия несла значительную долю ответственности, но было ли справедливо выделять одну только Германию для применения меры наказания? Действительно ли верна была статья 231? Стоило только такому вопросу возникнуть, особенно в Великобритании в 1920-е годы, как твердое намерение осуществить санкционные меры против Германии, предусмотренные договором, стало заметно слабеть. Миротворцы, которых мучила совесть, задавались вопросом: справедливо ли то, что они сотворили, и это повлекло за собой отсутствие решимости воплотить договор на практике. Германия, конечно, по этому поводу повела себя безответственно. В немецких публичных выступлениях статья 231 стала называться «ложью о вине за войну». Физическая трудность обеспечить баланс сил соответствовала психологической трудности создания морального равновесия.

Таким образом, авторы версальского урегулирования получили как раз противоположный результат, в сравнении с тем, что они задумали сделать. Они попытались ослабить Германию физически, а вместо этого укрепили ее геополитически. В долгосрочном плане Германия после Версаля оказалась в гораздо лучшем положении для доминирования над Европой, чем перед войной. Как только Германия сбросила с себя путы разоружения, для чего потребовалось лишь немного времени, она не могла не возродиться гораздо более могущественной, как никогда прежде. Гарольд Никольсон суммировал это таким образом: «Мы прибыли в Париж, будучи уверенными в том, что вскоре будет создан новый порядок; мы уехали оттуда, убедившись в том, что новый порядок просто-напросто загадил старый»[332].

Глава 10

Безвыходное положение победителей

Надзор над осуществлением Версальского договора базировался на двух концепциях общего плана, взаимно исключавших друг друга. Первая провалилась, поскольку была слишком всеохватна, вторая — поскольку вызывала недовольство. Концепция коллективной безопасности носила настолько общий характер, что оказалась неприменимой к конкретным ситуациям, которые вероятнее всего могли нарушить мир; неофициальное франко-английское сотрудничество, пришедшее ей на смену, было слишком несущественным и двусмысленным по сути, чтобы обеспечить противодействие главным вызовам со стороны Германии. Не прошло и пяти лет, как обе державы, потерпевшие поражение в войне, объединились в Рапалло. Растущее сотрудничество между Германией и Советским Союзом стало решающим ударом по версальской системе, что сразу не смогли осознать демократии, которые были слишком деморализованы на тот момент.

В конце Первой мировой войны старые как мир споры по поводу относительной роли морали и заинтересованности в международных делах, как казалось, решались в пользу преобладания правовых и этических норм. Будучи в шоке от случившегося катаклизма, многие надеялись на лучший мир, свободный, насколько это возможно, от всякого рода Realpolitik, из-за которой, по их мнению, было выбито целое поколение молодежи. Америка проявилась как катализатор этого процесса, даже несмотря на уход в изоляционизм. Наследием Вильсона явилось то, что Европа пошла курсом вильсонианства, пытаясь сохранить стабильность скорее посредством коллективной безопасности, чем прибегая к помощи традиционного европейского подхода, проявлявшегося в создании альянсов и установлении баланса сил, несмотря на неучастие в этом Америки.

В последующей американской практике союзы, в которых принимала участие Америка (такие, как НАТО), обычно представлялись как инструменты коллективной безопасности. Однако первоначально термин задумывался вовсе не в таком смысле, поскольку, по своей сути, концепции коллективной безопасности и формирования альянсов диаметрально противоположны. Традиционные союзы были направлены против конкретных угроз и определяли четкие обязательства для групп стран, объединенных общими национальными интересами или взаимно разделяемыми озабоченностями в вопросах безопасности. Концепция коллективной безопасности не определяет наличие какой-либо конкретной угрозы, не дает гарантий какой-либо отдельной стране и не дискриминирует ни одну из них. В теоретическом плане она направлена на противостояние любой угрозе миру, откуда бы она ни исходила и против кого она ни была бы направлена. Союзы всегда предполагают наличие какого-либо конкретного потенциального противника; коллективная безопасность защищает международное право в абстрактной форме, и порядок при ее помощи поддерживается примерно таким же образом, как правовая система какой-либо конкретной страны поддерживает внутренний уголовный кодекс. Система коллективной безопасности не в большей степени ориентирована на конкретного преступника, чем любое внутригосударственное право. Для союза «казус белли» является покушением на интересы или на безопасность его членов. Для системы коллективной безопасности такой «повод к войне» является нарушением принципа «мирного» урегулирования споров, в котором, как предполагается, в равной степени заинтересованы все народы мира. Соответственно, сила должна собираться воедино для каждого конкретного случая из числа меняющихся групп стран, имеющих взаимный интерес в «поддержании мира».

Целью союза является выработка обязательств, более предсказуемых и точных, чем выработанные на основе анализа национального интереса. Система коллективной безопасности действует прямо противоположным образом. Она ставит применение основополагающих принципов в зависимость от толкования конкретных обстоятельств, когда они возникают, непреднамеренно делая акцент на учете настроения момента и, соответственно, национального самосознания.

Коллективная безопасность вносит свой вклад в обеспечение безопасности, только если все страны — или, по крайней мере, все страны, имеющие отношение к коллективной обороне, — разделяют приблизительно одинаковые взгляды на характер вызова и готовы применить силу или санкции по «существу» дела, независимо от конкретного национального интереса, который у них имеется по рассматриваемым вопросам. Только при выполнении данных условий международная организация способна накладывать санкции или выступать в роли арбитра в международных делах. Именно так Вильсон представлял себе роль системы коллективной безопасности к концу войны, в сентябре 1918 года:

«Национальные цели все больше отходят на задний план, а их место занимает общая цель просвещенного человечества. Намерения обычных людей становятся во всех отношениях более простыми и прямолинейными и более общими, чем намерения умудренных и искушенных профессионалов, которые все еще живут под впечатлением того, что они ведут игру характеров, причем по самым высоким ставкам»[333].

В этих словах отражена фундаментальная разница между вильсоновской и европейской интерпретациями причин международного конфликта. Дипломатия европейского типа предполагает, что национальные интересы имеют тенденцию сталкиваться, и рассматривает дипломатию как средство их примирения; Вильсон же, с другой стороны, считает международные разногласия результатом «затуманенного мышления», а не выражением истинного столкновения интересов. Воплощая на практике принципы Realpolitik, государственные деятели взваливают себе на плечи задачу соотнесения конкретных интересов с общими интересами путем баланса мер поощрения и наказания. С точки зрения Вильсона, от государственных деятелей требуется применение универсальных принципов к конкретным случаям. Более того, государственные деятели обычно воспринимаются как первопричины конфликта, так как полагают, что они искажают природную склонность человека к гармонии своими мудреными и эгоистическими расчетами.

Поведение большинства государственных деятелей в Версале обмануло ожидания Вильсона. Они все без исключения делали упор на свои национальные интересы, оставляя защиту общих принципов на усмотрение Вильсона, страна которого фактически не имела никакого национального интереса (в европейском смысле слова) в территориальных вопросах этого урегулирования. Именно в характере пророков заложено стремление удваивать усилия, а не опускать руки перед лицом реально возникающего сопротивления. Преграды, на которые натолкнулся Вильсон в Версале, не вызвали у него ни малейшего сомнения в реалистичности его видения нового управления. Напротив, они укрепили его веру в его необходимость. И он был убежден в том, что Лига и вес мирового общественного мнения внесут коррективы в те многочисленные положения договора, которые отступали от его принципов.

Действительно, сила вильсоновских идеалов проявилась в их воздействии на Великобританию, родину политики баланса сил. В официальном британском комментарии на Устав Лиги Наций говорилось, что «крайней мерой и наиболее эффективной санкцией должно стать общественное мнение цивилизованного мира»[334]. Либо, как утверждал лорд Сесил на заседании палаты общин, «мы полагаемся именно на общественное мнение… и если ошибемся в его восприятии, значит, неверно и все в целом»[335].

Представляется невероятным, что последователи политики Питта, Каннинга, Пальмерстона и Дизраэли пришли к подобному выводу сами. Вначале они соглашались с политикой Вильсона для того, чтобы обеспечить поддержку Америки в войне. Со временем вильсоновские принципы завоевали поддержку у британского общественного мнения. К 1920-м и 1930-м годам защита Великобританией принципа коллективной безопасности перестала носить чисто тактический характер. Вильсонианство приобрело истинного новообращенного.

В итоге концепция коллективной безопасности пала жертвой слабости собственного ключевого положения о том, что все страны в равной степени заинтересованы в противодействии конкретному акту агрессии и готовы идти на равный риск в деле противостояния ему. Опыт показал, что эта посылка ложная. Ни одному акту агрессии с участием крупной державы никогда не было нанесено поражение путем применения принципа коллективной безопасности. Либо мировое сообщество отказывалось признать этот акт как представляющий агрессию, либо оно не расходилось во мнении по поводу надлежащих санкционных мер. А когда такие санкции применялись, то число поддерживающих их было весьма низким, в силу этого зачастую они оказывались до такой степени неэффективными, что вреда от них было больше, чем пользы.

Во времена японского завоевания Маньчжурии в 1932 году у Лиги не было механизма санкций. Она исправила этот дефект, но когда столкнулась с итальянской агрессией против Абиссинии, проголосовала за санкции, не пойдя на прекращение поставок нефти, выдвинула лозунг: «Все санкции, кроме войны». Когда Австрия была принудительно присоединена к Германии, а свобода Чехословакии ликвидирована, Лига вообще никак не отреагировала. Последним актом Лиги Наций, членом которой Германия уже больше не являлась, как, впрочем, и Япония, и Италия, было исключение из этой организации Советского Союза после его нападения на Финляндию в 1939 году. Но это никак не отразилось на действиях Советского Союза.

Во время холодной войны Организация Объединенных Наций оказалась в равной степени неэффективной в каждом из случаев, когда речь шла об агрессии со стороны великой державы. Причиной тому было либо коммунистическое вето в Совете Безопасности, либо нежелание малых государств идти на риски из-за вопросов, не имеющих, по их мнению, никакого отношения к ним. Организация Объединенных Наций оказалась неэффективной или стояла в стороне во время Берлинских кризисов и во время советской интервенции в Венгрии, Чехословакии и Афганистане. Она не проявила никакого отношения к Кубинскому ракетному кризису до тех пор, пока обе сверхдержавы не договорились его урегулировать. Америке удалось призвать весь авторитет Организации Объединенных Наций в связи с северокорейской агрессией в 1950 году только потому, что советский представитель бойкотировал заседания Совета Безопасности, а в Генеральной Ассамблее все еще преобладали те страны, которые жаждали подключить Америку к противодействию угрозе советской агрессии в Европе. Зато Организация Объединенных Наций действительно стала удобным местом встречи дипломатов и полезным форумом для обмена идеями. Она также выполняла важные технические функции. Но при этом она так и не смогла воплотить в жизнь основополагающую предпосылку коллективной безопасности — предотвращение войны и коллективное сопротивление агрессии.

Это относится к деятельности Организации Объединенных Наций даже в период после окончания холодной войны. Во время «войны в Заливе» в 1991 году она действительно одобрила американские действия, но выступление против иракской агрессии вряд ли можно было бы назвать применением на практике доктрины коллективной безопасности. Не ожидая международного консенсуса, Соединенные Штаты в одностороннем порядке направили крупные экспедиционные силы. Другие страны могли усиливать влияние на действия Америки, лишь присоединившись к тому, что, по существу, было чисто американским предприятием; они не могли избежать риска конфликта, если бы наложили на него вето. В дополнение к этому, внутренние брожения в Советском Союзе и Китае давали постоянным членам Совета Безопасности стимул поддерживать готовность Америки на соответствующие действия. Во время войны в Персидском заливе коллективная безопасность послужила оправданием американского лидерства, а не стала его заменой.

Разумеется, эти уроки еще не были усвоены в те невинные дни, когда концепция коллективной безопасности была впервые введена в дипломатический обиход. Государственные деятели послеверсальского периода наполовину убедили себя в том, что вооружения являются причиной напряженности, а не ее результатом, и наполовину верили в то, что если добрая воля сменит подозрительность традиционной дипломатии, то международные конфликты, возможно, будут устранены. Несмотря на эмоциональное опустошение в результате войны, европейские руководители должны были бы понять, что общее учение о коллективной безопасности не станет работать, даже если оно преодолеет все барьеры на своем пути, до тех пор, пока оно не затрагивает три самые мощные нации мира: Соединенные Штаты, Германию и Советский Союз. Поскольку Соединенные Штаты отказались вступить в Лигу Наций, Германии помешали это сделать, а Советский Союз, с которым обращались, как с парией, относился к ней с презрением.

Страной, которая сильнее всех пострадала от послевоенного порядка, была «победоносная» Франция. Французские государственные деятели знали, что положения Версальского договора не смогут сохранять Германию постоянно слабой. После последней европейской войны, Крымской войны 1854–1856 годов, победители — Великобритания и Франция — сумели сохранять в силе военные условия мира менее чем 20 лет. После Наполеоновских войн Франция всего через три года уже стала полноправным членом «Европейского концерта». После Версаля упадок Франции в сравнении с Германией становился все более очевидным, даже несмотря на то что она, казалось, господствовала в Европе в военном плане. Победоносный главнокомандующий Франции, маршал Фердинанд Фош, был прав, когда заявил по поводу Версальского договора: «Это не мир, это перемирие на 20 лет»[336].

К 1924 году штаб британских сухопутных сил пришел к тому же выводу, когда он предсказал, что Германия вновь начнет войну с Великобританией по тем же проблемам, которые будут «просто повторением ситуаций, вовлекших нас в последнюю войну»[337]. Запреты, наложенные Версальским договором, как утверждали в штабе военные, отсрочат перевооружение Германии самое большее на девять месяцев и перестанут срабатывать, как только Германия почувствует себя в достаточной мере политически сильной, чтобы сбросить оковы Версаля, — генеральный штаб прозорливо отвел на это примерно 10 лет. Действуя в унисон с анализом французов, британский генеральный штаб также предсказал, что Франция окажется беззащитной, если тем временем не заключит союз с «первоклассными державами».

Однако единственной первоклассной державой, доступной на то время, могла быть только Великобритания, политические лидеры которой не разделяли точку зрения своих военных советников. Вместо этого они основывали свою политику на ошибочной уверенности в том, что Франция была уже слишком сильна и меньше всего нуждается в союзе с Великобританией. Государственные деятели Великобритании рассматривали деморализованную Францию как потенциально господствующую державу, которую необходимо уравновешивать, а реваншистскую Германию полагали обиженной стороной, нуждающейся в утешении. Оба эти предположения — относительно военного превосходства Франции и сурового обращения с Германией — были верны в краткосрочном плане; но в качестве предпосылок для долгосрочной британской политики они были катастрофически ошибочны. Государственные деятели либо идут предложенным ими курсом, либо отказываются, в зависимости от умения предугадать тенденции развития событий. А британские послевоенные руководители не смогли распознать опасности, которые в перспективе возникнут перед ними.

Франция отчаянно хотела военного союза с Великобританией взамен гарантий, исчезнувших, когда сенат Соединенных Штатов отказался ратифицировать Версальский договор. Никогда не вступавшие в военный союз с сильнейшей страной в Европе, британские руководители теперь воспринимали Францию как вновь разжигающую историческую угрозу своего господства над континентом. В 1924 году центральный департамент британского министерства иностранных дел характеризовал французскую оккупацию Рейнской области, как «отправную точку для прыжка в Центральную Европу»[338]. Это суждение напрочь расходилось с французской психологией того периода. И, что выглядело еще более бессмысленным, так это то, что в меморандуме министерства иностранных дел оккупация Рейнской области трактовалась как окружение Бельгии, представляющее собою «прямую угрозу устью Шельды и Зейдер-Зе, а следовательно, косвенную угрозу нашей стране»[339]. Не желая отстать в нагнетании антифранцузских подозрений, Адмиралтейство подключило аргумент прямиком из времен войн за испанское наследство или Наполеоновских войн: речь идет о том, что Рейнская область господствует над портами Бельгии и Голландии, контроль над которыми серьезно повлияет на планирование Королевского военно-морского флота в случае войны с Францией[340].

Не было никакой надежды на поддержание баланса сил в Европе до тех пор, пока Великобритания считала главной угрозой для себя страну, чья паникующая внешняя политика была направлена на предотвращение очередного германского нападения. Действительно, в некотором роде рефлекторно ссылаясь на исторический опыт, многие в Великобритании стали смотреть на Германию как на противовес Франции. Например, британский посол в Берлине виконт д’Абернон докладывал, что в интересах Англии стоит поддерживать Германию в качестве противовеса Франции. «Пока Германия остается единым целым, в Европе существует в большей или меньшей степени баланс сил», — писал он в 1923 году. Если же Германия распадется, Франция приобретет «неоспоримый военно-политический контроль, основанный на ее армии и военных союзах»[341]. Это был довольно правдоподобный, но маловероятный сценарий, с которым британской дипломатии предстояло бы столкнуться в последующие десятилетия.

Великобритания, как всегда, справедливо утверждала, что после победы переустройство международного порядка потребует возврата бывшего противника в сообщество наций. Но удовлетворение обид Германии не вернуло бы стабильности до тех пор, пока баланс сил продолжал склоняться в сторону Германии. Франция и Великобритания, единство между которыми было жизненно важно для сохранения последних остатков европейского баланса сил, взирали друг на друга с разочарованием и непониманием. В то время как действительная угроза равновесию — Германия и Советский Союз — оставались в стороне от международной жизни в угрюмом недовольстве. Великобритания излишне преувеличивала мощь Франции; Франция излишне переоценивала собственные возможности использования Версальского договора для компенсации своего снижающегося статуса по отношению к Германии. Страх Великобритании по поводу возможного установления Францией гегемонии на континенте был нелепым; убежденность Франции в том, что она может вести свою внешнюю политику, основываясь на сохранении за Германией статуса поверженной, являлась самообманом с нотками отчаяния.

Возможно, наиболее существенной причиной отказа Великобритании от союза с Францией было то, что ее руководители в глубине души не считали Версальский договор справедливым. И менее всего они считали таковым урегулирование в Восточной Европе. И они боялись, что союз с Францией, имевшей пакты с восточноевропейскими странами, может втянуть ее в конфликт по не подходящим проблемам и ради защиты не тех стран. Ллойд Джордж так выразил общепринятую точку зрения того времени:

«Британский народ… не готов к тому, чтобы его вовлекали в споры, которые могли бы возникнуть из-за Польши или Данцига, что в Верхней Силезии. …Британский народ чувствует, что среди населения в этих местах Европы нет стабильности, и оно легко приходит в волнение; они могут начать воевать в любую минуту, и будет очень трудно установить, кто в этом споре прав, кто виноват»[342].

При подобном отношении к делу британские государственные деятели использовали дискуссии относительно возможности союза с Францией преимущественно как тактический прием для облегчения французского нажима на Германию, а отнюдь не в качестве серьезного вклада в дело международной безопасности.

Франция, таким образом, продолжала отчаянные попытки ослабить Германию; Великобритания же пыталась найти такие формы обеспечения безопасности, которые свели бы на нет французские страхи и не потребовали бы обязательств со стороны Великобритании. Это напоминало невыполнимую задачу о квадратуре круга, поскольку Великобритания не могла заставить себя дать Франции ту одну гарантию, которая позволила бы той вести более мирную и спокойную внешнюю политику по отношению к Германии. Речь шла о полномасштабном военном союзе.

Осознав в 1922 году, что британский парламент никогда не одобрит официальное военное обязательство, французский премьер-министр Бриан вернулся к прецеденту Антанты 1904 года — англо-французскому дипломатическому сотрудничеству без положений о военных обязательствах. Но в 1904 году Великобритания испытывала угрозу от военно-морской программы Германии и постоянных выпадов в свой адрес. К 1920-м годам она стала меньше бояться Германии, чем Франции, чье поведение ошибочно объясняла высокомерием, а не паникой. И хотя Великобритания нехотя приняла предложение Бриана, реальный мотив такого поступка нашел свое отражение в циничной ноте британского кабинета, защищавшей альянс с Францией как средство укрепления связей Великобритании с Германией:

«Германия для нас является самой важной страной в Европе не только в силу нашей торговли с нею, но также и потому, что она является ключом к ситуации в России. Помогая Германии, мы можем при нынешних обстоятельствах навлечь на себя обвинение в том, что бросаем Францию; но если Франция была нашим союзником, подобное обвинение не может быть сделано»[343].

Но французский президент Александр Мильеран либо почувствовал британскую уклончивость, либо нашел, что договоренности носят весьма аморфный характер, и отверг план Бриана, что привело к отставке премьер-министра.

Расстроенная неудачной попыткой добиться классического британского альянса, Франция затем попробовала добиться того же результата через Лигу Наций путем разработки точного определения агрессии. Успех в этом деле давал бы Франции твердые обязательства в рамках Лиги Наций, — превращая тем самым Лигу в глобальный альянс. В сентябре 1923 года по настоянию Франции и Великобритании Совет Лиги разработал универсальный договор о взаимной помощи. В случае возникновения конфликта Совет был бы наделен полномочиями определять, какая страна является агрессором, а какая жертвой. Тогда каждый член Лиги был бы обязан оказать помощь жертве, в случае необходимости силой, на том континенте, на котором географически располагался подписавшийся член Лиги (это уточнение было добавлено для того, чтобы обязательства Лиги не распространялись на колониальные конфликты). Поскольку, как предполагалось, обязательства в соответствии с доктриной о коллективной безопасности возникали на основе общих дел, а не вследствие национальных интересов, договор устанавливал, что жертва агрессии для получения права на помощь должна была предварительно подписать договор о разоружении, одобренный Лигой, и сокращать свои вооруженные силы в соответствии с согласованным графиком.

Поскольку жертва, как правило, является слабой стороной, договор о взаимной помощи между членами Лиги Наций фактически стимулировал агрессию, требуя от более незащищенной стороны усугубить собственные трудности. Было нечто абсурдное в самом предположении защищать международный порядок во имя отличников разоружения, а не ради обеспечения жизненно важных национальных интересов. Более того, так как потребовались бы годы на обсуждение графиков сокращения по договору о всеобщем разоружении, то универсальный договор о взаимопомощи образовывал огромный временной вакуум. С учетом того, что вопрос об обязательствах Лиги по оказанию сопротивления агрессору отнесен на отдаленное и неопределенное будущее, Франции и любой другой стране, которой угрожают, предстояло встретиться со своими рисками в одиночку.

Несмотря на освобождающие от ответственности оговорки, договор не вызвал поддержки. Соединенные Штаты и Советский Союз вообще отказались его рассматривать. Мнением Германии даже не поинтересовались. Как только стало ясно, что проект договора обяжет Великобританию, имеющую колонии на всех континентах, помогать любой жертве агрессии, где бы то ни было, премьер-министр лейбористского правительства Рамсей Макдональд посчитал себя обязанным заявить, что Великобритания не может принять этот договор, несмотря на то что она оказывала содействие в его разработке.

К тому времени стремление Франции обеспечить свою безопасность стало навязчивой идеей. Не желая никак признавать тщетность своих усилий, она отказалась прекращать поиски критериев, совместимых с принципом коллективной безопасности, особенно с учетом того, что британское правительство во главе с Рамсеем Макдональдом оказывало весьма решительную поддержку идеям коллективной безопасности и разоружения — так называемым прогрессивным делам Лиги. В итоге Макдональд и новый французский премьер-министр Эдуард Эррио внесли один вариант предыдущего предложения. Женевский протокол 1924 года требовал арбитража Лиги по всем международным конфликтам и установил три критерия универсальных обязательств перед жертвами агрессии: если агрессор не позволяет Совету урегулировать спор полюбовно, если он воздерживается от передачи дела для правового урегулирования или арбитража и, конечно, если жертва является членом системы всеобщего разоружения. Каждый участник протокола обязан был оказывать поддержку жертве агрессии всеми доступными ему средствами против определенного подобным образом агрессора[344].

Женевский протокол, однако, тоже потерпел неудачу и по той же самой причине, что и договор о взаимной помощи, и все прочие проекты по вопросам коллективной безопасности 1920-х годов. С точки зрения Великобритании, он заходил слишком далеко, но для Франции его положений было явно недостаточно. Великобритания предложила его, чтобы вовлечь Францию в систему разоружения, а не ради создания для себя новых обязательств, касающихся обороны. Франция же проявляла интерес к протоколу как преимущественно к обязательству по взаимной помощи — причем к разоружению как таковому она проявляла сугубо второстепенный интерес. Чтобы подчеркнуть бесплодность этой попытки, Соединенные Штаты объявили, что не будут соблюдать Женевский протокол или терпеть любое вмешательство в торговые отношения США, вызванное его положениями. Когда начальник имперского британского штаба обороны предупредил о том, что протокол создает опасную нагрузку для британских вооруженных сил, кабинет от него отказался уже в начале 1925 года.

Складывалась абсурдная ситуация. Противодействие агрессии ставилось в зависимость от предварительного разоружения жертвы. Геополитические соображения и стратегическая важность региона, то есть причины, по которым страны вели войны столетиями, теряли свое законное основание. В соответствии с подобным подходом Великобритания стала бы защищать Бельгию не потому, что это жизненно важно для нее со стратегической точки зрения, а потому, что она разоружилась. После многих месяцев переговоров демократические страны не продвинулись ни в вопросах разоружения, ни в вопросах безопасности. Тенденция системы коллективной безопасности превратить агрессию в абстрактно-правовую проблему, а также отказ от рассмотрения каких-либо конкретных угроз или обязательств имели скорее деморализующий, чем успокаивающий эффект.

Несмотря на патетические неискренние словоизлияния в адрес этой концепции, Великобритания явно рассматривала обязательства по коллективной безопасности менее обязывающими, чем обязательства традиционных союзов. Это видно из того, что кабинет оказался весьма изобретателен в деле сочинения разнообразных формул коллективной безопасности, хотя непреклонно отвергал официальный союз с Францией до самого кануна войны, то есть на протяжении полутора десятилетий. Конечно, он не стал бы проводить подобное разграничение, если бы не рассматривал обязательства по коллективной безопасности как менее реальные в плане их осуществления или с большей легкостью позволяющие от них уклониться, в отличие от обязательств, вытекающих из союзных договоров.

Самым мудрым для союзников курсом было бы сознательно освободить Германию от самых обременительных условий Версаля и создать прочный франко-британский союз. Именно это имел в виду Уинстон Черчилль, когда отстаивал союз с Францией, «если (и только если) она полностью изменит свое отношение к Германии и лояльно отнесется к британской политике помощи и дружбы с Германией»[345]. Такую политику, однако, последовательно так никогда и не проводили. Французские руководители чересчур боялись как Германии, так и собственного общественного мнения, которое было в корне враждебно по отношению к Германии, а британские государственные деятели с подозрением относились к французским планам.

Положения о разоружении, содержавшиеся в Версальском договоре, углубили пропасть между Англией и Францией. По иронии судьбы они расчистили Германии дорогу к военному паритету, что с учетом слабости Восточной Европы означало в долгосрочном плане обретение геополитического превосходства. Начать с того, что союзники, в довершение к дискриминации, проявили некомпетентность, не позаботившись о создании механизма для проверки соблюдения условий разоружения. В письме полковнику Хаусу в 1919 году Андре Тардье, ведший от имени Франции переговоры в Версале, предсказывал, что неспособность создать механизм проверки подорвет силу статей договора о разоружении: «…разработан слабый инструмент, опасный и абсурдный. …Предположим, Лига заявит Германии: «Докажите, что мои сведения ложны», или даже так: «Мы желаем проверить». Но это будет означать требование права на инспекцию, а Германия ответит: «На основании чего?»

А Германия ответит именно так, и она будет права, давая подобный ответ, если договор не принуждает ее признать право на инспекцию»[346].

В те невинные дни, когда исследование контроля над вооружениями еще не стало темой научного изучения, никому не казалось странным предлагать Германии инспектировать свое же собственное разоружение. Безусловно, для порядка была создана Междусоюзная военная контрольная комиссия. Но она не обладала самостоятельным правом на проведение инспекций; она могла лишь запросить у германского правительства информацию о германских нарушениях — не совсем понятная процедура. Комиссия была распущена в 1926 году, оставляя проверку соблюдения Германией установленного порядка разведывательным службам союзнических стран. Неудивительно, что статьи о разоружении нарушались самым грубым образом еще задолго до того, как Гитлер отказался их выполнять.

На политическом уровне немецкие руководители настаивали на всеобщем разоружении, обещанном Версальским договором, по которому их собственное разоружение представляло собой первый этап. Со временем им удалось заручиться британской поддержкой этого предложения, и они также этим пользовались, чтобы оправдать невыполнение других условий договора. Чтобы оказать давление на Францию, Великобритания объявила о значительном сокращении своих сухопутных сил (на которые она никогда не полагалась в плане обеспечения безопасности), однако вовсе не своего военно-морского флота (на который она, конечно, полагалась). С другой стороны, безопасность Франции целиком и полностью зависела от существенного численного превосходства ее регулярной армии над германской, поскольку промышленный потенциал Германии и численность ее населения были значительно выше. Давление с целью изменить этот баланс — либо путем германского перевооружения, либо посредством французского разоружения — имел своим практическим последствием изменение результатов войны. К тому времени, когда Гитлер пришел к власти, стало уже совершенно очевидно, что от статей договора, касающихся разоружения, скоро ничего не останется, в результате чего геополитические преимущества Германии станут очевидными.

Репарации послужили еще одним предлогом для разлада между Францией и Великобританией. До Версальского договора считалось аксиомой, что побежденный платил репарации. После франко-прусской войны 1870 года Германия не считала необходимым подключать какой-либо иной принцип, кроме самого факта своей победы, для получения репараций с Франции; точно так же она поступила в 1918 году, предъявив гигантский счет по выплатам репараций, предъявленный России в Брест-Литовском договоре.

Тем не менее в новом мировом порядке, созданном Версалем, страны Антанты посчитали, что репарации требуют морального оправдания. И оно отыскалось в статье 231 о вине за войну, описанной в предыдущей главе. Эта статья подвергалась яростным нападкам в Германии и полностью сводила на нет и без того не слишком явное желание там сотрудничать в деле мирного урегулирования.

Одним из удивительных аспектов Версальского договора было то, что его авторы включили в текст такую оскорбительно точную формулировку статьи о вине за войну, но не указали точную сумму репараций. Определение объема подлежащих выплате репараций возлагалось на будущую комиссию экспертов, поскольку сумма, к которой союзники подвели свою ожидавшую возмещения ущерба общественность, была до такой степени непомерной, что она никогда бы не выдержала тщательной проверки со стороны Вильсона или анализа серьезных финансовых экспертов.

Таким образом, репарации, как и разоружение, стали орудием германских сторонников пересмотра договора; эксперты все сильнее сомневались не только в отношении моральности, но и обоснованности претензий. Наглядным примером послужил труд Джона Мейнарда Кейнса «Трактат об экономических последствиях мира»[347]. В конце концов, запросная позиция победителя на переговорах всегда уменьшается со временем. Что не дополучено во время шока поражения, становится намного труднее получить позднее, — урок, который Америке пришлось усвоить применительно к Ираку в конце войны в Персидском заливе в 1991 году.

Не ранее 1921 года — то есть только через два года после подписания Версальского договора — была окончательно установлена сумма репараций. Она оказалась абсурдно высокой: 132 миллиарда золотых марок (примерно 40 миллиардов долларов США, что в сегодняшнем масштабе цен означает примерно 323 миллиарда долларов), то есть сумму, которая неизбежно влекла бы немецкие платежи вплоть до окончания века. Вполне предсказуемо Германия объявила о своем банкротстве; даже если бы международная финансовая система смогла провести столь крупное перечисление банковских активов, ни одно германское демократическое правительство не осталось бы у власти, если бы дало на это свое согласие.

Летом 1921 года Германия выплатила первый взнос в счет репараций, произведя перевод одного миллиарда марок (250 миллионов долларов). Но она совершила это, напечатав бумажные марки и продав их на открытом рынке за валюту, — иными словами, осуществив инфляцию собственной денежной единицы до такой степени, при которой не проводятся сколь-нибудь значимые банковские активы. К концу 1922 года Германия запросила четырехлетний мораторий на репарации.

Деморализация версальского международного порядка и Франции, его главной европейской опоры, продвинулась далеко вперед. Отсутствовал аппарат принуждения в деле получения репараций, как не было и должного контрольного механизма для разоружения. Поскольку Франция и Великобритания расходились во взглядах по обоим этим вопросам, Германия была недовольна, а Соединенные Штаты и Советский Союз оставались вне игры, то Версаль на деле привел скорее к чему-то вроде внешнеполитической партизанской войны, чем к мировому порядку. Через четыре года после победы Антанты переговорные позиции Германии оказались прочнее, чем у Франции. В этой обстановке британский премьер-министр Ллойд Джордж обратился с призывом созвать в Генуе в апреле 1922 года международную конференцию, сделав разумную попытку обсудить репарации, военные долги и европейское восстановление в одном пакете — как это было сделано поколением позднее при обсуждении «плана Маршалла». Поскольку невозможно было думать об экономическом возрождении Европы в отсутствие двух крупнейших стран континента (которые также оказались главными должниками), впервые за послевоенный период на международную конференцию были приглашены две парии европейской дипломатии — Германия и Советский Союз. Результатом стал не вклад в дело создания международного порядка, на который надеялся Ллойд Джордж, а возможность объединения двух изгоев.

Со времен Великой Французской революции на горизонте европейской дипломатии не появлялось ничего, даже отдаленно напоминающего Советский Союз. Впервые за более чем 100 лет одна из стран официально посвятила себя свержению существующего порядка. Французские революционеры стремились изменить характер государственного устройства; большевики, сделав еще один шаг дальше, предлагали уничтожить государство как таковое. Как только государство исчезнет, по словам Ленина, не будет нужды ни в дипломатии, ни во внешней политике.

Поначалу подобный подход озадачивал как самих большевиков, так и тех, с кем они обязаны были иметь дело. На ранних этапах своего существования большевики разработали теории классовой борьбы и империализма как причин возникновения войн. Однако они никогда не задавались вопросом, как вести внешнюю политику с суверенными государствами. Они были уверены в том, что вслед за их победой в России в течение нескольких месяцев разразится мировая революция; крайние пессимисты полагали, что этот срок может растянуться до нескольких лет. Лев Троцкий, первый советский министр иностранных дел, считал своей задачей несколько больше, чем работа простого служащего, который ради дискредитации капиталистов предает гласности различные секретные договоры, при помощи которых те намеревались разделить между собой военную добычу. Свою роль он сводил к «выпуску нескольких революционных лозунгов к народам мира, чтобы затем прекратить все дела»[348]. Ни один из первых коммунистических лидеров не представлял возможным сосуществование коммунистического государства с капиталистическими странами в течение десятилетий. А поскольку через несколько месяцев или лет государство, как ожидалось, должно было исчезнуть совсем, главной задачей советской внешней политики на раннем этапе была, как считалось, поддержка мировой революции, а не поддержание отношений между государствами.

В такой обстановке исключение Советского Союза от участия в миротворчестве в Версале было понятно. У Антанты не было побудительных мотивов вовлекать в свои обсуждения страну, уже заключившую сепаратный мир с Германией, страну, чьи агенты пытались свергнуть их правительства. Да и Ленин со своими коллегами не имел ни малейшего желания участвовать в создании международного порядка, который они намеревались разрушить.

Ничто в бесконечно сложных и запутанных внутренних дебатах не готовило первых большевиков к состоянию войны, которое им досталось в наследство. У них отсутствовала конкретная программа мира, потому что они не думали о собственной стране как о государстве, а только как о мотиве. В силу этого они действовали так, как будто окончание войны и поддержка революции в Европе были единым процессом. И действительно, их первым внешнеполитическим декретом, изданным на следующий же день после революции 1917 года, был так называемый «Декрет о мире» — призыв к правительствам и народам мира заключить то, что они называли «демократическим миром»[349].

Иллюзии большевиков быстро рухнули. Германское верховное командование согласилось на переговоры в Брест-Литовске о заключении мирного договора и на перемирие, пока шли переговоры. Поначалу Троцкий воображал, что сможет воспользоваться угрозой мировой революции в качестве инструмента давления на переговорах и выступать в роли своего рода адвоката пролетариата. К несчастью для Троцкого, германскую делегацию возглавлял не философ, а победоносный генерал. Макс Гофман, начальник штаба Восточного фронта, понимал смысл баланса сил и выдвинул в январе 1918 года грабительские условия. Он потребовал аннексии всей Прибалтики, части Белоруссии, протектората де-факто над независимой Украиной и огромной контрибуции. Устав от проволочек Троцкого, Гофман в конечном счете предъявил карту, где широкой голубой линией была обозначена граница требований немцев, и дал ясно понять, что Германия не отступит за эту линию до тех пор, пока Россия не демобилизуется, — иными словами, пока она не станет беззащитной.

Ультиматум Гофмана вызвал первые крупные дебаты среди коммунистов по вопросам внешней политики, начавшиеся в январе 1918 года. Поддерживаемый Сталиным Ленин настаивал на умиротворении; Бухарин ратовал за революционную войну. Ленин утверждал, что если же германская революция не наступит или окончится неудачей, то «сильнейшие поражения» заставят Россию заключить еще более невыгодный мир, «причем этот мир будет заключен не социалистическим правительством, а каким-либо другим. …При таком положении дела было бы совершенно недопустимой тактикой ставить на карту судьбу начавшейся уже в России социалистической революции только из-за того, начнется ли германская революция в ближайший срок»[350].

Отстаивая интересы идеологизированной по существу внешней политики, Троцкий защищал принцип «ни мира, ни войны»[351]. Тем не менее более слабая сторона имеет возможность делать ставку на выигрыш времени только против противника, который рассматривает переговоры как ведущиеся согласно их внутренней логике, — этой иллюзии были особенно подвержены Соединенные Штаты. Но немцы не имели в виду ничего подобного. Когда Троцкий вернулся на переговоры с инструкциями объявить о проведении политики ни войны, ни мира и в одностороннем порядке провозгласить об окончании войны, немцы возобновили военные действия. Опасаясь полного поражения, Ленин и его товарищи приняли условия Гофмана и подписали Брестский мир, признав тем самым сосуществование с императорской Германией.

Принцип сосуществования будет то и дело выдвигаться Советами в течение последующих 60 лет, причем реакция противной стороны останется постоянной: демократические страны каждый раз будут приветствовать провозглашение Советами принципа мирного сосуществования как признак перехода к постоянной политике мира. Тем не менее коммунисты, в свою очередь, всегда оправдывали периоды мирного сосуществования тем, что соотношение сил на данный момент не благоприятствует конфронтации. Отсюда вытекал само собой разумеющийся вывод, что, стоит этому соотношению сил измениться, переменится и приверженность большевиков принципу мирного сосуществования. По словам Ленина, сосуществование с капиталистическим врагом диктуется реальным положением вещей:

«Заключая сепаратный мир, мы в наибольшей, возможной для данного момента, степени освобождаемся от обеих враждующих империалистических групп, используя их взаимную вражду, мы используем войну, затрудняющую им сделку против нас»[352].

Пиком подобной политики был, конечно, пакт между Гитлером и Сталиным 1939 года. Все потенциальные несоответствия были без труда переведены в рациональную форму. «Мы убеждены в том, — говорилось в коммунистическом заявлении, — что наиболее последовательную социалистическую политику можно совместить с суровым реализмом и самым взвешенным практицизмом»[353].

В 1920 году советская политика сделала окончательный шаг в сторону возврата к более традиционной политике в отношении Запада, когда министр иностранных дел Георгий Чичерин сказал:

«Могут существовать разногласия во взглядах, сколько времени просуществует капиталистическая система, но пока капиталистическая система существует, и потому должен быть найден «модус вивенди»…»[354]

Несмотря на революционную риторику, в конце концов национальный интерес проявился в качестве преобладающей цели советской внешней политики, будучи поднятым до уровня социалистической истины, точно так же, как он находился долгое время в основе политики капиталистических государств. Выживание сейчас стало первоочередной задачей, а сосуществование тактическим приемом.

И все же социалистическое государство вскоре столкнулось с очередной военной угрозой, когда в апреле 1920 года оно подверглось нападению со стороны Польши. Польским силам удалось дойти до окрестностей Киева, прежде чем они были разбиты. А когда Красная Армия в ходе контрнаступления подошла к Варшаве, вмешались западные союзники, потребовав прекратить наступление и заключить мир. Британский министр иностранных дел лорд Керзон предложил разграничительную линию между Польшей и Россией, которую Советы были готовы принять. Польша, однако, отказалась, так что окончательное урегулирование было проведено на основе довоенной линии соприкосновения военных, лежавшей намного восточнее той, что была предложена Керзоном.

Польша, таким образом, умудрилась обострить отношения с двумя своими историческими противниками: Германией, у которой она заполучила Верхнюю Силезию и «польский коридор», и Советским Союзом, у которого отхватила территорию к востоку от так называемой «линии Керзона». Когда дым рассеялся, Советский Союз увидел, что наконец-то кончился период войн и революционных потрясений, хотя за это пришлось заплатить потерей большинства завоеваний царского времени на Балтике, в Финляндии, Польше, Бессарабии и вдоль турецкой границы. К 1923 году Москва восстановила контроль над Украиной и Грузией, вышедших из Российской империи во времена бурных перемен, причем событие это до сих пор не изгладилось из памяти современных российских лидеров.

Для восстановления контроля на территории собственной страны Советский Союз вынужден был пойти на прагматический компромисс между революционными кампаниями и реальной политикой, между призывами к мировой революции и практикой мирного сосуществования. Хотя Советский Союз предпочел сделать отсрочку для мировой революции, он отнюдь не стал сторонником поддержки существующего миропорядка. В мире он видел лишь возможность натравливать капиталистов друг на друга. Конкретной целью стала Германия, всегда игравшая важную роль в советском политическом мышлении и настроениях русских. В декабре 1920 года Ленин так описывал советскую стратегию:

«Существование наше зависит от того, что существует коренное расхождение империалистических держав, с одной стороны, а с другой стороны, что победа Антанты и Версальский мир отбросили в положение невозможности жить гигантское большинство немецкой нации. Немецкое буржуазное правительство бешено ненавидит большевиков, но интересы международного положения толкают его к миру с Советской Россией против его собственного желания»[355].

Германия приходила к тому же выводу. Во время русско-польской войны генерал Ганс фон Сект, создатель послевоенной германской армии, писал так:

«Нынешнее польское государство есть порождение Антанты. Оно создано для того, чтобы убрать давление, ранее оказывавшееся Россией на восточные границы Германии. Борьба Советской России с Польшей ударяет не только по последней, но и в первую очередь по Антанте — Франции и Британии. Если Польша рухнет, то вся система Версальского договора зашатается. Отсюда со всей очевидностью следует, что Германия совершенно не заинтересована в том, чтобы помогать Польше в ее борьбе с Россией»[356].

Высказанные фон Сектом взгляды лишь подтверждали опасения лорда Бальфура, обнародованные им еще несколько лет назад (о чем упоминалось в предыдущей главе), что Польша станет общим для России и Германии врагом и избавит их от необходимости уравновешивания сил между ними, как они это делали на протяжении XIX века. Версальская система ставила Германию лицом к лицу не с Тройственным согласием, а с множеством государств, находящихся на разных стадиях противоречий друг с другом, причем ко всем этим странам с подозрением также относился и Советский Союз, с его территориальными жалобами, очень схожими с теми, которые имелись у Германии. Объединение своих обид и возмущения стало для обоих изгоев лишь вопросом времени.

Повод нашелся в 1922 году в Рапалло, итальянском приморском городке неподалеку от Генуи, месте проведения международной конференции по инициативе Ллойд Джорджа. По иронии судьбы, все оказалось возможным благодаря спорам вокруг репараций, продолжавшихся с момента подписания Версальского договора и усилившихся после предъявления союзными державами репарационного счета и заявления Германии о невозможности его оплатить.

Главным препятствием на пути к успеху конференции было то, что Ллойд Джордж не обладал ни силами, ни мудростью государственного секретаря Джорджа Маршалла, которому позднее удастся провести свою собственную программу реконструкции к плодотворному завершению. В последний момент Франция отказалась от включения вопроса о репарациях в повестку дня, опасаясь, и вполне справедливо, что на нее будет оказано давление с целью сокращения общей суммы. Казалось, что Франция превыше всего стремилась к международному признанию своей неосуществимой претензии на компромисс. Германия же надеялась на мораторий выплаты репараций. Советы с недоверием относились и боялись, что Антанта с целью выхода из тупика могла бы попытаться присоединить царские долги к германским репарациям, и тогда от Советского Союза потребуют признать их, но компенсировать за счет германских репараций. Статья 116 Версальского договора оставляла открытой такую возможность.

Советское правительство отнюдь не горело желанием признавать царские долги, равно как, впрочем, и британские и французские финансовые претензии. Не собиралось оно и пополнять собой и без того длинный список противников Германии, включившись в репарационную карусель. С тем чтобы не дать Генуэзской конференции решить этот вопрос во вред советской стороны, Москва еще до начала конференции предложила, чтобы обе парии установили друг с другом дипломатические отношения и взаимно отказались от всяких претензий друг к другу. Не желая быть первой европейской страной, устанавливающей дипломатические отношения с Советским Союзом и, следовательно, ставящей под угрозу возможные послабления по репарационным платежам, Германия уклонилась от этого предложения. Предложение оставалось на столе до тех пор, пока события в Генуе не заставили изменить к нему отношение.

Советский министр иностранных дел Георгий Чичерин, аристократ по рождению, страстно уверовавший в дело большевизма, решил воспользоваться возможностями Генуэзской конференции, чтобы поставить революционные убеждения на службу Realpolitik. Он провозгласил «мирное сосуществование» в таких выражениях, которые ставили практическое сотрудничество превыше идеологических требований:

«…Российская делегация признает, что в нынешнюю историческую эпоху, делающую возможным параллельное существование старого и нарождающегося нового социального строя, экономическое сотрудничество между государствами, представляющими эти две системы собственности, является повелительно необходимым для всеобщего экономического восстановления»[357].

В то же самое время Чичерин к призыву о сотрудничестве присовокупил предложения, предназначенные для того, чтобы осложнить сумятицу среди демократий. Он предложил повестку дня до того всеобъемлющую, что ее нельзя было ни практически претворить в жизнь, ни проигнорировать со стороны демократических правительств, — тактика, которая станет типичной для советской дипломатии. Эта повестка дня включала в себя ликвидацию оружия массового уничтожения, созыв международной экономической конференции и установление международного контроля на всех водных путях. Целью этого предложения было привлечь к себе внимание западного общественного мнения и дать Москве репутацию миролюбивого интернационализма, что помешало бы демократическим странам создать объединенный антикоммунистический крестовый поход, всегда представлявшийся кошмаром для Кремля.

Чичерин чувствовал себя аутсайдером в Генуе, однако не более чем члены германской делегации. Западные союзники даже не догадывались, какие искушения они создают как для Германии, так и для Советского Союза, делая вид, что эти две самые мощные страны на континенте можно попросту проигнорировать. Три запроса германского канцлера и его министра иностранных дел на встречу с Ллойд Джорджем были отвергнуты. Одновременно Франция предлагала провести конфиденциальные консультации с Великобританией и Советским Союзом, из которых Германия тоже исключалась. Целью этих встреч было возрождение избитой схемы обмена царских долгов на германские репарации — предложение, которое даже менее склонные к подозрительности дипломаты, чем советские, сочли бы ловушкой, предназначенной для того, чтобы подорвать перспективы улучшения германо-советских отношений.

К концу первой недели конференции как Германия, так и Советский Союз были обеспокоены тем, что их могут натравить друг на друга. И когда один из помощников Чичерина 16 апреля 1922 года позвонил германской делегации в заговорщический час в пятнадцать минут второго ночи, предложив встречу позже в течение того дня в Рапалло, немцы ухватились за это предложение. Они точно так же хотели покончить со своей изоляцией, как и Советы хотели избежать сомнительной привилегии стать кредиторами Германии. Оба министра иностранных дел, не теряя время, составили соглашение, по которому Германия и Советский Союз устанавливали дипломатические отношения в полном объеме, отказывались от претензий друг к другу и предоставляли друг другу статус наибольшего благоприятствования. Ллойд Джордж, получив запоздалые сведения об этой встрече, отчаянно попытался связаться с германской делегацией и пригласить ее на беседу, в которой ей столь многократно отказывал. Просьба поступила к главе германской делегации Ратенау как раз тогда, когда тот должен был ехать на подписание советско-германского соглашения. Он поколебался, затем пробормотал: «Le vin est tire; il faut le boire»[358] (Вино откупорено, надо его выпить)[359].

Не прошло и года, как Германия и Советский Союз уже вели переговоры по достижению секретных соглашений относительно военного и экономического сотрудничества. Хотя Рапалло впоследствии стало символом опасности советско-германского сближения, это, по существу, была просто одна из судьбоносных случайностей, оказавшаяся неизбежной, если смотреть лишь в ретроспективе: случайностью это было лишь в том смысле, что ни одна из сторон не планировала это событие именно тогда, когда все случилось; неизбежной она была потому, что западные союзники предопределили ее, подвергнув остракизму две крупнейшие континентальные державы посредством создания пояса слабых, враждебных друг другу государств, а также посредством расчленения как Германии, так и Советского Союза. Все это создавало максимум побудительных мотивов и для Германии, и для Советского Союза в плане преодоления идеологической вражды и сотрудничества в подрыве Версаля.

Рапалло само по себе не повлекло за собой никаких последствий подобного рода; зато оно символизировало всепобеждающую общность интересов, продолжавшую сводить воедино советских и германских лидеров вплоть до самого конца межвоенного периода. Джордж Кеннан приписывал это соглашение отчасти советской настойчивости, отчасти отсутствию единства среди стран Запада и западному благодушию[360]. Несомненно, демократические страны Запада оказались близоруки и глупы. Но коль скоро они совершили ошибку при выработке Версальского договора, им оставались лишь самые крайние запретительные меры. В долгосрочном плане советско-германское сотрудничество могло бы быть уравновешено британской и французской сделкой с той или другой из этих стран. Однако минимальной ценой подобной сделки с Германией была бы корректировка польской границы и почти наверняка ликвидация «польского коридора». В такой Европе Франция могла бы не допустить германского доминирования лишь посредством прочного союза с Великобританией, но этот вопрос британцы, разумеется, отказались рассматривать. Точно так же практическим последствием сделки с Советским Союзом было бы восстановление «линии Керзона», что Польша бы отвергла, а Франция не стала бы даже рассматривать. Демократии не были готовы ни к той, ни к другой цене или даже вообще признать существование дилеммы по вопросу о том, как именно защищать версальское урегулирование, не отводя существенной роли ни Германии, ни Советскому Союзу.

А поскольку дело обстояло именно так, то всегда имелась возможность варианта раздела двумя континентальными гигантами Восточной Европы между собой, вместо того чтобы участвовать в коалиции, направленной против другой стороны. Таким образом, Гитлеру и Сталину, не обремененным прошлым и толкаемым стремлением к власти, ничего не оставалось, как сдуть этот карточный домик, выложенный преисполненными добрых намерений, миролюбивыми и, в сущности, робкими государственными деятелями межвоенного периода.

Глава 11

Густав Штреземан и возрождение побежденных

Согласно всем принципам дипломатии баланса сил, которые применялись в Европе еще со времен Вильгельма III, Великобритании и Франции настоятельно требовалось бы заключить антигерманский союз, чтобы обуздать реваншистские импульсы беспокойного соседа. В конечном счете Великобритания и Франция по отдельности были слабее Германии — даже побежденной Германии — и могли надеяться противостоять ей только в коалиции. Но такая коалиция так и не была создана. Великобритания отказалась от целенаправленного обеспечения равновесия, характерного для ее политики на протяжении трех столетий. Она колебалась между преувеличенной ею же самой необходимостью уравновесить силы Франции и растущей приверженностью новому принципу коллективной безопасности, от воплощения которого она шарахалась с отвращением. Франция же в международных делах следовала политике неких крайностей, то используя Версальский договор, чтобы оттянуть возрождение Германии, то несмело пытаясь успокоить своего грозного соседа. В результате государственный деятель, которому судьбой было предопределено отличиться в формировании дипломатического ландшафта 1920-х годов, — Густав Штреземан — вышел не из одной из стран-победительниц, а из побежденной Германии.

Но еще до появления Штреземана Францией была предпринята очередная тщетная попытка обеспечить свою безопасность собственными усилиями. В конце 1922 года, когда возникли неясности с репарациями, а вопрос разоружения вызывал противоречия, получение значимых британских гарантий безопасности оказалось недостижимым, а германо-советское сближение фактически уже случилось, Франция в эмоциональном плане дошла до крайней точки. Раймон Пуанкаре, французский президент военного времени, пришел к власти в качестве премьер-министра и принял решение в пользу односторонних мер по обеспечению выполнения статьи Версальского договора о репарациях. В январе 1923 года французские и бельгийские войска оккупировали Рур, промышленное сердце Германии, не проведя консультации с остальными союзниками.

Много лет спустя Ллойд Джордж заметит: «Если бы не было Рапалло, не было бы и Рура»[361]. Но верно также и то, что, если бы Великобритания была готова взять на себя гарантию безопасности Франции, той не потребовалось бы пойти на столь отчаянный шаг, как оккупация важнейшего промышленного центра Германии. И если бы Франция охотнее пошла на компромисс по вопросу о репарациях (и по поводу разоружения), Великобритания, возможно, охотнее отнеслась бы к формированию союза, хотя насколько значимым был бы этот союз с учетом почти что пацифистского настроя британского общественного мнения, дело совершенно иного порядка.

По иронии судьбы единственная односторонняя французская военная инициатива продемонстрировала как раз неспособность Франции действовать в одиночку. Франция взяла под контроль промышленность Рурской области с тем, чтобы воспользоваться ее углем и сталью взамен репарационных платежей, которые немцы отказывались платить. Германское правительство отдало распоряжение о пассивном сопротивлении и оплачивало отказ от работы рабочих угольной и металлургической промышленности. И хотя эта политика привела германское правительство к банкротству — и породила гиперинфляцию, — она также не позволила Франции добиться поставленной цели, тем самым превращая оккупацию Рура в гигантскую французскую неудачу.

Теперь Франция была полностью изолирована. Соединенные Штаты выразили свое неудовольствие посредством вывода собственных оккупационных войск из Рейнской области. Великобритания рассердилась. Германия усмотрела в расколе между союзниками некую возможность сближения с Великобританией. Пьянящая атмосфера национального сопротивления французской оккупации даже породила у ряда германских руководителей мысль о возрождении старого плана относительно англо-германского альянса — очередного примера укоренившейся тенденции Германии переоценивать свои возможности. Британский посол в Берлине лорд д’Абернон докладывал о беседе, во время которой один из ведущих германских государственных деятелей вновь применил ряд аргументов императорской Германии в пользу альянса с Британией, заявив, что «нынешняя ситуация прямо противоположна ситуации 1914 года. Совершенно ясно, что если в 1914 году Англия воевала с Германией, чтобы противодействовать ее военному господству в Европе, то теперь через несколько лет она может сразиться с Францией по тем же причинам. Вопрос в том, будет ли Англия сражаться в одиночку или у нее будут союзники»[362].

Ни один ответственный британский государственный деятель не думал заходить так далеко, чтобы помышлять о союзе своей страны с Германией. Тем не менее 11 августа 1923 года министр иностранных дел Керзон и ответственный сотрудник министерства иностранных дел сэр Айра Кроу (автор «Меморандума Кроу» 1907 года) потребовали, чтобы Франция пересмотрела свои действия в Руре под страхом риска потерять поддержку Великобритании в будущем кризисе с Германией. На Пуанкаре это не произвело никакого впечатления. Он вовсе не считал британскую поддержку каким-то одолжением для Франции, скорее это было требованием британского национального интереса: «…в случае если возникнет ситуация, подобная 1914 году… Англия в своих же собственных интересах предпримет те же самые меры, какие она предприняла в то время»[363].

Пуанкаре оказался прав относительно окончательного выбора Великобритании в случае наступления ситуации, аналогичной 1914 году. Но он неверно оценил срок, в течение которого Великобритания должна была осознать, что она действительно находится перед лицом аналогичного кризиса и что за это время хрупкая версальская система станет трещать по швам.

Оккупация Рура закончилась осенью 1923 года. Франции не удалось создать значительное сепаратистское движение в Руре или даже в Рейнской области, куда, согласно условиям Версальского договора, германская армия не имела права вступать и, следовательно, не сумела бы подавить сепаратистское движение. Уголь, добытый во время оккупации, едва покрывал стоимость оккупационных расходов. А тем временем Германию охватили восстания, возникшие в Саксонии (в связи с действиями левых политических групп) и в Баварии (в связи с действиями правых). Инфляция галопировала бешеными темпами, угрожая способности германского правительства выполнять какие бы то ни было свои обязательства. Настоятельное требование Франции выплатить репарации сполна стало невыполнимым в результате именно французских действий.

Франции и Великобритании удалось дать друг другу одновременно шах и мат: Франция сделала это тем, что настаивала на ослаблении Германии посредством односторонних действий и тем самым исключила возможность поддержки со стороны Великобритании; а Великобритания — тем, что настаивала на умиротворении, не принимая в расчет баланс сил и тем самым нанося вред безопасности Франции. Даже разоруженная Германия оказалась достаточно сильной, чтобы свести на нет односторонние действия Франции, — грозное предзнаменование будущего, когда Германия сбросит с себя оковы Версаля.

В 1920-е годы всякий раз, когда демократические страны оказывались в тупике, они скорее привлекали Лигу Наций, чем смотрели в лицо геополитическим реалиям. В эту западню угодил даже британский генеральный штаб. Тот самый, процитированный в предыдущей главе меморандум, который определял Германию как главную угрозу и считал Францию неспособной оказать эффективное сопротивление, пал жертвой традиционных мнений. В качестве вывода генеральный штаб не придумал ничего лучше, чем «укреплять» Лигу (что бы это ни означало) и заключать «союзы для конкретного случая в тех ситуациях, когда… Германия выйдет из-под контроля»[364].

Эта рекомендация была почти гарантированным рецептом провала. Лига была слишком раздроблена, а к тому моменту, как Германия вышла из-под контроля, было уже слишком поздно организовывать альянсы. Теперь Германии, для того чтобы окончательно обеспечить себе в долгосрочном плане доминирующее положение — даже более прочное, чем предвоенное, — нужен был только государственный деятель, достаточно дальновидный и терпеливый, чтобы подорвать дискриминационные статьи Версальского договора.

Такой деятель появился в 1923 году, когда Густав Штреземан стал министром иностранных дел, а затем канцлером. Методом, при помощи которого он восстанавливал силы Германии, стала так называемая «политика выполнения», представлявшая собой полный пересмотр прежней германской политики и прекращение дипломатической партизанской войны, которую вели его предшественники против положений Версальского договора. «Выполнение обязательств» базировалось на использовании в своих интересах тех очевидных затруднений, испытываемых Великобританией и Францией в связи с разрывом между собственными принципами и условиями Версаля. В обмен на немецкие усилия по строгому соблюдению облегченного графика выплаты репараций Штреземан стремился к освобождению от наиболее тяжких военно-политических положений Версальского договора самими союзниками.

Нация, побежденная в войне и частично оккупированная иностранными войсками, имеет, в сущности, два выбора. Она может бросить вызов победителю в надежде сделать претворение в жизнь условий мира слишком болезненным; либо она может сотрудничать с победителем, накапливая силы для новой конфронтации в будущем. Обе стратегии имеют свои риски. После военного поражения сопротивление ведет к пробе сил в момент наибольшей слабости; коллаборационизм несет в себе риск деморализации, поскольку политика, которая взывает к победителю, также содержит тенденцию смущать общественное мнение среди побежденных.

До Штреземана Германия следовала политике сопротивления. Конфронтационная тактика помогла ей устоять во время рурского кризиса, но обиды Германии вряд ли были утолены после ухода Франции из Рура. Странно, но возврат Эльзаса и Лотарингии Франции под сомнение не ставился. Однако перекройка германских границ с передачей Польше значительных участков германской территории вызывала страстное противодействие националистического характера. В итоге широко распространилось давление с целью снятия ограничений на германскую военную мощь. И в Германии существовал почти единодушный консенсус в отношении того, что репарационные требования союзников чрезмерно завышены.

В отличие от националистов, Штреземан понимал, что, независимо от степени непопулярности Версальского договора — действительно, независимо от той степени, с какой ненавидел его он сам, — ему была нужна британская и, в какой-то мере, французская помощь, чтобы сбросить с себя его наиболее обременительные положения. Достигнутое в Рапалло взаимопонимание оказалось тактически полезным, чтобы ослаблять западные демократические страны. Но поскольку Советский Союз был доведен до нищенского существования, лишен возможности содействовать германскому экономическому возрождению и слишком изолирован, чтобы оказывать помощь и поддержку в большинстве случаев дипломатической конфронтации, реальный эффект от этой договоренности смог бы проявиться только после того, как Германия станет достаточно сильной, чтобы бросить открытый вызов версальскому урегулированию. Более того, для восстановления экономической мощи требовались иностранные займы, получить которые в атмосфере конфронтации Германии было бы крайне затруднительно. Таким образом, штреземановская «политика выполнения» отражала в первую очередь его реалистическую оценку потребностей германского политического и экономического восстановления: «Главная военная слабость Германии, — писал он, — точно объясняет пределы, определяет характер и методы германской внешней политики»[365].

И хотя «политика выполнения» обязательств базировалась на реалистическом подходе, этого товара в послевоенной Германии было не более (особенно в консервативных кругах), чем в те времена, когда политика консерваторов весьма сильно способствовала началу Первой мировой войны. Окончание войны, в то время как германские войска находились на территории стран Антанты, позволило лицам, ответственным за участие Германии в войне, избежать последствий за свое безрассудство и взвалить вину за это на своих более умеренных преемников. Ллойд Джордж предвидел подобный результат, когда 26 октября 1918 года докладывал военному кабинету относительно первых попыток Германии договориться о мире:

«Премьер-министр заявил, что индустриальная часть Франции опустошена, а Германия этой участи избегла. В первый момент, когда мы оказались в состоянии отхлестать бичом Германию по спине, она заявила: «Я сдаюсь». Встал вопрос, не следует ли продолжать хлестать ее, как она отхлестала Францию»[366].

Коллеги его, однако, посчитали, что Великобритания слишком истощена, чтобы следовать подобным курсом. Министр иностранных дел Остин Чемберлен устало заметил, что «месть сегодня обходится слишком дорого»[367].

Как и предсказывал Ллойд Джордж, новая Веймарская республика была с самого начала осаждена националистическими агитаторами, несмотря на то, что ей удалось получить гораздо более льготные условия мира, чем те, которые могло бы получить высшее военное руководство. Демократические государственные деятели новой Германии так и не были по достоинству оценены за то, что сохранили основы своей страны при таких трудных обстоятельствах. В политике, однако, бывает мало наград за уменьшение ущерба, так как весьма редко удается доказать, что последствия могли бы быть еще хуже.

Точно так же, как позже, два поколения спустя, понадобился американский президент-консерватор, чтобы затеять открытие Америкой Китая, точно так же лишь такой руководитель с безупречным консервативным прошлым, как Штреземан, мог задуматься о том, чтобы положить в основу немецкой внешней политики сотрудничество, каким бы оно двусмысленным ни было, для претворения в жизнь ненавистного версальского урегулирования. Сын торговца пивом, Штреземан родился в Берлине в 1878 году и построил свою политическую карьеру на следовании идеям Национал-либеральной партии, отражающей интересы консервативных буржуазно-деловых кругов. Он стал ее лидером в 1917 году[368]. Большой любитель застолий, он увлекался литературой и историей, и его беседы были часто насыщены ссылками на немецкую классику. Тем не менее, его ранние представления о внешней политике отражали консервативные прописные истины. К примеру, он был убежден в том, что Германию втянула в войну завистливая Великобритания, стремившаяся сохранить свое собственное господство.

Еще в 1917 году Штреземан отстаивал обширные завоевания и на западе, и на востоке, как, впрочем, и аннексию французских и британских колониальных владений в Азии и Африке. Он также поддерживал неограниченную подводную войну, пагубное решение, которое вовлекло в войну Америку. Но то что инициатором «политики выполнения» стал человек, называвший Версальский договор «величайшим надувательством в истории»[369], кажется странным поворотом истории только тем, кто считает Realpolitik неспособной научить пониманию преимуществ умеренности.

Штреземан оказался первым послевоенным германским лидером — и единственным демократическим лидером, — который использовал геополитические преимущества, полученные Германией в результате версальского урегулирования. Он понял, по сути, непрочный характер франко-английских отношений и воспользовался этим, чтобы углубить разрыв между союзниками военных лет. Он с умом обратил в свою пользу страх британцев перед катастрофическим ослаблением Германии по отношению к Франции и Советскому Союзу. Один официальный британский аналитик охарактеризовал Германию как жизненно важный бастион на пути распространения большевизма, привлекая аргументы, свидетельствовавшие о том, что «политика выполнения» делает успехи. Германское правительство «поддерживалось большинством национальной ассамблеи, является подлинно демократическим, намерено наилучшим способом выполнить требования мирного договора и заслуживает откровенной поддержки со стороны союзников». Если не будет британской поддержки, Германия «неизбежно потянется в сторону большевизма в настоящее время, а в конечном счете, возможно, вновь станет абсолютной монархией»[370].

Аргументы Великобритании в пользу содействия Германии имеют определенное сходство с американскими предложениями об оказании помощи России при Ельцине. Ни в том, ни в другом случае не брались в расчет последствия «успеха» предлагаемой политики. Если бы преуспела «политика выполнения» обязательств, Германия постоянно становилась бы сильнее и оказалась бы в состоянии угрожать равновесию в Европе. Соответственно, точно так же, если программа международной помощи России в период после окончания холодной войны достигнет своей цели, то рост российской мощи повлечет за собой геополитические последствия по всей обширной периферии бывшей Российской империи.

В обоих случаях сторонники примирения имели перед собой позитивные, даже весьма далеко идущие цели. Западные демократии поступили мудро, согласившись с штреземановской «политикой выполнения». Но они ошиблись в том, что не упрочили связи друг с другом. «Политика выполнения» обязательств по мирному договору непременно должна была приблизить тот день, который так описал генерал фон Сект: «Мы должны возродить наши силы, и как только мы это сделаем, тогда, естественно, вернем себе все, что мы потеряли»[371]. Америка поступила дальновидно, предложив помощь России в период по окончании холодной войны; но как только Россия выздоровеет экономически, ее давление на соседние страны, безусловно, возрастет. Возможно, такую цену стоит заплатить, но было бы ошибкой не замечать, что платить все-таки придется.

На ранних этапах «политики выполнения» конечные цели Штреземана не играли роли. Искал ли он постоянного примирения или пересмотра существующего порядка — или, что вероятнее всего, держал в запасе оба варианта — ему, прежде всего, надо было освободить Германию от разногласий по поводу репараций. За исключением Франции, остальные союзники в равной степени хотели покончить с этим вопросом и начать наконец-то получать хоть какие репарации. Что касается Франции, то она хотела выбраться из устроенной ею же самой для себя западни после оккупации Рура.

Штреземан грамотно предложил вынести новый график репарационных платежей на рассмотрение международного арбитража, полагая, что международный форум будет не столь придирчивым, какой была бы Франция, если бы она оставалась одна. В ноябре 1923 года Франция согласилась с назначением американского банкира Чарлза Г. Дауэса на роль «беспристрастного арбитра» для рассмотрения вопроса об уменьшении суммы репараций, причитающихся Франции, — неприятный признак распада союза военного времени. Рекомендации «комитета Дауэса», согласно которым устанавливался график платежей в ограниченных размерах в течение последующих пяти лет, были приняты в апреле 1924 года.

В течение последующих пяти лет Германия выплатила репараций примерно на один миллиард долларов США и получила около 2 млрд долларов в виде займов, главным образом из Соединенных Штатов. По существу, Америка оплачивала репарации Германии, в то время как Германия использовала остаток от американских займов для модернизации собственной промышленности. Франция настаивала на репарациях, чтобы сохранять Германию слабой. Вынужденная выбирать между Германией слабой и Германией, способной платить репарации, Франция предпочла последний вариант, но при этом вынуждена была не вмешиваться, видя, как репарации помогали возродить экономическую и в конечном счете военную мощь Германии.

К концу 1923 года Штреземан уже был в состоянии говорить об определенных успехах:

«Все наши меры политико-дипломатического характера, проводимые путем продуманного сотрудничества со стороны обеих англосаксонских держав, отчуждение Италии от ее соседа [Франции], а также колебания Бельгии, создали в совокупности такую ситуацию для Франции, которую эта страна в течение продолжительного срока выдержать не сможет»[372].

Оценка Штреземана оказалась точной. «Политика выполнения» превратилась в неразрешимую проблему как для Франции, так и для всего европейского порядка. Безопасность Франции требовала определенной степени дискриминации по отношению к Германии в военной области; в противном случае Германия взяла бы верх благодаря потенциальному превосходству в живой силе и ресурсах. Но без признания за собой равенства — права на производство вооружений, как у любой другой европейской страны, — Германия никогда не приняла бы версальской системы, и выполнение обязательств по репарациям прекратилось бы.

«Политика выполнения» поставила в трудное положение также и британских дипломатов. Если Великобритания не предоставит Германии равенства в военном отношении в качестве своеобразной платы quid pro quo за соблюдение Германией графика репарационных платежей, Германия вернется к прежней непримиримой политике. Но равенство в военном отношении для Германии будет представлять угрозу Франции. Великобритания могла бы заключить союз с Францией, чтобы противопоставить его Германии, но она не желала оказаться связанной из-за союзов Франции в Восточной Европе или оказаться воюющей с Германией из-за куска польской или чешской территории. «Ради «польского коридора», — заявил Остин Чемберлен в 1925 году, перефразируя изречение Бисмарка по поводу Балкан, — ни одно британское правительство не рискнет и не пожелает рискнуть костями одного-единственного британского гренадера»[373]. Это предсказание, как и бисмарковское, было опровергнуто самим ходом событий: Великобритания все равно вступила в войну — как и Германия в начале века, — причем как раз по тому самому поводу, который и в том и в другом случае столь решительно отрицался.

Чтобы избежать подобной дилеммы, Остин Чемберлен в 1925 году выдвинул идею ограниченного альянса между Великобританией, Францией и Бельгией, который бы гарантировал лишь границы этих стран с Германией, по сути дела, военного союза на случай германской агрессии на западном направлении. К тому времени, однако, «политика выполнения» Штреземана настолько добилась прогресса, что он обрел едва ли не право вето в отношении инициатив Антанты. Чтобы предотвратить отождествление Германии с потенциальным агрессором, он заявил, что пакт без Германии означает пакт против Германии.

Будучи наполовину убежден в том, что страх Германии перед окружением со всех сторон сыграл свою роль в формировании ее столь воинственной предвоенной политики, Чемберлен отступил и решился на заключение некоего любопытного комбинированного соглашения, в котором он попытался смешать традиционный союз с новым принципом коллективной безопасности. Чтобы соблюсти ранее предложенные принципы альянса, новый пакт, подписанный в Локарно, Швейцария, гарантировал границы между Францией, Бельгией и Германией против агрессии. Верный принципам коллективной безопасности, проект не конкретизировал ни агрессора, ни жертву, но обещал отражение чьей бы то ни было агрессии из любой части света и в любом направлении. «Казусом белли» уже не был агрессивный акт конкретной страны, а нарушение правовой нормы любой страной.

К середине 20-х годов Штреземан, министр побежденной Германии, был ближе к рулю мировой политики, чем Бриан и Чемберлен, представители стран-победительниц. В обмен на отказ от реваншизма в западном направлении Штреземан добился от Бриана и Чемберлена косвенного признания того, что Версальский договор требует пересмотра ситуации на востоке. Германия признала западную границу с Францией и Бельгией и постоянную демилитаризацию Рейнской области; Великобритания и Италия гарантировали эту договоренность, пообещав содействие в отражении вторжения через границы или в демилитаризованную Рейнскую область, откуда бы оно ни исходило. В то же самое время Штреземан отказывался признавать границу Германии с Польшей, которую другие вступившие в соглашение стороны также отказались гарантировать. Германия заключила арбитражные соглашения со своими восточными соседями, пообещав мирное урегулирование всех спорных вопросов. И все же Великобритания не пожелала распространить свою гарантию на это обязательство. В конце концов, Германия дала согласие на вступление в Лигу Наций, тем самым приняв на себя общее обязательство разрешать все споры мирным путем, что в теории также распространялось и на непризнанные границы на востоке.

Локарнский пакт[374] был встречен с преувеличенным облегчением, как наступление нового мирового порядка. Три министра иностранных дел — Аристид Бриан от Франции, Остин Чемберлен от Великобритании и Густав Штреземан от Германии — получили Нобелевскую премию мира. Но среди всех этих восторгов никто не заметил, что государственные деятели ушли в сторону от настоящих проблем; Локарно не так уж сильно умиротворило Европу, сколько предопределило поле следующего сражения.

Успокоение, испытанное демократическими странами в связи с формальным признанием Германией своей западной границы, продемонстрировало уровень деморализации и смятения, которые были вызваны смешиванием старых и новых взглядов на международные дела. Поскольку под этим признанием подразумевалось, что Версальский договор, которым завершилась победоносная война, сам по себе не был способен добиться соблюдения выдвинутых победителями условий мира, и что Германия получила возможность соблюдать лишь те условия договора, которые она считала нужным подтвердить. В этом смысле нежелание Штреземана признать восточные границы Германии было зловещим признаком. Тем временем отказ Великобритании гарантировать даже арбитражные договоры санкционировал в международном плане существование двух категорий границ в Европе, тех, которые признаны Германией и гарантированы другими державами, и тех, которые не признаны Германией и не гарантированы другими державами.

Чтобы еще больше запутать дело, в Европе возобладали три уровня обязательств. К первому принадлежали традиционные альянсы, подкрепленные обычным механизмом аппаратных переговоров и политических консультаций. Выйдя из моды, они включали в себя лишь французские договоренности со слабыми новыми государствами Восточной Европы — союзы, к которым не захотела подключиться Великобритания. В случае германской агрессии в Восточной Европе Франция оказалась бы перед выбором между нежелательными альтернативами: либо бросить на произвол судьбы Польшу и Чехословакию, либо воевать в одиночку, что было ее постоянным кошмаром с 1870 года. И это не было чем-то, что она захотела бы предпринять. Ко второму уровню обязательств относились специальные гарантии типа локарнских, имевшие явно меньшую обязательную силу, чем официальные союзы, что и объясняет практически беспрепятственное их прохождение через палату общин. Наконец, существовало собственное обязательство Лиги Наций по коллективной безопасности, девальвированное на практике в Локарно. Вполне очевидно, что если коллективная безопасность была надежной, то не нужно было бы и Локарно; а раз Локарно было нужно, то Лига Наций, по определению, не могла обеспечить безопасность даже ее главным членам-основателям.

Поскольку ни гарантии типа локарнских, ни общая концепция коллективной безопасности не идентифицировали потенциального агрессора, ни то, ни другое не позволяло заниматься перспективным военным планированием. Даже если бы была возможность проведения согласованных военных действий — нет ни единого примера этого за всю историю существования Лиги, — бюрократическая машина гарантировала бы бесконечные проволочки с целью установления фактов и отработки иных примирительных процедур по линии Лиги.

Все эти беспрецедентные дипломатические положения усугубляли беспокойство тех стран, которые считали себя в наибольшей степени находящимися под угрозой. Италия ограничилась тем, что гарантировала границы по Рейну, который она никогда за всю свою историю не ассоциировала с интересами национальной безопасности. Главным интересом Италии в Локарно было добиться признания себя в качестве великой державы. Добившись поставленной цели, она более не видела смысла на деле подвергаться риску, что она и продемонстрировала наглядно через 10 лет, когда граница на Рейне была поставлена под вопрос. Для Великобритании Локарно означало первое соглашение, в котором крупная держава одновременно давала гарантию давнему союзнику и недавно побежденному противнику, изображая беспристрастность по отношению к ним обоим.

Локарно представляло собой не столько примирение между Францией и Германией, сколько подтверждение военного исхода недавней войны. Германия была побеждена на западе, но одолела Россию на востоке. Локарно фактически подтвердило оба этих результата и заложило основы для окончательной атаки Германией на восточное урегулирование.

Локарно, расхваливавшееся в 1925 году как переходящее рубеж к вечному миру, на самом деле ознаменовало начало конца установленного Версалем международного порядка. С той поры различие между победителем и побежденным стало все более и более туманным — ситуация, которая была бы выгодной, если бы победитель обрел в результате повышенное чувство собственной безопасности, или побежденный примирился с жизнью в изменившихся обстоятельствах. Не произошло ни того, ни другого. Во Франции разочарование и ощущение бессилия нарастали с каждым годом. Так же обстояло дело и с националистической агитацией в Германии. Союзники военных лет сняли с себя всякую ответственность — Америка уклонилась от своей роли в деле конструирования мира, Великобритания отказалась от своей исторической миссии регулятора баланса, а Франция отказалась от ответственности в качестве гаранта версальского урегулирования. И только Штреземан, государственный деятель побежденной Германии, проводил долгосрочную политику и неуклонно выводил свою страну в центр международной арены.

Единственной надеждой на установление мирного нового миропорядка было то, что эмоциональный подъем, заключавшийся в самом факте соглашения и в порождаемых им ожиданиях, как это было обобщено в лозунге «дух Локарно», должен был бы перевесить его структурные неудачи. В противовес учению Вильсона, не широкие массы обеспечивали эту новую атмосферу, а министры иностранных дел — Чемберлен, Бриан и Штреземан — тех самых стран, подозрительность и соперничество которых друг с другом привели к войне и помешали укреплению мира.

Поскольку для версальского порядка геополитической основы не существовало, государственные деятели сделали личные отношения неким средством для его поддержания — шаг, абсолютно неведомый для их предшественников. Аристократы, проводившие внешнюю политику в XIX веке, принадлежали к тому миру, в котором нематериальные вещи понимались одинаково. Большинству из них было удобно друг с другом. Тем не менее они не считали, что их личные отношения могут повлиять на их оценки национальных интересов своих стран. Соглашения никогда не оправдывались созданной ими «атмосферой», а уступки не делались, для того чтобы сохранять конкретных руководителей у власти. Да и руководители не называли друг друга по именам для выделения своих хороших отношений друг с другом ради общественного мнения в своих странах.

Такой стиль дипломатии изменился после Первой мировой войны. С тех пор тенденция персонификации официальных отношений усилилась. Когда Бриан приветствовал вступление Германии в Лигу Наций, то подчеркивал человеческие качества Штреземана, и Штреземан отвечал тем же. Точно так же личные симпатии Остина Чемберлена по отношению к Франции побудили Штреземана форсировать проведение им «политики выполнения» и признать западные границы Германии, как только Чемберлен сменил более прогермански настроенного лорда Керзона на посту министра иностранных дел в 1924 году.

Остин Чемберлен происходил из знатной семьи. Сын блестящего и деятельного Джозефа Чемберлена, сторонника союза с Германией еще в начале века, он был сводным братом Невилла Чемберлена, будущего творца мюнхенского урегулирования. Подобно своему отцу, Остин сосредоточил огромную власть в своих руках в коалиционных правительствах Великобритании. Но точно так же, как и его отец, он ни разу не занимал самого высокого поста; более того, он был единственным руководителем консервативной партии в XX веке, который так и не стал премьер-министром. Как говорилось в одном остроумном высказывании, Остин «всегда играет и всегда проигрывает»[375]. Гарольд Макмиллан так отзывался об Остине Чемберлене: «Он говорил хорошо, но никогда не говорил высоким стилем. Высказывался он ясно, но не остро. …Его уважали, но не боялись»[376].

Крупным дипломатическим достижением Чемберлена была сыгранная им роль в процессе формирования «Локарнского пакта». Поскольку Чемберлен был известным франкофилом, который как-то он заметил, что «любит Францию, как женщину», Штреземан опасался неизбежности зарождения франко-английского союза. Именно эти опасения и побудили Штреземана начать процесс, приведший к Локарно.

В ретроспективе слабость политики, породившей два типа границ в Европе, стала очевидной. Но сам Чемберлен рассматривал это как ключевое расширение стратегических обязательств Великобритании, достигшее предела, на который могла бы распространяться поддержка со стороны британской общественности. Вплоть до начала XVIII века граница безопасности Великобритании проходила по Ла-Маншу. В течение всего XIX века эта линия безопасности проходила по границе Нидерландов. Остин Чемберлен попытался продвинуть ее на Рейн, где, в конце концов, ее не стали поддерживать, когда ее оспорила Германия в 1936 году. А гарантии Польше были за пределами круга интересов британских государственных деятелей в 1925 году.

Аристид Бриан являлся классическим политическим лидером Третьей республики. Начав карьеру как левацкий активист, он стал неотъемлемой принадлежностью французских кабинетов — время от времени в качестве премьер-министра, но чаще в роли министра иностранных дел (в этой должности он входил в состав 14 кабинетов). Он рано понял, что соотношение сил между Францией и Германией падает, и сделал вывод, что примирение с Германией воплощает в себе наиболее реальные надежды на долгосрочную безопасность Франции. Полагаясь на свою жизнерадостность, он надеялся, что ему удастся избавить Германию от наиболее обременительных условий Версальского договора.

Политика Бриана не могла быть популярной в стране, опустошенной германскими армиями. Не так легко было определить, действительно ли Бриан стремился покончить с вековой враждой или он лишь вынужден был соглашаться с настоятельными требованиями реальной политики. Во времена кризисов французы отдавали предпочтение твердому и суровому Пуанкаре, который настаивал на неуклонном исполнении требований Версальского договора. Когда кризисы становились чересчур болезненными — как в связи с оккупацией Рура, — вновь появлялся Бриан. Беда с такой постоянной чехардой заключалась в том, что Франция утратила способность доводить политику, проводимую каждой из этих противоположных друг другу фигур, до логического завершения: Франция уже не была достаточно сильна, чтобы проводить политику Пуанкаре, а французское общественное мнение, давало мало возможностей Бриану в плане предложения Германии по достижению постоянного перемирия.

Какими бы ни были конечные мотивы Бриана, он понимал, что если Франция не добьется примирения сама, то его у нее вырвут благодаря давлению со стороны англосаксонских стран и растущей мощи Германии. Штреземан, будучи ярым противником Версальского договора, считал, что ослабление напряженности в отношениях с Францией ускорит пересмотр статей, касающихся разоружения, и заложит основу для ревизии восточных границ Германии.

27 сентября 1926 года Бриан и Штреземан встретились в старинной деревушке Туари во французских Юрских горах неподалеку от Женевы. Германию только что приняли в Лигу Наций, ее тепло и красноречиво от всего сердца приветствовал Бриан. И в этой пьянящей атмосфере оба государственных деятеля разработали комплексное соглашение, которое должно было покончить с войной раз и навсегда. Франция должна была вернуть Саар без предусмотренного Версальским договором плебисцита. Французские войска в течение года покинут Рейнскую область, а Межсоюзная военно-контрольная комиссия (МВКК) будет выведена из Германии. В ответ на это Германия уплатит 300 миллионов марок за саарские шахты, ускорит репарационные выплаты Франции и выполнит «план Дауэса». На деле Бриан торговал наиболее несправедливыми положениями Версальского договора, обменивая их на помощь в деле экономического возрождения Франции. Соглашение наглядно показало неравенство переговорных позиций обеих стран. Достижения Германии носили постоянный и необратимый характер; французские выгоды были единовременными, преходящими финансовыми контрибуциями, в отдельных случаях повторявшими прежние обещания Германии.

Это соглашение столкнулось с проблемами в обеих столицах. Немецкие националисты яростно возражали против любого вида сотрудничества в рамках Версаля, какими бы привлекательными ни выглядели его конкретные условия, а Бриана обвиняли в том, что он отбрасывает буфер в виде Рейнской области. Были и дополнительные затруднения, связанные с выпуском облигаций для финансирования дополнительных затрат Германии. 11 ноября Бриан внезапно прервал переговоры, заявив, что «скорейшая реализация идеи Туари разбилась о препятствия технического характера»[377].

Это была последняя попытка всеобъемлющего урегулирования между Францией и Германией в межвоенный период. Но неясно, изменилось ли бы что-то, если бы это соглашение было претворено в жизнь. Поскольку коренной вопрос, поставленный «Локарнской дипломатией», оставался нерешенным — побудит ли примирение Германию принять установленный Версалем международный порядок или лишь ускорит способность Германии угрожать ему.

После Локарно этот вопрос стал все менее актуальным. Великобритания была убеждена в том, что примирение является единственным практическим путем. Америка считала, что оно также представляет собой некий моральный императив. А после того как стратегический и геополитический анализ устарел, то нации говорили о справедливости даже тогда, когда решительно расходились в ее определении. Последовала масса договоров, поддерживающих общие принципы и призывы к Лиге Наций, частью в силу убежденности, частью от обычной усталости, а частью из желания избежать наиболее болезненных геополитических реалий.

Период после Локарно стал свидетелем постепенного отступления Франции от версальского урегулирования — вопреки здравому смыслу — под постоянным нажимом Великобритании (и Америки) с требованием идти еще дальше. После Локарно в Германию устремился капитал — в основном американский, — ускоряя модернизацию ее промышленности. Межсоюзная военно-контрольная комиссия, созданная для надзора над разоружением Германии, была упразднена в 1927 году, а ее функции были переданы Лиге Наций, у которой не было механизма осуществления контроля над выполнением обязательств.

Тайное перевооружение Германии шло ускоренными темпами. Еще в 1920 году тогдашний министр промышленности Вальтер Ратенау успокоил немецких военных доводом о том, что положения Версальскою договора, предусматривавшие демонтаж тяжелых немецких вооружений, повлияют преимущественно на такие их виды, которые в любом случае вскоре будут сняты с производства. И ничто, как утверждал он, не помешает разработке современного оружия или созданию промышленных мощностей, которые позволят быстро его выпустить. Присутствуя на военных маневрах в 1926 году, вскоре после ратификации Локарнского пакта и в то время, когда Бриан и Штреземан встречались в Туари, фельдмаршал фон Гинденбург, командующий германской армией в последние три года войны, только что избранный президентом Германии, заявил: «Сегодня я увидел, что немецкая армия сохранила свой традиционный уровень высокого духа и мастерства»[378]. Если это было так, то безопасность Франции оказывалась бы под угрозой в тот самый миг, как только снимались количественные ограничения, налагавшиеся на германскую армию.

Как только проблема разоружения вышла на передний край международной дипломатии, эта угроза стала как никогда близкой. Требуя равенства в политическом отношении, Германия осторожно создавала подходящие психологические рамки, чтобы позднее настойчиво добиваться военного паритета. Франция отказывалась разоружаться, если она не получала дополнительных гарантий собственной безопасности; Великобритания, единственная страна, способная их предоставить, отказалась гарантировать восточное урегулирование и не шла далее Локарно в отношении западного урегулирования, тем самым подчеркивая тот факт, что договоренности в Локарно представляют собой меньшие по силе, чем обязательства по любому союзу.

Чтобы исключить или, по крайней мере, отдалить, наступление того дня, когда будет объявлено формальное равенство Германии, Франция начала игру в разработку критерия сокращения вооружений, который устраивал бы экспертов Лиги Наций по вопросам разоружения. Она представила аналитический доклад в Подготовительную комиссию Лиги, где излагались данные о соотношении реальной и потенциальной мощи с учетом наличия обученных резервов и демографических тенденций, а также сравнения существующего оружия с темпами технологических изменений. Но ни одна из хитроумных теорий не могла решить ключевой вопрос, заключавшийся в том, что при равном, даже предельно низком, уровне вооружений безопасность Франции находилась под угрозой в силу наличия у Германии превосходящего мобилизационного потенциала. Чем больше Франция, казалось бы, соглашалась с рекомендациями Подготовительной комиссии, тем больший нажим она вызывала против себя. В конце концов, все предпринятые Францией маневры различного характера служили для того, чтобы усилить англосаксонскую убежденность в том, что Франция является фактическим препятствием на пути разоружения, а следовательно, и обеспечения мира.

Острота стоявшей перед Францией дилеммы заключалась в том, что после Локарно Франция более не была в состоянии следовать собственным убеждениям и была вынуждена соглашаться на урегулирование, чтобы победить собственные страхи. Французская политика все в большей степени носила оборонительный характер противодействия. Символичным для подобного рода умонастроения было начало строительства Францией линии Мажино, когда еще не прошло и двух лет после Локарно, то есть тогда, когда Германия все еще была разоруженной, а независимость новых государств Восточной Европы зависела от способности Франции прийти им на помощь. В случае германской агрессии Восточная Европа могла бы быть спасена только в том случае, если бы Франция приняла наступательную стратегию, сфокусированную на использование демилитаризованной Рейнской области в качестве некоего заложника. И тем не менее строительство линии Мажино доказывало, что Франция намерена придерживаться оборонительной тактики внутри собственных границ, тем самым развязывая руки Германии с тем, чтобы та могла свободно действовать на Востоке. Политическая и военная стратегии Франции окончательно разошлись.

Сбитые с толку руководители имеют тенденцию подменять пиар-кампанию умением ориентироваться. Подталкиваемый желанием прослыть деятельным политиком, Бриан воспользовался десятой годовщиной вступления Америки в войну, представив в июне 1927 года Вашингтону проект договора, согласно которому два правительства отвергали бы войну в отношениях друг с другом и соглашались бы на урегулирование всех споров мирным путем. Американский государственный секретарь Фрэнк Б. Келлог даже не знал, как отреагировать на документ, который отвергал то, чего никто не опасался, и предлагал то, что считалось само собой разумеющимся. Приближение 1928 года, года выборов, помогло Келлогу отбросить сомнения; «мир» как таковой был популярен, а проект Бриана имел то преимущество, что из него не проистекало никаких практических последствий.

В начале 1928 года государственный секретарь Келлог прервал молчание и принял проект договора. Но он пошел дальше и даже предложил Бриану лучший вариант, предусматривающий, чтобы к осуждению войны подключилось как можно большее количество других стран. Предложение оказалось настолько же неотразимым, насколько и бессмысленным. 27 августа 1928 года Парижский пакт (ставший широко известным как пакт Бриана́—Келлога), отвергающий войну как средство ведения национальной политики, был подписан с большим шумом пятнадцатью странами. Его быстро ратифицировали практически все страны мира, включая Германию, Японию и Италию, то есть те страны, чья агрессия омрачит последующее десятилетие.

Стоило только подписать этот пакт, как сомнения охватили государственных деятелей в разных странах мира. Франция оговорила свое изначальное предложение, включив положение, легализующее войны, носящие характер самообороны, и войны во исполнение обязательств, вытекающих из Устава Лиги и локарнских гарантий, а также от всех союзных обязательств Франции. Вопрос, таким образом, вернулся к исходной точке, так как исключения вбирали в себя все практически возможные ситуации. Затем уже Великобритания стала настаивать на свободе действий в деле защиты империи. Оговорки Америки носили самый всеобъемлющий характер: сюда вошла доктрина Монро, право на самооборону и оговорка о праве каждой нации самостоятельно определять критерии самозащиты. Сохранив все возможные лазейки, Соединенные Штаты отказались также от участия в любых действиях по принуждению.

Давая свидетельские показания перед сенатским комитетом по иностранным делам несколько месяцев спустя, Келлог выдвинул невероятнейшую теорию о том, что Соединенные Штаты не несут никаких обязательств согласно этому пакту с целью оказания помощи жертвам агрессии, поскольку такая агрессия показала бы, что пакт уже аннулирован. «Предположим, что какая-либо другая страна нарушает этот договор; почему мы должны проявлять интерес к нему?» — спросил сенатор Уолш от штата Монтана. «Для этого нет ни малейшей причины», — ответил государственный секретарь[379].

Келлог свел договор к тавтологии: Парижский пакт сохраняет мир до тех пор, пока мир сохраняется. Война была запрещена при всех обстоятельствах, кроме тех, которые можно было предвидеть. Неудивительно, что Д. В. Броган так высказался по поводу пакта Бриана́—Келлога: «Соединенные Штаты, покончившие при помощи восемнадцатой поправки к Конституции со злом выпивки, призвали мир покончить с войной при помощи клятвенного зарока. Мир, не рискуя ни поверить в это, ни усомниться в этом, повиновался»[380].

В данном случае первоначальная идея Бриана была превращена давними союзниками в средство давления на Францию. С этого времени широко утверждалось, что в связи с объявлением войны вне закона Франция обязана ускорить собственное разоружение. Для демонстрации символа наступления эры доброй воли союзные державы прекратили оккупацию Рейнской области в 1928 году, за пять лет до срока.

Одновременно Остин Чемберлен довел до всеобщего сведения, что, с точки зрения Великобритании, польская граница с Германией может, а по существу, должна быть скорректирована, если только Германия проявит к этому делу цивилизованный подход:

«Если она [Германия] вступит в Лигу и станет играть там свою роль в духе дружбы и примирения, то я лично верю, что в течение разумного количества лет она достигнет такого положения, когда ее торгово-экономическая поддержка окажется настолько необходимой, а политическая дружба настолько желанной для Польши, что она, не обращаясь к механизму Лиги, сможет в дружественном порядке договориться обо всем напрямую с поляками. …И если немецкая общественность и пресса перестанут слишком много говорить о восточных границах, то они смогут гораздо быстрее добиться какого-то решения»[381].

Штреземан весьма умело воспользовался вступлением Германии в Лигу Наций, повысив, с одной стороны, свои возможности в отношении Советского Союза, а с другой стороны, усилив германское давление на Францию в целях достижения паритета в области вооружений. К примеру, Штреземан запросил и получил разрешение в порядке исключения на участие Германии в миротворческих мероприятиях, предусмотренных Уставом Лиги Наций (статья 16), на том основании, что разоруженная Германия не может себе позволить риска применения к ней санкций. Затем, вполне в стиле Бисмарка, Штреземан уведомил Москву, что просьба о предоставлении подобного исключительного разрешения была дана благодаря нежеланию Германии присоединяться к каким бы то ни было антисоветским коалициям.

Москва поняла намек с полуслова. Не прошло и года с момента подписания Локарнского пакта, как в апреле 1926 года в Берлине был подписан договор о нейтралитете между Советским Союзом и Германией. Каждая из сторон согласилась оставаться нейтральной в случае нападения на другую сторону; каждая сторона согласилась не присоединяться ни к какому политическому объединению или экономическому бойкоту, направленному против другой стороны, — предположительно, независимо от мотивов. На деле это означало, что эти две страны в отношениях друг с другом выводили себя из системы применения коллективной безопасности в отношении друг друга. А Германия уже исключила себя из системы санкций против кого бы то ни было. Берлин и Москва были едины в своем враждебном отношении к Польше, и германский канцлер Вирт так заявлял своему послу в Москве Ульриху фон Брокдорф-Ранцау: «Одно скажу Вам откровенно: Польша должна быть ликвидирована. …Я не заключаю никаких договоров, которые могли бы усилить Польшу»[382].

Тем не менее французские государственные деятели, особенно Бриан, сделали вывод, что «политика выполнения» обязательств по договору остается для Франции единственным реалистическим вариантом. Если оправдаются худшие опасения Франции, и Германия вернется к воинственной политике, надежда со временем обрести британскую поддержку и сохранить добрую волю со стороны Америки, несомненно, будет поставлена под угрозу, если Францию можно будет упрекнуть в срыве политики примирения.

Постепенно европейский центр тяжести перемещался в Берлин. Поразительно, но, по крайней мере, в ретроспективе, положение Штреземана внутри страны все это время трещало по швам. Преобладание националистического подхода просматривалось в отношении к плану Юнга, который был предложен союзниками по истечении в 1929 году пятилетнего срока действия плана Дауэса. По плану Юнга германские репарации в очередной раз уменьшались, и устанавливалась конечная, пусть даже весьма отдаленная, дата их выплат. В 1924 году план Дауэса был принят при поддержке германских консерваторов; в 1929 году план Юнга, предлагавший более выгодные условия, подвергся яростным атакам со стороны германских консервативных кругов, поддержанных поднимающейся нацистской партией и коммунистами. Он был окончательно принят рейхстагом с перевесом всего в 20 голосов.

В течение нескольких лет выражение, подразумевающее «дух Локарно» означало надежды на добрую волю среди бывших противников по Первой мировой войне. Но в немецком языке слово «дух» означает также «злой дух», так что к концу десятилетия стало модным в националистических кругах делать заявления по поводу «злого духа Локарно». Столь циничное отношение к центральному элементу версальского международного порядка существовало даже в мирные дни экономического восстановления Германии, пока депрессия не повлекла за собой необратимую радикализацию германской политики.

Штреземан умер 3 октября 1929 года. Он оказался незаменимым потому, что у Германии не было другого столь же талантливого руководителя, обладавшего таким же талантом или остротой ума и, тем более потому, что восстановление Германии и успокоение Европы в значительной степени были обязаны вере западных держав в него лично. В течение длительного времени превалировало то мнение, что Штреземан воплощал в себе все качества «хорошего европейца». В этом смысле к нему относились как к некоему предтече великого Конрада Аденауэра, признававшего, что на деле Франция и Германия разделяют общую судьбу, объединяющую их через пропасть исторического соперничества.

И все же, когда документы Штреземана стали достоянием гласности, они, похоже, вступили в противоречие с благостным представлением о нем лично. В них просматривался расчетливый практик, следовавший принципам Realpolitik, добивавшийся с беспощадной настойчивостью осуществления германского традиционного национального интереса. Для Штреземана эти интересы представлялись простыми: восстановить Германию на уровне до 1914 года, сбросить финансовое бремя репараций, добиться военного паритета с Францией и Великобританией, пересмотреть восточную границу Германии и добиться объединения (аншлюса) Австрии с Германией. Эдгар Штерн-Рубарт, один из помощников Штреземана, описывает поставленные его шефом цели следующим образом:

«Штреземан искренне надеялся, как он однажды признался мне, на то, что сможет, в конечном счете: освободить Рейнскую область, вернуть Эйпен-Мальмеди и Саар, тщательно организовать аншлюс с Австрией и получить по мандату или иным образом африканскую колонию, где можно было бы обеспечить себя жизненно важным тропическим сырьем и куда можно было бы направить избыточную энергию молодого поколения»[383].

Штреземан, таким образом, явно не был «хорошим европейцем» в том смысле, как это стало пониматься после Второй мировой войны, хотя тогда еще не существовало такого критерия. Большинство государственных деятелей Запада разделяли точку зрения Штреземана, что версальские соглашения требуется пересмотреть, особенно в части, касающейся Востока, и что Локарно является всего лишь этапом этого процесса. Для Франции, разумеется, было невыносимо больно иметь дело с Германией, возродившейся после той самой войны, в которую Франция вложила всю себя. И тем не менее это было точным отражением нового соотношения сил. Штреземан понимал, что даже в установленных Версалем пределах Германия потенциально является самой сильной страной Европы. Из этого умозаключения он сделал вывод в духе реальной политики о том, что у него появилась возможность восстановить и довести Германию, по меньшей мере, до уровня 1914 года и даже сверх того.

Однако, в отличие от своих националистических критиков — и совершенно вопреки нацистам, — Штреземан полагался на терпение, компромисс и благодеяние со стороны европейского консенсуса для достижения поставленных перед собой целей. Живой ум позволял ему торговаться при помощи бумажных уступок — особенно по чувствительному и символическому вопросу о репарациях — ради прекращения военной оккупации Германии и перспективы долгосрочных перемен, которые обязательно вывели бы его страну на самые передовые рубежи. В отличие от немецких националистов он, однако, не видел необходимости в силовой ревизии Версаля.

Возможность следовать подобной политике была для Штреземана обусловлена ресурсами и потенциалом Германии. Война не сломила германской мощи, а Версаль улучшил ее геополитические позиции. Даже большее по катастрофичности поражение во Второй мировой войне не привело к уменьшению влияния Германии в Европе. Штреземан вовсе не был предшественником нацистских нападок на западные ценности, было бы точнее рассматривать нацистские эксцессы как препятствие на пути постепенного и, безусловно, мирного продвижения Штреземана к завоеванию его страной решающей роли в Европе.

Со временем тактика для Штреземана могла с таким же успехом перейти в стратегию, а подручное средство в убежденность. В нынешние времена изначальным мотивом сближения президента Садата с Израилем, почти несомненно, была попытка разрушить представление на Западе о воинственности арабов и психологически поставить Израиль в положение обороняющегося. Как и Штреземан, Садат попытался вбить клин между своим противником и его друзьями. Выполнив разумные требования Израиля, он надеялся ослабить его твердый отказ не возвращать арабские, а особенно египетские, земли. Но со временем Садат на самом деле превратился в поборника мира и врачевателя трещин в международных отношениях, что на первых порах, возможно, было всего лишь позой. Потом уже стремление к миру и примирению перестали для Садата быть просто инструментом политики достижения национального интереса и превратились в ценности как таковые. Не шел ли Штреземан по тому же самому пути? Его безвременная кончина оставляет нам такую возможность гадать, как одну из неразгаданных загадок истории.

К моменту смерти Штреземана вопрос репараций был почти решен, а западная граница Германии была установлена. Германия требовала пересмотра лишь восточных границ и положений о разоружении по Версальскому договору. Попытка оказать давление на Германию посредством оккупации ее территории не увенчалась успехом, а измененный локарнский подход по принципу коллективной безопасности не приглушил германского требования паритета. Государственные деятели Европы прибегали к всесторонней приверженности идее разоружения, в которой им виделась самая лучшая надежда на мир.

Понятие о том, что Германия имеет право на паритет, надежно закрепилось в умах британцев. Еще в 1924 году во время первого срока пребывания на посту премьер-министр лейбористского правительства Рамсей Макдональд объявил разоружение задачей первостепеннейшей важности. Во время своего второго срока, начавшегося в 1929 году, он приостановил строительство военно-морской базы в Сингапуре и сооружение новых крейсеров и подводных лодок. В 1932 году его правительство объявило мораторий на строительство самолетов. Главный советник Макдональда по этому вопросу Филип Ноэль-Бейкер заявил, что только разоружение сможет предотвратить новую войну.

Главное несоответствие между паритетом для Германии и безопасностью для Франции так и осталось неразрешенным, однако, возможно, потому, что оно было изначально неразрешимым. В 1932 году, за год до прихода Гитлера к власти, французский премьер-министр Эдуард Эррио пророчески заявлял: «У меня нет иллюзий. Я убежден, что Германия желает вновь вооружиться. …Мы находимся на поворотном пункте истории. До сего времени Германия следовала политике повиновения. …Теперь же она начинает проводить активную самостоятельную политику. Завтра это будет политика выдвижения территориальных требований»[384]. Самым примечательным аспектом этого заявления является его пассивный, покорный тон. Эррио не сказал ничего о французской армии, которая оставалась самой большой в Европе, о демилитаризованной в соответствии с Локарно Рейнской области, о все еще разоруженной Германии. Не сказал он и об ответственности Франции за безопасность Восточной Европы. Не желая воевать за свои убеждения, Франция просто ожидала решения собственной участи.

Великобритания рассматривала события на континенте с совершенно иной точки зрения. Желая умиротворить Германию, она неустанно оказывала давление на Францию, чтобы та согласилась на германский паритет в области вооружений. Эксперты по вопросам разоружения печально известны своими способностями выходить с предложениями планов, которые формально отвечают требованиям безопасности, но не затрагивают ее сущности. Так, британские эксперты разработали предложение, дающее Германии паритет, но не разрешающее введение всеобщей воинской повинности, тем самым теоретически ставя Францию в предпочтительное положение с учетом ее значительных обученных резервов (как будто Германия, если зайдя так далеко, не найдет способа обойти это последнее, по существу, мелкое препятствие).

В тот же самый роковой год, перед приходом Гитлера к власти, демократическое германское правительство почувствовало себя вполне уверенным, чтобы покинуть конференцию по разоружению в знак протеста, как было сказано, против дискриминации со стороны Франции. Германию умоляли вернуться на заседания, обещая «равенство прав в системе, обеспечивающей безопасность для всех наций»[385], — уклончивая фраза, объединяющая теоретическое право на паритет с оговорками относительно «безопасности», что делало это труднодостижимым. Но общественное настроение этих тонкостей не различало. Газета левого толка «Нью стейтсмэн» приветствовала эту формулу как «безоговорочное признание принципа равенства государств». Находящаяся по другую сторону британского политического спектра газета «Таймс» с одобрением отзывалась о «своевременном устранении неравенства»[386].

Формула «равенства [в рамках] системы безопасности», однако, представляла собой логическое несоответствие. Франция была уже не так сильна, чтобы защитить себя от Германии, а Великобритания продолжала отказывать Франции в военном союзе, который дал бы лишь грубое приближение к геополитическому равенству (хотя, исходя из опыта войны, даже это было под вопросом). Настаивая на определении равенства в чисто формальном плане, для того чтобы покончить с дискриминацией Германии, Англия хранила молчание по поводу влияния подобного равенства на европейское равновесие. В 1932 году рассерженный премьер-министр Макдональд заявил французскому министру иностранных дел Поль-Бонкуру следующее: «Французские требования всегда создают затруднения, так как от Великобритании ожидается принятие на себя новых обязательств, а такое в настоящий момент не предусмотрено»[387]. Этот деморализирующий тупик сохранялся до тех пор, пока Гитлер не вышел из переговоров о разоружении в октябре 1933 года.

После десятилетия, когда фокусом дипломатической деятельности была Европа, именно Япония — неожиданно — продемонстрировала пустоту концепции коллективной безопасности и Лиги в целом, начав в 1930-е годы десятилетие нагнетания насилия.

В 1931 году японские вооруженные силы оккупировали Маньчжурию, юридически являвшуюся частью Китая, хотя власть китайского центрального правительства не осуществлялась здесь уже многие годы. Интервенция такого масштаба не проводилась со времени основания Лиги. Но Лига не обладала механизмом принуждения даже применительно к экономическим санкциям, предусмотренным статьей 16. В своих сомнениях Лига служила примером главной дилеммы системы коллективной безопасности: ни одна страна не была готова вести войну против Японии (или была в состоянии сделать это без американского участия, поскольку японский флот господствовал в азиатских водах). Даже если бы существовал механизм экономических санкций, ни одна страна не пожелала бы свертывать торговлю с Японией в разгар депрессии; с другой стороны, ни одна страна не была готова принять оккупацию Маньчжурии. Никто из членов Лиги не знал, как преодолеть эти возникшие по собственной вине противоречия.

Наконец был придуман механизм полного бездействия. Он принял форму комиссии по расследованию — стандартный инструмент дипломатического сигнализирования того, что желаемым исходом является бездействие. Требуется время на созыв таких комиссий, проведение изучения вопроса и достижение консенсуса — а на этой стадии, если повезет, предмет изучения может вовсе перестать существовать. Япония чувствовала себя до такой степени уверенно в этой ситуации, что сама взяла на себя инициативу рекомендовать такого рода проработку вопроса. Ставшая известной комиссия Литтона доложила, что Япония оправдывала свои обиды, но совершила ошибку, не исчерпав первоначально все мирные способы восстановления справедливости. Но даже этот самый мягкий из упреков за оккупацию территории, превышающей собственную площадь, оказался чрезмерным для Японии, которая ответила выходом из Лиги Наций. Это был первый шаг к развалу всей организации.

В Европе этот инцидент в целом трактовался как своего рода психическое расстройство, аберрация, присущая дальним континентам. Переговоры по разоружению продолжались, словно и не было маньчжурского кризиса, превращая дебаты относительно противопоставления безопасности паритету в преимущественно церемониальный акт. Затем 30 января 1933 года Гитлер пришел к власти в Германии и продемонстрировал, что Версальская система и на самом деле являлась карточным домиком.

Глава 12

Конец иллюзий. Гитлер и разрушение Версальской системы

Приход Гитлера к власти ознаменовал одну из величайших катастроф мировой истории. Но, с его точки зрения, крах карточного домика, олицетворявшего версальский международный порядок, мог бы происходить мирным путем или, по крайней мере, без какой-либо катастрофы. То, что Германия в процессе этого стала бы сильнейшей страной на континенте, было неизбежно; оргия убийств и опустошений, которую она развязала, явилась работой одной дьявольской личности.

Гитлер приобрел высокое положение благодаря ораторскому искусству. В отличие от прочих революционных лидеров, он был политическим авантюристом-одиночкой, за которым не стояла какая-либо заметная школа политической мысли. Его философия, выраженная в «Майн кампф», колебалась от банальностей до фантастики и представляла собой популяризированное переложение крайних праворадикальных прописных истин. Сама по себе, она никогда бы не смогла поднять интеллектуальную волну, кульминацией которой стала бы революция, как это сделал Маркс со своим «Капиталом» или философы XVIII века своими трудами.

Мастерство демагога катапультировало Гитлера в руководство Германии и оставалось непременным его инструментом на протяжении всей карьеры. Обладая инстинктами изгоя и безошибочным взглядом, выискивающим психологические слабости, он постоянно ставил своих противников в различные невыгодные ситуации, пока они не оказывались полностью деморализованными и готовыми признать его власть. В международном плане он безжалостно эксплуатировал больную совесть демократических стран в связи с Версальским договором.

Будучи главой правительства, Гитлер полагался скорее на инстинкт, чем на анализ. Воображая себя художником, он отвергал сидячий образ жизни и постоянно и неутомимо находился в движении. Гитлер не любил Берлин и находил утешение в своем баварском уединении, где мог восстанавливаться по нескольку месяцев зараз, хотя и там ему быстро все надоедало. Поскольку он ненавидел организованный ритм работы, а министрам бывало трудно попасть к нему, выработка политических решений проходила от случая к случаю, урывками. Шло в ход все, что сочеталось со вспышками его маниакальной активности; все, что требовало систематических, продолжительных усилий, тянулось чрезвычайно медленно.

Сущность демагогии заключается в умении одновременно извлечь возбуждение и разочарование. Умение пользоваться такого рода моментом и достижение гипнотического, почти чувственного взаимодействия со своим окружением и публикой стало коньком Гитлера. За границей Гитлер добивался наибольшего успеха, когда мир считал, что он преследует нормальные, ограниченные цели. Все его величайшие внешнеполитические триумфы приходились на первые пять лет правления, 1933–1938 годы, и были основаны на предположениях его жертв о том, что его цель состоит в том, дабы привести Версальскую систему в соответствие с провозглашенными ею же принципами.

Но едва Гитлер перестал делать вид, будто исправляет допущенные несправедливости, доверие к нему исчезло. Как только он взялся за открытые завоевания ради завоеваний, то утратил былую хватку. Были еще отдельные интуитивные озарения, вроде плана кампании против Франции в 1940 году или отказа разрешить отступление от Москвы по всему фронту в 1941 году, что наверняка привело бы к краху германской армии. Впрочем, для Гитлера полезным был опыт поражения Германии в Первой мировой войне. Он без конца рассказывал о том, как узнал об этом, прикованный к госпитальной койке и частично ослепший от горчичного газа. Приписывая поражение Германии предательству, еврейскому заговору и отсутствию воли, он до конца своих дней будет настаивать на том, что Германия может быть побеждена лишь собственными силами, а не силами иностранцев. Эта линия мышления переводила поражение 1918 года в тему предательства, а неспособность государственных деятелей Германии воевать до конца стала постоянной темой одержимой гитлеровской риторики и дурманящих монологов.

Гитлер всегда казался, как ни странно, не удовлетворенным своими победами; в конце ему мнилось, что он сможет реализовать свой имидж, избежав неизбежного краха одной лишь силой воли. Психологи, возможно, именно в этом найдут одно объяснение его способу ведения войны, в котором будто отсутствует стратегическое или политическое разумное обоснование, до полного безрассудного расходования ресурсов Германии. И Гитлер смог проявить себя окончательно, и все еще непреклонно, бросив вызов миру, сидя в бомбоубежище в окруженной столице своей почти полностью оккупированной страны.

Демагогическое мастерство и самовлюбленность были двумя сторонами одной медали. Гитлер был не способен на нормальную беседу. Он либо погружался в длиннейшие монологи, либо уходил в скучную молчанку, когда кто-то из собеседников умудрялся взять на себя инициативу в беседе, а по временам в таких случаях даже засыпал[388]. Гитлер имел привычку приписывать свой на самом деле почти чудесный взлет из трущобного мира Вены к единоличной власти над Германией личным качествам, которых не было ни у одного из его современников. Таким образом, рассказ о возвышении Гитлера и его приходе к власти стал надоевшей до умопомрачения частью «застольных бесед», зафиксированных его приверженцами[389].

Самовлюбленность Гитлера имела еще и смертельные последствия: он убедил себя — и, что еще важнее, свое окружение, — что раз у него уникальные способности, то все стоящие перед ним цели должны быть им достигнуты еще при жизни. А поскольку, исходя из истории семьи, он рассчитал, что жизнь его будет относительно короткой, то никогда не позволял ни одному из своих успехов дойти до степени полного развития и шел вперед согласно расписанию, составленному с учетом его физических возможностей. История не знает подобного примера большой войны, начатой на основе медицинских предположений.

Когда все было сказано и сделано, поразительные успехи Гитлера на ранних этапах карьеры свелись к ускоренной жатве тех возможностей, которые были созданы политикой предшественников, презираемых им, особенно Штреземана. Как Вестфальский мир, Версальский договор поставил мощную страну перед лицом многочисленных малых и незащищенных государств на восточной границе. Разница, однако, заключалась в том, что если Вестфальский мир сделал это преднамеренно, то для Версаля вывод был прямо противоположным. Версаль и Локарно вымостили дорогу для Германии в направлении Восточной Европы, где терпеливое немецкое руководство со временем достигло бы преобладающего положения мирными средствами, или, возможно, Запад сам бы предоставил ему таковое. Но отчаянная мания величия Гитлера превратила то, что могло бы стать мирной эволюцией, в мировую войну.

Вначале истинная натура Гитлера была скрыта за его кажущейся внешней ординарностью. Ни немецкий, ни западноевропейский истеблишменты не верили, что он действительно хочет ниспровергнуть существующий порядок, несмотря на то что он довольно часто провозглашал подобные намерения. Уставшее от домогательств со стороны расширяющейся нацистской партии, деморализованное депрессией и политическим хаосом, консервативное германское руководство назначило Гитлера канцлером и постаралось ради собственного успокоения окружить его респектабельными консерваторами (в первом кабинете Гитлера, сформированном 30 января 1933 года, было всего три члена нацистской партии). Гитлер, однако, прошел весь долгий путь не для того, чтобы его кто-то сдерживал при помощи парламентских маневров. Несколькими бесцеремонными ударами (включая чистку 30 июня 1934 года, когда было убито значительное число соперников и противников) он за полтора года после прихода к власти стал диктатором Германии.

Первоначальной реакцией западных демократий на приход Гитлера к власти было форсировать свою приверженность разоружению. Германское правительство теперь возглавлялось канцлером, который объявил о своих намерениях отбросить версальский порядок урегулирования, перевооружиться и затем включиться в политику экспансии. Даже при этих обстоятельствах демократические страны не видели нужды в особых мерах предосторожности. Пожалуй, именно приход Гитлера к власти укрепил решимость Великобритании добиваться разоружения. Отдельные британские дипломаты даже полагали, что Гитлер представляет собой лучшую надежду на мир, чем предшествовавшие ему менее стабильные правительства. «Подпись [Гитлера] обяжет всю Германию, как никакого другого немца во всей ее истории»[390], — восторженно писал в министерство иностранных дел британский посол Фиппс. По мнению Рамсея Макдональда, британские гарантии Франции не нужны, поскольку, если Германия нарушит соглашение о разоружении, «силу мирового противостояния ей трудно будет даже представить»[391].

Францию, конечно, отнюдь не могли успокоить такие утешающие заявления. Ее главной задачей по-прежнему оставалось обеспечение безопасности в условиях, когда Германия перевооружается, а Великобритания отказывает в гарантиях. Если бы мировое общественное мнение действительно было столь решительно настроено по отношению к нарушителям, зачем Великобритании нужно было бы так сдержанно относиться к выдаче такой гарантии? Потому, что «общественное мнение в Англии ее не поддержит», — отвечал сэр Джон Саймон, министр иностранных дел, тем самым подтверждая кошмарные страхи Франции по поводу того, что на Великобританию нельзя положиться для защиты того, что она ни в коем случае не станет гарантировать[392]. Но почему же британская общественность ни за что не поддержит гарантий? Да потому, что она не считает такое нападение возможным, как отвечал Стэнли Болдуин, глава консервативной партии и, по сути, глава британского правительства:

«Если бы можно было доказать, что Германия перевооружается, то немедленно возникала бы новая ситуация, перед лицом которой оказывалась бы Европа. …И если такая ситуация возникла, то правительство Его Величества обязано было бы рассмотреть ее весьма серьезно; но пока что такой ситуации еще не возникало»[393].

Аргумент до бесконечности обтекаемый и до бесконечности противоречивый; гарантия была одновременно и чересчур рискованной, и совершенно ненужной; после достижения паритета Германия будет удовлетворена. И тем не менее гарантия того, на что Германия предположительно и не бросает вызов, была бы слишком опасной, даже если бы осуждение мировым общественным мнением заставило нарушителя остановиться. В конечном счете Гитлер сам подвел черту под этим уклончивым лицемерием. 14 октября 1933 года Германия навсегда покинула конференцию по разоружению — не потому, что Гитлер получил отпор, но потому, что он опасался удовлетворения требования Германии относительно паритета, поскольку тогда возникли бы помехи относительно выполнения его стремления к неограниченному перевооружению. Через неделю Гитлер вышел из Лиги Наций. В начале 1934 года он объявил о перевооружении Германии. Отгородившись подобным образом от всего мирового сообщества, Германия не испытывала ни малейших видимых неудобств.

Гитлер явно и недвусмысленно сформулировал задачу, однако демократические страны находились в состоянии неопределенности и не могли понять, что он имеет в виду на самом деле. Разве путем перевооружения Гитлер не воплотил на практике то, на что в принципе уже согласилось большинство членов Лиги? Зачем реагировать до того, как Гитлер на самом деле совершил какое-то действие, определяемое как акт агрессии? В конце концов, разве не для этого именно и создавалась система коллективной безопасности? Рассуждая подобным образом, руководители западных демократий избегали необходимости принимать двусмысленные решения. Гораздо легче было дожидаться явных доказательств вероломства Гитлера, так как при отсутствии таковых нельзя было рассчитывать на поддержку общественностью решительных мер — или так, по крайней мере, полагали руководители демократических стран. Гитлер, разумеется, имел все основания скрывать свои истинные намерения до тех пор, пока западным демократическим странам было уже слишком поздно принимать меры по эффективной организации сопротивления. В любом случае демократические государственные деятели межвоенного периода боялись войны больше, чем ослабления баланса сил. Безопасность, как утверждал Рамсей Макдональд, должна достигаться «не военными, но моральными средствами».

Гитлер ловко использовал подобные умонастроения, периодически устраивая мирные наступления, умело нацеленные на создание иллюзий у своих потенциальных жертв. Когда он ушел с переговоров по разоружению, то предложил установить предел для немецкой армии в 300 тысяч человек, а для военно-воздушных сил Германии — в половину численности французских ВВС. Это предложение отвлекало внимание от того очевидного факта, что Германия уже отбросила предусмотренное Версальским договором ограничение до 100 тысяч человек и просто делала вид, что согласна на новый потолок, который не будет достигнут в течение нескольких лет, а к тому времени и эти ограничения окажутся отброшенными.

Франция отвергла это предложение, заявив, что свою безопасность будет обеспечивать сама. Вызывающий характер французского ответа не мог скрыть того факта, что французский кошмар — военный паритет с Германией (или даже хуже) — теперь уже стал превращаться в реальность. Великобритания пришла к выводу, что разоружение теперь важно, как никогда прежде. Кабинет объявил: «Нашей политикой по-прежнему является попытка путем международного сотрудничества ограничить и сократить всемирные вооружения в соответствии с нашими обязательствами согласно Уставу Лиги Наций и как единственно возможное средство предотвращения гонки вооружений»[394]. И кабинет действительно принял из ряда вон выходящее решение, по которому наилучшим выбором является, по собственным его оценкам, ведение переговоров, исходя из позиции слабости. 29 ноября 1933 года — через два месяца после того, как Гитлер приказал немецкой делегации покинуть конференцию по разоружению — Болдуин сказал на заседании кабинета следующее:

«Если у нас нет никаких шансов добиться какого-либо ограничения вооружений, мы с полным правом можем испытывать беспокойство не только по поводу состояния военно-воздушных сил, но также сухопутных и военно-морских сил. [Британия] использовала все возможные средства для продвижения плана разоружения, включающего в себя Германию»[395].

Поскольку Германия занималась перевооружением, а состояние британской обороны вызывало, по словам самого Болдуина, беспокойство, принятие бо́льших усилий по укреплению британской обороноспособности, казалось, было самым подходящим. Тем не менее Болдуин избрал совершенно противоположный путь. Он продолжал замораживание производства военных самолетов, начатое в 1932 году. Этот жест был задуман, «как еще одно доказательство искренности намерений правительства Его Величества способствовать работе конференции по разоружению»[396]. Болдуин не смог объяснить, какой стимул подтолкнул бы Гитлера продолжать переговоры по разоружению, если Великобритания занимается односторонним разоружением. (Гораздо более снисходительное объяснение по отношению к действиям Болдуина заключается в том, что Великобритания разрабатывала новые модели самолетов; не имея ничего для производства, пока эти модели не были готовы, Болдуин демонстрировал добродетель на ровном месте.)

Что касается Франции, то она отделывалась тем, что выдавала желаемое за действительное. Британский посол в Париже докладывал: «Франция на деле вернулась к исключительно осторожной политике, она выступает против каких-либо принудительных мер, которые попахивали бы военной авантюрой»[397]. Доклад, направленный Эдуарду Даладье, тогдашнему министру обороны, показывает, что даже Франция стала склоняться к ортодоксальным взглядам Лиги. Французский военный атташе в Берлине объявлял разоружение самым эффективным способом сдерживания Гитлера, убедив себя в том, что более опасные фанатики, чем Гитлер, поджидают удобного случая:

«Как представляется, у нас нет иного пути, чем добиваться взаимопонимания, которое охватывало бы… по крайней мере, на какое-то время, вопросы германского военного развития. …Если Гитлер проявляет искренность, провозглашая свое стремление к миру, мы по достижении соглашения сможем себя поздравить; если же у него другие замыслы или, если в один прекрасный день он обязан будет уступить место какому-нибудь фанатику, мы тогда, по крайней мере, отсрочим начало войны, что само по себе уже будет считаться достижением»[398].

Великобритания и Франция предпочли позволить Германии провести перевооружение, поскольку в буквальном смысле слова не знали, что делать дальше. Великобритания еще не была готова отказаться от коллективной безопасности и Лиги, а Франция до такой степени пала духом, что не могла действовать даже на основании собственных прогнозов: сама она не осмеливалась действовать в одиночку, а Великобритания отказывалась от согласованных действий.

Задним числом легко высмеивать нелепость оценок мотивов Гитлера его современниками. Но его амбиции, не говоря уже о криминальных наклонностях, не проявлялись с такой очевидностью с самого начала. В течение первых двух лет пребывания у власти Гитлер был преимущественно озабочен упрочением собственной власти. Но в глазах многих британских и французских государственных деятелей агрессивная внешняя политика Гитлера более чем уравновешивалась его оголтелым антикоммунизмом и восстановлением экономики Германии.

Государственные деятели всегда сталкиваются с дилеммой, когда поле действий практически не имеет границ, и они обладают минимумом информации. К тому времени, когда они набирают достаточное количество информации, поле решительных действий, похоже, стремится к нулю. В 1930-е годы британские руководители сильно сомневались относительно целей Гитлера, а французские лидеры сомневались в самих себе в плане действий на основе оценок, которые они не были в состоянии доказать. Плата за обучение и познание истинной природы Гитлера составила десятки миллионов могил, протянувшихся с одного конца Европы до другого. С другой стороны, если бы демократии оказали решительное сопротивление Гитлеру на ранних этапах его правления, историки спорили бы до сих пор, был ли Гитлер неправильно понятым националистом или маньяком, помешанным на мировом господстве.

Одержимость Запада выяснением истинных мотивов Гитлера, разумеется, была ошибочной изначально. Догматы баланса сил должны были бы не оставлять сомнения в том, что большая и сильная Германия, граничащая на востоке с мелкими и слабыми государствами, была смертельной угрозой. Realpolitik учит, что, независимо от мотивов Гитлера, отношения Германии со своими соседями будут предопределяться реальным соотношением сил. Западу надо было тратить меньше времени на оценки истинных мотивировок Гитлера и больше времени на поиск противовеса растущей мощи Германии.

Никто не сумел оценить результат колебаний западных держав в отношении выступления против Гитлера лучше, чем Йозеф Геббельс, дьявольский шеф пропаганды Гитлера. В апреле 1940 года, накануне нацистского вторжения в Норвегию, он заявил на секретном совещании:

«До настоящего времени нам удавалось держать врага в неведении относительно истинных целей Германии, точно так же, как до 1932 года наши внутренние враги так и не поняли, куда мы шли, а также то, что наша клятва на верность законности была всего лишь трюком. …Они могли бы нас подавить. Они могли бы арестовать парочку из нас в 1925 году, и это было бы все, конец. Так нет, они провели нас через опасную зону. То же самое обстояло также и с внешней политикой. …В 1933 году французский премьер должен был бы сказать так (и если бы я был французским премьером, я бы обязательно сказал это): «Новый рейхсканцлер — это человек, который написал «Майн кампф», где говорится то-то и то-то. Присутствие этого человека рядом с нами недопустимо. Или он исчезает, или мы выступаем!» Но они этого не сделали. Они оставили нас в покое и дали нам пройти через зону риска, а мы оказались в состоянии обогнуть все опасные рифы. А когда мы все закончили и хорошо вооружились, лучше, чем они, тут-то они и начали войну!»[399].

Лидеры демократических стран отказались взглянуть в лицо фактам и признать, что, как только Германия достигнет установленного уровня вооружений, истинные намерения Гитлера уже не будут иметь никакого значения. Быстрый рост германской военной мощи непременно должен был подорвать баланс, если его не остановить или чем-то не уравновесить.

По сути, именно к этому сводился одинокий призыв Черчилля. Но в 1930-е годы до времени признания пророков еще было довольно далеко. И поэтому британские руководители проявили редчайшее единодушие, охватившее весь политический спектр, и отвергли предупреждения Черчилля. Исходя из предположения, что разоружение, а не готовность к отпору являлась ключом к миру, они относились к Гитлеру как к психологической проблеме, а не как к стратегической опасности.

Когда в 1934 году Черчилль настаивал на том, что Великобритании следует отреагировать на перевооружение Германии строительством Королевских военно-воздушных сил, правительство и оппозиция были едины в своей издевке. Герберт Сэмюэл так говорил от лица либеральной партии: «Может показаться, что мы занимаемся не разработкой здравых и обоснованных рекомендаций… а… беззаботно играем в бридж. …Все эти формулировки опасны»[400]. Сэр Стаффорд Криппс с высокомерным сарказмом выразил позицию лейбористской партии:

«Кое-кто может представить его себе в облике старого средневекового барона, смеющегося над идеей разоружения всех баронств его страны и подчеркивающего, что единственный путь сохранения им и его феодальными последователями своей безопасности и своих коров состоит в том, чтобы иметь как можно более мощные вооружения»[401].

Консервативный премьер-министр Болдуин полностью завершил неприятие идеи Черчилля, когда сообщил палате общин, что «не оставил надежды либо на ограничение вооружений, либо на запрет некоторых видов оружия». По мнению Болдуина, точные сведения о мощи немецких военно-воздушных сил «чрезвычайно трудно» получить, хотя он так и не пояснил, почему так[402]. Тем не менее он был уверен в том, что «речь вовсе не идет о быстром достижении Германией равенства с нами»[403]. Болдуин не видел «оснований в данный момент для тревоги и еще меньше для паники». Относясь к цифрам Черчилля, как к «раздутым», он подчеркнул, что «нет непосредственной угрозы перед нами или перед кем-либо еще в Европе в данный момент — так что нет никакой реальной опасности»[404].

Франция пыталась найти убежище в наборе слабеньких союзов, превращая выданные в 1920-е годы в одностороннем порядке гарантии Польше, Чехословакии и Румынии в договоры о военной взаимопомощи. Это означало, что данные страны будут отныне обязаны прийти на помощь Франции, даже если Германия пожелает свести счеты с Францией перед тем, как повернуть на Восток.

Это был пустой и, по существу, патетический жест. Союзы как французские гарантии молодым слабым государствам Восточной Европы имели свою логику. Но они не годились для того, чтобы служить своего рода договорами о взаимной помощи, которые поставят Германию перед риском ведения войны на два фронта. Союзники Франции были слишком слабы, чтобы сдерживать Германию на востоке; наступательные операции с целью облегчения положения Франции исключались вообще. Подчеркивая неуместность этих пактов, Польша уравновесила свои обязательства перед Францией договором о ненападении с Германией, так что в случае нападения на Францию официальные обязательства Польши взаимно исключали бы друг друга, или, точнее сказать, они давали Польше свободу действий в выборе того альянса, который давал ей наибольшие выгоды в момент кризиса.

Новое франко-советское соглашение 1935 года продемонстрировало весь диапазон французской политической и психологической деморализации. До Первой мировой войны Франция охотно шла на политический альянс с Россией и не успокаивалась до тех пор, пока не добилась того, что политическое взаимопонимание превратилось в военный пакт. В 1935 году положение Франции в стратегическом смысле было намного слабее, а нужда в советской военной поддержке стала совершенно отчаянной. Тем не менее Франция неохотно заключила политический альянс с Советским Союзом, решительно отвергнув переговоры на уровне военных штабов. Даже в 1937 году Франция не допускала советских наблюдателей на свои ежегодные маневры.

Существовали три причины для столь равнодушного поведения французского руководства, лишь увеличивавшего врожденное недоверие Сталина к западным демократиям. Первая заключалась в том, что они опасались, как бы слишком сильное сближение с Советским Союзом не ослабило необходимые для Франции связи с Великобританией, без которых ей не обойтись. Вторая причина состояла в том, что восточноевропейские союзники Франции, находившиеся между Германией и Советским Союзом, были не готовы допустить советские войска на свою территорию, затрудняя тем самым поиск темы для значимых переговоров между французским и советским военными штабами. И последняя относится к 1938 году, когда французские руководители были до такой степени напуганы Германией, что опасались, как бы штабные переговоры с Советским Союзом, по словам тогдашнего премьер-министра Шотана, «не вызвали бы объявление войны Германией»[405].

Франция, таким образом, оказалась в военном союзе со странами, слишком слабыми, чтобы ей помочь, и в политическом альянсе с Советским Союзом, с которым не осмеливалась сотрудничать в военном отношении. Стратегически же она оказалась в зависимости от Великобритании, которая однозначно отказывалась от любых обязательств военного характера. Такого рода расположение было всего лишь рецептом от нервного срыва, а не генеральной стратегией.

Единственными серьезными ходами, сделанными Францией в ответ на рост германской мощи, были шаги в направлении к Италии. Муссолини вовсе не был приверженцем принципа коллективной безопасности, но он четко осознавал пределы возможностей Италии, особенно в случае, когда речь шла о Германии. Он опасался, что германская аннексия Австрии повлечет за собой требование возврата Южного Тироля, который этнически был немецким. В январе 1935 года тогдашний министр иностранных дел Пьер Лаваль заключил договор, по сути своей ближе всего подходивший к понятию военного союза. Давая согласие на проведение консультаций друг с другом в случае какой бы то ни было угрозы независимости Австрии, Италия и Франция выступили с инициативой военно-штабных переговоров, на которых они зашли так далеко, что обсуждали размещение итальянских войск вдоль Рейна, а французских вдоль австрийской границы.

Через три месяца, после того как Гитлер восстановил всеобщую воинскую повинность, казалось, проявляется возможность приближения к заключению некоего подобия союза между Великобританией, Францией и Италией. Главы правительств трех стран встретились на итальянском курорте Стреза, где они договорились оказывать сопротивление любым германским попыткам изменить Версальский договор при помощи силы. Такая вот небольшая историческая ирония, заключавшаяся в том, что именно Муссолини должен был выступить организатором конференции в защиту версальского урегулирования, так как он уже давно критиковал Версаль, утверждая, что договор обманул Италию.

Стреза должна была стать последней попыткой победителей в Первой мировой войне предпринять совместные действия. Через два месяца после конференции Великобритания подписала морское соглашение с Германией, показавшее, что в вопросах собственной безопасности Великобритания предпочитает полагаться скорее на двухсторонние договоренности с противником, чем на партнеров по Стрезе. Германия согласилась ограничить свой флот по тоннажу до 35 процентов от британского на последующие 10 лет, хотя ей предоставлялось право на равное количество подводных лодок.

Условия морского договора сами по себе были не так важны, по сравнению с тем, что они выявили состояние умов в демократических странах. Британский кабинет, вне всякого сомнения, отдавал себе отчет в том, что это военно-морское соглашение, по сути дела, представляет собой молчаливое подтверждение отказа Германии соблюдать военно-морские положения Версальского договора и тем самым как минимум противоречит духу «фронта Стрезы». Практический смысл соглашения заключался в установлении нового потолка на двухсторонней основе — потолка, который, более того, находится на предельных лимитах судостроительных возможностей Германии, — такой метод контроля над вооружениями станет все более и более популярен во времена холодной войны. Подписание этого морского соглашения также означало, что Великобритания предпочитает скорее умиротворять противника, чем опираться на своих партнеров по «фронту Стрезы» — так складывались психологические основы того, что позже станет известно как «политика умиротворения».

Вскоре после этого «фронт Стрезы» развалился полностью и окончательно. Будучи приверженцем Realpolitik, Муссолини счел само собой разумеющимся, что теперь у него развязаны руки для какой-нибудь колониальной экспансии, бывшей обычным делом в период перед Первой мировой войной. В результате он занялся выкраиванием для себя африканской империи, завоевав в 1935 году Абиссинию, последнюю независимую страну Африки, и тем самым отомстив за испытанное Италией унижение от абиссинских войск, относившееся к началу столетия.

Но если агрессия Муссолини и была бы допустима перед Первой мировой войной, то теперь она была развязана в находящемся под воздействием системы коллективной безопасности мире, в котором существовала Лига Наций. Общественное мнение, особенно в Великобритании, уже всячески осуждало Лигу за «неспособность» не допустить японский захват Маньчжурии; и к тому времени был запущен механизм экономических санкций. На тот период, когда Италия вторглась в 1935 году в Абиссинию, у Лиги уже имелось законное средство против подобной агрессии. Более того, Абиссиния была членом Лиги Наций, хотя и в результате довольно любопытного изменения обстоятельств. В 1925 году Италия была спонсором принятия Абиссинии в члены Лиги для того, чтобы контролировать предполагаемые британские планы. Великобритания с неохотой вынуждена была согласиться, хотя и утверждала до того, что Абиссиния является слишком варварской страной, чтобы стать полноправным членом международного сообщества.

Теперь обе страны попали в собственную ловушку: Италия — тем, что по любым стандартам являлось неспровоцированной агрессией против члена Лиги; Великобритания — тем, что налицо был вызов системе коллективной безопасности, а не очередная африканская колониальная проблема. То, что в Стрезе Великобритания и Франция уже уступили, согласившись, что Абиссиния находится в сфере интересов Италии, осложняло дело. Лаваль позднее должен будет сказать, что он отводил Италии роль, схожую с ролью Франции в Марокко, то есть непрямого управления. Но от Муссолини нечего было ожидать понимания того, что Франция и Великобритания, сделав подобную уступку, рискнут пожертвовать почти сложившимся альянсом против Германии из-за различия в определении между аннексией Абиссинии и непрямым управлением этой страной.

Франция и Великобритания так до конца и не осознали, что перед ними встали два взаимоисключающих варианта поведения. Если они посчитали, что Италия является важным фактором защиты Австрии, а косвенно, не исключено, даже содействует сохранению демилитаризованной зоны в Рейнской области, в отношении которой она давала гарантии в Локарно, они должны были бы найти какой-то компромисс, чтобы спасти лицо Италии в Африке и сохранить «фронт Стрезы». И, наоборот, если Лига действительно была наилучшим инструментом как сдерживания Германии, так и мобилизации западного общества против агрессии, то необходимо было бы добиться применения санкций до тех пор, пока не станет ясно, что агрессия не пройдет. Компромисса тут быть не могло.

И тем не менее именно компромисс был тем, что искали демократические страны, потеряв уверенность в себе, будучи не в состоянии определиться с выбором. Под руководством Великобритании была запущена в ход система экономических санкций Лиги. В то же самое время Лаваль в частном порядке заверил Муссолини, что доступ Италии к нефти не будет нарушен. Великобритания преследовала, в сущности, ту же самую цель, когда вежливо зондировала почву в Риме, не приведут ли нефтяные санкции к войне. Когда Муссолини — вполне предсказуемо и лживо — отвечал утвердительно, британский кабинет получал алиби, которое ему требовалось, чтобы сочетать поддержку Лиги с призывом к широко распространенным страхам войны. Выражением этой политики явился лозунг: «Все санкции, за исключением войны».

Позднее премьер-министр Стэнли Болдуин вынужден был сказать с какой-то тоской, что, если бы санкции сработали, они бы также обязательно привели к войне. Этого вполне достаточно, во всяком случае, для понятия о том, что экономические санкции являются альтернативой применению силы в деле отражения агрессии, — аргумент, который 50 лет спустя возродится к жизни в Соединенных Штатах в связи с тем, как поступить по поводу аннексии Ираком Кувейта, хотя у него будет более счастливый исход.

Министр иностранных дел Сэмюэль Хор понял, что Великобритания пустила под откос собственную стратегию. Чтобы противостоять нависшей германской угрозе, руководству Великобритании следовало бы выступить против Гитлера и умиротворить Муссолини. Они же сделали прямо противоположное: они умиротворяли Гитлера и вступили в конфронтацию с Италией. Осознав абсурдность подобного положения дел, Хор и Лаваль разработали компромисс в декабре 1935 года. Италия получит плодородные равнины Абиссинии; Хайле Селассие будет продолжать править в обширных горных районах, являвшихся исторической территорией его королевства. Великобритания поможет осуществлению этого компромисса на практике, дав не имеющей выхода к морю Абиссинии проход через Британское Сомали. Как ожидалось с полной уверенностью, Муссолини примет этот план, а Хор представит его на одобрение Лиги.

План Хора — Лаваля развалился, поскольку просочился в прессу еще до представления в Лигу Наций, — исключительно редкое событие по тем временам. Прозвучавшие в результате этого крики возмущения заставили Хора подать в отставку — он стал жертвой поиска практического компромисса перед лицом взбудораженного общественного мнения. Его преемник Энтони Иден быстро вернулся в кокон коллективной безопасности и экономических санкций, не желая, однако, прибегать к силе.

Точно так же, как это случалось и во время последующих кризисов, демократические страны оправдывали собственное нежелание прибегнуть к силе значительной переоценкой военной мощи противника. Лондон убедил себя в том, что не справится с итальянским флотом без французской помощи. Франция действовала нерешительно и двинула свой флот в Средиземное море, еще больше запутывая отношения с Италией, будучи гарантом Локарно и партнером по Стрезе. Даже с учетом накопления весьма мощных сил нефтяные санкции так и не были установлены. А обычные санкции не работали достаточно быстро с тем, чтобы предотвратить поражение Абиссинии, если действительно они вообще могли бы сработать.

Завоевание Италией Абиссинии было завершено в мае 1936 года, когда Муссолини провозгласил короля Италии Виктора-Эммануила императором переименованной в Эфиопию Абиссинии. Менее чем через два месяца после этого, 30 июня, Совет Лиги Наций собрался, чтобы рассмотреть этот свершившийся факт. Одинокое личное обращение Хайле Селассие прозвучало, по существу, как похоронный звон по системе коллективной безопасности:

«Это не просто вопрос урегулирования в связи с итальянской агрессией. Это вопрос о коллективной безопасности, самого существования Лиги, вопрос доверия государств к международным договорам. Это вопрос о цене обещаний малым государствам о том, что целостность и независимость будут уважаться и соблюдаться. Речь идет о выборе между принципом равноправия государств и навязыванием малым государствам уз вассальных отношений»[406].

15 июля Лига сняла все наложенные на Италию санкции. Два года спустя, на волне Мюнхена, Великобритания и Франция поставят возражения морального характера в зависимость от их страха перед Германией, признав захват Абиссинии. Система коллективной безопасности приговорила Хайле Селассие к потере всей территории своей страны, а не ее половины, если бы воплотился в жизнь составленный на основе принципов реальной политики план Хора — Лаваля.

В плане военной мощи Италия даже отдаленно не напоминала Великобританию, Францию или Германию. Но пустое место, возникшее вследствие неучастия Советского Союза в Лиге Наций, сделало Италию полезным придатком в деле сохранения независимости Австрии и в ограниченной степени поддержания демилитаризации Рейнской области. Пока Великобритания и Франция оказывались сильнейшими государствами Европы, Муссолини поддерживал версальское урегулирование, особенно потому, что он испытывал глубочайшее недоверие к Германии и поначалу презирал личность Гитлера. Его обида, связанная с Эфиопией, в сочетании с анализом фактического соотношения сил убедили Муссолини в том, что продолжение пребывания в составе «фронта Стрезы» может кончиться тем, что на Италию обрушится вся сила германской агрессивности. Эфиопия, таким образом, обозначила начало неизбежного сближения Италии с Германией, мотивированного в равной степени и жадностью, и страхом.

Однако именно в Германии поражение Эфиопии оставило самое глубокое впечатление. Британский посол в Берлине докладывал: «Победа Италии открыла новую главу. В стране, где обожествляют силу, престиж Англии неизбежно должен был упасть»[407]. Когда Италия вышла из «фронта Стрезы», единственным препятствием Германии на пути в Австрию и Центральную Европу оставалась открытая дверь демилитаризованной зоны Рейнской области. И Гитлер, не теряя время, ее захлопнул.

Воскресным утром 7 марта 1936 года Гитлер приказал своей армии войти в демилитаризованную Рейнскую область, обозначив тем самым уничтожение последнего из остававшейся защитной меры версальского урегулирования. Согласно Версальскому договору, германским вооруженным силам запрещалось находиться в Рейнской области и в зоне на протяжении 50 км к востоку от нее. Германия подтвердила это условие в Локарно; Лига Наций одобрила Локарно, а Великобритания, Франция, Бельгия и Италия его гарантировали.

Если бы Гитлер укрепился в Рейнской области, Восточная Европа оказалась бы брошена на милость Германии. Ни одно из новых государств Восточной Европы не имело ни единого шанса защитить себя от реваншистской Германии ни собственными усилиями, ни в комбинации друг с другом. Единственную свою надежду они связывали с Францией, которая могла бы предотвратить германскую агрессию при помощи угрозы вступления в Рейнскую область.

И вновь западные демократии разрывались от неопределенности по поводу намерений Гитлера. Технически он просто вновь вводил войска на германскую территорию. Одновременно он предлагал всевозможные гарантии, включая предложение подписать с Францией договор о ненападении. И вновь утверждалось, что Германия будет удовлетворена, как только получит право защищать собственные национальные границы, что считалось для любого европейского государства само собой разумеющимся. Было ли у британских и французских руководителей моральное право рисковать жизнями своих народов ради поддержания столь вопиюще дискриминационного положения дел? А, с другой стороны, разве не было их моральным долгом выступить против Гитлера, пока Германия еще полностью не вооружилась, и тем самым, возможно, спасти множество жизней?

История уже дала свой ответ; современники, однако, мучились сомнениями. Поскольку в 1936 году Гитлер продолжал извлекать выгоду из уникального сочетания интуиции психопата и демонической силы воли. Демократические страны по-прежнему полагали, что имеют дело с нормальным, хотя, может, и гипертрофированным, национальным лидером, который хочет вернуть свою страну в равноправное положение в Европе. Великобритания и Франция пытались сосредоточенно прочесть, что у Гитлера на уме. Был ли он искренним? Действительно ли он хотел мира? Конечно, вопросы были вполне резонными, но внешняя политика строится на зыбучем песке, если она пренебрегает реальным соотношением сил и полагается на догадки относительно чужих намерений.

Обладая невероятной способностью эксплуатировать слабости противников, Гитлер совершенно точно выбрал момент для нового захвата Рейнской области. Лига Наций, замешкавшаяся с санкциями против Италии, не испытывала особого желания пойти на конфронтацию с еще одной крупной державой. Война в Абиссинии провела черту между западными державами и Италией, одним из гарантов Локарно. Великобритания, еще один гарант, только что воздержавшийся от введения нефтяного эмбарго для Италии на морях, на которых она господствовала, несомненно, еще в меньшей степени захотела бы рисковать вступлением в войну на суше за дело, не связанное с нарушением национальных границ.

Хотя ни одна страна не была так уж сильно заинтересована в сохранении Рейнской области демилитаризованной, как Франция, никто не отнесся более двусмысленно по вопросу об оказании сопротивления нарушению со стороны Германии, чем она сама. Наличие линии Мажино выдавало навязчивую идею, которая преследовала Францию, в отношении стратегической обороны, а вооружения и военная подготовка французской армии оставляли мало сомнений в том, что Первая мировая война подавила ее традиционный наступательный дух. Франция, казалось, предалась ожиданию решения собственной судьбы, предпочтя сидеть за линией Мажино и не идти на риск за пределами собственных границ — ни в Восточной Европе, ни, как в данном случае, в Рейнской области.

Тем не менее введение войск в Рейнскую область было смелой азартной игрой со стороны Гитлера. Всеобщая воинская повинность действовала меньше года. Немецкая армия была далека от готовности к войне. И действительно, небольшой авангард, вступавший в демилитаризованную зону, получил приказ отступать с боями при первых признаках французского вторжения. Гитлер, однако, компенсировал военную слабость огромной психологической смелостью. Он завалил демократические страны предложениями, намекавшими на его готовность обсудить вопросы ограничения численности войск в Рейнской области и возвращения Германии в Лигу Наций. Гитлер взывал к широко распространенному недоверию к Советскому Союзу, заявив, что его шаг был ответом на подписание франко-советского пакта 1935 года. Он предложил установить 50-километровую демилитаризованную зону по обе стороны от германской границы и заключить договор о ненападении сроком на 25 лет. Предложение о демилитаризации произвело двойной эффект, намекая на то, что долговременный мир наступит сразу же после подписания документа, и одновременно аккуратно демонтируя линию Мажино, возведенную напротив германской границы.

Партнерам Гитлера по переговорам не требовалось особого приглашения для того, чтобы избрать пассивный образ действий. Удобные отговорки то по одному, то по другому делу подходили их предпочтению пассивной роли. Со времен Локарно кардинальным принципом французской политики было никогда не идти на риск войны с Германией, за исключением в случае союза с Великобританией, хотя британская помощь технически была не нужна до тех пор, пока Германия оставалась разоруженной. Целеустремленно добиваясь этой цели, французские руководители проглотили бессчетное количество разочарований и поддержали множество инициатив в области разоружения, которые, как они сами в глубине души понимали, были непродуманными.

Всепоглощающая психологическая зависимость Франции от Великобритании может объяснить тот факт, почему Франция не делала никаких военных приготовлений. Даже тогда, когда французский посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе предупреждал 21 ноября 1935 года, что введение Германией войск в Рейнскую область неизбежно, — за целых три с половиной месяца до фактически свершившегося события[408]. И тем не менее Франция не осмелилась ни произвести мобилизацию, ни предпринять меры защиты военного характера, чтобы ее не обвинили в провоцировании того, что она боялась. Франция также не подняла этот вопрос на переговорах с Германией, так как не знала, что делать, если Германия проигнорирует ее предупреждения или открыто заявит о своих намерениях.

Но совершенно необъяснимым в поведении Франции в 1935 году, однако, остается тот факт, что французский генеральный штаб вообще не предусмотрел никаких положений в рамках внутреннего планирования даже после предупреждения Франсуа-Понсе. Неужели французский генеральный штаб не верил собственным дипломатам? Неужели это произошло потому, что Франция не могла заставить себя покинуть убежище своих фортификационных сооружений даже в целях обороны жизненно важной буферной зоны, которую и представляла собой демилитаризованная Рейнская область? Или, может быть, Франция уже чувствовала себя до такой степени обреченной, что ее главной целью стала отсрочка войны в надежде, что произойдут какие-либо непредвиденные перемены и изменят ситуацию в ее пользу, хотя она сама уже не была способна обеспечить подобные перемены собственными действиями?

Возвышающимся символом такого состояния ума была, конечно, сама линия Мажино, которую Франция возводила в течение десяти лет, затратив огромные средства. Тем самым Франция обрекла себя на стратегическую оборону в тот самый год, когда она гарантировала независимость Польши и Чехословакии. Признаком аналогичного умопомрачения было непонятное французское решение оборвать строительство линии Мажино у бельгийской границы, что полностью противоречило опыту Первой мировой войны. Поскольку если все же считать франко-германскую войну действительно возможной, то почему тогда невозможно немецкое нападение через Бельгию? Если Франция опасалась, что Бельгия падет духом, узнав, что главная линия французской обороны обходит эту страну, то Бельгии мог бы быть предоставлен выбор либо согласиться с продлением линии Мажино вдоль бельгийско-германской границы, либо, если это будет отвергнуто, линия Мажино могла бы быть продлена до моря по линии франко-бельгийской границы. Франция не сделала ни того, ни другого.

Когда политические лидеры принимают решение, разведывательные службы стремятся отыскать оправдание этим решениям. Массовая литература и фильмы часто рисуют прямо противоположное — разработчиков политического курса в роли безвольных орудий в руках экспертов разведки. В реальном мире оценки разведок чаще всего следуют за политическими решениями, а не направляют их. Это может объяснить дикие преувеличения относительно германской мощи, разрушившие военные оценки Франции. В момент введения германских войск в Рейнскую область французский главнокомандующий генерал Морис Гамелен заявил гражданским руководителям, что обученные резервы Германии уже равняются французским и что у Германии боевой техники больше, чем у Франции, — абсурдная оценка на второй год перевооружения Германии. Политические рекомендации потекли потоком из этой порочной предпосылки о германской военной мощи. Гамелен сделал вывод, что Франция не должна предпринимать никаких военных контрмер без всеобщей мобилизации. Пойти на такой шаг политические лидеры не рискнули бы, не заручившись поддержкой Великобритании, — и это тогда, когда общая численность вошедших в Рейнскую область германских войск не превышала 20 тысяч, в то время как постоянная французская армия могла насчитывать 500 тысяч без всякой мобилизации.

Все теперь возвращалось к той же дилемме, которая сводила с ума демократические страны в течение 20 лет. Великобритания признавала только одну угрозу европейскому балансу сил — нарушение границ Франции. Преисполненная решимости никогда не воевать за Восточную Европу, она не видела никаких жизненно важных британских интересов в Рейнской области, пусть даже игравшей роль заложника на Западе. Не пошла бы Великобритания на войну и будучи гарантом Локарно. Иден четко заявил об этом за месяц до оккупации Рейнской области. В феврале 1936 года французское правительство наконец-то осмелилось запросить Великобританию относительно ее позиции, если Гитлер осуществит то, о чем докладывал Франсуа-Понсе. Отношение Идена к потенциальному нарушению двух международных соглашений — версальского и локарнского — звучало, как открытие коммерческих торгов: «…поскольку эта зона была создана прежде всего для обеспечения безопасности Франции и Бельгии, то именно эти два правительства должны в первую очередь решить для себя, какую ценность для них имеет ее сохранение и какую цену они готовы за это платить. …Было бы предпочтительнее для Великобритании и Франции в надлежащее время вступить в переговоры с германским правительством для передачи на условиях наличия наших прав в этой зоне, пока такая передача все еще имеет переговорную ценность»[409].

По существу, Иден занял позицию, свидетельствующую о том, что самое лучшее, на что можно было бы надеяться, были бы переговоры, в которых союзники в обмен на отказ от установленных и общепризнанных прав (и в которых Великобритания отказывалась уважать свои собственные гарантии) получат — что же именно? Время? Другие гарантии? Великобритания возложила выбор quid pro quo на Францию, но собственным поведением показала, что воевать за исполнение официального обязательства в Рейнской области не является частью британской стратегии.

После того как Гитлер двинулся походным порядком в Рейнскую область, позиция Великобритании стала даже более определенной. На следующий день после немецкой акции британский военный министр заявил германскому послу: «…хотя британский народ готов воевать за Францию в случае германского вторжения на французскую территорию, он не прибегнет к оружию в связи с недавней оккупацией Рейнской области. …Большинство [британского народа], по-видимому, придерживается той точки зрения, что им «наплевать» на введение германских войск на свою собственную же территорию»[410].

Сомнения Великобритании вскоре распространились даже на контрмеры невоенного характера. Министерство иностранных дел заявило американскому поверенному в делах: «Англия приложит все усилия, чтобы предотвратить введение военных и/или экономических санкций против Германии»[411].

Министр иностранных дел Пьер Фланден напрасно отстаивал позицию Франции. Он пророчески заявил англичанам, что, как только Германия укрепит Рейнскую область, будет потеряна Чехословакия, а вскоре после этого неизбежно разразится мировая война. И хотя он оказался прав, так и не было ясно, обращался ли Фланден за британской поддержкой французских военных действий или конструировал оправдания бездействиям Франции. Черчилль со всей очевидностью полагал, что верно последнее, сухо заметив: «Это храбрые слова, но действия звучали бы громче»[412].

Великобритания осталась глуха к просьбам Фландена. Подавляющее большинство ее руководства по-прежнему думало, что мир зависит от разоружения и что новый международный порядок должен был бы основываться на примирении с Германией. Англичане считали, что гораздо важнее исправить ошибки Версаля, чем подтверждать обязательства, принятые в Локарно. В протоколах заседания кабинета от 17 марта — через 10 дней после предпринятого Гитлером шага — говорится, что «наше собственное отношение определяется желанием использовать предложения герра Гитлера с тем, чтобы добиться постоянного урегулирования»[413].

То, что кабинет вынужден был говорить вполголоса, sotto voce, оппозиция могла себе позволить высказываться без каких-либо ограничений. В ходе дебатов по вопросам обороны в палате общин в том же месяце депутат от лейбористской партии Артур Гринвуд признал:

«Герр Гитлер сделал заявление, совершая грех одной рукой, но протягивая оливковую ветвь другой рукой, что следует просто принимать на веру. Возможно, это окажется самым важным изо всех сделанных до сих пор жестов. …Бесполезно говорить, что эти заявления были неискренними. …Речь идет о мире, а не об обороне»[414].

Иными словами, оппозиция открыто призывала к ревизии Версаля и отказу от Локарно. Она хотела, чтобы Великобритания сидела и ждала, когда станут яснее намерения Гитлера. Политика эта была разумной в той степени, в какой ее сторонники понимали, что с каждым годом в геометрической прогрессии возрастает конечная цена сопротивления, если эта политика потерпит неудачу.

Нет нужды прослеживать шаг за шагом, как Франция и Великобритания пытались превратить стратегические отбросы в политическое золото или разные пертурбации в возможность проведения политики умиротворения. Важно то, что по завершении этого процесса в Рейнской области были сооружены укрепления, Восточная Европа оказалась вне пределов французской военной помощи, а Италия двигалась ближе к тому, чтобы стать первым союзником гитлеровской Германии. Точно так же, как Франция смирилась с Локарно из-за двусмысленной британской гарантии — ценность которой в глазах самих британцев состояла в том, что она была гораздо ниже, чем альянс, — отмена Локарно высветила даже еще более двусмысленное британское обязательство направить две дивизии на защиту Франции в случае нарушения французской границы.

И вновь Великобритания умело обошла необходимость принятия на себя всестороннего обязательства по защите Франции. Но что конкретно это дало? Франция, конечно, видела насквозь всю уклончивость поведения Великобритании, но принимала это как пусть даже нерешительный шаг в сторону заключения долгожданного официального союза. Великобритания истолковывала обещание относительно двух дивизий как средство сдерживания Франции от проведения оборонительных действий в Восточной Европе. Поскольку британское обязательство теряло силу, если французская армия вступит в Германию в целях защиты Чехословакии или Польши. С другой стороны, две британские дивизии не имели даже отдаленного отношения к решению проблемы отражения германского нападения на Францию. Великобритания, родина политики баланса сил, совершенно утратила связь с принципами ее работы.

Для Гитлера повторное введение войск в Рейнскую область открывало дорогу в Центральную Европу, как в военном, так и в психологическом плане. Стоило демократическим странам принять это как свершившийся факт, исчезала стратегическая основа противодействия Гитлеру в Восточной Европе. «Если 7 марта вы не смогли защитить самих себя, — спросил своего французского коллегу румынский министр иностранных дел Николае Титулеску, — как же вы защитите нас от агрессора?»[415] Вопрос оставался без ответа все то время, как проводилось укрепление Рейнской зоны.

Психологически воздействие пассивности демократических стран оказалось еще более глубоким. Умиротворение теперь стало официальной политикой, а исправление несправедливостей Версаля превратилось в общепринятое мнение. На Западе исправлять больше было нечего. Но логично предположить, что если Франция и Великобритания отказываются защищать положения, достигнутые в Локарно, а они давали там свои гарантии, то не было ни малейшего шанса на поддержку ими версальского урегулирования в Восточной Европе. Великобритания ставила его под сомнение с самого начала и однозначно отказывалась гарантировать не единожды — последний раз по поводу обязательства направить две дивизии во Францию.

К тому времени Франция отказалась от традиций Ришелье. Она больше не полагалась на саму себя, но искала прекращения опасностей на основе доброй воли самой Германии. В августе 1936 года, через пять месяцев после повторной оккупации Рейнской области, министр экономики Германии д-р Яльмар Шахт был принят в Париже Леоном Блюмом — главой Социалистической партии и на то время премьер-министром правительства Народного фронта. «Я — марксист. Я — еврей, — заявил Блюм[416], — однако мы не сможем ничего добиться, если будем считать идеологические баррикады непреодолимыми»[417]. Министр иностранных дел в правительстве Блюма Ивон Дельбос не нашел других слов, чтобы передать, что это означает на практике, кроме как «надо делать уступки Германии, подкармливая ее подачками, чтобы отсрочить войну»[418]. Не объяснил он и того, есть ли у этого процесса финал. Франция, страна, которая в течение 200 лет вела бесконечные войны в Центральной Европе с тем, чтобы самой быть хозяином своей судьбы, теперь докатилась до того, что хваталась за любую возможность обеспечения собственной безопасности, выторговывая уступками время и надеясь, что по ходу дела либо германские аппетиты будут удовлетворены, либо каким-то счастливым способом или повелением свыше опасность будет устранена.

Великобритания осуществляла с превеликой охотой политику умиротворения, которую Франция проводила осмотрительно. В 1937 году, через год после ремилитаризации Рейнской области, лорд Галифакс, будучи тогда лордом-председателем Тайного совета, стал символом морального отступления демократий, посетив дом Гитлера на горе в Берхтесгадене. Он расхваливал нацистскую Германию как «оплот Европы против большевизма» и перечислил ряд вопросов, в отношении которых «возможные изменения могли бы наступить со временем». Конкретно были упомянуты Данциг, Австрия и Чехословакия. Единственное возражение Галифакса относилось к методам достижения этих перемен: «Англия заинтересована в том, чтобы любые изменения проходили путем мирной эволюции и чтобы было исключено применение таких методов, которые могли бы вызвать далеко идущие пертурбации»[419].

Менее решительный, чем Гитлер, лидер задумался бы над тем, почему Великобритания, проявляя готовность признать корректировки в отношении Австрии, Чехословакии и «польского коридора», оставляет без внимания метод, при помощи которого Германия намеревается совершить эти корректировки. Согласившись на уступки по сути, почему Великобритания настаивает на соблюдении сугубо процедурных вопросов? Какие возможные мирные аргументы, как рассчитывал Галифакс, смогли бы убедить жертвы в преимуществах самоубийства? Ортодоксальная прямолинейность Лиги и доктрина коллективной безопасности утверждали, что сопротивляться следует именно методу перемен; история, однако, учит, что страны прибегают к войне для того, чтобы оказать сопротивление самому факту перемен.

Ко времени визита Галифакса к Гитлеру стратегическое положение Франции ухудшилось даже еще больше. В июле 1936 года военный заговор под руководством генерала Франсиско Франко стал началом гражданской войны в Испании. Франко был открыто поддержан значительными поставками вооружения из Германии и Италии; вскоре были направлены немецкие и итальянские «добровольцы», и фашизм, казалось, был готов распространять свои идеи силой. Перед Францией встала та же проблема, с которой пытался справиться Ришелье 300 лет назад, — перспектива появления враждебных правительств по всем ее границам. Но, в отличие от своего великого предшественника, французские правительства 1930-х годов находились в смятении, будучи неспособны решить, чего им бояться больше — опасностей, стоящих перед ними, или средств, необходимых для их преодоления.

Великобритания участвовала в войнах за «испанское наследство» еще в начале XVIII века и против Наполеона в Испании столетием позже. В каждом случае Великобритания противодействовала попыткам наиболее агрессивной европейской державы втянуть Испанию в свою орбиту. Теперь она либо не увидела в победе фашизма в Испании угрозу балансу сил, либо воспринимала фашистскую угрозу как меньшее зло по сравнению с радикальной левацкой Испанией, связанной с Советским Союзом (что для многих казалось наиболее вероятной альтернативой). Но более всего Великобритании хотелось избежать войны. Ее кабинет предупредил Францию, что Великобритания оставляет за собой право сохранять нейтралитет, если в результате французских поставок оружия республиканской Испании возникнет война, — пусть даже, согласно международному праву, Франция имела все права продавать оружие законному испанскому правительству. Франция стала колебаться, а потом объявила эмбарго на поставки оружия, правда, периодически мирясь с его нарушением. Эта политика, однако, лишь деморализовала друзей Франции и стоила ей уважения со стороны ее противников.

В этой обстановке французские и британские руководители встретились в Лондоне 29–30 ноября 1937 года, чтобы выработать общий курс. Невилл Чемберлен, сменивший Болдуина на посту премьер-министра, сразу перешел к делу. Он предложил обсудить обязательства Франции, вытекающие из ее союза с Чехословакией. Такого рода вопросы дипломаты задают, когда ищут лазейки, чтобы уйти от выполнения собственных договорных обязательств. Предположительно независимость Австрии даже не стоила того, чтобы о ней вели разговор.

Французский министр иностранных дел Дельбос ответил таким образом, что стало ясно, что он в действительности очень хорошо понял смысл вопроса. Рассматривая чешский вопрос скорее под юридическим, чем политическим или стратегическим углом зрения, он ограничился сугубо юридической трактовкой обязательства Франции: «…этот договор накладывает обязательства на Францию в том случае, если Чехословакия станет жертвой агрессии. Если возникнет восстание среди немецкого населения, и оно будет поддержано вооруженной интервенцией со стороны Германии, то договор обязывает Францию лишь в той степени, которая будет определена в зависимости от серьезности фактов»[420].

Дельбос не обсуждал геополитической важности Чехословакии или того, насколько подорвется вера в оставившую в беде своего союзника Францию у других стран Восточной Европы, независимость которых Париж обещал обеспечить. Вместо этого Дельбос подчеркивал, что французские обязательства могут быть как применимы, так и неприменимы к единственно реально существующей угрозе — беспорядкам среди немецкого меньшинства в Чехословакии, поддержанного германскими вооруженными силами. Чемберлен ухватился за предложенную ему лазейку и превратил ее в обоснование умиротворения:

«Представляется желательным попытаться достигнуть какого-либо соглашения с Германией по Центральной Европе, какими бы ни были цели Германии, даже если она захочет поглотить кого-либо из своих соседей; можно будет, в сущности, надеяться на отсрочку осуществления германских планов и даже на сдерживание рейха на такое время, в течение которого эти планы станут практически нецелесообразными в долгосрочной перспективе»[421].

Но если проволочки не сработают, что останется делать Великобритании? Согласившись на то, что Германия имеет право пересмотреть свои восточные границы, пойдет ли Великобритания на войну из-за сроков проведения такого пересмотра? Ответ не требовал доказательств — страны не начинают войны из-за темпов перемен, на которые уже заведомо дано согласие. Чехословакия была обречена не в Мюнхене, а в Лондоне, примерно годом ранее.

Так получилось, что Гитлер примерно в это же время решил заняться разработкой собственной долгосрочной стратегии. По этому поводу 5 ноября 1937 года он созвал встречу с участием своего военного министра, командующих родами войск, а также министра иностранных дел и открыто предложил им ознакомиться с его стратегическими взглядами. Его адъютант Хоссбах вел детальный протокол. Никто из присутствовавших на этом совещании не имел повода жаловаться позднее, что не знал, на что нацеливается его руководитель. Поскольку Гитлер ясно заявил, что его цели не ограничиваются восстановлением положения Германии до Первой мировой войны. Гитлер обрисовал то, что им было уже намечено в содержавшейся в «Майн кампф» программе — завоевание значительных территорий Восточной Европы и Советского Союза с целью колонизации. Гитлер прекрасно знал, что осуществление подобного проекта натолкнется на сопротивление: «Германская политика [будет] вынуждена считаться с наличием двух ненавистных антагонистов в лице Англии и Франции»[422]. Он подчеркнул, что Германии удалось перехитрить Великобританию и Францию в деле перевооружения, но что это преимущество преходяще и начнет исчезать повышенными темпами после 1943 года. Войну, следовательно, надо начать до этого срока.

Генералы Гитлера были обеспокоены широтой охвата этих планов и близостью сроков начала их осуществления. Но они покорно приняли на веру планы Гитлера. Кое-кто из военных руководителей носился с идеей заговора, как только Гитлер отдаст приказ о фактическом вступлении в войну. Но Гитлер всегда двигался гораздо быстрее. Его потрясающие успехи на ранних этапах лишали генералов морального оправдания (в собственных глазах) подобного шага — да и заговоры против законной власти никогда не входили в компетенцию германских генералов.

Что же касается западных демократий, то они так и не уразумели, какая идеологическая пропасть отделяет их от германского диктатора. Они верили в мир, как в конечную цель, и прилагали все усилия, для того чтобы избежать войны. Гитлер, с другой стороны, боялся мира и очень хотел войны. «Человечество стало сильным в вечной борьбе, — писал он в «Майн кампф», — и оно только погибнет от вечного мира»[423].

К 1938 году Гитлер почувствовал себя достаточно сильным, чтобы пересечь национальные границы, установленные Версалем. Первой целью стала его родина Австрия, которая оказалась в ненормальном положении вследствие Сен-Жерменского 1919 года и Трианонского 1920 года договоров (эквивалентов Версаля для Австро-Венгерской империи). До 1806 года Австрия была центром Священной Римской империи; до 1866 года она была ведущим — для некоторых единственным ведущим — германским государством. Лишенная Бисмарком своей исторической роли в Германии, она перенесла центр своего внимания на балканские и центральноевропейские владения, пока не растеряла и их в Первой мировой войне. Австрии, бывшей империи, сузившейся до маленького немецкоговорящего ядра, запрещалось по Версальскому договору присоединяться к Германии — по статье, которая находилась в очевидном противоречии с принципом самоопределения. Даже несмотря на то что аншлюс с Германией оставался целью многих по обе стороны австро-германской границы (включая Штреземана), он был вновь заблокирован странами-союзниками в 1930 году.

Итак, союз Германии и Австрии таил в себе ощущение двусмысленности, ставшей существенным элементом успехов ранних притязаний Гитлера. Он отвечал принципу самоопределения, но в то же время подрывал баланс сил, который государственные деятели все меньше и меньше хотели задействовать для оправдания применения силы. После месяца нацистских угроз и австрийских уступок, а потом пересмотра своего решения, 12 марта 1938 года немецкие войска вошли в Австрию. Сопротивления не было, а австрийское население, большинство которого радовалось до безумия, казалось, ощущало, что, лишившись империи и оставшись беспомощным в Центральной Европе, ему лучше избрать для себя будущее в виде германской провинции, а не второстепенного игрока на европейской сцене.

Сдержанные протесты демократических стран против аннексии Австрии Германией едва ли выражали моральную озабоченность, уходя при этом в сторону от принятия каких-либо конкретных мер. И поскольку по системе коллективной безопасности уже позвонил погребальный колокол, Лига Наций хранила молчание в то время, как государство — член Лиги было проглочено сильным соседом. Демократии теперь стали вдвойне приверженцами умиротворения в надежде на то, что Гитлер остановится, когда вернет всех этнических немцев в лоно родины.

Судьба избрала Чехословакию в качестве объекта эксперимента. Как и прочие государства-преемники Австро-Венгрии, оно было почти таким же многонациональным, как и сама империя. Из 15 миллионов ее населения почти треть не была ни чехами, ни словаками, а словацкая приверженность к этому государству была весьма слабой. В состав нового государства входили три с половиной миллиона немцев, почти один миллион венгров и около половины миллиона поляков. Положение усугублялось еще и тем, что эти меньшинства проживали на территориях, соседствующих с их этническими отечествами, что делало их требования о присоединении к родным странам даже еще более весомыми в свете превалирующего версальского принципа самоопределения.

В то же самое время Чехословакия политически и экономически была наиболее передовой из всех государств-преемников. Она была подлинно демократической страной, а уровень жизни был сопоставим с уровнем жизни в Швейцарии. Она обладала крупной армией, и большая часть ее превосходной военной техники была чешской разработки и производства; она была связана военными союзами с Францией и Советским Союзом. Поэтому с точки зрения традиционной дипломатии было бы нелегко оставить Чехословакию без помощи; с точки же зрения принципа самоопределения было бы в равной степени затруднительно ее защищать. Воодушевленный успехом ремилитаризации Рейнской области, Гитлер начал в 1937 году угрожать Чехословакии от имени этнических немцев. Поначалу эти угрозы имели целью заставить чехов предоставить особые права немецкому меньшинству в «Судетенланде», как германская пропаганда окрестила эту территорию. Но в 1938 году Гитлер повысил температуру своей риторики, давая понять, что намеревается силой присоединить Судетскую область к Германскому рейху. Франция приняла на себя обязательства защищать Чехословакию, как и Советский Союз, хотя советская помощь чехам была обусловлена оказанием помощи сперва со стороны Франции. Более того, остается весьма сомнительным, пропустили ли бы Польша или Румыния советские войска, следующие на защиту Чехословакии, через свою территорию.

С самого начала Великобритания избрала путь умиротворения. 22 марта, вскоре после аннексии Австрии, Галифакс напомнил французским руководителям, что гарантия Локарно распространяется только на французскую границу и могла бы потерять силу, если Франция претворит в жизнь свои договорные обязательства в Центральной Европе. Меморандум министерства иностранных дел предупреждал: «Эти обязательства [гарантия Локарно] являются, с их точки зрения, непростым вкладом в дело поддержания мира в Европе, и, хотя они не имеют намерений отказываться от них, они также не видят, каким образом их можно дополнить»[424]. Единственная граница безопасности Великобритании проходит по границам Франции; если же дела безопасности Франции простираются дальше, а конкретно, если она собирается защищать Чехословакию, это ее личное дело.

Несколько месяцев спустя британский кабинет направил в Прагу миссию под руководством лорда Ренсимена для изучения возможных путей примирения. Практическим последствием этой миссии стало объявление Великобританией о своем нежелании защищать Чехословакию. Факты были уже хорошо известны; любое мыслимое примирение потребовало бы какого-то расчленения Чехословакии. Поэтому Мюнхен был не капитуляцией, а состоянием умов и почти неизбежным следствием усилий демократических стран поддерживать геополитически ущербное урегулирование риторикой относительно коллективной безопасности и права на самоопределение.

Даже Америка, страна, которой в основном и обязана Чехословакия своим созданием, отмежевалась от кризиса на самой ранней его стадии. В сентябре президент Рузвельт предложил провести переговоры на какой-либо нейтральной территории[425]. И тем не менее если американские посольства за рубежом докладывали достоверную информацию, у Рузвельта не должно было складываться иллюзий относительно взглядов, с которыми прибудет Франция, а особенно Великобритания, на такого рода конференцию. В действительности же Рузвельт даже подкрепил подобные взгляды, заявив, что «правительство Соединенных Штатов… не возьмет на себя никаких обязательств по проведению данных переговоров»[426].

Ситуация сложилась словно по заказу для того, чтобы во всю силу мог развернуться талант Гитлера в ведении психологической войны. В течение всего лета он нагнетал истерию по поводу неизбежности войны, не предпринимая, по существу, никаких конкретных угроз. Наконец, после того как Гитлер позволил себе злобные личные выпады против чешского руководства на ежегодном съезде нацистской партии в Нюрнберге в начале сентября 1938 года, нервы у Чемберлена сдали. Хотя не было предъявлено никаких формальных требований и не имело места никакого реального обмена дипломатическими документами, Чемберлен решил покончить с напряженностью 15 сентября, нанеся визит Гитлеру. Гитлер выказал свое раздражение, избрав местом встречи Берхтесгаден, — место, наиболее удаленное от Лондона и наименее доступное. В те времена путешествие из Лондона в Берхтесгаден означало пятичасовой полет на самолете, который для Чемберлена в возрасте 69 лет оказался первым.

Выслушав в течение нескольких часов тирады Гитлера относительно якобы дурного обращения с судетскими немцами, Чемберлен согласился на расчленение Чехословакии. Все чехословацкие области, где немецкое население составляло более 50 процентов, передавались Германии. Детали предполагалось разработать на второй встрече через несколько дней в Бад-Годесберге, в Рейнской области. Для переговорного стиля Гитлера являлось симптоматичным назвать новое место переговоров «уступкой»; правда, оно было гораздо ближе к Лондону, чем первое, но все-таки находилось в глубине территории Германии. В промежутке между встречами Чемберлен «убедил» чехословацкое правительство принять это предложение — «к сожалению», так, по словам чешских руководителей[427].

В Бад-Годесберге 22 сентября Гитлер поднял ставки еще выше и дал ясно понять, что он стремится максимально унизить Чехословакию. Он ни за что не соглашался на длительную процедуру плебисцитов по областям и демаркации границы, требуя немедленной эвакуации всей Судетской территории, причем этот процесс должен был начаться 26 сентября — четыре дня спустя — и продолжаться не более 48 часов. Чешские военные сооружения должны были остаться нетронутыми для нужд германских вооруженных сил. Чтобы ослабить остатки государства еще сильнее, Гитлер потребовал корректировки границ с Венгрией и Польшей от имени соответствующих меньшинств в этих странах. Когда Чемберлен возразил, говоря, что ему, по существу, предъявляют ультиматум, Гитлер с фальшивой улыбкой указал на слово «меморандум», стоящее в заглавии представляемого им документа. После нескольких часов высказываний язвительных аргументов Гитлер сделал еще одну «уступку»: он давал Чехословакии срок для ответа до двух часов дня 28 сентября, а начало эвакуации Судетской территории отсрочил до 1 октября.

Чемберлен не мог заставить себя допустить подобное унижение Чехословакии, а французский премьер-министр Даладье решил еще убежденнее, что пора на этом остановиться. В течение нескольких дней война казалась неизбежной. В британских парках рыли траншеи. Именно в это время Чемберлен меланхолически заметил, что Великобританию позвали вступить в войну за далекую страну, о которой она ничего не знает, — и это были слова руководителя страны, которая столетиями сражалась на подступах к Индии, не моргнув глазом.

Но какова же была причина войны, в чем состоял casus belli? Великобритания уже признала принцип расчленения Чехословакии, наряду с самоопределением для судетских немцев. Великобритания и Франция приближались к решению вступить в войну не ради поддержки союзника, а из-за разницы в несколько недель в сроках его расчленения и в связи с территориальными изменениями, которые были ничтожно малы по сравнению с теми, на которые уже было дано согласие. Возможно, тут просто сработал тот факт, что Муссолини помог выпутаться из трудного положения до истечения ультиматума, предложив, чтобы запланированная встреча министров иностранных дел Италии и Германии была расширена до уровня глав правительств Франции (Даладье), Великобритании (Чемберлен), Германии (Гитлер) и Италии (Муссолини).

Четверо руководителей встретились 29 сентября в Мюнхене, на родине нацистской партии, некий символ, который победители предназначали сами для себя. На переговоры ушло немного времени: Чемберлен и Даладье сделали осторожную попытку вернуться к своему изначальному предложению; Муссолини достал документ с бад-годесбергским предложением Гитлера; Гитлер определил круг вопросов в форме саркастического ультиматума. Поскольку его ультиматум относительно конечного срока 1 октября давал повод обвинить его в том, что переговоры шли в атмосфере насилия, он сказал, что поставленная задача заключается в том, чтобы «оправдать действия подобного характера»[428]. Иными словами, единственной целью конференции было принятие бад-годесбергской программы Гитлера мирным путем, прежде чем он прибегнет к войне, для ее реализации.

Поведение Чемберлена и Даладье за предшествующие месяцы не оставляло им иного выбора, кроме как принять проект Муссолини. Чешские представители томились в приемных, пока их страну делили на части. Советский Союз вообще не был приглашен. Великобритания и Франция успокаивали свою больную совесть, предложив гарантии тому, что осталось от разоруженной Чехословакии, — бессмысленный жест со стороны стран, которые отказались уважать гарантии в отношении целостного, хорошо вооруженного члена демократического сообщества. Само собой разумеется, эта гарантия так и не была реализована.

Мюнхен вошел в наш словарь, как специфическое умопомешательство, — наказание за уступку шантажу. Мюнхен, однако, был не единичным актом, а кульминацией подхода, начавшегося в 1920-е годы и усиливавшегося с каждой новой уступкой. В продолжение более чем десятилетия Германия сбрасывала с себя ограничения Версаля одно за другим: Веймарская республика освободила Германию от репараций, от Межсоюзной военно-контрольной комиссии и от союзной оккупации Рейнской области. Гитлер отменил ограничения на вооружения, запрет на введение всеобщей воинской повинности и касающиеся демилитаризации положения Локарно. Даже в 1920-е годы Германия никогда не признавала восточные границы, а бывшие страны-члены Антанты никогда не настаивали на том, чтобы Германия их признала. В конце концов, как это часто бывает, решения, накладываясь одно на другое, приобрели собственную движущую силу.

Соглашаясь с тем, что версальское урегулирование было чудовищно несправедливым, победители подрывали психологическую основу для его отстаивания. Победители в Наполеоновских войнах заключили великодушный мир, но они также организовали Четверной альянс с тем, чтобы не оставалось никаких сомнений в отношении их решимости этот мир отстаивать. Победители же в Первой мировой войне заключили карательный мир, а после того как сами же создали максимум побудительных мотивов для его пересмотра, приняли участие в демонтаже своего собственного урегулирования.

В течение двух десятилетий само понятие баланса сил то отвергалось, то высмеивалось; лидеры демократических стран говорили своим народам, что отныне мировой порядок будет основываться на принципах высокой морали. А потом, когда наконец новому мировому порядку был брошен вызов, у демократий — Великобритания искренне и убежденно, Франция со смешанным с отчаянием сомнением — не было иного выхода, кроме как испить чашу примирения до дна, чтобы показать своим народам, что Гитлера на самом деле умиротворить нельзя.

Это объясняет, почему Мюнхенское соглашение большинством современников было встречено с таким диким ликованием. Среди поздравивших Чемберлена был и Франклин Рузвельт. «Хороший парень», — сказал он[429]. Руководители стран Британского содружества были еще более экспансивными. Премьер-министр Канады писал:

«Позвольте мне передать Вам горячие поздравления канадского народа и вместе с ними выражение его искренней благодарности, которое переполняет весь доминион от края до края. Мои коллеги и правительство разделяют со мной безграничное восхищение услугой, оказанной Вами человечеству»[430].

Не желая, чтобы его кто-либо превзошел, австралийский премьер-министр сказал:

«Мои коллеги и я хотели бы выразить наши самые горячие поздравления в связи с результатами переговоров в Мюнхене. Австралийцы вместе со всеми народами Британской империи чувствуют себя в неоплатном долгу перед Вами и выражают благодарность по поводу Ваших неустанных усилий в деле сохранения мира»[431].

Довольно странно, но все свидетели того, как проходила Мюнхенская конференция, сходятся во мнении по поводу того, что Гитлер отнюдь не выглядел триумфатором, он, напротив, был мрачным. Он жаждал войны, которую рассматривал как необходимую для реализации своих амбиций. Возможно, нуждался в ней также и по причинам психологического свойства; почти все его публичные высказывания, которые он рассматривал как наиболее важный аспект своей общественной жизни, тем или иным способом связанный с его собственным военным опытом. Даже несмотря на то что гитлеровские генералы резко отрицательно относились к войне — причем до такой степени, что даже были готовы запланировать его свержение, если он примет окончательное решение о нападении, — Гитлер покинул Мюнхен с ощущением, словно его обманули. И, согласно его перевернутой логике, не исключено, был абсолютно прав. Поскольку, если бы ему удалось затеять войну из-за Чехословакии, сомнительно, чтобы демократические страны пошли бы на жертвы, необходимые для того, дабы эту войну выиграть. Проблема была совершенно несовместимой с принципом самоопределения, а общественное мнение не было в достаточной степени готово для восприятия вполне вероятных превратностей начальных стадий войны.

Парадоксально, но Мюнхен превратился в психологический конец стратегии Гитлера. До этого он всегда мог апеллировать к имевшемуся у демократических стран чувству вины по поводу несправедливостей Версаля; потом его единственным оружием стала грубая сила, и наступил предел того объема шантажа, уступить которому могут даже те, кто больше всего боялся войны, прежде чем занять определенную позицию.

В особенности это касалось Великобритании. Своим поведением в Бад-Годесберге и Мюнхене Гитлер исчерпал последние резервы британской доброй воли. Несмотря на глупое заявление по прибытии в Лондон о том, что он привез «вечный мир», Чемберлен был преисполнен решимости никогда более не поддаваться на шантаж и запустил в действие внушительную программу перевооружения.

На самом деле поведение Чемберлена во время мюнхенского кризиса было гораздо более сложным, чем описывает это последующее поколение. Безумно популярный сразу после Мюнхена, он гораздо позже стал ассоциироваться с капитуляцией. Демократическая общественность никогда не прощает катастрофических поражений, даже если они проистекают вследствие исполнения сиюминутных желаний этой самой общественности. Репутация Чемберлена рухнула, как только стало ясно, что он не обеспечил «вечного мира». Гитлер вскоре нашел другой предлог для войны, а к тому времени Чемберлену уже было отказано в признательности даже за то, что он стоял у истоков процесса, благодаря которому Великобритания сумела, как единое целое, выстоять в бурю, возродив военно-воздушные силы.

Задним числом легче хулить часто наивные заявления умиротворителей. И, тем не менее, большинство из них были людьми приличными, серьезно пытавшимися воплотить на деле вытекающее из вильсоновского идеализма новое мироустройство, возникшее на фоне всеобщего разочарования традиционной европейской дипломатией и всеохватного чувства духовного и физического истощения. Никогда ранее британский премьер-министр не оправдывал заключенного соглашения такими словами, какими Чемберлен высказывался о Мюнхене, заявив, что он-де «устранил те подозрения и ту враждебность, которые долгое время отравляли атмосферу»[432], — как будто внешняя политика является отраслью психологии. И все же подобные взгляды возникли из идеалистических усилий перешагнуть через наследие Realpolitik и европейской истории путем апелляции к разуму и справедливости.

Гитлеру не понадобилось много времени, чтобы разрушить иллюзии умиротворителей, тем самым ускорив в конечном счете свое собственное падение. В марте 1939 года, менее чем через полгода после Мюнхена, Гитлер оккупировал остатки Чехословакии. Чешская ее часть стала германским протекторатом; Словакия превращалась в формально независимое государство, фактически в сателлита Германии. Хотя Великобритания и Франция пообещали Чехословакии гарантии в Мюнхене, это обещание так и не было официально оформлено, да и не могло быть.

Разрушение Чехословакии не имело никакого геополитического смысла; оно показывало, что Гитлер вышел за рамки рациональных расчетов и настроился на войну. Лишенная оборонительных рубежей и не имеющая возможности воспользоваться оборонительными союзами с Францией и Советским Союзом, Чехословакия была обречена на падение в германскую орбиту, а Восточная Европа неизбежно должна была приспособиться к новым силовым реальностям. Советский Союз только что произвел чистку всего своего военно-политического руководства и на какое-то время перестал быть фактором внешнего порядка. Гитлеру оставалось лишь ждать, поскольку с учетом фактической нейтрализации Франции Германия обязательно должна была стать господствующей державой в Восточной Европе. Но выжидание, конечно, являлось как раз тем, к чему Гитлер эмоционально менее всего был готов.

Британская и французская реакция (инсценированная Лондоном), выразившаяся в том, чтобы на этом подвести черту, не имела смысла в рамках традиционной силовой политики. Захват Праги не менял ни баланса сил, ни предсказуемого течения событий. Но в рамках принципов Версаля оккупация Чехословакии представляла собой водораздел, поскольку продемонстрировала, что Гитлер стремится к господству в Европе, а не к самоопределению или равноправию.

Просчет Гитлера заключался не столько в нарушении исторических принципов равновесия, сколько в посягательстве на моральные предпосылки британской послевоенной внешней политики. Грубейшим его нарушением было включение в состав рейха негерманского населения, тем самым попрание принципа самоопределения, из-за которого имело место терпимое отношение ко всем предыдущим его односторонним требованиям. Терпение Великобритании вовсе не являлось неистощимым, не являлось оно и следствием слабости национального характера; а Гитлер наконец совершил поступок, подпадающий под понятие «агрессия» с точки зрения британского общественного мнения, если еще не британского правительства. Поколебавшись несколько дней, Чемберлен ввел свою политику в русло британского общественного мнения. Начиная с этого момента, Великобритания стала оказывать сопротивление Гитлеру не ради следования историческим теориям равновесия, а просто-напросто потому, что Гитлеру больше нельзя было доверять.

По иронии судьбы вильсонианский подход к международным отношениям, облегчивший выход Гитлера за рамки того, что любая из предыдущих европейских систем сочла бы приемлемым, на определенном этапе заставил Великобританию поставить точку более решительно, чем если бы это было сделано в мире, основанном на принципах реальной политики. Если вильсонианство помешало оказать сопротивление Гитлеру на раннем этапе, оно одновременно заложило основы непримиримого противостояния ему, как только были недвусмысленно нарушены моральные критерии вильсонианства.

Когда Гитлер заявил о своих претензиях на Данциг в 1939 году и потребовал изменения «польского коридора», рассматриваемые проблемы не слишком отличались от тех, которые возникли год назад. Данциг был чисто немецким городом, а его статус «вольного города» точно так же противоречил принципу самоопределения, как и присоединение территории Судет к Чехословакии. И хотя население «польского коридора» было более смешанным, кое-какая корректировка границ, более отвечавшая принципу самоопределения, была бы вполне возможна — по крайней мере, теоретически. Но за пределами понимания Гитлера осталось то, что стоило ему перейти черту морально допустимого, как то же самое неукоснительное следование моральным принципам, которое прежде делало западные демократии более уступчивыми, превратилось в абсолютно непреклонную непримиримость. После оккупации Германией Чехословакии британское общественное мнение более не желало терпеть никаких уступок; с этого момента начало Второй мировой войны стало лишь вопросом времени, до тех пор, пока Гитлер оставался бы уравновешенным, что оказалось психологически невозможным для него.

Но прежде чем это историческое событие могло произойти, международная система получила еще один удар — на этот раз со стороны другой реваншистской державы, существование которой игнорировалось на всем протяжении бурных 1930-х годов — от сталинского Советского Союза.

Глава 13

Торги Сталина

Если бы идеология обязательно определяла внешнюю политику, то Гитлер и Сталин никогда бы не объединились, точно так же, как 300 лет назад не действовали бы сообща Ришелье и турецкий султан. Но общий геополитический интерес является мощной связующей силой, и он сводил друг с другом давних врагов, Сталина и Гитлера, со страшной силой.

Когда это случилось, демократические страны не могли поверить в реальность происшедшего; испытанное ими потрясение показывало, однако, что они до такой же степени не понимали ментальности Сталина, как и ментальности Гитлера. Карьера Сталина, как и карьера Гитлера, начиналась на задворках общества, хотя Сталину потребовалось гораздо больше времени, чтобы достичь абсолютной власти. Ставка Гитлера на гениальность своей демагогии заставляла его решительно идти ва-банк. Сталин предпочитал долгий глубинный подкоп под своих соперников внутри коммунистической бюрократии, в которой другие претенденты на власть игнорировали его, потому что они вначале не воспринимали зловещую фигуру из Грузии в качестве серьезного соперника. Гитлер преуспел, подавив единомышленников своей элементарной целенаправленностью; Сталин набрал власть посредством анонимности при сохранении непримиримого отношения к своим врагам.

Гитлер превратил свои богемные рабочие привычки и импульсивность характера в стиль принятия решений. Ошеломляя собственное правительство мгновенными озарениями и дилетантским всезнайством, он добивался нужного ему решения. Сталин слил воедино скрупулезную методичность в работе, с младых ногтей усвоенную еще в духовной семинарии, с неумолимым следованием жесткому толкованию большевистских мировоззрений и превратил идеологию в орудие политического контроля. Гитлер процветал благодаря обожанию масс. Сталин был слишком параноидальной личностью, чтобы полагаться на сугубо индивидуальный подход. Он страстно желал конечной и окончательной победы гораздо больше, чем сиюминутной похвалы в свой адрес, и предпочитал идти к победе, уничтожая поодиночке всех своих потенциальных соперников.

Амбиции Гитлера нуждались в осуществлении в течение срока его жизни; делая заявления, он выступал исключительно от собственного имени. Сталин страдал подобной же манией величия, но видел себя носителем исторической истины. В отличие от Гитлера, Сталин обладал потрясающим терпением. Как ни один из лидеров демократических стран, он всегда был готов заняться скрупулезным изучением соотношения сил. И именно в силу своей убежденности в том, что его идеология воплощает историческую истину, Сталин со всей беспощадностью отстаивал советский национальный интерес, будучи свободным от того, что считал лицемерной моралью или личных привязанностей.

Сталин был поистине монстром; но в делах внешней политики оказался в высшей степени реалистом — терпеливым, проницательным и непреклонным, как Ришелье своего времени. Западные демократии искушали судьбу, полагаясь на непримиримость идеологического конфликта между Сталиным и Гитлером. Они дразнили Сталина пактом с Францией, которым не предусматривалось военное сотрудничество, исключали Советский Союз от участия в Мюнхенской конференции и действовали путем довольно двусмысленного вступления в военные переговоры со Сталиным, но только тогда, когда уже поздно было предотвращать заключение им пакта с Гитлером. Руководители демократий ошибочно принимали тяжеловесные, слегка насыщенные теологическим содержанием речи Сталина за негибкость как мысли, так и политики. И тем не менее негибкость Сталина распространялась только на коммунистическую идеологию. Его коммунистическая убежденность давала ему возможность быть исключительно гибким в тактике.

Помимо этих психологических аспектов характер Сталина имел философскую подоплеку, что делало его почти совершенно непонятным для западных руководителей. Будучи старым большевиком, он прошел через тюрьмы, ссылки и лишения из-за своих убеждений на протяжении десятилетий, прежде чем прийти к власти. Гордясь своей исключительной проницательностью в понимании динамики истории, большевики видели свою роль как помогающих объективному историческому процессу. По их мнению, разница между ними и некоммунистами была такой же, как между учеными и любителями. Анализируя физические явления, ученый сам их не создает; его понимание причин их возникновения позволяет ему время от времени управлять процессом, хотя всегда только на основе присущих им внутренних законов развития. В том же духе большевики воспринимали себя как ученых в области истории — помогающих тому, чтобы ее ход был хорошо заметен, возможно, даже ускоряя его, но никогда не меняя его неизменной направленности.

Коммунистические лидеры представляли себя людьми непримиримыми, лишенными сострадания, неумолимо следующими по пути исполнения своей исторической миссии, причем их нельзя было переубедить обычными аргументами, особенно аргументами со стороны скептиков. Коммунисты полагали, что они имеют преимущество в проведении дипломатии, потому что, по их мнению, понимают своих собеседников лучше, чем те понимают сами себя. Для коммуниста возможна единственная уступка, если вообще возможна какая-либо уступка, и только в случае «объективной реальности», но никогда не в ответ на убедительные аргументы дипломатов, с которыми они ведут переговоры. Дипломатия, таким образом, являлась частью процесса, при помощи которого можно было свергнуть существующий порядок; будет ли он свергнут при помощи дипломатии мирного сосуществования или посредством военного конфликта, зависело от оценки соотношения сил.

В мире бесчеловечных и холодных расчетов Сталина, однако, существовал один непреложный принцип: ничто не может оправдать безнадежные битвы за сомнительные цели. С философской точки зрения идеологический конфликт с нацистской Германией был частью всеобщего конфликта с капиталистами, а значит, если речь идет о Сталине, включал в себя Францию и Великобританию. На какую конкретно страну в итоге падет главный удар советской враждебности, зависело исключительно от того, кого конкретно Москва считает наибольшей угрозой на данный момент.

В моральном плане Сталин не делал различий между отдельными капиталистическими государствами. Его истинное мнение по поводу стран, проповедующих добродетели всеобщего мира, недвусмысленно выражено в реакции на подписание пакта Бриана — Келлога в 1928 году[433]:

«Говорят о пацифизме, говорят о мире между европейскими государствами. Бриан и [Остин] Чемберлен лобызаются. …Это все пустяки. Из истории Европы мы знаем, что каждый раз, когда заключались договоры о расстановке сил для новой войны, они, эти договоры, назывались мирными. Заключались договоры, определяющие элементы будущей войны…»[434]

Конечно, самым страшным кошмаром для Сталина была коалиция всех капиталистических стран, нападающих на Советский Союз одновременно. В 1927 году Сталин говорит о советской стратегии почти в тех же выражениях, что и Ленин десятилетие назад: «…очень многое… зависит от того, удастся ли нам оттянуть войну с капиталистическим миром… до того момента, пока капиталисты не передерутся между собой…»[435] Чтобы обеспечить себе подобную перспективу, Советский Союз заключил Рапалльское соглашение с Германией в 1922 году и Берлинский договор о нейтралитете в 1926 году, дополнительно продленный в 1931 году на три года, недвусмысленно обещающий оставаться в стороне от капиталистической войны.

В том, что касается Сталина, то для него бранный антикоммунизм Гитлера не служил непреодолимым препятствием к добрым отношениям с Германией. Когда Гитлер пришел к власти, Сталин поторопился предпринять примирительные жесты. «Конечно, мы далеки от того, чтобы восторгаться фашистским режимом в Германии, — заявил Сталин на XVII съезде партии в январе 1934 года. — Но дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии, не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной. …Мы ориентировались в прошлом и ориентируемся в настоящем на СССР и только на СССР. И если интересы СССР требуют сближения с теми или иными странами, не заинтересованными в нарушении мира, мы идем на это дело без колебаний»[436].

Сталин, великий идеолог, на самом деле ставил свою идеологию на службу реальной политике. У Ришелье или Бисмарка не было бы проблем с пониманием его стратегии. Идеологически зашорены были как раз государственные деятели демократических стран; отвергнув силовую политику, они полагали, что предпосылкой добрых отношений между странами является всеобщая вера в принципы коллективной безопасности и что идеологическая враждебность исключает какую бы то ни было практическую возможность сотрудничества между фашистами и коммунистами.

Демократические страны были в обоих случаях не правы. Сталин со временем все-таки переместится в антигитлеровский лагерь, но весьма неохотно и лишь после того, как его заигрывания с нацистской Германией были отвергнуты. Убедившись наконец в том, что гитлеровская антибольшевистская риторика может оказаться вполне серьезной, Сталин принялся за создание максимально широкой коалиции для его сдерживания. Его новая стратегия впервые была озвучена на VII (и последнем) конгрессе Коммунистического Интернационала в июле — августе 1935 года[437]. Призывая к созданию единого фронта всех миролюбивых народов, конгресс сигнализировал об отказе от коммунистической тактики 1920-х годов, когда в попытке парализовать европейские парламентские институты коммунистические партии систематически голосовали заодно с антидемократическими группировками, включая фашистов.

Главным носителем новой советской внешней политики стал Максим Литвинов, назначенный министром иностранных дел для исполнения именно этой роли. Изысканный, свободно говорящий по-английски и по-еврейски, он происходил из буржуазной семьи и был женат на дочери английского историка. Его анкетные данные больше подходили для классового врага, чем для человека, которому предназначалось сделать карьеру в мире советской дипломатии. Под руководством Литвинова Советский Союз вступил в Лигу Наций и стал одним из самых громких пропагандистов коллективной безопасности. Сталин был вполне готов воспользоваться вильсоновской риторикой, чтобы подстраховаться и не дать Гитлеру реально осуществить все то, что им было намечено в «Майн кампф», и превратить Советский Союз в свою главную мишень. Как подчеркивал политолог Роберт Легвольд, целью Сталина было получать максимальное содействие от капиталистического мира, но не примиряться с ним[438].

В отношениях между демократическими странами и Советским Союзом превалировало глубочайшее чувство взаимного недоверия. Сталин подписал с Францией пакт в 1935 году, а с Чехословакией в последующем году. Но французские руководители 1930-х годов взяли обратный курс и отказались от военно-штабных переговоров. Сталин, само собой разумеется, истолковал это как приглашение для Гитлера вначале напасть на Советский Союз. Чтобы подстраховать себя, Сталин обусловил советскую помощь Чехословакии предварительным исполнением французских обязательств перед этой страной. Это, конечно, давало Сталину надежду на то, чтобы империалисты сражались между собой. Франко-советский договор вряд ли был союзом, заключенным на небесах.

Готовность Франции устанавливать с Советским Союзом политические связи и одновременно отвергать военный союз с ним наглядно показывает, в какую «сказочную страну» завела внешняя политика демократии в межвоенный период. Демократические страны высоко ценили риторику коллективной безопасности, но отказывались наполнить ее оперативным содержанием. Первая мировая война должна была научить Великобританию и Францию тому, что самостоятельно, пусть даже в альянсе, вести войну с Германией — это рискованное дело. В конце концов, Германия чуть не победила в 1918 году, несмотря на присоединение к союзникам Америки. Расчет на то, чтобы сражаться с Германией без советской или американской помощи, являлся сочетанием менталитета линии Мажино с гигантской переоценкой собственных сил.

Только исключительное принятие желаемого за действительное могло привести лидеров демократических стран к вере в то, что Сталин — большевик с младых ногтей и непоколебимый сторонник так называемых объективных материальных факторов — мог бы стать приверженцем морально-правовой доктрины коллективной безопасности. У Сталина и его коллег, разумеется, имелись причины помимо идеологических без энтузиазма воспринимать установившийся международный порядок. В конце концов, советские границы с Польшей были навязаны силой, а Румыния захватила Бессарабию, которую Советы считали своей.

Да и потенциальные жертвы Германии в Центральной Европе не желали советской помощи. Сочетание версальского урегулирования и русской революции создавало неразрешимую проблему для любой системы коллективной безопасности в Восточной Европе: без Советского Союза она не работала в военном плане, а с ним она не могла работать политически.

Западная дипломатия сделала весьма мало, чтобы облегчить параноидальное представление Сталина об антисоветском капиталистическом тайном сговоре. С Советским Союзом не консультировались в дипломатическом порядке по поводу аннулирования Локарнского пакта, а на Мюнхенскую конференцию его вообще не пригласили. Его лишь с большой неохотой вовлекли в дискуссии по поводу системы безопасности для Восточной Европы и крайне поздно, уже после оккупации Чехословакии в 1939 году.

Тем не менее неправильно толковать психологию Сталина так, что вина за появление пакта между Сталиным и Гитлером возлагается в основном на политику Запада. Паранойя Сталина в достаточной степени была продемонстрирована устранением им всех потенциальных внутренних соперников и убийством или депортацией еще нескольких миллионов тех, кто выступал против него лишь в его собственных фантазиях. Несмотря на это, когда речь заходила о внешней политике, Сталин оказывался в итоге мастером холодного расчета и весьма гордился тем, что не позволял себя спровоцировать на поспешные шаги, особенно капиталистическими государственными деятелями, чью способность понимать соотношение сил он ставил значительно ниже своей собственной.

Можно лишь догадываться о том, какими могли бы быть намерения Сталина во времена Мюнхена. И все же наименее возможным для него курсом в тот момент, когда он заставил свою страну корчиться в конвульсиях после многочисленных чисток, было бы автоматическое и самоубийственное следование договору о взаимопомощи. Поскольку договор с Чехословакией накладывал обязательства на Советский Союз лишь после вступления Франции в войну, он оставлял Сталину несколько возможностей. Например, Сталин мог бы, потребовав права прохода через Румынию и Польшу, воспользоваться почти непременным отказом этих стран как алиби и ждать исхода битв в Центральной и Западной Европе. Или же, в зависимости от его оценки последствий, вновь захватить русские территории, отошедшие к Польше и Румынии после русской революции, примерно так он и сделал год спустя. Самым невероятным был бы выход Советского Союза на баррикады в качестве последнего защитника версальского территориального урегулирования во имя коллективной безопасности.

Без сомнения, Мюнхен подтвердил подозрения Сталина относительно демократических стран. И все же ничто не могло отвлечь его по-крупному от стремления претворить в жизнь любой ценой то, что он считал первейшей обязанностью большевика, а именно натравливание капиталистов друг на друга и недопущение того, чтобы Советский Союз стал жертвой этих войн. Результатом Мюнхена, таким образом, была преимущественно перемена сталинской тактики. Теперь он открыл торги, рассматривая предложения о вступлении в пакт с Советским Союзом, — в подобных торгах демократические страны не имели ни малейшего шанса выиграть, если Гитлер был готов сделать серьезное предложение. Когда 4 октября 1938 года французский посол нанес визит в советское министерство иностранных дел, чтобы дать разъяснения по Мюнхенскому соглашению, заместитель народного комиссара иностранных дел Владимир Петрович Потемкин встретил его такими угрожающими словами: «Мой бедный друг, что же вы наделали? Я не вижу другого выхода для нас, кроме четвертого раздела Польши»[439].

Это остроумное высказывание давало некоторое представление о трезвом подходе Сталина к международной политике. После Мюнхена Польша, несомненно, должна была стать следующей мишенью Гитлера. Поскольку Сталин не желал ни противостоять германской армии на существующей советской границе, ни вступать в схватку с Гитлером, четвертый раздел Польши представлялся единственной альтернативой (собственно, точно такой же ход мыслей привел Екатерину Великую к необходимости вместе с Пруссией и Австрией произвести первый раздел Польши в 1772 году). Тот факт, что Сталин выжидал целый год, прежде чем Гитлер сделает первый шаг, свидетельствует о его стальных нервах, с которыми он проводил свою внешнюю политику.

Твердо определив для себя цель, Сталин сделал следующий быстрый ход, убрав Советский Союз с передовой линии. 27 января 1939 года лондонская газета «Ньюс кроникл» опубликовала статью своего дипломатического корреспондента (известного своей близостью к послу Москвы Ивану Майскому), в которой описывалась в общих чертах возможная сделка между Советским Союзом и Германией. Автор повторял стандартный тезис Сталина об отсутствии принципиальной разницы между западными демократиями и фашистскими диктаторами и использовал его, чтобы освободить Советский Союз от любых обязательств, вытекающих автоматически из системы коллективной безопасности:

В настоящее время советское правительство явно не имеет намерений оказывать какую-либо помощь Великобритании и Франции, если последняя вступит в конфликт с Германией или Италией. …С точки зрения советского правительства, между позицией британского и французского правительств, с одной стороны, и германского и итальянского — с другой, нет большой разницы, которая оправдала бы серьезные жертвы в защиту западной демократии[440].

Поскольку Советский Союз не видел необходимости в выборе между разными капиталистическими странами по идеологическому принципу, разногласия между Москвой и Берлином могли быть разрешены на практической основе. А чтобы этот смысл был понят всеми, Сталин решился на беспрецедентный шаг, и статья была перепечатана слово в слово в «Правде», официальной газете Коммунистической партии.

10 марта 1939 года — за пять дней до оккупации Гитлером Праги — Сталин лично выступил со своей собственной авторитетной формулировкой новой стратегии Москвы. Поводом для этого стал XVIII съезд партии, первая встреча такого рода с той поры, как пять лет назад Сталин одобрил политику коллективной безопасности и «единых фронтов». Делегаты, должно быть, были переполнены чувством облегчения в связи с тем, что они по-прежнему живы, так как чистки сильно опустошили их ряды: только 35 из 2000 делегатов съезда пятилетней давности присутствовали на этот раз; 1100 делегатов прошлого съезда были арестованы за контрреволюционную деятельность; 98 из 131 члена Центрального комитета были ликвидированы, как и трое из пяти маршалов Красной Армии, все 11 заместителей народного комиссара обороны, все командующие военными округами и 75 из 80 членов Высшего военного совета[441]. XVIII съезд партии едва ли был торжеством преемственности. Его участники в значительно большей степени были озабочены проблемами личного выживания, чем таинственными тонкостями внешней политики.

Как и в 1934 году, главной темой выступления Сталина перед запуганной аудиторией были миролюбивые устремления Советского Союза, находящегося во враждебном окружении. Выводы его, однако, представляли собой решительный разрыв с концепцией коллективной безопасности предыдущего съезда партии. Поскольку на самом деле Сталин объявил советский нейтралитет в конфликте между капиталистами:

«Внешняя политика Советского Союза ясна и понятна:

1. Мы стоим за мир и укрепление деловых связей со всеми странами, стоим и будем стоять на этой позиции, поскольку эти страны будут держаться таких же отношений с Советским Союзом, поскольку они не пытаются нарушить интересы нашей страны»[442].

Чтобы убедиться в том, что тупоголовые капиталистические лидеры не упустили главного, Сталин повторил почти дословно основной аргумент статьи из «Ньюс кроникл»: что, поскольку демократические страны и Германия имеют одинаковую социальную структуру, различия между Германией и Советским Союзом не более непреодолимы, чем различия между любой другой капиталистической страной и Советским Союзом. Подводя итог, он высказал свою решимость сохранить свободу действий и продать готовность Москвы в надвигающейся войне тому, кто даст больше всех. В своей фразе Сталин торжественно пообещал «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»[443]. По существу, Сталин пригласил нацистскую Германию выступить на торгах с инициативным предложением.

Новая политика Сталина отличалась от старой лишь в плане расстановки акцентов. Даже в лучшую пору поддержки им коллективной безопасности и «единых фронтов» Сталин всегда так обусловливал советские обязательства, что этим обеспечивал себе возможность заключения сепаратной сделки после начала войны. Но теперь, весной 1939 года, когда оставшийся кусок Чехословакии еще не был оккупирован Германией, Сталин собирался сделать еще один шаг вперед. Он начал маневрировать ради получения возможности заключения сепаратной сделки до начала войны. Никто не должен был бы жаловаться на то, что Сталин держал свои намерения в тайне; причиной испытанного демократическими странами шока была их неспособность понять, что Сталин, страстный революционер, был, прежде всего, хладнокровным стратегом.

После оккупации Праги Великобритания отказалась от политики умиротворения по отношению к Германии. Британский кабинет теперь преувеличивал нацистскую угрозу ровно настолько, насколько он ранее ее недооценивал. Он был убежден в том, что Гитлер вслед за ликвидацией Чехословакии совершит еще одно нападение — некоторые полагали, что на Бельгию, другие считали, что на Польшу. В конце марта 1939 года распространились слухи, что целью является Румыния, не имевшая даже общей границы с Германией. И все же было бы крайне нетипично для Гитлера напасть на вторую никак не связанную с первой цель и так быстро по времени. Гораздо типичной для него была тактика, состоящая в том, чтобы эффект от одного удара деморализовал его очередную запланированную жертву еще до нанесения нового удара. Во всяком случае, мы сейчас знаем, что у Великобритании было гораздо больше времени на разработку собственной стратегии, чем полагали ее руководители. Более того, если бы британский кабинет тщательно проанализировал сталинские заявления на XVIII съезде партии, он бы понял, что, чем усерднее Великобритания организовывала сопротивление Гитлеру, тем более холодным, по всей вероятности, был бы Сталин в своих действиях, направленных на то, чтобы усилить свое воздействие на обе стороны.

Британский кабинет стоял теперь перед фундаментальным стратегическим выбором, хотя нет доказательства тому, что он отдавал себе в этом отчет. Оказывая сопротивление Гитлеру, он должен был решить, будет ли этот подход базироваться на создании системы коллективной безопасности или на традиционном союзе. Если бы он предпочел первый вариант, для участия в антинацистском сопротивлении приглашалась бы самая широкая группа стран; в случае выбора второго варианта Великобритании предстояли компромиссы — с тем чтобы увязать свои интересы с интересами потенциальных союзников, таких, как Советский Союз.

Кабинет выбрал коллективную безопасность. 17 марта были направлены ноты Греции, Югославии, Франции, Турции, Польше и Советскому Союзу, содержащие запрос о том, как бы они прореагировали на предполагаемую угрозу Румынии, — исходная посылка состояла в том, что у них у всех будет-де одинаковая заинтересованность и единый подход. Как представляется, Великобритания решила вдруг предложить то, от чего она отказывалась с 1918 года, — территориальные гарантии для всей Восточной Европы.

Ответы различных стран лишний раз продемонстрировали главную слабость доктрины коллективной безопасности — это предпосылка о том, что все нации и как минимум все потенциальные жертвы в равной мере заинтересованы в отражении агрессии. Каждая из восточноевропейских стран представляла собственные проблемы как особый случай и подчеркивала свои национальные, а не коллективные озабоченности. Греция ставила свое решение в зависимость от Югославии; Югославия интересовалась намерениями Великобритании — то есть все возвращалось к исходной точке. Польша указала, что не готова выбирать между Великобританией и Германией или подключаться к защите Румынии. Польша и Румыния не соглашались на участие Советского Союза в защите их стран. А ответом Советского Союза было предложение созвать в Бухаресте конференцию всех стран, кому был адресован британский запрос.

Это был умный маневр. Если бы конференция состоялась, она бы установила принцип советского участия в обороне стран, которые боялись Москвы точно так же, как и Берлина; если бы эта инициатива была отвергнута, то у Кремля появилось бы оправдание, для того чтобы оставаться в стороне, следуя своему предпочтительному варианту выяснения возможности достижения договоренности с Германией. Москва, по существу, требовала от стран Восточной Европы назвать главной угрозой своему существованию Германию и бросить ей вызов еще до того, как Москва разъяснит свои намерения. А так как ни одна из восточноевропейских стран не была к этому готова, Бухарестская конференция так и не состоялась.

Такая сдержанная реакция заставила Невилла Чемберлена искать другие варианты. 20 марта он предложил принять совместную декларацию о намерениях между Великобританией, Францией, Польшей и Советским Союзом, проводить совместные консультации в случае возникновения угрозы независимости любому из европейских государств, «имея в виду совместные действия». Будучи возрождением Тройственного согласия перед началом Первой мировой войны, это предложение ничего не говорило ни о разработке военной стратегии, которая была бы использована в случае провала средств сдерживания, ни о перспективах сотрудничества между Польшей и Советским Союзом, которое принималось как должное.

Со своей стороны, Польша, романтически переоценивавшая свои военные возможности, которые, как представляется, разделяла Великобритания, отказывалась присоединиться к совместным действиям с Советским Союзом, что заставляло Великобританию делать выбор между Польшей и Советским Союзом. Если бы она давала гарантии Польше, уменьшились бы побудительные мотивы у Сталина в отношении участия в совместных оборонительных действиях. Поскольку Польша располагалась между Германией и Советским Союзом, Великобритании пришлось бы взять обязательство вступить в войну прежде, чем Сталину потребуется принять какое-либо решение. С другой стороны, если Великобритания сконцентрирует свои усилия на заключении пакта с Советским Союзом, Сталин наверняка потребует причитающуюся ему долю за помощь Польше, настаивая на перемещении советской границы к западу, в направлении «линии Керзона».

Подстрекаемый общественным недовольством и убежденный в том, что отступление и дальше ослабит позиции Великобритании, британский кабинет отказался жертвовать какими-то еще странами, независимо от геополитических требований. Одновременно британские государственные деятели страдали неправильным пониманием того, что Польша в военном отношении была так или иначе сильнее Советского Союза и что Красная Армия не имеет наступательного потенциала — довольно правдоподобное утверждение, особенно в свете только что проведенных массовых чисток среди советских военных руководителей. И, что самое главное, британское руководство испытывало глубочайшее недоверие к Советскому Союзу. «Должен признаться, — писал Чемберлен, — в своем собственном весьма глубоком недоверии к России. У меня нет ни малейшей уверенности в том, что она в состоянии развернуть эффективные наступательные действия, даже если этого захочет. И я не доверяю ее мотивам, которые, как мне представляется, имеют мало общего с нашими идеалами свободы, она озабочена только тем, чтобы перессорить всех друг с другом»[444].

Полагая, что находится в страшнейшем цейтноте, Великобритания сделала решительный шаг и объявила о выдаче такого рода континентальных гарантий мирного времени, от которых систематически отказывалась с момента подписания Версальского мира. Обеспокоенный сообщениями о неминуемости германского нападения на Польшу, Чемберлен даже не раздумывал по поводу проведения переговоров с Польшей о заключении двухстороннего союза. Вместо этого он собственной рукой набросал проект односторонней гарантии Польше 30 марта 1939 года и на следующий день передал его в парламент. Гарантия представлялась заслоном, предназначенным для предотвращения нацистской агрессии, угрозы, которая, как оказалось, основывалась на ложной информации. За гарантией должна была последовать более спокойная попытка создания широкой системы коллективной безопасности. Вскоре после этого Греции и Румынии были выданы односторонние гарантии, в основе которых лежали те же самые причины.

Движимая моральным негодованием и стратегическим замешательством Великобритания, таким образом, скатилась к выдаче гарантий таким странам, которые, как настоятельно утверждали все ее премьер-министры послевоенных лет, она не сможет и не захочет защищать. Послеверсальские реалии Восточной Европы так далеко отошли от британского опыта, что кабинет даже не отдавал себе отчета в том, что своим выбором он многократно усилил варианты Сталина по отношению к Германии и облегчил ему выход из предлагаемого общего фронта.

Руководство Великобритании приняло с такой верой желаемое участие Сталина в их стратегии за действительное, что посчитало, будто способно контролировать как сроки, так и масштабы этого участия. Министр иностранных дел лорд Галифакс настаивал на том, чтобы Советский Союз пока подержали в резерве и «пригласили оказать поддержку при определенных обстоятельствах в наиболее удобной форме»[445]. Конкретно Галифакс имел в виду лишь поставку военного снаряжения, но не перемещение советских войск за пределы собственных границ. Он даже не пояснил, какие могут быть у Советского Союза стимулы для игры такой второстепенной роли.

На самом же деле британские гарантии Польше и Румынии устранили у Советов последний имевшийся стимул для вступления в серьезные переговоры относительно союза с западными демократиями. С одной стороны, эти гарантии распространялись на все границы европейских соседей Советского Союза, за исключением балтийских государств, и, по крайней мере на бумаге, сдерживали советские амбиции точно так же, как и немецкие. (Тот факт, что Великобритания проигнорировала эту реальность, продемонстрировал, до какой степени в головах западных политиков засел «единый фронт миролюбивых стран».) Но, что гораздо важнее, односторонние британские гарантии оказались подарком для Сталина, так как они обеспечивали его максимумом того, что нужно для любых переговоров, начинающихся с чистого листа. Если Гитлер двинется на восток, Сталин мог рассчитывать на вмешательство в войну Великобритании еще до того, как тот дойдет до советской границы. Сталин, таким образом, пожинал плоды союза «де-факто» с Великобританией, не давая никаких ответных обязательств.

Гарантия Великобритании Польше основывалась на четырех предположениях, каждое из которых оказалось неверным. Во-первых, что Польша является значительной военной силой, возможно, в большей степени, чем Советский Союз. Во-вторых, что Франция и Великобритания, вместе взятые, достаточно сильны, чтобы нанести поражение Германии без помощи других союзников. В-третьих, что Советский Союз заинтересован в сохранении статус-кво в Восточной Европе, и, в-четвертых, что идеологическая пропасть между Германией и Советским Союзом настолько непреодолима, что рано или поздно Советский Союз обязательно присоединится к антигитлеровской коалиции.

Польша повела себя героически, но она не обладала значительной военной силой. Стоявшая перед ней задача была еще менее выполнима, потому что французский генеральный штаб ввел Польшу в заблуждение относительно собственных намерений, подразумевающих возможность некоего французского наступления. Оборонительная стратегия, которой на самом деле придерживалась Франция, вынудила бы Польшу принять на себя всю ярость германского удара — задача, которая, как следовало бы хорошо знать западным руководителям, была за пределом возможностей Польши. В то же время Польшу никак нельзя было уговорить принять советскую помощь, поскольку ее руководители были убеждены в том (и, как выяснилось, оказались правы в этом), что советская армия-«освободительница» превратится в армию оккупационную. Оценка демократических стран заключалась в том, что они смогут самостоятельно победить в войне с Германией даже в случае поражения Польши.

Заинтересованность Советов в сохранении статус-кво в Восточной Европе — если таковая вообще существовала, — закончилась на XVIII съезде партии. Критически важно, что у Сталина действительно был вариант выбора обращения к Гитлеру, и, после того как Польше были выданы английские гарантии, он мог разыграть нацистскую карту без особой для себя опасности. Задача его облегчалась тем, что западные демократии отказались вникнуть в его стратегию, которая была бы совершенно ясна Ришелье, Меттерниху, Пальмерстону или Бисмарку. Все очень просто, она состояла в том, чтобы Советский Союз всегда оставался последней из великих держав, которая берет на себя какие-либо обязательства, тем самым получая свободу действий на торгах, на которых советское сотрудничество или советский нейтралитет предлагались бы тому, кто дал бы самую высокую цену.

До получения Польшей гарантии от Великобритании Сталин должен был соблюдать сугубую осторожность, чтобы заигрывания с Германией не вынудили демократические страны умыть руки и оставить его один на один с Гитлером. После выдачи гарантии он не только убедился в том, что Великобритания будет сражаться за его западные границы, но и в том, что война начнется на тысячу километров западнее, на германско-польской границе.

У Сталина оставались только две проблемы. Во-первых, он должен был удостовериться в твердости британской гарантии Польше; во-вторых, ему следовало бы выяснить, действительно ли существует германский вариант. Парадоксально, но чем явственнее Великобритания демонстрировала свои честные намерения в отношении Польши, что ей необходимо было делать для сдерживания Гитлера, тем большее пространство для маневра получал Сталин в отношении Германии. Великобритания стремилась сохранить восточноевропейский статус-кво. Сталин задался целью обеспечить себя широчайшим выбором вариантов и сломать версальское урегулирование. Чемберлен хотел предотвратить войну. Сталин, ощущавший, что война неизбежна, рассчитывал получить от нее выгоды, не участвуя в ней.

Сталин благопристойно крутился между двумя сторонами. Но в итоге не было никакой конкуренции. Один только Гитлер мог реально предложить интересующие Сталина территориальные приобретения в Восточной Европе. И за это он вполне готов был расплатиться европейской войной, которая не затронула бы Советский Союз. 14 апреля Великобритания предложила Советскому Союзу сделать одностороннее заявление о том, что «в случае любого акта агрессии по отношению к любому европейскому соседу Советского Союза, которому соответствующая страна оказала бы сопротивление, могла бы быть предоставлена помощь со стороны Советского правительства»[446]. Сталин отказался совать голову в петлю и отверг это одностороннее наивное предложение. 17 апреля он ответил контрпредложением, состоящим из трех частей: союз между Советским Союзом, Францией и Великобританией; военная конвенция в целях его реализации; гарантия для всех стран между Балтийским и Черным морями.

Сталин должен был знать, что такое предложение никогда не будет принято. Прежде всего, оно не было нужно восточноевропейским странам. Во-вторых, обсуждение военной конвенции заняло бы больше времени, чем было в наличии. И, наконец, Великобритания не соглашалась на альянс с Францией на протяжении полутора десятилетий не для того, чтобы теперь пойти на него ради страны, которая, по ее мнению, была достойна лишь второстепенной роли поставщика военного снаряжения. «Не стоит делать вид, — сказал Чемберлен, — что такого рода альянс необходим для того, чтобы малые страны Восточной Европы получали военное снаряжение»[447].

Преодолевая свои сомнения, британские руководители в течение нескольких недель уступали шаг за шагом, идя навстречу условиям Сталина, а тот постоянно повышал ставки. В мае Вячеслав Молотов, доверенное лицо Сталина, сменил Литвинова на посту министра иностранных дел, ознаменовав тем самым, что Сталин лично берет в свои руки переговоры и что добрые личные отношения между участниками переговоров больше для Советского Союза не играют роли. В грубой педантичной форме Молотов потребовал, чтобы все страны вдоль западной границы Советского Союза получили двухстороннюю гарантию, причем он их конкретно перечислил (обеспечив тем самым формальный отказ хотя бы некоторых из них). Он также настаивал на расширении толкования термина «агрессия» и включении в него понятия «непрямой агрессии», определяемой как любые уступки немецким угрозам даже без фактического применения силы. А поскольку Советский Союз оставлял для себя определение того, что означало понятие «уступки», Сталин, по существу, требовал для себя неограниченного права вмешательства во внутренние дела всех европейских соседей Советского Союза.

К июлю Сталин узнал достаточно. Он получил представление о том, что британские руководители согласятся, хотя и неохотно, на союз на условиях, близких к его требованиям. 23 июля советские и западные участники переговоров договорились о проекте соглашения, который явно устраивал обе стороны. Теперь у Сталина появилась страховочная сетка, и он смог заняться детальным выяснением того, что конкретно Гитлер в состоянии ему предложить.

Всю весну и лето Сталин осторожно подавал сигналы готовности к рассмотрению немецкого предложения. Гитлер, однако, не торопился делать первый шаг, чтобы Сталин не воспользовался этим для получения более выгодных условий от Великобритании и Франции. Сталин испытывал такие же опасения. Он также не решался делать шаги первым, так как, если бы этот шаг стал достоянием гласности, Великобритания могла бы снять с себя восточные обязательства и вынудить его оставаться с Гитлером один на один. К тому же Сталин и не торопился, в отличие от Гитлера, перед ним не стоял какой-либо крайний срок, и нервы у него при этом были крепкие. Посему Сталин выжидал, вызывая беспокойство у Гитлера.

26 июля Гитлер сдался первым. Если он собирался напасть на Польшу до начала осенних дождей, то ему необходимо было знать не позднее 1 сентября, что намеревается делать Сталин. Карлу Шнурре, главе германской делегации, ведшей переговоры о заключении торгового соглашения с Советским Союзом, были даны инструкции поднять вопрос на политические темы. Исходя из взаимной враждебности к капиталистическому Западу, как связующему обе стороны элементу, он заверял своего советского партнера по переговорам в том, что «между двумя странами от Балтийского до Черного моря или на Дальнем Востоке нет таких проблем, которые нельзя было бы разрешить»[448]. Шнурре обещал продолжить обсуждение этих вопросов с Советами на высоком политическом уровне.

Демонстрация готовности редко ускоряет ход переговоров. Ни один опытный государственный деятель не идет на урегулирование только потому, что его собеседник испытывает чувство безотлагательности; он скорее воспользуется подобным нетерпением, чтобы извлечь более предпочтительные условия. Во всяком случае, Сталин был не из тех, кого можно было бы понуждать. В силу этого только в середине августа Молотов получил инструкции принять германского посла фон дер Шуленбурга со списком вопросов для того, чтобы уточнить, что конкретно предлагает Шнурре. Оказать давление на японцев, чтобы те не угрожали Сибири? Пакт о ненападении? Пакт относительно балтийских государств? Сделку по поводу Польши?

К этому времени Гитлер спешил так, что, хотя он страшно не хотел действовать подобным образом, готов был уступить по всем пунктам. 11 августа он заявил Верховному комиссару Данцига:

«Все, что я предпринимаю, направлено против России. Если Запад так глуп и слеп, что не может это понять, я буду договариваться с русскими. Затем я ударю по Западу и после его поражения объединенными силами выступлю против Советского Союза»[449].

Это действительно было точным отражением приоритетов Гитлера: от Великобритании он хотел невмешательства в дела на континенте, а от Советского Союза он хотел приобрести Lebensraum, или «жизненное пространство». Только благодаря своим достижениям Сталину удалось изменить приоритеты Гитлера, пусть даже хотя бы временно.

Отвечая на вопросы Молотова, фон дер Шуленбург проинформировал его, что Гитлер готов направить немедленно в Москву своего министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа со всей полнотой полномочий для решения всех нерешенных вопросов. Сталин не мог не заметить, что Гитлер согласен вести переговоры на уровне, которого Великобритания постоянно избегала, поскольку ни один британский министр не представлялся готовым для визита в Москву на протяжении всех месяцев, пока велись переговоры, хотя кое-кто отваживался забраться в восточном направлении до самой Варшавы.

Не желая раскрывать свои планы до тех пор, пока не станет ясно, что ему предлагают, Сталин усилил на Гитлера давление еще на одно деление. Молотову были даны инструкции высоко оценить воодушевление Риббентропа, но добавить, что в принципе хорошо было бы иметь само соглашение, прежде чем будет решен вопрос о целесообразности визита. Гитлеру предлагалось сформулировать точное и конкретное предложение, включая секретный протокол по отдельным территориальным вопросам. Даже тупоголовый Риббентроп должен был бы понять смысл просьбы Молотова. Любая утечка информации касалась бы немецкого проекта; руки Сталина оставались бы чистыми, а провал переговоров можно было бы приписать отказу Советского Союза соглашаться с немецким экспансионизмом.

К тому времени Гитлер нервничал как в настоящей лихорадке. Поскольку решение о нападении на Польшу должно было быть принято в самые ближайшие дни. 20 августа он написал непосредственно Сталину. Само по себе это письмо представляло собой отход от правил немецкой протокольной службы. В связи с тем, что единственным титулом Сталина было «генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза» и он не занимал никакой государственной должности, они никак не могли решить, как к нему обращаться. В конце концов, письмо было направлено просто «Господину Сталину, Москва». Оно гласило: «Я убежден, что содержание дополнительного протокола, желательного для Советского Союза, может быть уточнено в возможно кратчайший срок, если ответственный немецкий государственный деятель будет иметь возможность лично прибыть в Москву для переговоров»[450].

Сталин выиграл торги благодаря тому, что сохранял советские ставки до последнего. Причина состояла в том, что Гитлер со всей очевидностью был готов предложить ему задаром то, что в любом союзе с Великобританией и Францией он смог бы получить только после кровопролитной войны с Германией. 21 августа Сталин дал ответ, выразив надежду на то, «что германо-советский пакт о ненападении приведет к повороту в сторону серьезного улучшения политических отношений между нашими двумя странами…»[451] Риббентроп был приглашен прибыть в Москву через 48 часов, 23 августа.

Риббентроп, не пробыв в Москве и часа, предстал перед лицом Сталина. Советский руководитель проявил мало интереса к пакту о ненападении и еще меньше к заверениям в дружбе, которые Риббентроп то и дело вставлял в свои реплики. Его озабоченность концентрировалась вокруг секретного протокола о разделе Восточной Европы. Риббентроп предложил, чтобы Польша была разделена на сферы влияния по границе 1914 года, с одним лишь принципиальным различием, чтобы Варшава оставалась на немецкой стороне. Открытым был вопрос о том, будет ли придана некая видимость польской независимости, или Германия и Советский Союз просто аннексируют завоеванные ими территории. Что касается прибалтийских государств, то Риббентроп предложил, чтобы Финляндия и Эстония вошли в русскую сферу влияния (давая Сталину долгожданную буферную зону вокруг Ленинграда), Литва отошла бы к Германии, а Латвия была бы поделена. Когда Сталин потребовал себе всю Латвию, Риббентроп телеграфировал Гитлеру, и тот уступил — точно так же, как он поступил в связи с притязаниями Сталина отобрать Бессарабию у Румынии. Ликующий Риббентроп вернулся в Берлин, где в состоянии эйфории его приветствовал Гитлер, назвав «вторым Бисмарком»[452]. Прошло всего три дня с момента направления первого послания Гитлера Сталину до завершения дипломатической революции.

Позднее, как всегда, началось выявление задним числом того, кто несет ответственность за такой шокирующий поворот событий. Кто-то обвинял Великобританию за недоброжелательный стиль переговоров. Историк Э. Дж. П. Тэйлор показал, что при обмене посланиями и проектами документов между Великобританией и СССР Советы в довольно нехарактерной для них манере отвечали на британские предложения гораздо быстрее, чем британцы на советские. Из этого факта Тэйлор сделал вывод, на мой взгляд, некорректный, что Кремль жаждал союза больше, чем Лондон. Я же полагаю, что, скорее всего, дело было в том, что Сталин хотел, чтобы Великобритания не вышла из игры и не испортила ее преждевременно, по крайней мере до тех пор, пока он не определит намерения Гитлера.

Британский кабинет, вне всякого сомнения, совершил ряд грубейших психологических ошибок. Не только ни один из министров не посетил Москву, но Лондон задерживал переговоры о совместном военном планировании вплоть до начала августа. Даже тогда во главе британской делегации был поставлен адмирал, хотя главным, если не единственным, вопросом, занимавшим умы советской стороны, была война на суше. Более того, делегация направилась в Советский Союз пароходом, что заняло у нее пять дней пути, что отнюдь не свидетельствовало о понимании срочности дела. И, наконец, независимо от моральных соображений, сдержанность Великобритании в вопросе гарантии независимости прибалтийских государств была, неизбежно, истолкована параноидальным лидером в Москве как приглашение Гитлеру совершить нападение на Советский Союз, минуя Польшу.

И тем не менее отнюдь не неуклюжее поведение британской дипломатии привело к заключению нацистско-советского пакта. Реальная проблема заключалась в том, что Великобритания не могла пойти на сталинские условия, не поступившись всеми принципами, которые она отстаивала со времен окончания Первой мировой войны. Не было смысла устанавливать запрет на уничтожение малых стран Германией, если это подразумевало предоставление такой же привилегии Советскому Союзу. Более циничное британское руководство провело бы черту по советской границе, а не по польской, что резко улучшило бы переговорные позиции Великобритании в отношении Советского Союза и давало бы серьезные стимулы Сталину в вопросе проведения переговоров о защите Польши. В моральном плане достижением демократических стран явилось то, что они не могли пойти на освящение очередной серии агрессий, даже во имя собственной безопасности. Реальная политика предписывала бы сделать анализ стратегических последствий британской гарантии Польше, в то время как установленный Версалем международный порядок потребовал бы от Великобритании следовать курсом, базирующимся исключительно на моральных и правовых соображениях. У Сталина была стратегия, но не было принципов, а демократические страны защищали принципы, не разработав никакой стратегии.

Польшу нельзя было защитить путем бездеятельного пребывания французской армии внутри линии Мажино и Советской армии, ждущей в пределах собственных границ. В 1914 году страны Европы пошли на войну, потому что военное и политическое планирование потеряли связь друг с другом. Пока генеральные штабы отрабатывали свои планы, политические лидеры не только не понимали их, но у них отсутствовали политические цели, соразмерные с размахом предусмотренных военных усилий.

В 1939 году политическое и военное планирование вновь разошлись, но на этот раз по совершенно противоположным причинам. Западные державы имели перед собой вполне разумную и высокоморальную политическую цель — остановить Гитлера. Но они так и не сумели разработать военную стратегию для достижения этой цели. В 1914 году стратеги были слишком безрассудными; в 1939 году они были чересчур скромными. В 1914 году военные всех стран рвались к войне; в 1939 году у них было так много дурных предчувствий (даже в Германии), что они полностью передоверились в суждениях политическим лидерам. В 1914 году имела место стратегия, но не было политики; в 1939 году имелась политика, но не было стратегии.

Россия сыграла решающую роль в развязывании обеих войн. В 1914 году Россия способствовала началу войны, жестко придерживаясь союзнических обязательств по отношению к Сербии и следуя негибкому мобилизационному плану; в 1939 году, когда Сталин избавил Гитлера от страха войны на два фронта, он, должно быть, знал, что делает всеобщую войну неизбежной. В 1914 году Россия пошла на конфликт, чтобы сохранить честь; в 1939 году она поддержала войну, чтобы урвать свою долю из завоеваний Гитлера.

Германия, однако, вела себя совершенно одинаково перед началом обеих мировых войн — нетерпеливо и недальновидно. В 1914 году она прибегла к силе оружия, чтобы сломать союз, который, в отсутствие вызывающего поведения со стороны Германии, сам бы не сохранился; в 1939 году она не пожелала подождать неизбежного превращения в авторитетнейшую нацию Европы. И это потребовало бы прямо противоположного той стратегии, которой придерживался Гитлер, — некоего периода передышки, чтобы дошли до сознания постмюнхенские геополитические реалии. В 1914 году эмоциональная неуравновешенность германского императора и отсутствие у него ясной концепции национального интереса не позволили ему выждать; в 1939 году гениальный психопат, преисполненный решимости развязать войну, на пике своих физических сил, отбросил в сторону все рациональные расчеты. Бессмысленность решения Германии начать войну в обоих случаях доказывается тем фактом, что, несмотря на два сокрушительных поражения и утрату примерно трети территории, имевшейся перед Первой мировой войной, Германия остается самой сильной и, возможно, наиболее влиятельной нацией Европы.

Что же касается Советского Союза в 1939 году, то он тогда был слабо подготовлен к ожидаемой борьбе. И тем не менее к концу Второй мировой войны он уже считался глобальной сверхдержавой. Как это сделал Ришелье в XVII веке, так и Сталин в XX веке воспользовался преимуществами раздробленности Центральной Европы. Восхождение Соединенных Штатов к статусу сверхдержавы было предопределено их индустриальной мощью. Советское доминирование имело в своей основе безжалостное манипулирование на устроенных Сталиным торгах.

Глава 14

Нацистско-советский пакт

Вплоть до 1941 года Гитлер и Сталин преследовали нетрадиционные цели при помощи традиционных средств. Сталин ждал наступления того дня, когда коммунистическим миром можно будет управлять из Кремля. Гитлер обрисовал свое сумасшедшее видение расово-чистой империи, управляемой немецкой «расой господ», как это описано в его книге «Майн кампф». Вряд ли можно себе представить два еще более революционных представления о будущем. И все же средства, примененные и Гитлером, и Сталиным, кульминацией которых явился пакт 1939 года, вполне могли быть заимствованы из трактата XVIII века на тему искусства государственного управления. На определенном уровне нацистско-советский пакт был повторением раздела Польши, осуществленного Фридрихом Великим, Екатериной Великой и императрицей Марией-Терезией в 1772 году. Однако, в отличие от этих трех монархов, Гитлер и Сталин были идеологическими противниками. На некоторое время их общий национальный интерес, заключавшийся в смерти Польши, оказался выше идеологических разногласий. Но как только пакт в конечном счете развалился в 1941 году, разразилась величайшая сухопутная война за всю историю человечества, по существу, по воле одного человека. Без малейшей иронии, но это факт, что XX век — век всеобщего волеизъявления и обезличенных сил — был выкован таким небольшим числом персон, а его величайшую катастрофу можно было бы избежать устранением какого-то одного лица.

В то время когда германская армия раздавила Польшу менее чем за месяц, французские силы, которым противостояли лишь недоукомплектованные немецкие дивизии, пассивно ждали, укрывшись за линией Мажино. Наступил период, получивший соответствующее название «странная война», в ходе которого деморализация Франции дошла до предела. В течение нескольких сотен лет Франция вела войну ради достижения конкретных политических целей — для сохранения разделения Центральной Европы или, как в Первую мировую войну, возврата Эльзаса и Лотарингии. Теперь предполагалось, что она будет воевать ради страны, которая уже была завоевана и для защиты которой она не шевельнула и пальцем. На деле павшее духом население Франции столкнулось с очередным свершившимся фактом и войной, в основе которой не было никакой стратегии.

Как же Великобритания и Франция намеревались победить в войне против страны, которая почти одолела их, когда Россия и Соединенные Штаты были на стороне союзников? Они действовали, как будто было можно отсидеться за линией Мажино, пока британская блокада Германии не принудит Гитлера к капитуляции. Но почему Германии следовало бы сидеть тихо и ждать этого медленного удушения? И зачем бы ей атаковать линию Мажино, когда дорога через Бельгию лежала открытой, на этот раз для всей германской армии, поскольку больше не было Восточного фронта? И если оборона являлась действительно главной чертой войны, как полагал французский генеральный штаб, несмотря на прямо противоположный урок польской кампании, какая еще иная судьба могла ожидать Францию, как не вторая за жизнь одного поколения война на истощение, когда она еще не оправилась после первой?

В то время как Франция выжидала, Сталин использовал удобный момент для проведения своей стратегии. Но прежде чем можно было воплотить в жизнь секретный протокол относительно разделения Восточной Европы, Сталин пожелал, чтобы его пересмотрели. Как суверен XVIII века, распоряжающийся территорией, даже не сделав подобия реверанса в сторону самоопределения, Сталин предложил Германии новую сделку в течение меньше месяца с момента подписания нацистско-советского пакта: обмен польской территории между Варшавой и «линией Керзона», которая, согласно секретному протоколу, отходила Советскому Союзу, на Литву, отходившую к Германии. Целью Сталина, конечно, было создать дополнительную буферную зону для Ленинграда. И, похоже, он не видел нужды маскировать эти свои геостратегические маневры каким-либо иным оправданием, кроме как потребностями советской безопасности. Гитлер принял предложение Сталина.

Сталин не терял время, отбирая себе то, что причиталось по секретному протоколу. Пока в Польше все еще бушевала война, Советский Союз предложил военный союз трем крошечным прибалтийским государствам, наряду с правом создавать военные базы на их территории. У этих маленьких республик, которым Запад отказал в помощи, не было иной альтернативы, кроме как принять этот первый шаг к утрате собственной независимости. 17 сентября 1939 года, менее чем через три недели после начала войны, Красная Армия оккупировала ту часть Польши, которая предназначалась для вхождения в советскую сферу влияния.

К ноябрю настала очередь Финляндии. Сталин потребовал создания советских военных баз на финской территории и передачи Карельского перешейка, неподалеку от Ленинграда. Но Финляндия оказалась непреклонной перед этим натиском. Она отвергла советское требование и, когда Сталин начал войну, стала сражаться. Несмотря на то что финские войска нанесли серьезный урон Красной Армии, которая все еще не могла оправиться от сталинских массовых чисток, в итоге сказались разные весовые категории двух стран. Через несколько месяцев героического сопротивления Финляндия сдалась под сокрушительным превосходством Советского Союза.

В контексте большой стратегии Второй мировой войны советско-финская война была второстепенным событием. Тем не менее она смогла показать, до какой степени Франция и Великобритания утратили ощущение стратегической реальности. Ослепленные временным затишьем, возникшим в ситуации, когда финны оказались в меньшинстве, Лондон и Париж соблазнили себя самоубийственными рассуждениями о том, что Советский Союз, возможно, представляет собой мягкое подбрюшье «Оси» (к которой он, конечно, не принадлежал). Начались приготовления к отправке 30 тысяч войск в Финляндию через Швецию и Северную Норвегию. По пути они должны были отрезать Германию от железной руды, добываемой в Северной Норвегии и Швеции и отгружаемой в Германию через северный норвежский порт Нарвик. Тот факт, что ни одна из этих стран не была готова предоставить транзитные права, не охладил энтузиазма французских и британских планирующих органов.

Угроза союзной интервенции, возможно, и помогла бы Финляндии обеспечить себе лучшие условия по сравнению с первоначальными советскими требованиями, но, в конце концов, ничто уже не могло остановить Сталина в перемещении советской линии обороны подальше от подступов к Ленинграду. Для историков остается загадкой, что толкало Великобританию и Францию оказаться на волоске от войны одновременно с Советским Союзом и нацистской Германией за три месяца до того, как разгром Франции доказал, что весь этот план был не чем иным, как бесплодной фантазией.

В мае 1940 года «странная война» окончилась. Немецкая армия повторила свой маневр 1914 года и прокатилась через Бельгию, с той главной разницей, что теперь основной удар пришелся по центру, а не по правому флангу. Уплатив свою цену за полтора десятилетия сомнений и отговорок, Франция пала. Хотя оперативность германской военной машины к тому времени сильно упрочилась, наблюдателей потрясло, с какой быстротой Франция была наголову разбита. В Первую мировую войну немецкие армии потратили четыре года, тщетно пытаясь прорваться к Парижу; каждый километр давался с огромнейшими людскими потерями. В 1940 году немецкий блицкриг разрезал Францию; к концу июня немецкие войска маршировали по Елисейским Полям. Гитлер, казалось, стал хозяином континента.

Но, подобно многим другим завоевателям до него, Гитлер не знал, как закончить войну, которую он так бездумно начал. У него было три выбора: он мог попытаться разгромить Великобританию, он мог заключить мир с ней или же мог попытаться завоевать Советский Союз и затем, используя его обширные ресурсы, повернуть все свои силы вновь на запад и завершить уничтожение Великобритании.

Летом 1940 года Гитлер попробовал первые два варианта. В хвастливой речи 19 июля он намекнул, что готов заключить компромиссный мир с Великобританией. На самом же деле он просил ее вернуть довоенные германские колонии и отказаться от вмешательства в дела на континенте. В ответ он бы гарантировал существование Британской империи[453].

Предложение Гитлера было аналогично тому, какое делала императорская Германия Великобритании за два десятилетия до начала Первой мировой войны, хотя тогда оно было сформулировано более миролюбивым языком, а стратегическое положение Англии было гораздо более благоприятным. Возможно, если бы Гитлер был более конкретен относительно того, как будет выглядеть Европа, организованная Германией, то кое-кто из британских руководителей — такие, как лорд Галифакс, но ни в коем случае не Черчилль, — лелеявших идею переговоров с Германией, могли бы поддаться искушению. Фактически потребовав от Великобритании предоставить Германии полную свободу действий на континенте, Гитлер вызвал традиционный британский ответ. Он был таким же, какой дал в 1909 году сэр Эдвард Грей на предложение, сделанное гораздо более здравомыслящими германскими лидерами, чем Гитлер (да еще тогда, когда Франция продолжала пребывать крупной державой), заметив при этом, что, если Великобритания отдаст континентальные нации на откуп Германии, рано или поздно будет совершено нападение на Британские острова (см. седьмую главу). Не могла Великобритания рассматривать всерьез некую «гарантию» существования своей империи. Ни один германский руководитель так и не удосужился вникнуть в суть британской точки зрения, заключавшейся в том, что если существует на свете нация, способная защитить империю, то эта же нация способна и ее завоевать, — как уже отмечал в своем знаменитом меморандуме 1907 года сэр Айра Кроу (см. седьмую главу).

Черчилль, конечно, был слишком многоопытным и слишком хорошо знавшим историю человеком, чтобы тешить себя иллюзиями, будто по окончании войны Великобритания останется по-прежнему первой мировой державой или даже просто будет одной из первых. Это положение будут оспаривать или Германия, или Соединенные Штаты. Неуступчивость Черчилля по отношению к Германии летом 1940 года может быть, таким образом, истолкована как решение в пользу американской гегемонии над германской. Американское превосходство временами может оказаться неудобным, но, по крайней мере, тут сказывается близость языка и культуры, отсутствуют явно сталкивающиеся интересы. Наконец, всегда существовали перспективы установления «особых» отношений между Великобританией и Америкой, которые были бы немыслимы с нацистской Германией. К лету 1940 года Гитлер поставил себя в такое положение, что сам превратился в некий повод для войны, казус белли.

Гитлер теперь обратился ко второму варианту и стал стремиться к уничтожению британских военно-воздушных сил и в случае необходимости к вторжению на Британские острова. Но он не пошел дальше вынашивания этой идеи. Наземные операции не являлись частью предвоенного операционного планирования, и от этого проекта отказались в силу недостаточного количества десантных плавучих средств и неспособности люфтваффе уничтожить Королевские военно-воздушные силы. К концу лета Германия вновь оказалась в положении, не слишком отличающемся от того, в котором она оказалась в ходе Первой мировой войны; добившись крупных успехов, она не смогла превратить их в окончательную победу.

Гитлер, конечно, имел великолепную возможность перейти к стратегической обороне — Великобритания была недостаточно сильна для того, чтобы бросить вызов германской армии в одиночку; для Америки вступление в войну было почти невозможно; Сталин же, как бы он ни носился с идеей военного вмешательства, в конце концов, нашел бы причины для ее отсрочки. Но ожидать, чтобы другие взяли на себя инициативу, противоречило натуре Гитлера. Поэтому у него закономерно возникла идея нападения на Советский Союз.

Еще в июле 1940 года Гитлер распорядился о подготовке предварительных штабных планов на советскую кампанию. Он сказал своим генералам, что, как только Советский Союз будет побежден, Япония сможет бросить все свои вооруженные силы против Америки, отвлекая внимание Вашингтона к Тихому океану. Изолированная Великобритания, лишившись надежд на американскую поддержку, будет вынуждена прекратить схватку: «Британия возлагает надежды на Россию и Соединенные Штаты, — верно подметил Гитлер. — Если возлагаемым на Россию надеждам не суждено будет сбыться, то Америка тоже окажется на обочине, поскольку ликвидация России значительно усилит мощь Японии на Дальнем Востоке…»[454] Гитлер, однако, еще не вполне был готов, чтобы отдать приказ о нападении. Сначала он попытается изучить возможность втянуть Советы в совместное нападение на Британскую империю и избавиться от британцев, прежде чем повернуть на Восток.

Сталин слишком хорошо понимал затруднительность своего положения. Разгром Франции обманул ожидания — которые Сталин разделял со всеми западными военными экспертами, — относительно того, что эта война могла бы стать такой же цепью длительных сражений на истощение, как это было в Первую мировую войну. Заветное желание Сталина о том, что Германия и западные демократии истощат себя до полной потери сил, испарилось. Если падет и Великобритания, то германская армия получит свободу маневра для броска на Восток, и у нее будет возможность воспользоваться всеми ресурсами Европы в соответствии с концепцией, разрекламированной Гитлером в «Майн кампф».

Сталин реагировал всегда почти стереотипно. Ни в один из моментов своей карьеры он не выказывал страха, даже когда не мог его не испытывать. Убежденный в том, что признание слабости могло бы побудить противника поднять ставки, он всегда пытался затуманить дилеммы стратегического выбора своей неуступчивостью. Если бы Гитлер попытался воспользоваться победой на Западе для оказания давления на Советский Союз, то Сталин сделал бы перспективу уступок с его стороны максимально непривлекательной и болезненной. Исключительно точный, как калькулятор, он не сумел, однако, должным образом принять в расчет невротический характер личности Гитлера и, отсюда, не предусмотрел возможности ответа Гитлера на брошенный ему вызов посредством войны на два фронта, каким бы опрометчивым ни был подобный курс.

Сталин предпочел стратегию двух направлений. Он торопился забрать остатки добычи, причитавшейся ему согласно секретному протоколу. В июне 1940 года, пока Гитлер еще был занят Францией, Сталин предъявил Румынии ультиматум с требованием уступить Бессарабию, а также пожелал забрать Северную Буковину. Последняя в секретном протоколе не фигурировала, и обладание ею давало возможность разместить советские войска вдоль всего протяжения румынской части Дуная. В том же месяце он включил прибалтийские государства в состав Советского Союза, вынудив их пойти на организацию бутафорских выборов, в которых приняло участие менее 20 процентов населения. А когда этот процесс завершился, Сталин вернул всю территорию, которую Россия потеряла в конце Первой мировой войны; тем самым союзники заплатили последний взнос в счет штрафа за исключение как Германии, так и Советского Союза из участия в мирной конференции 1919 года.

Одновременно с укреплением своих стратегических позиций Сталин продолжал предпринимать усилия, чтобы задобрить своего грозного соседа поставками сырья для военной машины Гитлера. Еще в феврале 1940 года — до победы Германии над Францией — в присутствии Сталина было подписано торговое соглашение, обязывавшее Советский Союз поставлять Германии значительные объемы сырьевых материалов. Германия, в свою очередь, снабжала Советский Союз углем и промышленными товарами. Советский Союз скрупулезно выполнял условия соглашения и, как правило, превышал поставки. И действительно, буквально вплоть до того момента, когда Германия, в конце концов, совершила нападение, советские товарные вагоны пересекали пограничные контрольные пункты вместе со своим грузом.

Ни один из сталинских шагов, однако, не менял геополитических реалий, а именно того, что Германия стала господствующей державой в Центральной Европе. Гитлер совершенно ясно дал понять, что не потерпит советской экспансии за пределы предусмотренного секретным протоколом. В августе 1940 года Германия и Италия заставили Румынию, которую Сталин к тому времени уже рассматривал как часть советской сферы влияния, вернуть две трети Трансильвании Венгрии, ставшей почти союзником держав «оси». Преисполненный решимости защитить Румынию как источник снабжения нефтью, Гитлер в сентябре еще четче провел черту, дав гарантии Румынии и отдав приказ ввести в страну моторизированную дивизию и самолеты военно-воздушных сил в подкрепление этой гарантии.

В том же месяце напряженность возникла на другом конце Европы. В нарушение секретного протокола, делавшего Финляндию частью советской сферы влияния, Финляндия согласилась дать разрешение немецким войскам пройти через ее территорию в Северную Норвегию. Более того, имели место значительные поставки немецкого вооружения, единственной разумной целью которых было усиление Финляндии для противостояния советскому давлению. Когда Молотов запросил у Берлина более конкретную информацию, ему были даны уклончивые ответы. Советские и немецкие войска стали сталкиваться друг с другом по всей длине в Европе.

Для Сталина, однако, наиболее зловещим днем стал день 27 сентября 1940 года, когда Германия, Италия и Япония подписали Трехсторонний пакт, обязывающий каждую из этих стран вступать в войну с любой другой страной, вставшей на сторону Великобритании. Если быть точным, пакт особо исключал отношения каждой из подписавших его стран с Советским Союзом. Это означало, что Япония не берет на себя обязательства участвовать в германо-советской войне, независимо от того, кто начнет первым, но обязана будет сражаться с Америкой, если та вступит в войну против Германии. И хотя Трехсторонний пакт был совершенно очевидно направлен против Вашингтона, у Сталина не было причин чувствовать себя успокоенным. Каковы бы ни были правовые условия этого соглашения, он должен был бы ожидать, что три участника пакта в какой-то момент вполне могли бы наброситься на него. То, что Сталин был для них третьим лишним, стало очевидным из того факта, что его даже не извещали о переговорах до тех пор, пока пакт не был подписан.

К осени 1940 года напряженность нарастала такими темпами, что оба диктатора предприняли, как оказалось, последнюю дипломатическую попытку переиграть друг друга. Целью Гитлера было вовлечь Сталина в совместное выступление против Британской империи, чтобы разгромить его самого со стопроцентной гарантией тогда, когда тылы Германии будут в полной безопасности. Сталин пытался выиграть время в надежде на то, что Гитлер в какой-то момент своих действий перенапряжет усилия, а также на то, чтобы определить, чем можно было бы поживиться по ходу дела. Ничего не получилось из попыток организовать личную встречу между Гитлером и Сталиным после подписания Трехстороннего пакта. Каждый из лидеров сделал все возможное, чтобы избежать ее, заявляя, что не может покинуть свою страну, а, казалось бы, логическое место встречи — в Брест-Литовске, на границе, — несло в себе слишком много тяжких исторических воспоминаний.

13 октября 1940 года Риббентроп написал Сталину пространное письмо с собственными интерпретациями хода событий за истекший с момента его поездки в Москву год. Для министра иностранных дел это было необычным нарушением протокола обращаться не к своему коллеге, а к руководителю, формально не занимавшему никакой государственной должности (единственным постом Сталина оставался пост генерального секретаря коммунистической партии).

Пышность слога в письме Риббентропа компенсировала отсутствие дипломатической утонченности. Он возложил ответственность за советско-германские разногласия по поводу Финляндии и Румынии на британские махинации, не уточняя, как это Лондону удалось добиться подобного успеха. И он настаивал на том, что Трехсторонний пакт не направлен против Советского Союза, — на деле же Советский Союз приветствовали бы, если бы он присоединился к дележу добычи между европейскими диктаторами и Японией после войны. Риббентроп в заключение пригласил Молотова нанести ответный визит в Берлин. Но в этой связи Риббентроп исключил возможность обсуждения вопроса о присоединении Советского Союза к Трехстороннему пакту[455].

Сталин был чересчур осторожен, чтобы делить пока еще не завоеванную добычу или выходить на передний край конфронтации, затеянной другими. И все же он хотел бы оставить за собой право участвовать в разделе наследия, захваченного Гитлером в случае, если Великобритания просто падет. Точно так же он это сделает в 1945 году, когда вступит в войну с Японией на последнем ее этапе и получит за это высокую цену. 22 октября Сталин ответил на письмо Риббентропа, выражая готовность, смешанную с иронией. Поблагодарив Риббентропа за «поучительный анализ недавних событий», он, однако, воздержался от их личной оценки. И, возможно, дабы показать, что неизвестно еще, чья взяла, он от имени Молотова принял приглашение приехать в Берлин и при этом в одностороннем порядке назвал очень близкую дату — 10 ноября — до этой даты оставалось менее чем три недели[456].

Гитлер принял это предложение тотчас же, что стало поводом нового недоразумения. Сталин истолковал скорость, с которой ответил Гитлер, как доказательство того, что отношения с Советами были для Гитлера столь же важными, как и в предыдущий год, и, следовательно, как доказательство того, что твердая тактика давала плоды. Готовность Гитлера, однако, исходила из необходимости поторопиться с разработкой планов, если он действительно собирался напасть на Советский Союз весной 1941 года.

Глубина недоверия этих двух потенциальных партнеров друг к другу проявилась еще до начала встречи. Молотов отказался ехать в немецком поезде, направленном к границе, чтобы доставить его в Берлин. Советская делегация, безусловно, была озабочена тем, что элегантность немецких вагонов могла равняться широте распространенности их подслушивающих устройств. (В конце концов, немецкие вагоны были прицеплены в хвост советского поезда, тележки которого были специально изготовлены так, чтобы на границе их можно было приспособить к более узкой европейской колее.)

Переговоры в конечном счете начались 12 ноября. Молотов, обладавший даром выводить из себя гораздо более уравновешенных личностей, чем Гитлер, с удвоенной силой демонстрировал жесткую тактику перед нацистским руководством. Присущая ему жестокость подкреплялась паническим страхом перед Сталиным, которого он боялся гораздо больше, чем Гитлера. Всепоглощающая озабоченность Молотова своей собственной внутренней ситуацией была типична для дипломатов во времена всего советского периода, хотя особенно остро это проявлялось во времена пребывания Сталина у власти. Участники переговоров с советской стороны, казалось, всегда были больше озабочены ограничениями на родине, чем положением на международной арене.

Поскольку министры иностранных дел редко являлись членами Политбюро (Громыко стал им лишь в 1973 году, будучи 16 лет на посту министра иностранных дел), их внутренняя база была слабой, и им всегда грозила опасность превратиться в козлов отпущения, если бы переговоры пошли не так. Более того, поскольку Советы исходили из того, что история в конечном счете на их стороне, они скорее готовы были чинить всякие препятствия, чем идти к поиску широкомасштабных решений. Любые переговоры с советскими дипломатами превращались в испытания на выносливость; нельзя было ждать никаких уступок до тех пор, пока советский глава делегации не убеждался сам — и в особенности не убеждал тех, кто читал его телеграммы в Москве, — что достигнут последний предел гибкости другой стороны. На основе подобного рода дипломатических партизанских военных действий они добивались всего того, чего можно было добиться давлением и настойчивостью, но обычно пропускали возможность достижения настоящего дипломатического прорыва. Советские участники переговоров — а Громыко был настоящим мастером игры — умели блестяще выматывать оппонентов, которые были обременены предвзятыми идеями и страдали от нетерпения добиться решения вопроса. С другой стороны, они имели обыкновение за деревьями не видеть леса. Так, в 1971 году они упустили возможность саммита с Никсоном, который отсрочил бы его открытия для Пекина, потеряв много месяцев на утряску по существу бессмысленных предварительных условий, — которые Советы целиком и полностью отбросили, как только Вашингтон заполучил китайский вариант.

Трудно себе представить двух менее всего подходящих для общения друг с другом людей, чем Гитлер и Молотов. Гитлер вообще никоим образом не подходил для переговоров, предпочитая подавлять своих собеседников по переговорам бесконечными монологами, не проявляя при этом ни малейшего желания выслушивать ответ, если он вообще давал время для ответа. Встречаясь с иностранными руководителями, Гитлер обычно ограничивался страстной констатацией общепризнанных принципов. В те немногие разы, когда он реально участвовал в переговорах, — как это было с австрийским канцлером Куртом фон Шушнигом или с Невиллом Чемберленом, — он действовал в издевательской манере и выдвигал безапелляционные требования, которые редко корректировал. Молотова, с другой стороны, меньше всего интересовали принципы, нежели их практическое применение. И у него совсем не было возможностей для компромисса.

В ноябре 1940 года Молотов оказался, по-настоящему, в трудном положении. Сталину вообще трудно было угодить, поскольку он разрывался между нежеланием вносить свой вклад в германскую победу и тревогой по поводу того, что, если Германия победит Великобританию без советской помощи, он может лишиться возможности разделить завоевания Гитлера. Что бы ни произошло, Сталин был преисполнен решимости никогда не возвращаться к версальским договоренностям и пытался укрепить свою позицию, подстраховывая каждый свой шаг. Секретный протокол и последующие события показали немцам со всей ясностью его концепцию надлежащих договоренностей — не исключено, даже слишком ясно. В этом смысле визит Молотова в Берлин рассматривался как возможность проработки конкретных деталей. Что же касается демократических стран, то Сталин воспользовался визитом в июле 1940 года вновь назначенного британского посла сэра Стаффорда Криппса, чтобы отвергнуть какую бы то ни было возможность возвращения к версальскому порядку вещей. Когда же Криппс выступил с утверждением, что падение Франции должно заставить Советский Союз быть заинтересованным в восстановлении баланса сил, Сталин холодным тоном заметил:

«Так называемое европейское равновесие сил до сих пор действовало не только против Германии, но так же и против Советского Союза. Поэтому Советский Союз примет все меры, чтобы предотвратить восстановление прежнего равновесия сил в Европе»[457].

На дипломатическом языке выражение «все меры» обычно включает в себя угрозу войны.

Для Молотова ставки и так были слишком высоки. Поскольку прежнее поведение Гитлера не оставляло ни малейших сомнений в том, что 1941 год обязательно будет ознаменован какой-либо крупной кампанией, представлялось вполне вероятным, что, если Сталин не присоединится к нему в нападении на Британскую империю, то он вполне сможет напасть на Советский Союз. Таким образом, Молотову был предъявлен ультиматум де-факто, маскирующийся под соблазн, хотя Сталин недооценил, насколько короткой будет на самом деле эта отсрочка.

Риббентроп начал переговоры заявлением о неизбежности германской победы. Он призывал Молотова присоединиться к Трехстороннему пакту, не обращая внимания на то, что этот договор являлся переработкой ранее существовавшего «антикоминтерновского пакта». Риббентроп утверждал, что было бы возможно «установить сферы влияния для России, Германии, Италии и Японии на весьма широкой основе»[458]. По словам Риббентропа, это не должно было бы привести к конфликту, так как каждый из будущих партнеров был более всего заинтересован в продвижении на юг. Япония двинется в Юго-Восточную Азию, Италия в Северную Африку, а Германия потребует возврата своих бывших колоний в Африке. После бурной многоречивости, имевшей целью подчеркнуть свой исключительный ум, Риббентроп в итоге определил, какого рода приз приберегается для Советского Союза: «…не пожелает ли Россия в перспективе также двинуть на юг, чтобы получить естественный выход к открытому морю, столь важный для России»[459].

Любой, кто имеет хотя бы смутное представление о публичных выступлениях Гитлера, понял бы, что это полнейшая бессмыслица. Африка не была в числе приоритетов у нацистов. Не только для Гитлера она никогда не представляла особого интереса, но Молотов, вероятно, вволю начитавшись «Майн кампф», осознавал, что на самом деле Гитлеру нужно «жизненное пространство» в России. Молча выслушав все эти выкладки Риббентропа, Молотов затем деловито спросил, даже с некоторой долей надменности, к какому конкретно морю, как предполагается, Советский Союз ищет выход. Вновь погрузившись в помпезное красноречие, Риббентроп, в конце концов, упомянул Персидский залив, точно он уже принадлежал Германии, чтобы она могла его отдавать:

«Вопрос сейчас заключался в том, смогут ли они и в будущем продолжать совместно вести дела… нельзя ли будет в долгосрочном плане найти выгодный для России выход к морю в направлении Персидского залива и Аравийского моря, и нельзя ли будет одновременно реализовать и другие пожелания России в этой части Азии, — в которой у Германии совершенно нет никакого интереса»[460].

Молотова столь напыщенное предложение совершенно не заинтересовало. Германия еще не овладела тем, что намеревалась предложить, а Советский Союз не нуждался в Германии, чтобы завоевать эти территории для себя. Выразив в принципе готовность присоединиться к Трехстороннему пакту, Молотов немедленно обусловил эту уступку заявлением о том, что «потребуется точность при разграничении этих сфер влияния на довольно длительный срок»[461]. Это, конечно, нельзя было завершить в рамках одной поездки в Берлин, и потребовались бы дополнительные консультации, в частности, ответный визит Риббентропа в Москву.

Во второй половине того же дня Молотов встретился с Гитлером в только что отстроенной и отделанной мрамором канцелярии. Все было обустроено так, чтобы внушить благоговейный трепет пролетарскому министру из Москвы. Молотов был проведен по широкому коридору, по обеим сторонам которого с интервалом в несколько метров высокорослые эсэсовцы в черных мундирах становились по стойке «смирно» и вскидывали руки в нацистском приветствии. Двери в кабинет Гитлера доходили до самого потолка, и их распахнули двое эсэсовцев особенно высокого роста, поднятые вверх руки которых образовывали арку, под которой Молотов был препровожден в помещение, где уже находился Гитлер. Сидя за письменным столом у дальней стены огромного зала, Гитлер несколько секунд молча разглядывал вошедших, а затем вскочил и, не говоря ни слова, пожал руки каждому члену советской делегации. Когда он пригласил их сесть в зоне отдыха, раздвинулись занавеси, и к собравшимся присоединился Риббентроп с группой советников[462].

Продемонстрировав нацистское понимание величественности, Гитлер выложил свою мысль о цели встречи. Он предложил договориться относительно стратегии долгосрочного характера, поскольку как в Германии, так и в Советском Союзе «у кормила власти стоят люди, обладающие достаточным авторитетом, чтобы сподвигнуть свои страны на развитие в определенном направлении»[463]. Гитлер, оказывается, имел в виду разработку вместе с Советским Союзом своеобразной совместной «доктрины Монро» для Европы и Африки, а также раздел колониальных территорий между ними.

Демонстрируя, что он ни в малейшей степени не был напуган таким приемом, по всей вероятности, почерпнутым из представлений о великолепии какой-то венской оперетты, Молотов занялся постановкой конкретных вопросов: в чем конечная цель Трехстороннего пакта? Как Гитлер определяет провозглашенный им «новый порядок»? Что такое «расширенная азиатская сфера влияния»? Каковы германские намерения на Балканах? Сохраняется ли до сих пор понимание того, что Финляндия находится в советской сфере влияния?

Никто еще не беседовал с Гитлером подобным образом и не подвергал его такого рода перекрестному допросу. В любом случае Гитлер не был заинтересован в том, чтобы ограничивалась свобода действий Германии там, куда способны были добраться его армии, — и уж, конечно, не в Европе.

На следующий день встрече с Гитлером предшествовал простой спартанский завтрак, но существенного продвижения вперед так и не произошло. Гитлер, по обыкновению, начал с продолжительного монолога, во время которого объяснял, как намерен поделить мир вместе со Сталиным:

«После завоевания Англии Британская империя будет разделена как крупнейшее в мире обанкротившееся имение. …И внутри этого обанкротившегося имения для России найдется доступ к незамерзающему и по-настоящему открытому океану. Пока что всего 45 миллионов англичан правят 600 миллионами жителей Британской империи. Он собирается это меньшинство разрушить…

При данных обстоятельствах возникают перспективы мирового масштаба. …Участие России в решении этих проблем вполне могло бы быть организовано. Все страны, которые могли бы быть заинтересованы в обанкротившемся владении, должны будут прекратить споры друг с другом и заняться исключительно разделом Британской империи»[464].

Ответив с долей язвительности, что он согласен с тем, что ему стало понятно, Молотов пообещал доложить остальное Москве. Согласившись в принципе с заявлением Гитлера о том, что у Советского Союза и Германии нет конфликтующих интересов, Молотов немедленно решил проверить это утверждение на практике. И спросил, какой будет реакция Германии, если Советский Союз выдаст гарантию Болгарии, сходную с той, что Германия выдала Румынии (это, по существу, заблокировало бы дальнейшее распространение германского влияния на Балканы). И что будет, если Советский Союз аннексирует Финляндию? Со всей очевидностью принцип самоопределения не входил в число принципов советской внешней политики, и Сталин не поколебался бы аннексировать территории, заселенные нерусским населением, если бы был уверен в невмешательстве Германии. Похороненными оказались не только территориальные, но и моральные принципы версальского урегулирования.

Напряженная атмосфера встречи так и не разрядилась, когда Гитлер довольно вспыльчиво бросил, что Болгария, кажется, не обращалась с просьбой о вступлении в союз с Советами. И он возражал против аннексии Финляндии на том основании, что это выходит за рамки секретного протокола, как бы не замечая, что целью визита Молотова в Берлин были именно проблемы, выходящие за рамки этого протокола. Встреча заканчивалась в атмосфере раздражения. Когда Гитлер встал, бормоча нечто относительно возможности британского воздушного налета, Молотов в очередной раз повторил свое основное заявление: «Советский Союз, будучи великой державой, не может оставаться в стороне от великих свершений в Европе и Азии»[465]. Не уточняя, чем ответит Советский Союз, если Гитлер удовлетворит его пожелания, Молотов просто пообещал, что после доклада Сталину передаст Гитлеру соображения своего хозяина относительно подходящей сферы влияния.

Гитлер был так раздражен, что не посетил обед, данный Молотовым в советском посольстве, хотя большинство других нацистских руководителей там присутствовали. Обед был прерван воздушной тревогой в связи с налетом англичан, и, поскольку в советском посольстве не было бомбоубежища, гости бросились врассыпную в разные стороны. Нацистские лидеры унеслись в лимузинах, советская делегация помчалась во дворец Бельвю (где в настоящее время останавливается президент Германии во время посещения Берлина), а Риббентроп забрал с собой Молотова и отправился с ним в расположенное поблизости свое частное бомбоубежище. Там он помахал немецким проектом документа о присоединении Советского Союза к Трехстороннему пакту, кажется, не понимая, что у Молотова не было ни намерений, ни полномочий выходить за рамки сказанного Гитлеру. Молотов, со своей стороны, проигнорировал этот проект и вновь затронул как раз те самые проблемы, от которых ушел Гитлер, в который раз подчеркнув, что Советский Союз не может быть исключен от решения любого европейского вопроса. Он потом конкретно перечислил Югославию, Польшу, Грецию, Швецию и Турцию, преднамеренно не касаясь блестящих перспектив, связанных с Индийским океаном, которые Риббентроп и Гитлер ранее развернули перед ним[466].

За высокомерным и непреклонным поведением Молотова скрывалась попытка выиграть время и дать возможность Сталину разрешить почти неразрешимую проблему. Гитлер предлагал ему партнерство в нанесении поражения Великобритании. Но не требовалось особого воображения, чтобы понять, что после этого Советский Союз останется беззащитным перед лицом предполагаемых партнеров по Трехстороннему пакту, бывших в свое время коллегами по «антикоминтерновскому пакту». С другой стороны, если Великобритании суждено было рухнуть без участия Советского Союза, то для Советского Союза было бы желательным укрепить свои стратегические позиции перед неизбежным столкновением с Гитлером.

В конце концов, Сталин так и не решил, какого курса придерживаться. 25 ноября Молотов направил Риббентропу сталинские условия присоединения к Трехстороннему пакту: Германия должна была вывести свои войска из Финляндии и предоставить Советскому Союзу свободу действий в этой стране; Болгарии предписывалось вступить в военный союз с Советским Союзом и позволить ему иметь военные базы на ее территории; Турции предлагалось допустить наличие советских баз на ее территории, включая Дарданеллы. Германия должна была оставаться в стороне, если Советскому Союзу придется добиваться осуществления своих стратегических целей на Балканах и в Дарданеллах при помощи силы. В дальнейшее развитие уже сделанного Гитлером предложения о том, что территория к югу от Баку и Батуми будет считаться признанной сферой советских интересов, Сталин теперь определил эту сферу, как включающую в себя Иран и Персидский залив. Что касается Японии, то ей ничего иного не оставалось, как отказаться от претензий на право разработки полезных ископаемых на острове Сахалин[467]. Сталин должен был знать, что эти условия никогда не будут приняты, так как они блокировали дальнейшую немецкую экспансию на Востоке, и так как в них не содержалось советских сопоставимых ответных мер.

Ответ Сталина Гитлеру являлся, прежде всего, сигналом того, что он считал входящим в советскую сферу интересов, и предупреждением, что он будет выступать против ее сужения, по крайней мере дипломатическим путем. В течение последующего десятилетия, используя тактику царей, Сталин продолжил создание этой сферы, где можно, при помощи соглашений, где необходимо, при помощи силы. Он добивался достижения целей, поставленных в меморандуме от 25 ноября, вначале согласованно с Гитлером, потом на стороне демократических стран против Гитлера и, наконец, посредством конфронтации с демократиями. А затем, ближе к концу жизни, Сталин, кажется, намеревался предпринять попытку договориться с демократическими странами в самом широком плане в целях сохранения того, что он непрестанно считал советской сферой влияния (см. двадцатую главу).

Для Гитлера жребий был уже брошен. Как только Молотов прибыл в Берлин, Гитлер отдал распоряжение относительно продолжения всеобщей подготовки к нападению на Советский Союз, отсрочив принятие окончательного решения до утверждения оперативного плана[468]. По мнению Гитлера, решение это состояло в одном: следует напасть на Советский Союз до или после разгрома Великобритании. А визит Молотова решил и этот вопрос. 14 ноября, в тот день, когда Молотов покинул Берлин, Гитлер распорядился, чтобы штабные планы на летний период приняли форму оперативного замысла нападения на Советский Союз летом 1941 года. Получив предложение Сталина от 25 ноября, он отдал распоряжение ответа не посылать. Да Сталин его никогда и не запрашивал. Немецкие военные приготовления к войне с Россией развернулись во всю мощь.

Идут значительные дебаты относительно того, осознавал ли Сталин влияние избранной им тактики на личность, подобную Гитлеру. По всей вероятности, он недооценивал чрезвычайную нетерпеливость своего противника. Поскольку Сталин, как представляется, предположил, что Гитлер, как и он сам, был холоден и расчетлив и не бросил бы по собственной воле свои силы на огромные пространства России прежде, чем завершит войну на западе. В этом предположении Сталин был не прав. Гитлер верил в то, что сила воли может преодолеть все препятствия. Его типичной реакцией на сопротивление был перевод его в план личного противостояния. Гитлер никогда не позволял благоприятным условиям полностью созреть, хотя бы только потому, что сам процесс выжидания подразумевал тот факт, что обстоятельства могут возобладать над его волей.

Сталин был не только терпеливее, но и, как коммунист, в большей степени уважал исторические силы. За почти 30 лет своего правления он ни разу не ставил все на один бросок фишки и полагал, ошибочно, что Гитлер тоже никогда не пойдет на это. Но Сталин безумно боялся того, что поспешное советское развертывание сил может спровоцировать германский превентивный удар. И он неверно понял поспешность Гитлера, с какой тот стремился зачислить его в число участников Трехстороннего пакта, приняв эту поспешность за доказательство того, что 1941 год нацисты собираются посвятить дальнейшим попыткам сломить Великобританию. Похоже, Сталин был уверен, что следующий за ним 1942 год и будет годом решения вопроса о войне с Германией. Сталинский биограф Дмитрий Волкогонов сказал мне, что Сталин держал в запасе вариант превентивного нападения на Германию в том году, что может объяснить, почему в 1941 году было начато передовое развертывание советских войск на дальних подступах. Ожидая, что Гитлер, прежде чем напасть, предъявит какие-либо значительные требования, Сталин, возможно, готов был в значительной части пойти ему навстречу, по крайней мере в 1941 году.

Все эти расчеты провалились, поскольку их основным предположением было то, что Гитлер также прибегает к рациональным расчетам; Гитлер, однако, считал для себя необязательным заниматься нормальными вычислениями степени риска. Ни один год правления Гитлера не проходил без того, чтобы он не предпринял каких-либо действий, которые, как предупреждало его окружение, были слишком опасны: перевооружение в 1934–1935 годах, новая оккупация Рейнской области в 1936 году, оккупация Австрии и Чехословакии в 1938 году, нападение на Польшу в 1939 году и кампания против Франции в 1940 году. Гитлер не собирался делать 1941 год исключением. С учетом особенностей его личности, он мог бы дать отступного, если бы Советский Союз примкнул к Трехстороннему пакту с минимумом оговорок и принял бы участие в военных действиях против Великобритании на Ближнем Востоке. И тогда, когда Великобритания была бы разбита, а Советский Союз изолирован, Гитлер обязательно обратился бы к исполнению заветной мечты о завоеваниях на востоке.

И никакие умные маневры Сталина никак не дали бы его стране возможности избежать участи, постигшей Польшу за год до этого. Польское правительство могло спастись от германского нападения в 1939 году, лишь согласившись отдать «польский коридор» и Данциг, а также присоединившись потом к нацистскому крестовому походу против Советского Союза, по окончании которого Польша все равно оказалась бы во власти Гитлера. А теперь, годом позже, выяснилось, что Советский Союз может получить отсрочку от германской агрессии, лишь приняв нацистские предложения (ценой полнейшей изоляции и посредством вступления в рискованную войну против Великобритании). В итоге, однако, ему все равно грозило бы нападение со стороны Германии.

Обладая стальными нервами, Сталин следовал политике двух дорожек, сотрудничая с Германией путем поставок военного снаряжения и одновременно геополитически противостоя ей, словно не существовало никакой опасности вообще. И хотя он не желал вступать в Трехсторонний пакт, но все же предоставил Японии то единственное преимущество, которое дало бы ей членство Советского Союза в Трехстороннем пакте, обеспечив тыл Японии для ее авантюр в Азии.

Хотя, конечно, Сталин не знал о том, что Гитлер инструктировал своих генералов, что нападение на СССР дало бы возможность Японии открыто бросить вызов Соединенным Штатам, он пришел к такому выводу самостоятельно и занялся устранением подобного побудительного мотива. 13 апреля 1941 года он заключил в Москве договор о ненападении с Японией, следуя в основном той же самой тактике в отношении нараставшей напряженности в Азии, какую применил в отношении польского кризиса полутора годами ранее. В каждом случае он устранял для агрессора риск борьбы на два фронта и отводил войну от советской территории, поддерживая, как он считал, повсюду капиталистическую гражданскую войну. Пакт Гитлера — Сталина дал ему двухлетнюю передышку, а договор о ненападении с Японией позволил через полгода перебросить армейские части с Дальнего Востока для участия в битве под Москвой, которая решила исход войны в его пользу.

После заключения договора о ненападении Сталин сделал беспрецедентный жест и проводил японского министра иностранных дел Иосуке Мацуоку на железнодорожный вокзал. Это было признаком особой важности для Сталина договора с Японией, а также стало поводом — в присутствии всего дипломатического корпуса — призвать Германию к переговорам и одновременно выставить напоказ свой возросший вес в качестве партнера по переговорам. «Европейские проблемы решатся естественным путем, если Япония и СССР будут сотрудничать», — заявил Сталин министру иностранных дел достаточно громко, чтобы все могли это слышать[469]. Возможно, он имел в виду, что теперь, когда обеспечена безопасность его восточной границы, его переговорные позиции в Европе улучшились. Но, вероятно, это говорилось также и для того, чтобы подчеркнуть, что Германии теперь незачем воевать с Советским Союзом для обеспечения тылов Японии для войны с Соединенными Штатами.

«Не только европейские, но и азиатские», — отвечал японский министр иностранных дел Мацуока. «Весь мир будет обустроен!» — согласился Сталин. Когда воевать будут другие, должно быть, подумал он, а Советский Союз получит материальную компенсацию благодаря их успехам.

И чтобы довести свои слова до сведения Берлина, Сталин затем подошел к германскому послу фон дер Шуленбургу, обнял его за плечи и сказал: «Мы должны оставаться друзьями, и Вы должны теперь все для этого сделать». Чтобы убедиться, что он использовал все каналы, включая военный, и передать свое послание, Сталин затем подошел к исполняющему обязанности немецкого военного атташе и громко произнес: «Мы останемся друзьями с Вами в любом случае»[470].

У Сталина были причины опасаться поведения Германии. Как Молотов намекнул в Берлине, он делал нажим на Болгарию, чтобы та приняла советскую гарантию. Сталин также вел переговоры с Югославией в апреле 1941 года о заключении договора о дружбе и ненападении, как раз в тот самый момент, когда Германия запрашивала права на транзитный проход своих войск через Югославию для нападения на Грецию, — такого рода действия, само собой, усиливали сопротивление Югославии германскому нажиму. Как оказалось, советский договор с Югославией был подписан всего за несколько часов до того, как германская армия пересекла югославскую границу.

Главная слабость Сталина как государственного деятеля заключалась в том, что он имел тенденцию приписывать своим противникам ту же самую способность к холодному расчету, какой обладал он сам и чем весьма гордился. Это привело Сталина к недооценке последствий собственной неуступчивости и переоценке масштабов собственного воздействия в плане умиротворения, какими бы редкими эти попытки ни были. Такой подход должен был нанести ущерб его отношениям с демократическими странами после войны. В 1941 году он был безоговорочно убежден до самого момента пересечения немцами советской границы, что он способен в последнюю минуту отбить нападение, организовав переговоры, в ходе которых все свидетельствовало бы о том, что он готов делать большие уступки.

Разумеется, нельзя сказать, что Сталин не пытался отвести нападение Германии. 6 мая 1941 года советский народ узнал, что Сталин возложил на себя обязанности главы правительства, прежде исполнявшиеся Молотовым, который оставался заместителем главы правительства и министром иностранных дел. Так Сталин впервые вышел из уединения в рядах коммунистической партии и открыто принял на себя реальную ответственность за повседневное ведение дел.

Только обстановка исключительной опасности могла сподвигнуть Сталина сбросить ореол некоей таинственной угрозы, который был его любимым методом управления. Тогдашний заместитель министра иностранных дел Андрей Вышинский сказал послу вишистской Франции, что занятие Сталиным государственного поста ознаменовало «величайшее событие за всю историю Советского Союза с момента его возникновения»[471]. Фон дер Шуленбург полагал, что разгадал намерения Сталина. «На мой взгляд, — говорил он Риббентропу, — можно со всей определенностью предположить, что Сталин поставил внешнеполитическую задачу исключительной важности перед Советским Союзом, которой он надеется достичь ценою личных усилий. Я твердо уверен в том, что в нынешней международной обстановке, которую он считает серьезной, Сталин поставил перед собою цель уберечь Советский Союз от конфликта с Германией»[472].

Несколько последующих недель подтвердили точность предвидения германского посла. Как бы посылая успокоительный сигнал Германии, ТАСС в сообщении от 8 мая отрицал факт необычной концентрации советских войск на западных границах. В течение последующих недель Сталин разорвал дипломатические отношения со всеми европейскими правительствами в изгнании, базирующимися в Лондоне, сопровождая это оскорбительными разъяснениями, что теперь всеми их делами будет заниматься германское посольство. Одновременно Сталин признал марионеточные правительства, которые Германия поставила на некоторых из оккупированных территорий. В целом Сталин лез из кожи вон, чтобы заверить Германию в признании им всех ее действующих завоеваний.

Чтобы устранить любой возможный предлог для агрессии, Сталин не дал передовым советским соединениям перейти на повышенную боевую готовность. И оставил без внимания британские и американские предупреждения о неминуемом германском нападении — частично, возможно, потому, что подозревал англосаксов в желании втянуть его в схватку с Германией. Хотя Сталин запретил открывать огонь по все чаще нарушающим границы самолетам-разведчикам, в отдалении от границы он разрешал проведение учений по гражданской противовоздушной обороне и призыв резервистов. Сталин, очевидно, решил, что наилучший шанс для сделки в последний момент заключается в том, чтобы заверить Германию в своих намерениях, особенно с учетом того, что ни одна из контрмер не могла иметь решающего значения.

13 июня, за девять дней до нападения Германии, ТАСС опубликовал очередное официальное заявление, отрицавшее широко распространившиеся слухи о неизбежности войны. Советский Союз, как говорилось в заявлении, намеревается соблюдать все существующие соглашения с Германией. В сообщении ТАСС также делался прозрачный намек на возможность проведения новых переговоров, чтобы добиться более приемлемых решений по всем спорным вопросам. То, что Сталин был действительно готов пойти на крупные уступки, видно из реакции Молотова, когда 22 июня фон дер Шуленбург привез ему германское объявление войны. Советский Союз, как жалобно уговаривал Молотов, был готов убрать все свои войска с границы в знак очередного заверения в адрес Германии. Все прочие требования могут быть предметом переговоров. Молотов сказал, как бы оправдываясь, что было для него весьма нехарактерно: «Мы этого не заслужили!»[473]

Несомненно, Сталин был до такой степени потрясен тем, что Германия объявила ему войну, что впал в некое подобие депрессии, продолжавшееся около десяти дней. Однако 3 июля он вновь взял бразды правления в свои руки и произнес по радио важную речь. В отличие от Гитлера, Сталин не был прирожденным оратором. Он редко выступал публично, а когда выступал, был исключительно педантичен. В этом выступлении он тоже сухо говорил о гигантских задачах, вставших перед народами России. И тем не менее такая обыденность вселяла определенную решимость и вызывала ощущение того, что с этой работой, какой бы огромной она ни казалась, можно справиться.

«История показывает, — сказал Сталин, — что непобедимых армий нет, и никогда не было». Давая приказ на уничтожение всего промышленного оборудования и подвижного состава и на формирование партизанских отрядов за немецкой линией фронта, Сталин зачитал ряды цифр, словно бухгалтер. Единственную уступку риторике он сделал в начале речи. Никогда еще Сталин не обращался к народу от себя лично — и никогда больше этого не сделает: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»[474]

Гитлер наконец-то получил войну, которую хотел. И предопределил свою судьбу, которую, если это возможно, он тоже всегда хотел. Немецкие руководители, воюющие теперь на два фронта, второй раз за одно поколение переоценили себя. Примерно 70 миллионов немцев воевали, имея против себя примерно 700 миллионов человек противника, как только Гитлер вовлек в войну Америку в декабре 1941 года. Несомненно, даже Гитлер был охвачен благоговейным страхом перед той задачей, которую сам перед собой поставил. За несколько часов до нападения он заявил своему аппарату: «У меня такое ощущение, будто бы я толчком распахиваю дверь в темную комнату, где раньше никогда не бывал, и я не знаю, что находится за этой дверью»[475].

Сталин делал ставку на здравомыслие Гитлера, и проиграл; Гитлер сделал ставку на то, что Сталин быстро потерпит поражение, и тоже проиграл. Но если ошибка Сталина была поправимой, то ошибка Гитлера — нет.

Глава 15

Америка вновь вступает на мировую арену. Франклин Делано Рузвельт

Для современных политических лидеров, правящих при помощи опросов общественного мнения, роль Рузвельта в деле привлечения изоляционистски настроенного народа к участию в войне является наглядным примером параметров понятия руководства в демократическом обществе. Рано или поздно угроза европейскому балансу сил вынудила бы Соединенные Штаты вмешаться, чтобы остановить стремление Германии к мировому господству. Абсолютная и растущая мощь Америки не могла не вовлечь ее в конечном счете прямо в центр международной арены. Но то, что это случилось так быстро и так решительно, было заслугой Франклина Делано Рузвельта.

Все великие лидеры действуют в одиночку. Их исключительность вытекает из их способности распознать вызовы, еще далеко не очевидные для их современников. Рузвельт вовлек настроенный изоляционистски народ в войну между странами, конфликт между которыми несколькими годами ранее считался несовместимым с американскими ценностями и не имеющим отношения к американской безопасности. После 1940 года Рузвельт убедил конгресс, за несколько лет до того подавляющим большинством голосов принявший серию законов о нейтралитете, санкционировать все возрастающую американскую помощь Великобритании, не доходя лишь до прямого объявления войны, а временами даже переступая эту черту. В конце концов, японское нападение на Перл-Харбор устранило последние сомнения. Рузвельту удалось убедить общество, которое в течение двух столетий оберегало свою неуязвимость, что его ждут ужасные опасности в случае победы стран «оси». И он проследил за тем, чтобы на этот раз вовлеченность Америки означала первый шаг к ее постоянному международному взаимодействию. Во время войны именно под его руководством крепился союз и формировались многосторонние институты, которые продолжают служить международному сообществу и по сей день.

Ни один из президентов, за исключением, возможно, Авраама Линкольна, не осуществил более значимые перемены в истории Америки. Рузвельт принес присягу при вступлении в должность во времена национальной неопределенности, когда вера Америки в безграничные способности Нового Света была серьезнейшим образом подорвана Великой депрессией. Повсюду в мире демократии, казалось, терпели поражение, и насаждались антидемократические правительства, как левого, так и правого толка.

И когда Рузвельт вернул надежду своей собственной стране, судьба возложила на него обязанность защищать демократию по всему земному шару. Никто не описал эту сторону заслуг Рузвельта лучше, чем Исайя Берлин:

«[Рузвельт] глядел в будущее спокойным взором, словно хотел сказать: «Пусть оно настанет, каким бы оно ни было, и послужит зерном для помола на нашей великой мельнице. Мы используем его целиком во благо». …В мрачном мире, который представляется разделенным между злыми и фатально рациональными фанатиками, рвущимися его разрушить, и растерянным населением, бегущим неведомо куда, лишенными энтузиазма мучениками за дело, которого они не могли определить, он верил в собственную способность, пока был у рычагов власти, остановить этот ужасный поток. У него был характер, энергия и все необходимые качества диктатора, но он был на нашей стороне»[476].

Рузвельт уже успел побывать заместителем министра военно-морского флота в правительстве Вильсона и кандидатом от Демократической партии на пост вице-президента на выборах 1920 года. Многие руководители, в том числе де Голль, Черчилль и Аденауэр, вынуждены были примириться с естественным при продвижении к величию одиночеством ко времени отхода от общественной жизни. Одиночество Рузвельта было навязано ему полиомиелитом, которым он заболел в 1921 году. Благодаря исключительной силе воли он сумел преодолеть немощь и научился стоять, опираясь на каркас из стальных шин, и даже делать несколько шагов, появляясь перед публикой, словно он вовсе не парализован. И до доклада конгрессу по Ялте в 1945 году Рузвельт всегда произносил важные речи стоя. А поскольку средства массовой информации сотрудничали с Рузвельтом и помогали ему играть свою роль с достоинством, подавляющее большинство американцев понятия не имели о степени обездвиженности Рузвельта, и к их представлению о нем никогда не примешивалось чувство жалости.

Рузвельт, полный энергии лидер, использовавший собственное обаяние, чтобы сохранять замкнутость и отчужденность, представлял собой противоречивое сочетание политического манипулятора и человека, способного предвидеть будущее. Он управлял, чаще повинуясь инстинкту, чем опираясь на анализ, и вызывал резко контрастирующие ощущения[477]. Как резюмировал Исайя Берлин, Рузвельт обладал серьезными недостатками, которые включали беспринципность, безжалостность и цинизм. И тем не менее Берлин делал вывод, что в итоге все они в значительной степени перевешивались его положительными чертами:

«Его сторонников привлекали перевешивающие качества редкого и вдохновляющего порядка: он был великодушным и обладал широким политическим горизонтом, богатым воображением, пониманием времени, в котором жил, и направления движения великих новых сил в XX веке…»[478]

Таков был президент, приведший Америку к руководящей роли на международной арене, в среде, в которой вопросы войны и мира, прогресса или загнивания повсюду в мире стали зависеть от его видения и преданности делу.

Путь Америки от вступления в Первую мировую войну до активного участия во Второй оказался долгим — и он был прерван почти полным поворотом страны к изоляционизму. Глубина тогдашнего отвращения американцев к международным делам наглядно иллюстрирует масштабы достижений Рузвельта. И поэтому необходимо дать краткий обзор исторического фона, на котором проводил свою политику Рузвельт.

В 1920-е годы настроение Америки было двояким, колеблясь между желанием отстаивать универсально применимые принципы и необходимостью их оправдывать в интересах изоляционистской внешней политики. Американцы даже с еще бо́льшим пылом пристрастились к высказываниям на традиционные темы своей внешней политики: об уникальности миссии Америки как образца свободы, моральном превосходстве демократической внешней политики, четко отлаженных взаимоотношениях между личной и международной моралью, важности открытой дипломатии и замене принципа баланса сил международным консенсусом, выраженным в Лиге Наций.

Все эти предположительно универсальные принципы применялись во имя американского изоляционизма. Американцы все еще не были в состоянии поверить в то, что что-либо за пределами Западного полушария может в принципе угрожать их безопасности. Америка 1920-х и 1930-х годов отвергала даже свою собственную доктрину коллективной безопасности, чтобы она не вовлекла ее во враждебные отношения между далекими, воинственными сообществами. Положения Версальского договора воспринимались как взывающие к мести, а репарации как обреченные на провал. Когда французы оккупировали Рур, Америка воспользовалась этим, чтобы вывести из Рейнской области остававшиеся там оккупационные войска. Вильсонианская исключительность устанавливала такие критерии, которые ни один международный порядок не в состоянии был реализовать, и это делало разочарование частью самого его существования.

Разочарование в результатах войны в значительной степени стерло различия между интернационалистами и изоляционистами. Даже самые либеральные интернационалисты больше не считали, что поддержание страдающего дефектами послевоенного урегулирования в американских интересах. И ни у одной политически значимой группировки не нашлось ни одного доброго слова на тему баланса сил. То, что выдавалось за интернационализм, ассоциировалось скорее с членством в Лиге Наций, чем с повседневным участием в международной дипломатии. И даже наиболее преданные интернационалисты настаивали на том, что доктрина Монро стоит превыше Лиги Наций, и отказывались от идеи участия Америки в мероприятиях Лиги по принуждению, даже если это были мероприятия экономического характера.

Изоляционисты доводили эти взгляды до логического завершения. Они нападали на Лигу Наций из принципа, на том основании, что она подрывала обе исторические составляющие американской внешней политики — доктрину Монро и изоляционизм. Лига считалась несовместимой с доктриной Монро потому, что узаконенная коллективная безопасность фактически требовала от Лиги подключаться к конфликтам в пределах Западного полушария. Лига также считалась несовместимой с изоляционизмом потому, что обязывала бы Америку ввязываться в конфликты за пределами Западного полушария.

Во взглядах изоляционистов был смысл. Если все Западное полушарие исключается из системы коллективной безопасности, что тогда могло бы помешать остальным странам мира организовать собственные региональные группировки и вывести их за пределы деятельности Лиги? В этом случае само существование Лиги Наций привело бы к воссозданию системы баланса сил, пусть даже на региональной основе. На деле интернационалисты и изоляционисты сошлись на том, что поддержали принцип двуединой внешней политики. Обе группировки отвергали иностранное вмешательство в дела Западного полушария и участие в механизмах принуждения Лиги за его пределами. Они поддержали проведение конференций по разоружению, поскольку имел место безоговорочный консенсус в том смысле, что оружие порождает войны, а сокращение вооружений способствует миру. Они положительно относились к международно признанным принципам мирного урегулирования, вроде тех, что легли в основу пакта Бриана — Келлога, поскольку эти принципы не требовали подкрепления их силой. И, наконец, Соединенные Штаты всегда помогали в технических вопросах, особенно финансовых, которые не влекли за собой никаких политических последствий, таких, как разработка согласованных графиков выплаты репараций.

Пропасть в американском мышлении между одобрением принципа и участием в его реализации стала наглядно очевидной после Вашингтонской конференции по вопросам морских вооружений 1921–1922 годов. Конференция была важна в двух отношениях. Она определяла потолки военно-морских вооружений для Соединенных Штатов, Великобритании и Японии и предоставила Соединенным Штатам право на флот, равный по размерам флоту Великобритании, а Японии — в размере трех пятых от флота Соединенных Штатов. Это положение подтверждало новую роль Америки как господствующей на Тихом океане, наряду с Японией. Роль Великобритании на этом морском театре с тех пор становилась второстепенной. И, что было еще важнее, еще один документ, так называемый Договор четырех держав: Японии, Соединенных Штатов, Великобритании и Франции, который предусматривал мирное урегулирование споров, — должен был заменить прежний англо-японский союз 1902 года и открыть эру сотрудничества на Тихом океане. Но если бы один из участников Договора четырех держав не соблюдал его положения, то могли бы остальные трое принять меры против него? «Четырехсторонний договор не содержит военных обязательств. …Там нет обязательств, связанных с вооруженными силами, с союзами, нет зафиксированных или моральных обязательств о совместной обороне…», — объяснял президент Гардинг скептически настроенному американскому сенату[479].

Государственный секретарь Чарльз Эванс Хьюз подкрепил слова президента ссылкой на известную всем участникам соглашения оговорку о том, что Америка ни при каких обстоятельствах не будет участвовать в мероприятиях по принуждению. Но сенат по-прежнему это не удовлетворило. При ратификации Договора четырех держав сенат добавил собственную оговорку, гласившую, что данный договор не обязывает Соединенные Штаты к применению вооруженных сил в случае отражения агрессии[480]. Иными словами, соглашение как бы существовало само по себе; несоблюдение его не влекло за собой никаких последствий. Америка принимала бы решение по каждому отдельному случаю по мере его возникновения, как будто бы никакого соглашения не существовало.

В рамках обычной многовековой дипломатической практики это было невероятное суждение, предполагающее, что официальный договор не предусматривал права на принудительное его исполнение, и что такое принуждение следовало обсуждать с конгрессом в каждом конкретном случае. Это было некое преддверие дебатов между администрацией Никсона и конгрессом в январе 1973 года после заключения мирного соглашения с Вьетнамом, когда конгресс утверждал, что соглашение, ради которого Америка воевала при трех администрациях президентов от обеих партий, не может предусматривать принудительного его исполнения. По той теории, соглашения с Америкой лишь отражают настроение Вашингтона на данный момент; проистекающие из них последствия, соответственно, зависят от настроения Вашингтона на какой-либо иной момент — такого рода подход вряд ли будет внушать доверие к обязательствам Америки.

Сдержанность сената не помешала президенту Гардингу отнестись с энтузиазмом к Договору четырех держав. На церемонии подписания Гардинг расхваливал его за то, что он защищал Филиппины и ознаменовал «начало новой и лучшей эпохи человеческого прогресса». Как мог договор, не предусматривающий мер принуждения, защитить такой богатый трофей, как Филиппины? Несмотря на то что Гардинг занимал позицию по другую сторону политического спектра, он призвал себе на помощь стандартную вильсонианскую проповедь. Мир, как заявил он, накажет нарушителей, заклеймив «бессовестность предательства и подлости»[481]. Гардинг, однако, не смог объяснить, каким образом должно определяться общественное мнение, не говоря уже об управлении им, и во имя какого дела, поскольку Америка отказывалась вступить в Лигу Наций.

Пакт Бриана — Келлога, воздействие которого на Европу обсуждалось в одиннадцатой главе, превратился в еще один пример стремления Америки относиться к принципам как обязанным воплощаться в жизнь самими по себе. И хотя американские руководители с энтузиазмом провозглашали исторический характер этого договора, поскольку 62 страны отвергали войну как инструмент национальной политики, они наотрез отказывались одобрить любой механизм для его реализации, не говоря уже о мерах по его реализации. Президент Калвин Кулидж, в порыве экзальтации распинаясь перед конгрессом в декабре 1928 года, утверждал: «Соблюдение этого договора… обещает гораздо больше для мира во всем мире, чем любое другое соглашение, когда-либо заключенное между странами»[482].

Но все же, как тогда сделать реальностью подобную утопию? Горячая защита Кулиджем пакта Бриана — Келлога заставила интернационалистов и сторонников Лиги заявить, причем весьма обоснованно, что, если война объявлена вне закона, само понятие нейтралитета лишается всякого смысла. С их точки зрения, поскольку Лига задумана для того, чтобы определять агрессоров, то международное сообщество обязано наказать их должным образом. «Неужели хоть кто-то поверит, — спрашивал один из сторонников подобной точки зрения, — что агрессивные планы Муссолини можно пресечь лишь благодаря доброй воле итальянского народа и силе общественного мнения?»[483]

Предвидение в постановке этого вопроса не помогло его лучше понять. Даже в процессе обсуждения договора, носящего его имя, государственный секретарь Келлог, выступая перед Советом по международным отношениям[484], подчеркивал, что для достижения согласия никогда не будет применяться сила. Опора на силу, по его утверждению, превратила бы то, что рассматривалось как долгий путь к миру, именно в подобие военного союза, какие должны как раз быть упразднены вообще. Не должен также пакт включать в себя определение агрессии, поскольку любое определение может что-то упустить и, следовательно, ослабит благородство формулировок пакта[485]. Для Келлога слово не было только в начале, оно было концом:

«Нация, заявляющая, что действует в порядке самообороны, обязана будет оправдаться перед судом общественного мнения так же, как и перед участниками договора. По этой причине я отказался включить в текст пакта определение агрессора или понятия самообороны, поскольку я считал, что всеобъемлющая юридическая формулировка не может быть составлена заблаговременно. …Это совсем не облегчит, а, напротив, затруднит для страны-агрессора возможности доказать свою невиновность»[486].

Сенат не был так впечатлен от объяснений Келлога, как это было шесть лет назад от комментариев Гардинга, почему Договор четырех держав не означает того, что в нем написано. Теперь сенат добавил три собственных «толкования»: с точки зрения сената договор не ограничивает ни права на самооборону, ни применение доктрины Монро, а также не создает никаких обязательств по оказанию содействия жертвам агрессии. А это означало, что все предполагаемые чрезвычайные обстоятельства исключены из сферы его статей. Сенат одобрил пакт Бриана — Келлога как декларацию принципов и в то же время настаивал на том, что этот договор не имеет практического значения. За этим следовал вопрос: стоило ли вовлечение Америки даже просто к формулированию принципа тех самых оговорок, которые неизбежно следовали за этим?

Если Соединенные Штаты отвергали союзы и бросали тень сомнения на эффективность Лиги, как же можно было бы спасти версальскую систему? Ответ Келлога оказался гораздо менее оригинальным, чем замечания в его адрес, и просто представлял собой старый трюк, ссылку на силу общественного мнения: «…если при помощи этого договора все нации официально выскажутся против войны как института разрешения международных споров, то мир тем самым сделает шаг вперед, создаст общественное мнение, мобилизует великие нравственные силы во всем мире для соблюдения договора и примет на себя торжественное обязательство, благодаря которому будет значительно труднее ввергнуть мир в новый большой конфликт»[487].

Четыре года спустя преемник Келлога Генри Стимсон, один из самых выдающихся и опытнейших государственных деятелей Америки за весь межвоенный период, не мог придумать никакого лучшего средства против агрессии, чем пакт Бриана — Келлога, само собой разумеется, опирающегося на силу общественного мнения:

«Пакт Бриана — Келлога не предусматривает никаких силовых санкций. …Вместо этого он полагается на санкции общественного мнения, которые смогут стать одними из самых действенных санкций в мире. …Критики, насмехающиеся над ним, еще не осознали полностью эволюцию общественного мнения со времен Великой войны»[488].

Для дальней островной державы — какой Соединенные Штаты выглядели по отношению к Европе и Азии, — споры в Европе, как правило, представлялись трудными для понимания и зачастую не имеющими к Америке никакого отношения. Поскольку Америка обладала большим запасом прочности, оберегавшим ее от проблем, которые угрожали европейским странам. Не оказывая воздействия на американскую безопасность, европейские страны выступали чем-то вроде предохранительных клапанов. Примерно такого же рода аргументация привела к отстраненности Великобритании от повседневной европейской политики в период «блестящей изоляции».

Существовала, однако, фундаментальная разница между «блестящей изоляцией» Великобритании XIX века и изоляционизмом Америки XX века. Великобритания тоже стремилась стоять в стороне от повседневных европейских перебранок. Она, однако, осознавала, что ее собственная безопасность зависит от баланса сил, и была вполне готова защищать этот баланс традиционными методами европейской дипломатии. В противоположность этому Америка никогда не признавала важности ни баланса сил, ни дипломатии европейского типа. Веря, что она одна во веки веков находится под сенью Божьего промысла, Америка просто никуда не подключалась, а если и делала это, то лишь ради целей общего характера и в соответствии со своим собственным методом дипломатии, который по сравнению с европейским был значительно более гласным, более законным и идеологизированным.

Взаимодействие европейского и американского методов дипломатии в межвоенный период имело, таким образом, тенденцию совмещать самое худшее из обоих подходов. Чувствуя для себя угрозу, европейские страны, особенно Франция и новые страны Восточной Европы, не принимали американского наследия коллективной безопасности и международного арбитража или их правового определения понятий войны и мира. Страны, взявшие на вооружение американскую программу действий, главным образом Великобритания, не имели опыта в проведении политики на этой основе. И тем не менее все эти страны были абсолютно уверены в том, что Германию невозможно победить без помощи Америки. После окончания войны соотношение сил становилось еще менее благоприятным для Антанты военного времени. В любой новой войне с Германией американская помощь понадобится еще срочнее и, возможно, еще быстрее, чем это было в последний раз, особенно в связи с тем, что Советский Союз больше не выступал в качестве игрока.

Практическим результатом этой смеси страха и надежды стало то, что европейская дипломатия все дальше дрейфовала в сторону от привычных причалов и во все большей степени стала эмоционально зависеть от Америки, порождая тем самым двойное вето: Франция ни за что не действовала без Великобритании, а Великобритания ни за что не действовала в нарушение взглядов, которых придерживаются в Вашингтоне, не обращая внимания на то, что американские руководители не уставали многословно заявлять, что они ни при каких обстоятельствах не пойдут на риск войны ради решения европейских споров.

Последовательный отказ Америки на протяжении всех 1920-х годов взять на себя обязательство сохранять версальскую систему оказался ужасной психологической подготовкой к 1930-м годам, когда стала возникать международная напряженность. Предвестником будущего стал 1931 год, когда Япония вторглась в Маньчжурию, отделила ее от Китая и превратила в государство-сателлит. Соединенные Штаты осудили действия Японии, но решили не участвовать в коллективных санкциях против нее. Осуждая Японию, Америка ввела собственные санкции, которые в то время казались некоей уверткой, но спустя десятилетие в руках Рузвельта, превратились в оружие для навязывания разборок с Японией. Эта санкция представляла собой политику непризнания территориальных изменений, совершенных при помощи силы. Начатая Симпсоном в 1932 году, она была задействована Рузвельтом осенью 1941 года, чтобы потребовать от Японии ухода из Маньчжурии и других завоеванных земель.

30 января 1933 года мировой кризис стал по-настоящему серьезным, когда Гитлер занял пост германского канцлера. Судьбе было угодно, чтобы немногим более четырех недель спустя Франклин Делано Рузвельт, сделавший все возможное, чтобы свалить Гитлера, принял присягу в качестве президента. Но по-прежнему во время первого срока президентства Рузвельта ничто не предсказывало подобного исхода. Рузвельт редко отходил от стандартной риторики межвоенного периода и повторял изоляционистские темы, переданные по наследству его предшественниками. В речи в Фонде Вудро Вильсона 28 декабря 1933 года Рузвельт затронул вопрос о предстоящем окончании согласованного срока действия морских соглашений 1920-х годов. Он предложил расширить эти договоренности призывом к уничтожению всех наступательных вооружений и — вспомните Келлога — обязательством любой страны не вводить свои вооруженные силы на территорию другой страны.

Предмет этот был столь же знаком, сколь и предлагаемое Рузвельтом решение в связи с возможными нарушениями того, что он предлагает. И вновь осуждение со стороны общественного мнения было названо единственно возможным средством: «…ни одно общее соглашение по устранению агрессии или уничтожению оружия наступательной войны не будет иметь ни малейшей ценности в нашем мире, если все нации без исключения подпишут подобное соглашение и дадут торжественное обязательство. …Тогда, мои друзья, сравнительно просто окажется отделить овец от козлищ. …Это всего лишь развитие вызова Вудро Вильсона, чтобы мы предложили новому поколению, что отныне война волей правительств сменится миром волей народов»[489].

Не говорилось, однако, что станет с козлищами, коль скоро они будут отделены от овец.

Предложение Рузвельта было спорным уже в момент его высказывания, поскольку за два месяца до этого Германия покинула конференцию по разоружению и отказывалась возвращаться. В любом случае, запрет наступательных вооружений не входил в повестку дня Гитлера. Да и, как выяснилось, не страдал Гитлер от всеобщего посрамления, избрав путь перевооружения.

Первый срок президентства Рузвельта совпал с пиком пересмотра оценок Первой мировой войны. В 1935 году специальная комиссия сената под председательством сенатора от штата Северная Дакота Джеральда Ная опубликовала доклад на 1400 страницах, где вина за вступление Америки в войну возлагалась на фабрикантов оружия. Вскоре после этого вышел бестселлер Уолтера Миллиса «Путь к войне», популяризирующий этот тезис в среде массового читателя[490]. Под воздействием этого идейного направления участие Америки в войне стало объясняться скорее преступным сговором и предательством, чем фундаментальными или постоянными интересами.

Чтобы предотвратить вовлечение Америки вновь в войну, конгресс принял три так называемых закона о нейтралитете в промежутке между 1935 и 1937 годами. Подсказанные с подачи доклада Ная, эти законы запрещали предоставление займов и иной финансовой помощи воюющим странам (независимо от причин войны) и налагали эмбарго на поставку оружия всем сторонам конфликта (независимо от того, кто был жертвой). Закупки невоенных товаров за наличные разрешались лишь в том случае, если они вывозились на неамериканских судах[491]. Конгресс не столько отказывался от прибыли, сколько отвергал риски. И пока агрессоры овладевали Европой, Америка устраняла различие между агрессором и жертвой посредством введения для них одинаковых законодательных ограничений.

Национальный интерес определялся скорее правовыми, чем геополитическими факторами. В марте 1936 года государственный секретарь Халл разъяснил Рузвельту в чисто правовом плане вопрос о важности ремилитаризации Рейнской области, перевернувшей военный баланс сил в Европе и оставившей беззащитными страны Восточной Европы. «Из этого краткого анализа следует, что действия германского правительства являются нарушением как Версальского, так и Локарнского пактов, но с точки зрения Соединенных Штатов, как представляется, они не являются нарушением нашего договора[492] с Германией от 25 августа 1921 года»[493].

После своей блестящей победы на выборах 1936 года Рузвельт вышел далеко за пределы существующих рамок. Он фактически продемонстрировал, что, несмотря на занятость главным образом проблемами депрессии, он ухватил суть вызова со стороны диктаторов лучше, чем какой бы то ни было европейский руководитель, если не считать Черчилля. Поначалу президент просто провозглашал моральную преданность Америки делу демократии. Процесс ликвидации политической неграмотности Рузвельт начал с так называемой «карантинной речи», произнесенной в Чикаго 5 октября 1937 года. Это было первым предупреждением Америке о надвигающейся опасности и его первым публичным заявлением о возможности в связи с этим возложения Америкой определенных обязательств на себя. Возобновление Японией военной агрессии в Китае вкупе с провозглашением в предыдущем году «оси Берлин — Рим», обеспечивало фон, на котором озабоченность Рузвельта приобретала глобальный характер:

«Мир, свобода и безопасность 90 процентов населения земного шара подвергаются угрозе со стороны оставшихся 10 процентов, которые грозят разрушением всего международного порядка и законности. …Как представляется, к сожалению, верно, что эпидемия всемирного беззакония распространяется повсюду. Когда эпидемия физической болезни начинает распространяться повсюду, общество санкционирует и поддерживает карантин для больных для того, чтобы защитить здоровье общества от распространения болезни»[494].

Рузвельт осмотрительно не уточнял, что значит «карантин» и какие конкретные меры, возможно, имеются в виду, если таковые вообще имеются. Если бы его речь призывала к каким-либо действиям, они бы находились в противоречии с законами о нейтралитете, которые были приняты конгрессом подавляющим большинством голосов и только что подписаны президентом.

Неудивительно, что «карантинная речь» подверглась нападкам изоляционистов, которые потребовали разъяснений намерений президента. Они яростно настаивали на том, что разделение стран на «миролюбивые» и «воинственные» подразумевает такое американское ценностное суждение, которое, со своей стороны, приведет к отказу от политики невмешательства, в приверженности которой поклялись и Рузвельт, и конгресс. Два года спустя Рузвельт так описывал шум, последовавший за «карантинной речью»: «К сожалению, это предложение не нашло отклика — даже со стороны враждебно настроенных и возмущенных людей. …Оно было осыпано градом обвинений как подстрекательство к войне; оно было осуждено как преднамеренное вмешательство в международные дела; оно даже подверглось насмешке, как нервные поиски «под кроватью» подстерегающих опасностей несуществующей войны»[495].

Рузвельт мог бы покончить с создавшимся противоречием простым опровержением приписываемых ему намерений. Тем не менее, несмотря на атаку критиков, Рузвельт говорил достаточно двусмысленно на пресс-конференции, чтобы оставлять возможность варианта какого-либо рода коллективной обороны. Согласно журналистской практике того времени, президент всегда встречался с прессой не для записи, что означало, что его нельзя было цитировать или ссылаться на него, и эти правила не нарушались.

Через много лет историк Чарльз Бирд опубликовал запись, свидетельствующую, что Рузвельт говорил уклончиво, уходил от вопросов, но никогда не отрицал того, что «карантинная речь» знаменует новый подход в международных отношениях, хотя и отказывался рассказать, в чем этот новый подход заключается[496]. Рузвельт настаивал на том, что его речь означает действия, выходящие за рамки морального осуждения агрессии: «В мире имеется множество методов, которые еще не были испробованы»[497]. А когда его спросили, означает ли это, что у него есть какой-то план, Рузвельт ответил: «Я не могу даже дать подсказку. Вам придется самим придумать. Да, он есть у меня»[498]. Он так и не объяснил, что это был за план.

Как государственный деятель, Рузвельт мог предупредить о надвигающейся опасности; как политический лидер, Рузвельт обязан был лавировать между тремя течениями американского общественного мнения: небольшой группировкой, призывающей к безоговорочной поддержке всех «миролюбивых» наций; несколько более значительной группировкой, согласной с оказанием поддержки другим странам до тех пор, пока это не вело к войне; и подавляющим большинством, поддерживающим букву и дух законодательства о нейтралитете. Умелый политический руководитель будет всегда держать открытыми как можно больше вариантов действий. Он предпочтет сохранить свой окончательный курс как собственный оптимальный выбор, а не действовать под давлением событий. И никто из современных американских президентов не владел лучше Рузвельта такого рода тактическим маневрированием.

В «Беседе у камина», в основном посвященной внутренним делам и состоявшейся 12 октября 1937 года — через неделю после «карантинной речи», — Рузвельт попытался успокоить все три упомянутые группы. Подчеркнув свою приверженность миру, он с одобрением отметил приближение конференции участников Вашингтонского военно-морского договора 1922 года и назвал участие Соединенных Штатов в этой конференции демонстрацией «нашей цели сотрудничать с другими договаривающимися сторонами по этому договору, включая Китай и Японию»[499]. Примирительная лексика как бы предполагала стремление к миру, даже с Японией; в то же время она должна была бы стать наглядной демонстрацией доброй воли, если бы сотрудничество с Японией оказалось невозможным. Столь же неопределенно Рузвельт говорил о роли Америки в международных планах. Он напомнил слушателям о своем опыте военных лет, когда он был заместителем министра военно-морского флота: «…помня, что с 1913 по 1921 год я лично был весьма близок к мировым событиям, и что в те времена, когда я выучился многому из того, что следует делать, я тогда же узнал многое из того, что делать не следует»[500].

Рузвельт, безусловно, не возражал бы, если бы его аудитория интерпретировала столь двусмысленное заявление как признание того факта, что его военный опыт научил его пониманию важности следования принципу невовлеченности. С другой стороны, если Рузвельт имел в виду именно это, то он получил бы гораздо большую популярность, если бы сказал об этом прямо. В свете его позднейших действий представляется более вероятным, что Рузвельт имел в виду предложить, что он будет следовать вильсонианской традиции более реалистическими методами.

Несмотря на враждебную реакцию на его заявления, Рузвельт в состоявшемся в октябре 1937 года разговоре с полковником Эдвардом Хаусом, давним советчиком Вильсона, сказал, что понадобится время для того, чтобы «люди осознали, что война будет представлять для нас гораздо большую опасность, если мы закроем все окна и двери, вместо того чтобы выйти на улицу и, используя все наше влияние, подавить мятеж»[501]. Это был иносказательный способ заявить, что Соединенным Штатам придется принять участие в международных делах в том или ином качестве, чтобы пресечь любую форму агрессии.

Самой насущной для Рузвельта проблемой был взрыв произоляционистских настроений. В январе 1938 года палата представителей чуть было не приняла конституционную поправку, требующую национального референдума для объявления войны, за исключением случаев вторжения на территорию Соединенных Штатов. Рузвельт вынужден был лично вмешаться, чтобы предотвратить принятие подобного положения. В такой обстановке он рассматривал осторожность как неотъемлемую часть доблести. В марте 1938 года правительство Соединенных Штатов не реагировало на аншлюс Австрии, следуя линии поведения европейских демократий, ограничившихся формальными протестами. Во время кризиса, приведшего к Мюнхенской конференции, Рузвельт чувствовал себя обязанным до бесконечности повторять, что Америка не присоединится к единому фронту против Гитлера. Тем самым он отмежевывался от своих подчиненных и даже близких друзей, которые несколько раз намекали на такую возможность.

В начале сентября 1938 года на обеде по случаю празднования франко-американских отношений, американский посол во Франции Вильям К. Буллит повторил стандартную фразу, что Франция и Соединенные Штаты «едины в войне и мире»[502]. Этого было достаточно, чтобы вызвать изоляционистский вой. Рузвельт, не знавший о высказываниях Буллита заранее, поскольку они являлись частью шаблонной риторики, оставляемой на усмотрение послов, тем не менее, взял на себя труд опровергнуть как «стопроцентно ложную» инсинуацию тот факт, что Соединенные Штаты объединяются с европейскими демократиями[503]. В конце того же месяца, когда война казалась неизбежной и Чемберлен уже дважды встречался с Гитлером, Рузвельт направил Чемберлену два послания, 26 и 28 сентября, настаивая на проведении конференции с участием всех заинтересованных держав, что при сложившихся обстоятельствах могло только усилить давление с целью получения крупных уступок от чехов.

Но Мюнхен, похоже, стал поворотным пунктом, заставившим Рузвельта объединить Америку с европейскими демократиями, вначале политически, а постепенно также и по существу. С тех пор его приверженность политике сокрушения диктаторов станет непреклонной, через три года кульминацией этой политики будет вступление Америки во Вторую мировую войну. Взаимосвязь в демократической стране между лидерами и общественностью всегда носит сложный характер. Лидер, приспосабливающийся в период потрясений к опыту народа, может приобрести временную популярность ценой осуждения в последующем, поскольку он проигнорирует требования этого будущего. Если же лидер значительно опережает свое общество, то его перестают понимать. Великий лидер должен быть воспитателем, заполняющим пропасть между своими предвидениями будущего и хорошо известным и привычным настоящим. Ho он должен также быть готов двигаться в одиночку, чтобы общество затем последовало по избранному им пути.

В каждом великом лидере непременно имеется элемент хитрости, позволяющий упрощать иногда цели, иногда масштабы поставленной задачи. Но главным испытанием для лидера является его способность воплощать истинные ценности своего общества и сущность его вызовов. Этими качествами Рузвельт обладал в невероятной степени. Он глубоко верил в Америку; он был убежден, что нацизм является и злом, и угрозой американской безопасности, и он был чрезвычайно хитер. И еще был готов взвалить на себя тяжесть принятия единоличного решения. Как канатоходец, он обязан был двигаться осторожными, мучительно трудными шагами, перебираясь через бездну, разделяющую его цель и реальное состояние общества, и тем самым демонстрируя обществу, что на том конце пропасти гораздо безопаснее, чем на знакомом уступе.

26 октября 1938 года, менее чем через четыре недели после заключения Мюнхенского соглашения, Рузвельт вернулся к тематике «карантинной речи». В радиообращении к форуму газеты «Геральд трибюн» он предупреждал об опасности неназванных, но легко узнаваемых агрессоров, чья «национальная политика преднамеренно берет на вооружение такой инструмент, как угрозу войны»[504]. Затем, поддерживая разоружение в принципе, Рузвельт также призвал к укреплению обороны Америки: «…мы постоянно подчеркивали, что ни мы, ни любая другая нация не согласится с разоружением, когда соседние нации вооружаются до зубов. Если нет всеобщего разоружения, то мы должны продолжать вооружаться. Это шаг, делать который нам не нравится и не хочется. Но пока не будет всеобщего отказа от вооружения, пригодного для агрессии, обычные правила национального благоразумия и здравого смысла требуют, чтобы мы были готовы»[505].

Тайком Рузвельт зашел гораздо дальше. В конце октября 1938 года в отдельных беседах с Хорасом Вильсоном, британским министром авиации и с близким другом премьер-министра Невилла Чемберлена, он выдвинул план, как обойти законы о нейтралитете. Предлагая откровенный обход законодательства, которое он только что подписал, Рузвельт предложил организовать строительство британских и французских авиасборочных заводов в Канаде, неподалеку от американской границы. Соединенные Штаты поставляли бы все составные части, оставляя на долю Великобритании и Франции одну лишь сборку. Такого рода договоренность формально позволила бы подобному проекту оставаться в рамках законов о нейтралитете, предположительно, на том основании, что узлы и детали не являются военными товарами. Рузвельт заявил посланцу Чемберлена, что «в случае войны с диктаторами у него за спиной окажутся все промышленные ресурсы американской нации»[506].

План Рузвельта помочь демократическим странам восстановить свои военно-воздушные силы потерпел крах, как и следовало ожидать, хотя бы потому, что чисто технически невозможно было усилия такого масштаба сохранить в тайне. Но с этого момента поддержка Рузвельтом Англии и Франции носила ограниченный характер только в тех случаях, когда конгресс и общественное мнение нельзя было ни обойти, ни преодолеть.

В начале 1939 года в послании «О положении в стране» Рузвельт назвал поименно страны-агрессоры Италию, Германию и Японию. Ссылаясь на тему «карантинной речи», он подчеркнул, что «имеется много методов кроме войны, но более сильных и эффективных, чем простые слова, чтобы довести до сознания агрессивных правительств общие чувства, охватившие наш народ»[507].

В апреле 1939 года, в течение месяца с момента нацистской оккупации Праги, Рузвельт в первый раз назвал агрессию против малых стран тотальной угрозой американской безопасности. На пресс-конференции 8 апреля 1939 года Рузвельт заявил репортерам, что «сохранение политической, экономической и социальной независимости любой малой нации положительно влияет на нашу национальную безопасность и благополучие. Если какая-то из них исчезает, то это ослабляет нашу национальную безопасность и уменьшает наше благополучие»[508]. В речи на заседании Панамериканского союза 14 апреля он сделал еще один шаг вперед и заявил, что интересы безопасности Соединенных Штатов не могут больше ограничиваться доктриной Монро:

«Вне всякого сомнения, через незначительное количество лет воздушные флоты будут пересекать океан так же легко, как они сейчас пересекают закрытые европейские моря. Экономическое функционирование мира становится, таким образом, неизбежно, единым целым; любое его нарушение где-либо не может не повлечь за собой в будущем всеобщее разбалансирование экономической жизни.

Старшее поколение, занимаясь панамериканскими делами, было озабочено созданием принципов и механизмов, посредством которых все наше полушарие могло действовать совместно. Однако следующее поколение будет озабочено методами, на основании которых Новый Свет сможет мирно жить со Старым»[509].

В апреле 1939 года Рузвельт напрямую обратился с посланиями к Гитлеру и Муссолини, которые, хотя и были высмеяны диктаторами, составлены были весьма умно, чтобы продемонстрировать американскому народу, что страны «оси» на самом деле питают агрессивные планы. Будучи, безусловно, одним из наиболее проницательных и самых коварных президентов, Рузвельт спрашивал диктаторов — но не Великобританию или Францию — относительно заверений в том, что они не нападут на 31 конкретную страну Европы и Азии на протяжении 10 лет[510]. Затем Рузвельт предпринял попытку получить такого же рода заверения 31 страны применительно к Германии и Италии. Наконец, он предложил участие Америки в любой конференции по разоружению, которая может явиться следствием ослабления напряженности.

Нота Рузвельта не войдет в историю дипломатии как образец методичной подготовительной работы. К примеру, Сирия и Палестина, территории, находившиеся соответственно под французским и британским мандатами, были названы независимыми государствами[511]. Гитлер устроил себе развлечение, воспользовавшись посланием Рузвельта как наглядным пособием в одной из речей в рейхстаге. К всеобщему веселью, Гитлер медленно зачитывал длинный перечень стран, которые Рузвельт умолял его оставить в покое. Когда фюрер ироничным тоном произносил одно за другим названия стран, по рейхстагу прокатывался громовой хохот. Затем Гитлер спросил каждую из стран, перечисленных в ноте Рузвельта, многие из которых уже дрожали перед ним, чувствуют ли они на самом деле какую-то угрозу. Те, конечно, усердно отрицали наличие такой озабоченности.

И хотя Гитлер набрал очки как оратор, Рузвельт выполнил поставленную перед собой политическую задачу. Запрашивая гарантии лишь у Гитлера и Муссолини, он заклеймил их как агрессоров перед единственной аудиторией, что-то значившей в тот момент для Рузвельта, — перед американским народом. Чтобы подключить американскую общественность в число сторонников демократических стран, Рузвельту необходимо было облечь вопросы в такие формы, которые выходили бы за рамки баланса сил и показывали бы их как борьбу в защиту невинных жертв злобного агрессора. Как сам текст его ноты, так и реакция на нее Гитлера помогли ему достичь этой цели.

Рузвельт не замедлил обратить новый психологический порог Америки в стратегическое достижение. В течение того же месяца, в апреле 1939 года, ему удалось несколько приблизить Соединенные Штаты к военному сотрудничеству на практике с Великобританией. Соглашение между двумя странами позволило королевскому военно-морскому флоту беспрепятственно сконцентрировать все свои силы в Атлантическом океане, в то время как Соединенные Штаты переводили основную массу своих военных судов в Тихий океан. Такого рода разделение труда означало, что Соединенные Штаты берут на себя ответственность по защите азиатских владений Великобритании против Японии. Перед Первой мировой войной аналогичная договоренность между Великобританией и Францией (приведшая к сосредоточению французского флота в Средиземном море) была использована в качестве аргумента в пользу того, что Великобритания морально обязана вступить в Первую мировую войну для защиты атлантического побережья Франции.

Изоляционисты, наблюдая за действиями Рузвельта, были глубоко обеспокоены. В феврале 1939 года, еще до начала войны, сенатор Артур Ванденберг красноречиво продвигал дело изоляционизма:

«Действительно, мы живем в мире, в котором, по сравнению с днями Вашингтона, время и пространство относительно сужаются. Но я все еще благодарю Господа за два отделяющих нас от остального мира океана; и хотя они будут все-таки сужаться, они по-прежнему остаются высшей благодатью, если будут широко и благоразумно использованы…

Мы от всей души сочувствуем и испытываем естественные чувства по отношению к жертвам национальных и международных злодейств по всему земному шару; но мы не являемся и не можем являться мировым спасателем или мировым полицейским»[512].

Когда в ответ на германское вторжение в Польшу Великобритания объявила войну 3 сентября 1939 года, у Рузвельта не было иного выбора, кроме как прибегнуть к закону о нейтралитете. В то же время он быстро сделал шаги в направлении пересмотра законодательства, чтобы дать возможность Великобритании и Франции закупать американское оружие.

Рузвельт избежал применения законов о нейтралитете к войне между Японией и Китаем, якобы потому, что война не объявлялась, а на деле потому, что он полагал, что эмбарго повредит Китаю гораздо больше, чем Японии. Но если бы война разразилась в Европе, она объявлялась бы официально, и тут он уже не был бы в состоянии ухитриться обойти законы о нейтралитете. Поэтому еще в начале 1939 года Рузвельт призвал к пересмотру законов о нейтралитете на том основании, что они «могут действовать неравнозначно и несправедливо — и могут фактически обеспечить помощь агрессору, отказывая в ней его жертве»[513]. Конгресс бездействовал до тех пор, пока на деле не разразилась европейская война. Свидетельством силы изоляционистских настроений явился тот факт, что предложение Рузвельта отклонялось три раза в конгрессе ранее в том же году.

В тот самый день, когда Великобритания объявила войну, Рузвельт созвал на 21 сентября специальную сессию конгресса. На этот раз он победил. Так называемый Четвертый закон о нейтралитете от 4 ноября 1939 года позволял воюющим странам закупать оружие и военное снаряжение в Соединенных Штатах за наличные и перевозить их на собственных или нейтральных судах. Поскольку вследствие британской блокады так могли действовать лишь Великобритания и Франция, «нейтралитет» все больше превращался в формальное понятие. Законы о нейтралитете просуществовали ровно столько, сколько существовало само понятие нейтралитета.

Во время так называемой «странной войны» американские руководители продолжали считать, что от них требуется только материальная помощь. Было общепринято считать, что французская армия, находясь за линией Мажино и поддерживаемая Королевским военно-морским флотом, подавит Германию посредством сочетания оборонительной сухопутной войны и морской блокады.

В феврале 1940 года Рузвельт направил заместителя государственного секретаря Самнера Уэллеса с миссией в Европу для выяснения возможностей заключения мира в период «странной войны». Французский премьер-министр Даладье предположил, что Уэллес настаивает на компромиссном мире, который оставил бы под контролем Германии всю Центральную Европу, хотя большинство собеседников Уэллеса вовсе не воспринимали его соображения подобным образом, а для Даладье собственные желания, возможно, порождали подобные мысли[514]. А целью Рузвельта при командировании Уэллеса в Европу было не столько ведение посреднических переговоров, сколько желание продемонстрировать своему изоляционистски настроенному народу преданность президента делу мира. Он также хотел установить притязания Америки на участие в переговорах, если «странная война» завершится мирным урегулированием. Нападение Германии на Норвегию спустя несколько недель положило конец данной миссии.

10 июня 1940 года, когда Франция падала под нацистским вторжением, Рузвельт отбросил формальный нейтралитет и выступил однозначно на стороне Великобритании. В своей убедительной речи, произнесенной в Шарлотсвиле, штат Вирджиния, он объединил резкое осуждение Муссолини, чьи армии в тот день напали на Францию, с обязательством Америки оказывать всестороннюю материальную помощь любой из стран, противостоящей германской агрессии. Одновременно он объявил, что Америка будет крепить свою собственную оборонную мощь:

«На этот десятый день июня 1940 года, в этом университете, основанном первым американским великим учителем демократии, мы возносим молитвы и шлем наши наилучшие пожелания тем за морями, кто ведет с огромным мужеством свою битву за свободу.

В нашем американском единстве мы будем следовать двумя очевидными и одновременными курсами. Мы противопоставим противникам мощь материальных ресурсов нашей страны и в то же самое время мы привлечем и ускорим использование тех материальных ресурсов с тем, чтобы мы сами на всем Американском континенте имели необходимое снаряжение и подготовку, соответствующие задаче любого чрезвычайного характера и любым потребностям обороны»[515].

Речь Рузвельта в Шарлотсвиле стала поворотным моментом. Перед лицом неизбежного поражения Великобритании любой американский президент увидел бы в Королевском военно-морском флоте неотъемлемую составляющую безопасности Западного полушария. Но трудно представить любого современника Рузвельта — сторонника той или иной политической партии, — который, имея смелость и прозорливость для того, чтобы распознать вызов, имел бы силу воли, чтобы постепенно, шаг за шагом, повести свой изоляционистски настроенный народ к принятию обязательств сделать все необходимое для победы над нацистской Германией.

Появившаяся вследствие этого надежда на то, что Америка рано или поздно станет союзником Великобритании, была, бесспорно, одним из решающих факторов, поддержавших решение Черчилля продолжать войну в одиночку:

«Мы пойдем до конца, и даже если так случится, во что я ни на мгновение не верю, что этот Остров или большая его часть будет порабощена и будет умирать с голода, тогда наша Империя за морем, вооруженная и под охраной Британского Флота, будет продолжать сражение, до тех пор, пока в благословенное Богом время Новый Мир, со всей его силой и мощью, не отправится на спасение и освобождение Старого»[516].

Методы Рузвельта были весьма сложными — возвышенные при констатации целей, хитроумные по тактике, точные при формулировке вопросов и менее чем откровенные при объяснении перипетий отдельных событий. Многие из действий Рузвельта были на грани конституционности. Ни один из президентов того времени не смог бы воспользоваться методами Рузвельта и остаться у власти. И тем не менее Рузвельт ясно видел, что запас прочности Америки уменьшается и что победа держав «оси» ликвидирует его полностью. Более того, он обнаружил, что Гитлер является проклятием для всех ценностей, которые отстаивала Америка на протяжении своей истории.

После падения Франции Рузвельт с нарастающей силой подчеркивал наличие непосредственной угрозы американской безопасности. Для Рузвельта Атлантический океан имел такое же значение, какое Английский канал имел для британских государственных деятелей. Он считал жизненно важным для национального интереса, чтобы Гитлер не установил над ним своего господства. Так, например, в своем послании конгрессу «О положении в стране» 6 января 1941 года Рузвельт увязывал безопасность Америки с сохранением королевского военно-морского флота:

«Я недавно обращал внимание на то, как быстро современная война может принести в самый наш центр физическую атаку, которую следует ожидать рано или поздно, если страны во главе с диктаторами выиграют войну.

Слышится много пустой болтовни на тему нашей неуязвимости от немедленного и прямого вторжения из-за океана. Разумеется, пока британский военно-морской флот сохраняет свои силы, такого рода опасности не существует»[517].

Конечно, если это так, то Америка обязана была предпринять все возможные усилия для предотвращения поражения Великобритании — в крайнем случае, даже сама вступить в войну.

В течение многих месяцев Рузвельт действовал, исходя из вероятности вступления Америки в войну. В сентябре 1940 года он разработал оригинальную схему передачи Великобритании 50 якобы устаревших эсминцев в обмен на право создания американских баз в восьми владениях Великобритании — от Ньюфаундленда до территорий на южноамериканском материке. Позднее Уинстон Черчилль назовет этот поступок «решительно антинейтральным актом»: это объясняется тем, что эсминцы были гораздо важнее для Великобритании, чем базы для Америки. Большинство из них находилось на значительном отдалении от какого-либо возможного театра военных действий, а некоторые даже дублировали уже существующие американские базы. Больше всего на свете сделка с эсминцами представляла собой некий предлог, основанный на юридическом заключении назначенного самим Рузвельтом генерального прокурора Фрэнсиса Биддла, которого едва ли можно назвать объективным наблюдателем.

Рузвельт не запрашивал ни одобрения конгресса, ни корректировки законов о нейтралитете для совершения сделки «эсминцы в обмен на базы». И никто не оспаривал ее как немыслимую, как это представляется в свете тогдашней практики. Этот шаг, предпринятый в самом начале президентской предвыборной кампании, доказывает степень озабоченности Рузвельта возможностью победы нацистов и меру принятой им на себя ответственности за поднятие боевого духа британцев. (К счастью для Великобритании и для дела американского единства, взгляды на международную политику у его оппонента, Уэнделла Уилки, отличались от взглядов Рузвельта весьма незначительно.)

Одновременно Рузвельт резко увеличил американский военный бюджет и в 1940 году призвал конгресс ввести всеобщую воинскую повинность в мирное время. Но изоляционистские настроения были до такой степени сильны, что летом 1941 года, за четыре месяца до фактического начала войны, всеобщая воинская обязанность была восстановлена палатой представителей большинством всего в один голос.

Сразу же после избрания Рузвельт предпринял шаги по изменению условия Четвертого закона о нейтралитете — о том, что американские военные материалы могут закупаться только за наличные. В «Беседе у камина», позаимствовав термин у Вильсона, он поставил задачу перед Соединенными Штатами стать «арсеналом демократии»[518]. Юридическим инструментом для реализации этого дела стал закон о займе и аренде (ленд-лизе), который давал президенту полномочия по собственному усмотрению отдавать взаймы, в аренду, продавать или поставлять на основе бартерных сделок, заключенных на любых приемлемых для него условиях, любые изделия оборонного назначения «правительству любой страны, оборону которой президент полагает жизненно важной для защиты Соединенных Штатов». Государственный секретарь Халл, обычно выступавший как активный последователь Вильсона и поборник системы коллективной безопасности, оправдывал закон о ленд-лизе из стратегических соображений, что было весьма нехарактерно для него. Без массированной американской помощи, по его утверждениям, Великобритания падет, и контроль над Атлантическим океаном перейдет во враждебные руки, ставя под угрозу безопасность Западного полушария[519].

И все же, если бы это было так, Америка могла бы избежать участия в войне только в том случае, если бы Великобритания была в состоянии самостоятельно победить Гитлера, в возможность чего не верил даже Черчилль. Сенатор Тафт ссылался именно на это, выступая против ленд-лиза. Изоляционисты объединились в так называемый комитет «Америка превыше всего» под председательством генерала Роберта Э. Вуда, главы правления фирмы «Сирз, Робак и компания». Комитет поддерживали знаменитости из всех сфер, и среди них Кэтлин Норрис, Ирвин С. Кобб, Чарлз А. Линдберг, Генри Форд, генерал Хью С. Джонсон, Честер Боулз и дочь Теодора Рузвельта миссис Николас Лонгворт.

Такая страстность, лежавшая в основе оппозиции изоляционистов ленд-лизу, была зафиксирована в комментарии по этому поводу 11 марта 1941 года сенатора Артура Ванденберга, одного из наиболее дальновидных ее представителей: «Мы сдали в утиль прощальное обращение к нации Дж. Вашингтона. Мы кинулись прямо в пучину силовой политики и силовых войн Европы, Азии и Африки. Мы сделали первый шаг в направлении, откуда уже после этого не будет пути назад»[520]. Анализ Ванденберга был верен, но необходимость подобного поведения была продиктована обстановкой в мире; и заслугой Рузвельта является то, что он распознал ее.

После предложения о введении ленд-лиза Рузвельт с каждым проходящим месяцем все очевиднее демонстрировал свою решимость добиваться приближения победы над нацистами. Еще до принятия закона главы британского и американского генеральных штабов, предвидя его одобрение, встретились, чтобы проинвентаризировать ресурсы, которые могли бы быть использованы. Во время встречи они также начали обсуждать планирование на то время, когда Соединенные Штаты станут активным участником этой войны. Для этих штабистов оставалось уточнить лишь время конкретного вступления Америки в войну. Рузвельт не парафировал так называемого соглашения «АБС-1», согласно которому в случае войны приоритет будет отдаваться боевым действиям против Германии. Но было ясно, что это сделано из-за важных внутренних обстоятельств и конституционных ограничений, а не было следствием какой-либо двусмысленности по поводу его целей.

Зверства нацистов все больше стирали разницу между борьбой за утверждение американских ценностей и борьбой за безопасность Америки. Гитлер зашел так далеко, попирая общепринятые нормы морали, что борьба против него превращала триумф добра над злом в битву ради простого выживания. Так, в январе 1941 года Рузвельт подытожил цели Америки понятием, которое он назвал «четырьмя свободами»: свободой слова, свободой вероисповедания, свободой от нужды и свободой от страха. Эти цели шли гораздо дальше целей любой из предыдущих европейских войн. Даже Вильсон не провозглашал такого рода социальную задачу, как свободу от нужды, в качестве цели войны.

В апреле 1941 года Рузвельт сделал еще один шаг к участию в войне, дав разрешение на заключение с датским представителем в Вашингтоне (в ранге посланника) соглашения, разрешающего американским вооруженным силам оккупировать Гренландию. Поскольку Дания находилась под германской оккупацией и поскольку не существовало датского правительства в изгнании, дипломат, лишенный страны, принял на себя решение «дать согласие» на создание американских баз на датской земле. Одновременно Рузвельт в частном порядке проинформировал Черчилля, что отныне американские суда будут патрулировать северную часть Атлантического океана к западу от Исландии — покрывая примерно две трети пространства всего океана, — и «официально оглашая местоположение судна или самолета возможного агрессора в случае его обнаружения в патрулируемой зоне»[521]. Через три месяца по приглашению местного правительства американские войска высадились в Исландии, еще одном владении Дании, чтобы заменить там британские войска. Затем без одобрения конгресса Рузвельт объявил всю территорию между этими датскими владениями и Северной Америкой частью системы обороны Западного полушария.

В продолжительном радиообращении 27 мая 1941 года Рузвельт объявил чрезвычайное положение и вновь подчеркнул приверженность Америки делу экономического и социального прогресса:

«Мы не примем мир, в котором господствовал бы Гитлер. И мы не примем мир, подобный послевоенному миру 1920-х годов, в котором семена гитлеризма могли бы вновь быть посеяны, и им было бы позволено вырасти.

Мы примем только такой мир, который был бы посвящен делу свободы слова и самовыражения, свободы каждого поклоняться Богу каждому по-своему, свободы от нужды и свободы от страха»[522].

Выражение «не примем» должно было означать, что Рузвельт фактически считает обязанностью Америки вступить в войну ради четырех свобод, если их нельзя достичь иным путем.

Немногие американские президенты могли так чутко реагировать и быть столь проницательными, как Франклин Делано Рузвельт, в понимании психологии своего народа. Рузвельт понимал, что только угроза собственной безопасности может побудить американцев поддержать военные приготовления. Но он знал, что, для того чтобы повести их на войну, необходимо воззвать к их чувству идеализма примерно таким же образом, как это сделал Вильсон. С точки зрения Рузвельта, потребности безопасности Америки могли быть с лихвой обеспечены установлением контроля над Атлантикой, но цели ее войны требовали некоторого представления о новом мировом порядке. И потому термин «баланс сил» никогда не встречается в выступлениях Рузвельта, за исключением тех случаев, когда этот термин используется с оттенком пренебрежительности. Он же стремился к тому, чтобы создать такое мировое сообщество, которое сочеталось бы с демократическими и социальными идеалами Америки, что было бы самой лучшей гарантией мира.

В этой атмосфере президент формально нейтральных Соединенных Штатов и главный лидер Великобритании военного времени Уинстон Черчилль встретились в августе 1941 года на борту крейсера у побережья Ньюфаундленда. Положение Великобритании несколько улучшилось, когда в июне Гитлер вторгся в Советский Союз, но Англия была еще совсем не уверена в своей победе. Тем не менее совместное заявление этих двух руководителей отражало не традиционные цели в войне, а план совершенно нового мира, в котором все будет делаться с санкции Америки. Атлантическая хартия провозгласила ряд «общих принципов», на которых президент и премьер-министр основывали «свои надежды на лучшее будущее для всего мира»[523]. Эти принципы расширили изначальные «четыре свободы» Рузвельта включением права равного доступа к сырьевым материалам и совместных усилий по улучшению социальных условий по всему миру.

Атлантическая хартия выражала проблемы послевоенной безопасности исключительно в вильсонианских терминах и вообще не содержала в себе никаких геополитических компонентов. «После окончательного уничтожения нацистской тирании» свободные нации откажутся от применения силы и введут постоянное разоружение для тех стран, «которые угрожают… агрессией». Это приведет к поддержке «всех других осуществимых мер, которые облегчат миролюбивым народам сокрушительное бремя вооружений»[524]. Рассматривались две категории стран: «страны-агрессоры» (конкретно Германия, Япония и Италия), которые будут разоружены на постоянной основе, и «миролюбивые страны», которым будет позволено сохранить вооруженные силы, хотя и на значительно сокращенном уровне. Национальное самоопределение выступило бы в качестве краеугольного камня нового мирового порядка.

Различие между Атлантической хартией и планом Питта, при помощи которого Великобритания предлагала покончить с Наполеоновскими войнами, показывает уровень, при котором Великобритания превратилась в младшего партнера в англо-американских отношениях. Ни разу в Атлантической хартии не упоминается о новом балансе сил, в то время как в плане Питта не говорится ни о чем другом, кроме этого. Дело было даже не в том, что Великобритания вдруг забыла о проблеме баланса сил после участия в самой ужасной войне за всю свою долгую историю. Черчилль скорее осознал, что вступление Америки в войну само по себе изменит соотношение сил в пользу Великобритании. А он на тот момент должен был подчинить долгосрочные цели Британии задачам насущной необходимости — то, что Великобритания не считала необходимым делать во время Наполеоновских войн.

Когда была объявлена Атлантическая хартия, немецкие армии приближались к Москве, а японские силы готовились двинуться в Юго-Восточную Азию. Черчилль был более всего озабочен устранением препятствий к вступлению Америки в войну. Поскольку он прекрасно понимал, что сама по себе Великобритания не сможет одержать решительной победы даже при участии в войне Советского Союза и американской материальной поддержке. В дополнение к этому Советский Союз вполне мог рухнуть, и всегда существовала возможность достижения компромисса между Гитлером и Сталиным, угрожавшего Великобритании возобновленной изоляцией. Черчилль не видел смысла в дебатах по поводу послевоенной структуры до того, как он еще не был уверен, будет ли таковая вообще.

В сентябре 1941 года Соединенные Штаты перешли черту, отделявшую их от прямого участия в военных действиях. Приказ Рузвельта о передаче британскому флоту данных о местонахождении германских подводных лодок рано или поздно неизбежно привел бы к какому-то столкновению. 4 сентября 1941 года американский эсминец «Грир» был торпедирован, когда передавал британским самолетам сигналы о местонахождении германской подводной лодки. 11 сентября, не вдаваясь в обстоятельства, Рузвельт осудил германское «пиратство». Сравнивая германские подводные лодки с гремучей змеей, свернувшейся в кольцо перед прыжком, он распорядился, чтобы флот Соединенных Штатов топил «при обнаружении» любые германские или итальянские подводные лодки, замеченные в ранее установленной зоне американской обороны, распространившейся вплоть до Исландии. В практическом плане Америка находилась в состоянии войны на море с державами «оси»[525].

Одновременно Рузвельт принял вызов со стороны Японии. В ответ на оккупацию Японией Индокитая в июле 1941 года он аннулировал торговый договор с Японией, запретил продажу ей металлолома и поддержал голландское правительство в изгнании, решившее запретить экспорт нефти в Японию из Голландской Ост-Индии (современной Индонезии). Этот нажим привел к переговорам с Японией, начавшимся в октябре 1941 года. Рузвельт выдал инструкции американской делегации на переговорах требовать от Японии возвращения всех захваченных территорий, включая Маньчжурию, ссылаясь на прежний отказ Америки «признать» подобные акты.

Рузвельт должен был знать, что Япония ни при каких обстоятельствах на это не пойдет. 7 декабря 1941 года, повторяя начало Русско-японской войны, Япония неожиданно напала на Перл-Харбор и уничтожила значительную часть американского Тихоокеанского флота. 11 декабря Гитлер, присоединившись ранее к трехстороннему договору с Японией и Италией, объявил войну Соединенным Штатам. Почему Гитлер тем самым позволил Рузвельту сконцентрировать военные усилия Америки против страны, которую Рузвельт всегда считал главным противником, никто не сумел убедительно объяснить.

Вступление Америки в войну ознаменовало кульминацию исключительных дипломатических усилий великого и смелого лидера. Менее чем за три года Рузвельт сумел вовлечь свой твердо настроенный изоляционистски народ в мировую войну. Еще в мае 1940 года 64 процента американцев считали сохранение мира наиболее важной задачей, чем разгром нацистов. Полтора года спустя, в декабре 1941 года, как раз накануне нападения на Перл-Харбор, соотношение изменилось в противоположном направлении — только 32 процента предпочли мир предотвращению нацистского триумфа[526].

Рузвельт добивался этой цели терпеливо и неуклонно, готовя свой народ шаг за шагом к неизбежностям, которые встанут перед ними. Его аудитория пропускала его слова через сито собственных предубеждений и не всегда понимала, что конечной целью президента является война, хотя и не сомневалась в том, что речь идет о конфронтации. На деле Рузвельт не столько стремился к войне, сколько к разгрому нацистов; просто со временем становилось ясно, что нацистов можно будет победить, лишь если Америка вступит в войну.

То, что вступление в войну показалось столь внезапным американскому народу, случилось в силу трех факторов: у американцев не было опыта вступления в войну из соображений безопасности за пределами Западного полушария; многие верили, что европейские демократии сумеют сами справиться с агрессором, в то время как немногие понимали суть дипломатической деятельности, предшествовавшей японскому нападению на Перл-Харбор или поспешному объявлению Гитлером войны Соединенным Штатам. Изоляционизм настолько глубоко укоренился в сознании американцев, что понадобилось сбросить бомбы на Перл-Харбор, чтобы США вступили в войну на Тихом океане, а также что в Европе именно Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, а не наоборот.

Начав враждебные действия, державы «оси» разрешили мучившую Рузвельта дилемму, как сподвигнуть американский народ на вступление в войну. Если бы Япония сосредоточила атаку на Юго-Восточной Азии, а Гитлер не объявил бы войну Соединенным Штатам, задача Рузвельта направить ход мысли народа в русло своих взглядов была бы значительно сложнее. В свете провозглашенных Рузвельтом морально-стратегических убеждений нет ни малейшего сомнения в том, что в итоге он нашел бы какой-нибудь способ подключить Америку к борьбе, которую считал столь решающей для будущего свободы и безопасности Америки.

Последующие поколения американцев гораздо выше оценили полнейшую откровенность своего главы исполнительной власти. Но тем не менее Рузвельт, как и Линкольн, чувствовал, что на карту поставлена сама возможность выживания страны и сохранения ею собственных ценностей и что только сама история будет возлагать на него ответственность за результаты совершенных им единоличных инициатив. И, как это было с Линкольном, свободные люди обязаны Франклину Делано Рузвельту тем, что мудрость его одинокого существования сейчас воспринимается как должное.

Глава 16

Три подхода к миру. Рузвельт, Сталин и Черчилль во время Второй мировой войны

Когда Гитлер напал на Советский Союз, он начал самую крупномасштабную сухопутную войну в истории человечества. Ужасы этой войны были беспрецедентны даже в сравнении с варварством, сопутствующим предшествующим европейским войнам. Это была борьба, носящая характер геноцида до победного конца. Когда немецкие армии углубились в территорию России, Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, превратив то, что было европейской войной, в глобальную схватку. Немецкая армия опустошала Россию, но была не в состоянии нанести победный удар. Зимой 1941 года она была остановлена на подступах к Москве. Затем, зимой 1942/43 года, немецкое наступление, на этот раз нацеленное на юг России, было остановлено. В ожесточенной битве в замерзшем Сталинграде Гитлер потерял всю свою 6-ю армию. Хребет германской военной машины был сломан. Лидеры союзников — Черчилль, Рузвельт и Сталин — теперь уже могли задуматься о победе и будущем облике мира.

Каждый из победителей выступал с позиций исторического опыта собственной страны. Черчилль хотел восстановить традиционный баланс сил в Европе. Это означало перестройку Великобритании, Франции и даже побежденной Германии таким образом, чтобы эти страны совместно с Соединенными Штатами были способны противостоять советскому колоссу на востоке. Рузвельт представлял себе послевоенный порядок таким образом, чтобы три победителя вместе с Китаем действовали в качестве мирового совета директоров, силой обеспечивая мир и ограждая от посягательств любого потенциального злодея, каким Рузвельт прежде всего считал Германию. Такое представление о мире стало известно как план «четырех полицейских». Подход Сталина отражал как его коммунистическую идеологию, так и традиционную российскую внешнюю политику. Он стремился заработать на победе своей страны и распространить русское влияние на Центральную Европу. И он намеревался превратить страны, завоеванные советскими войсками, в буферные зоны для защиты России от любой будущей немецкой агрессии.

Рузвельт оказался значительно прозорливее собственного народа, предвидя, что победа Гитлера поставит под угрозу безопасность Америки. Но он был того же мнения, что и его народ, когда отвергал традиционный мир европейской дипломатии. Настаивая на том, что нацистская победа будет угрожать Америке, он не имел в виду вовлечение Америки в войну ради восстановления европейского баланса сил. Для Рузвельта целью войны было устранение Гитлера как препятствия на пути к международному порядку, основанному на гармоничном сотрудничестве, а не на равновесии.

Рузвельт поэтому нетерпимо относился к азбучным истинам, претендующим на учет уроков истории. Он отвергал идею о том, что полное поражение Германии создаст вакуум, который, возможно, попытается заполнить победоносный Советский Союз. Он отказывался одобрить защитные меры против возможного послевоенного соперничества между победителями, поскольку это подразумевало восстановление баланса сил, который он фактически хотел разрушить. Мир будет сохранен посредством поддержания системы коллективной безопасности союзниками военных лет, действующими согласованно, а взаимная добрая воля и бдительность помогут отстоять его.

Так как не предполагалось никакого баланса сил, а подразумевалось состояние всеобщего мира, то Рузвельт решил, что после поражения нацистской Германии Соединенные Штаты должны будут отозвать свои вооруженные силы на родину. Рузвельт не имел ни малейшего желания держать американские войска в Европе, тем более в качестве противовеса Советам, что, по его мнению, американское общество никогда бы не приняло. 29 февраля 1944 года, еще до высадки американских войск во Франции, он писал Черчиллю:

«Умоляю, не просите меня оставить американские войска во Франции. Я просто не могу этого сделать! Мне надо будет вернуть их домой. Как предлагал ранее, я осуждаю и выступаю против опеки над Бельгией, Францией и Италией. Вам действительно следует самим воспитывать и наказывать собственных детей. С учетом того факта, что в будущем они могут стать вашим оплотом, вы, по крайней мере, должны платить за их обучение сейчас!»[527]

Иными словами, Великобритания должна будет защищать Европу без какой-либо помощи со стороны Америки.

В том же духе Рузвельт отвергал любую ответственность Америки за экономическое восстановление Европы:

«Я не хочу, чтобы Соединенные Штаты брали на себя после войны бремя восстановления Франции, Италии и Балкан. Это не входит в наши задачи, так как мы находимся от этих мест более чем на 5600 километров или даже далее. Это определенно является задачей британцев, в которой они жизненно заинтересованы намного больше, чем мы»[528].

Рузвельт значительно переоценивал послевоенные возможности Великобритании, предлагая ей одновременно защищать и восстанавливать Европу. Такая переоценка роли Великобритании была вызвана его глубочайшим презрением по отношению к Франции. В феврале 1945 года в Ялте, на самой важной конференции стран-победительниц, Рузвельт упрекал Черчилля в присутствии Сталина за то, что тот «искусственно» пытается причислить Францию к сильным державам. И как будто абсурдность подобного дела не требовала каких-то детальных пояснений, он высмеивал мотивацию Черчилля, которую описал как попытку возвести оборонительную линию вдоль восточной границы Франции, за которой Великобритания сумела бы собрать собственную армию[529]. В те времена это казалось единственным доступным способом сдерживания советского экспансионизма.

Не будучи сам готовым отвести Америке какую-то постоянную роль, Рузвельт хотел, чтобы победоносные союзники совместно надзирали за разоружением и разделом Германии и подчиняли ряд других стран собственному контролю (поразительно, но в категорию стран, подлежащих контролю, Рузвельт включал и Францию). Еще весной 1942 года по случаю визита советского министра иностранных дел Молотова в Вашингтон Рузвельт обрисовал свое представление о «четырех полицейских», призванных устанавливать мир в послевоенном мире. Гарри Гопкинс так докладывал в письме Черчиллю ход мыслей президента:

«Рузвельт говорил с Молотовым относительно системы, позволяющей только великим державам — Великобритании, Соединенным Штатам, Советскому Союзу и, возможно, Китаю — обладать оружием. Эти «полицейские» будут трудиться совместно ради сохранения мира»[530].

Наконец, Рузвельт был настроен решительно, чтобы положить конец существованию британской и французской колониальных империй:

«Когда мы выиграем войну, я стану работать изо всех сил над тем, чтобы никто не заставил Соединенные Штаты принять какие-то планы, поощряющие и впредь империалистические амбиции Франции, или планы, оказывающие помощь и содействие Британской империи в ее имперских амбициях»[531].

Политика Рузвельта представляла собой пьянящую смесь из традиционных представлений об американской исключительности, вильсоновского идеализма и благоразумного понимания самим Рузвельтом американской души, которая более склонялась к универсальным делам, чем рассчитывала возможные за и против. Черчилль очень уж преуспел в поддержании иллюзии, будто Великобритания все еще была великой державой, способной самостоятельно противостоять советскому экспансионизму. Поскольку только подобной убежденностью можно объяснить приверженность Рузвельта такому мировому порядку, при котором американские войска выводятся из-за океана, Германия разоружается, Франция низводится до положения второразрядной державы, а Советский Союз остается перед лицом открывающегося перед ним огромного вакуума. Таким образом, послевоенный период оказался поучительным уроком для Америки, показав, как она необходима для нового баланса сил.

План Рузвельта относительно «четырех полицейских», устанавливающих и гарантирующих глобальный мир, представлял собой компромисс между традиционным подходом Черчилля, основанным на балансе сил, и ничем не сдерживаемом вильсонианством советников Рузвельта, как резюмировал государственный секретарь Корделл Халл. Рузвельт был преисполнен решимости избежать недостатков Лиги Наций и системы, установленной по окончании Первой мировой войны. Он хотел какой-нибудь формы коллективной безопасности, однако знал из опыта 1920-х годов, что коллективная безопасность требует наличия тех, кто будет ее обеспечивать при помощи силы, и именно такая роль отводилась «четырем полицейским».

Рузвельтовская концепция «четырех полицейских» напоминала в структурном плане Священный союз Меттерниха, хотя американских либералов охватил бы ужас при одной мысли об этом. Каждая система представляла собой попытку сохранить мир при помощи коалиции победителей, отстаивающих общие ценности. Система Меттерниха работала, потому что защищала подлинный баланс сил, ключевые страны которого на самом деле разделяли общие ценности, а Россия, хотя и проявляла по временам своеволие, была более или менее готова сотрудничать. Концепция Рузвельта не могла быть воплощена на деле, поскольку в результате войны не возникало никакого баланса сил. И все это потому, что между победителями существовала непреодолимая идеологическая пропасть, и потому, что Сталин, как только избавился от угрозы со стороны Германии, перестал обращать внимание на сдерживающие факторы в отношении достижения советских идеологических и политических интересов и шел на это даже ценой конфронтации со своими прежними союзниками.

Рузвельт не предусмотрел того, что могло бы случиться, если один из потенциальных полицейских откажется играть предназначенную для него роль — особенно если этим полицейским окажется Советский Союз. Поскольку в таком случае надо будет все-таки восстанавливать столь презираемый баланс сил. И чем с большей тщательностью будут отбрасываться элементы традиционного равновесия, тем более геркулесовым станет труд по созданию нового баланса сил.

Во всем мире не нашлось бы собеседника для Рузвельта, столь разительно отличавшегося от него, как Сталин. В то время как Рузвельт желал воплотить в жизнь вильсонианскую концепцию международной гармонии, идеи Сталина касательно ведения внешней политики строго соответствовали принципам реальной политики Старого Света. Когда один американский генерал на Потсдамской конференции, желая польстить Сталину, заметил, как радостно, должно быть, видеть русские войска в Берлине, тот едко ответил: «Царь Александр I дошел до Парижа».

Сталин определял потребности обеспечения мира точно так же, как это делали русские государственные деятели на протяжении столетий, — в виде как можно более широкого пояса безопасности по всей огромной периферии Советского Союза. Он приветствовал упор, который делал Рузвельт на безоговорочной капитуляции, так как это требование устраняло державы «оси» как фактор мирного урегулирования и предотвращало появление германского подобия Талейрана на мирной конференции.

Идеология подкрепляла традицию. Как коммунист, Сталин отказывался видеть разницу между демократическими и фашистскими странами, хотя он, без сомнения, считал демократии менее безжалостными и, возможно, менее страшными для него. Сталин не обладал концептуальным мышлением, которое могло бы позволить ему отказаться от территории в обмен на добрую волю или пожертвовать «объективной» реальностью ради требований момента. В силу этого он должен был запросить у своих демократических союзников тех же уступок, которые просил у Гитлера год назад. Сотрудничество с Гитлером не сделало для него более симпатичным нацизм, точно так же, как последующий альянс с демократическими странами не заставил его оценить достоинства институтов свободного мира. Он брал от каждого временного партнера все, что было можно, при помощи дипломатии и захватывал с помощью силы то, что ему свободно не давали, — пока это не влекло за собой риск войны. Его путеводной звездой оставался советский национальный интерес, преломлявшийся через призму коммунистической идеологии. Перефразируя Пальмерстона, можно сказать, что у него не было друзей, были только интересы.

Сталин проявил наибольшую готовность обсуждать послевоенные цели, когда его военное положение было наиболее трудным. С ножом, в буквальном смысле приставленным к его горлу, он попытался делать это в декабре 1941 года во время визита в Москву министра иностранных дел Энтони Идена, а затем вновь уже в мае 1942 года, когда направил Молотова в Лондон, а после в Вашингтон. Эти усилия, однако, были тщетны, поскольку Рузвельт категорически возражал против какого бы то ни было детального обсуждения задач мирного времени. После Сталинградской битвы Сталин не сомневался уже, что, когда окончится война, Советский Союз будет обладать подавляющим большинством территорий, которые будут представляться как спорные. Все менее и менее полагаясь на переговоры, Сталин передоверил формирование облика послевоенного мира прорывным способностям собственных армий.

Черчилль был вполне готов вступить в переговоры со Сталиным относительно послевоенного европейского порядка еще прежде, чем Сталин окажется в состоянии сам захватить себе приз. В конце концов, экспансионистские союзники типа Сталина не раз встречались на протяжении английской истории, и с ними удавалось справляться. Если бы Великобритания была более могущественной, Черчилль, безусловно, вырвал бы практические уступки у Сталина, когда он все еще нуждался в помощи, — точно так же, как Каслри получил от своих союзников гарантии свободы Нидерландов еще до окончания Наполеоновских войн.

Черчилль участвовал в войне дольше, чем любой из его партнеров. В течение почти года после падения Франции в июне 1940 года Великобритания в одиночку противостояла Гитлеру, и тогда ей некогда было думать о послевоенных целях. Элементарное выживание поглощало всю ее энергию, а исход войны был весьма неопределенным. Даже при наличии массированной американской материальной помощи Великобритания не могла надеяться на победу. Если бы Америка и Советский Союз не вступили в войну тогда, когда это произошло, Великобритания, в конце концов, вынуждена была бы согласиться на компромисс или потерпеть поражение.

Нападение Гитлера на Советский Союз 22 июня 1941 года, нападение Японии на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года и странное объявление Гитлером войны Соединенным Штатам несколькими днями спустя гарантировало, что Великобритания будет в рядах победителей, независимо от того, сколь долгой и трудной окажется война. Только с этого момента Черчилль мог реалистично заняться целями войны. Он должен был это делать в ситуации, беспрецедентной для Великобритании. По мере развития военных действий становилось все более очевидным, что традиционная цель Великобритании, заключавшаяся в поддержании баланса сил в Европе, становилась недосягаемой. Было ясно, что после предъявления Германии безоговорочной капитуляции Советский Союз станет господствующей державой на континенте, особенно если Соединенные Штаты выведут свои войска.

Дипломатия Черчилля в военное время, таким образом, состояла в маневрировании между двумя чудищами — и они оба угрожали положению Великобритании, хотя и с разных сторон. Приверженность Рузвельта праву на самоопределение во всемирном масштабе являлась вызовом Британской империи; попытка Сталина встроить Советский Союз в центр Европы угрожала подрывом британской безопасности.

Оказавшись в ловушке между вильсонианским идеализмом и русским экспансионизмом, Черчилль сделал максимум возможного, будучи в положении сравнительной слабости, чтобы утвердить традиционную политику своей страны, то есть если мир не должен достаться самому сильному и безжалостному, то урегулирование должно основываться на каком-то подобии равновесия. Он также ясно понимал, что к концу войны Великобритания уже больше не будет в состоянии самостоятельно защищать жизненно важные для себя интересы и тем более устанавливать и сохранять баланс сил. Каким бы внешне самоуверенным ни выглядел Черчилль, он знал — лучше, чем его американские друзья, которые все еще верили, что Великобритания сможет самостоятельно обеспечивать европейское равновесие, — что роль, которую его страна сыграет в военное время, будет последней ролью подлинно независимой глобальной державы. Для Черчилля, таким образом, не было более важного аспекта дипломатических отношений между союзниками, чем создание уз дружбы с Америкой до такой степени прочности, чтобы Великобритании не пришлось в послевоенном мире оказаться в одиночестве. Именно поэтому в конечном счете он уступил американским приоритетам, хотя ему часто удавалось убедить американского партнера в том, что стратегические интересы Вашингтона во многом отвечают интересам Лондона.

Это оказалось грандиозной задачей. Поскольку Рузвельт и его окружение с глубочайшим подозрением относились к британским мотивам, особенно к возможности того, что Черчилль более всего мог бы быть озабочен продвижением, прежде всего британских национальных и имперских интересов и укреплением баланса сил, чем их собственным подходом к мировому порядку.

Многие другие страны восприняли бы британское отстаивание национального интереса как нечто само собой разумеющееся. Однако для американских руководителей это представлялось недостатком, присущим британскому характеру. На частном обеде вскоре после нападения на Перл-Харбор Рузвельт высказал это следующим образом:

«Наше привычное представление об этой роли может быть не вполне объективным, а с британской точки зрения может не быть стопроцентно верным, но дело обстоит именно так; и я все время пытаюсь сказать ему [Черчиллю], что он должен это учитывать. Это недоверие, эта нелюбовь и даже ненависть к Англии являются частью американской традиции…»[532]

Поскольку Рузвельт не желал обсуждать цели войны до Сталинграда и поскольку Сталин предпочитал, чтобы линии фронта определяли политический итог в конце войны, большинство идей военного времени относительно послевоенного устройства мирового общества исходило от Черчилля. Американская реакция на них была метко схвачена государственным секретарем Халлом в ноябре 1943 года в выражениях, в высшей степени непочтительных по отношению к традиционным британским истинам: «…больше не будет необходимости в сферах влияния, альянсах, балансе сил или каких-то еще особых установлениях, посредством которых в несчастливом прошлом страны стремились обеспечить собственную безопасность или продвигать свои интересы»[533].

В течение войны Рузвельт, чисто в человеческом плане, был ближе к Черчиллю, чем к почти всем американцам. И все же по некоторым конкретным вопросам он мог быть более нетерпимым по отношению к премьер-министру, чем к Сталину. В Черчилле он видел товарища по оружию военных лет; в Сталине же он видел партнера в деле сохранения послевоенного мира.

Двойственность отношения Америки к Великобритании сфокусировалась на трех вопросах: собственной антиколониальной традиции Америки; характере военной стратегии; облике послевоенной Европы. Безусловно, Россия тоже была огромной империей, но ее колонии являлись составной частью ее территории, и русский империализм не воспринимался американским сознанием точно так же, как британский колониализм. Черчилль мог жаловаться, что сравнение Рузвельтом «Тринадцати колоний»[534] с британскими владениями XX века демонстрировало «затруднительность сопоставления ситуаций в разные столетия и мест действия, когда почти все материальные факты совершенно отличаются друг от друга…»[535] Рузвельт, однако, был заинтересован не столько в переделке исторических аналогий, сколько в утверждении фундаментальных американских принципов. На первой же встрече с Черчиллем, на которой оба руководителя провозгласили Атлантическую хартию, Рузвельт настаивал на том, что хартия применима не только к Европе, но и повсюду, включая колониальные территории:

«Я твердо убежден в том, что, если мы собираемся обеспечить стабильный мир, он должен включать в себя развитие отсталых стран. …Не могу поверить, что мы можем вести войну против фашистского рабства и в то же время бездействовать в деле освобождения людей по всему миру от последствий отсталой колониальной политики»[536].

Британский кабинет военного времени отверг подобную интерпретацию:

«…Атлантическая хартия… была адресована странам Европы, которые мы надеялись освободить от нацистской тирании, и не предназначалась для решения внутренних вопросов Британской империи или для оценки отношений между Соединенными Штатами и, к примеру, Филиппинами»[537].

Ссылка на Филиппины была специально сделана для того, чтобы ввести в рамки то, что Лондон полагал «переизбытком чувств» со стороны Америки, и показать американским лидерам, что они могут потерять, если заведут свои аргументы слишком далеко. И тем не менее все закончилось ничем, не достигнув цели, так как Америка на деле следовала тому, что проповедовала, уже решив предоставить независимость своей единственной колонии, как только кончится война.

Англо-американские дебаты по вопросу о колониализме на этом ни в коем разе не закончились. В 1942 году в обращении по поводу Дня памяти павших Самнер Уэллес, друг и доверенное лицо Рузвельта, заместитель государственного секретаря, вновь подчеркнул историческое неприятие Америкой колониализма:

«Если нынешняя война является фактически войной за освобождение народов, она должна обеспечить суверенное равноправие всех народов мира, в том числе в мире обоих Американских континентов. Наша победа должна повлечь за собой освобождение всех народов. …Эпоха империализма окончилась»[538].

Рузвельт вслед за этим направил записку государственному секретарю Халлу, уведомлявшую его, что заявление Уэллеса было санкционировано, — такого рода жест, который не вполне укрепляет узы взаимной приязни между государственным секретарем и его заместителем, так как подразумевает, что у заместителя более тесные отношения с президентом. Халлу в итоге удалось добиться снятия Уэллеса.

Взгляды Рузвельта на колониализм оказались провидческими[539]. Он хотел, чтобы Америка встала во главе неизбежного освобождения колониальных территорий, пока стремление к самоопределению не переросло в расовую борьбу, — этими мыслями Рузвельт поделился со своим советником Чарльзом Тауссигом:

«Президент сказал, что его беспокоит судьба темнокожих людей на Востоке. Он сказал, что их один миллиард сто миллионов человек. Во многих странах Востока ими управляет горстка белых, и они негодуют против этого. Наша цель должна состоять в том, чтобы помочь им в достижении независимости — один миллиард сто миллионов потенциальных врагов опасны»[540].

Дебаты на тему колониализма не имели практических последствий вплоть до самого конца войны, а к этому времени Рузвельта уже не будет в живых. Но противоречия по вопросам стратегии имели немедленные последствия, отражая отличающиеся национальные концепции по вопросам войны и мира. В то время как американские лидеры были склонны считать, что военная победа и есть самоцель, их британские партнеры стремились соотнести военные операции с точным дипломатическим планом обустройства послевоенного мира.

Наиболее значительный военный опыт был обретен Америкой в проходившей на ее собственной территории гражданской войне, которая велась до победного конца, и в Первой мировой войне. Обе они завершились полной победой. В американском мышлении внешняя политика и стратегия соотносились по разрядам на последовательные стадии национальной политики. В идеальной американской вселенной дипломаты не занимались стратегией, а военный персонал завершал выполнение задачи к тому времени, как дипломатия вступала в действие, — за приверженность этой точке зрения Америке пришлось заплатить дорого в корейской и вьетнамской войнах.

В противоположность этому, для Черчилля военная стратегия и внешняя политика были тесно связаны. Поскольку ресурсы Великобритании были намного скромнее ресурсов Соединенных Штатов, ее стратеги всегда должны были концентрировать свое внимание на средствах достижения, а не только на целях. А поскольку страну почти обескровили во время Первой мировой войны, британские лидеры были преисполнены решимости избежать повторения такой же кровавой бойни. И их устраивала любая стратегия, сулившая минимум жертв.

Почти сразу же после вступления Америки в войну Черчилль предложил нанести удар по мягкому подбрюшью «оси», как он выразился, в Южной Европе. К концу войны он настойчиво, но тщетно умолял Эйзенхауэра взять Берлин, Прагу и Вену до подхода советских войск. Для Черчилля привлекательность этих целей заключалась не в уязвимости Балкан (которые на самом деле являются исключительно трудным театром военных действий), не в наличии каких-то военно-стратегических качеств у центральноевропейских столиц, но в их пользе в деле ограничения послевоенного влияния Советского Союза.

Американские военные руководители реагировали на рекомендации Черчилля с нетерпением, граничащим с возмущением. Рассматривая стратегию «мягкого подбрюшья» как очередной пример британской попытки воспользоваться Соединенными Штатами для достижения британских национальных интересов, они отвергли это предложение на том основании, что не собираются рисковать человеческими жизнями ради достижения целей второстепенного характера. С самого начала совместного планирования операций американское командование желало открыть второй фронт во Франции. Будучи равнодушными по поводу прохождения конкретных линий фронта, исходя из того, что война должна закончиться полной победой, оно утверждало, что только действиями подобного рода удастся вовлечь в сражение главные силы германской армии. К марту 1942 года генерал Джордж Маршалл, начальник штаба сухопутных сил США, взбешенный британским противодействием его плану открытия второго фронта, угрожал пересмотром решений так называемого плана «АВС-1», принятого годом ранее, который отдавал предпочтение европейскому театру военных действий, и перенести главные военные усилия Америки на Тихий океан.

Теперь Рузвельт показал, что он так же силен как руководитель военного времени, как был силен, когда вел страну к войне. Проигнорировав Маршалла, Рузвельт напомнил ссорящимся генералам, что изначальное решение поставить разгром Германии на первое место было принято в общих интересах, а не как некое одолжение Великобритании:

«В высшей степени важно помнить, что поражение Японии не означает поражения Германии и что концентрация американских сил в текущем, 1943 году против Японии повышает шансы на абсолютное немецкое господство в Европе и Африке. …Поражение же Германии будет означать и поражение Японии, возможно, без единого выстрела или без единой жертвы»[541].

Рузвельт в основном соглашался со стратегией Черчилля, но отказывался от высадки на Балканах. Рузвельт поддержал высадку в Северной Африке в ноябре 1942 года, а после завоевания северного побережья Средиземного моря высадку в Италии весной 1943 года, выведшую Италию из войны. Второй фронт в Нормандии открылся лишь в июне 1944 года, к этому времени Германия была до такой степени ослаблена, что потери союзников оказались минимальными, а до решающей победы оставалось совсем немного.

Сталин был таким же страстным сторонником открытия второго фронта, как и американские военные руководители, но его мотивы были скорее геополитическими, чем военными. В 1941 году он, конечно, желал снятия германских сил с русского фронта. Он фактически так отчаянно нуждался в военной помощи, что даже предложил Великобритании направить экспедиционный корпус на Кавказ[542]. В 1942 году, во время немецкого продвижения на юг России, он продолжал неуклонно настаивать на открытии второго фронта, хотя больше не говорил об экспедиционном корпусе союзников.

Неоднократные требования Сталина открыть второй фронт не прекратились даже тогда, когда Сталинградская битва в конце 1942 года ознаменовала поворот течения против Германии. Для Сталина таким привлекательным во втором фронте была, прежде всего, его отдаленность от Восточной и Центральной Европы, а также Балкан, где западные и советские интересы очевиднее всего вступили бы в противоречие. И это также гарантировало, что капиталисты не выйдут из войны без потерь. Характерно, что Сталин, даже когда настаивал на праве голоса при принятии союзниками военных решений на Западе, отказывал демократическим странам даже в минимальном доступе к советским военным планам и давал лишь самый минимум сведений о расположении советских войск.

Как потом выяснилось, союзникам удалось переключить как раз столько немецких дивизий на Италию — примерно 33, — сколько Сталин просил, требуя открыть второй фронт во Франции (он продолжал настаивать на цифре от 30 до 40)[543]. И все-таки Сталин усиливал свои протесты против избрания южного стратегического варианта. С его точки зрения, главным недостатком этого варианта была географическая близость к странам, представлявшим собой предмет советских амбиций. Сталин настаивал на втором фронте в 1942 и 1943 годах по той же самой причине, по какой Черчилль настаивал на его отсрочке: потому что это оттянуло бы силы союзников от политически спорных районов.

В спорах по поводу причин холодной войны кое-кто из известных участников дискуссии утверждал, что отказ союзников открыть второй фронт в более ранние сроки обернулся неуступчивостью Сталина в Восточной Европе. Если следовать подобным доводам, получается, что задержка с открытием второго фронта вызвала гнев и цинизм Советского Союза гораздо больше, чем какой-либо еще фактор[544]. Вряд ли, однако можно поверить в то, что старый большевик, только что заключавший пакт с Гитлером и ведший с нацистским руководителем переговоры о разделе мира, мог быть разочарован реальной политикой, если действительно в этом заключалась союзническая политика. Трудно себе представить, чтобы организатор показательных процессов и чисток, устроивший массовые убийства в Катыни, стал циником из-за стратегического решения подчинить военные цели политическим. Он разыгрывал гамбит со вторым фронтом точно так же, как делал все остальное, — холодно, расчетливо и реалистично.

Объединенный комитет начальников штабов в любом случае лишь отражал убеждения американского политического руководства, состоявшие в том, что следует отложить какие бы то ни было дискуссии на тему послевоенного устройства мира до окончательной победы. Это было роковое решение, определившее облик послевоенного мира и сделавшее холодную войну неизбежной.

Как правило, страны, стремящиеся к стабильности и равновесию, должны делать все, что в их силах, чтобы добиваться основополагающих условий мира, пока еще идет война. Когда враг все еще находится на поле боя, его сила косвенно усиливает более миролюбивую сторону. Если этим принципом пренебречь и оставить главные вопросы нерешенными вплоть до мирной конференции, то самая решительная держава окажется владельцем всех призов, с которыми сможет расстаться лишь в результате острого противостояния.

Договоренность между союзниками о целях послевоенного урегулирования или хотя бы обсуждение этих целей были особенно необходимы во время Второй мировой войны еще и из-за политики безоговорочной капитуляции, выдвинутой Рузвельтом и Черчиллем в Касабланке в январе 1943 года. Рузвельт предложил этот курс по целому ряду причин. Он опасался, что обсуждение условий мира с Германией могло бы вызвать разногласия, а он хотел сосредоточить всю энергию союзников на победу в войне. Он также хотел успокоить Сталина, отходившего от ужасов битвы за Сталинград, что сепаратного мира не будет. Но главное было в том, что Рузвельт стремился предотвратить в последующем немецкие реваншистские заявления о том, как Германию заманили хитростью в ловушку и обманом вынудили прекратить войну.

И тем не менее отказ Рузвельта обсуждать параметры послевоенного мира, пока все еще шла война, привел к тому, что, несмотря на мощное влияние Америки, к исходу войны отсутствовали такие ключевые элементы урегулирования, как баланс сил или какие-то иные критерии политических решений. Во всех тех вопросах, где действовали вильсонианские положения об основополагающей гармонии, Рузвельт сыграл огромную роль в формировании послевоенного мира. Под его эгидой в ходе ряда международных конференций были разработаны проекты компонентов сотрудничества в послевоенном мире. Речь, в частности, идет о том, что стало будущей Организацией Объединенных Наций (в Думбартон-Оксе), об основах мировой финансовой системы (в Бреттон-Вудсе). Были разработаны компоненты для решения вопросов продовольствия и сельского хозяйства (в Хот-Спрингсе), для оказания помощи и восстановления (в Вашингтоне), для решения вопросов гражданской авиации (в Чикаго)[545]. Но при этом Рузвельт твердо стоял на своем, не желая обсуждать цели войны или рисковать нарваться на несогласие со стороны Советского Союза по этим вопросам.

Вначале Сталин воспринимал уход Рузвельта от обсуждения послевоенного устройства на геополитическом уровне как тактический маневр, имеющий целью воспользоваться его военными затруднениями. Для него война велась за создание нового и более благоприятного баланса сил после вакуума, который наступит за неминуемым развалом держав «оси». Будучи слишком традиционным политиком, чтобы ждать, когда Запад начнет ставить условия мира в зависимости от исхода военных действий, Сталин попытался привлечь Идена в декабре 1941 года к решению вопроса о послевоенном устройстве мира даже тогда, когда немецкие войска продвигались к пригородам Москвы. Вступительные замечания Сталина по этому поводу давали ясно понять, что речь шла не об Атлантической хартии. Декларации о принципах, по его словам, это нечто вроде алгебры; он же предпочитал прикладную арифметику. Сталин не хотел терять время на абстракции и предпочитал обсуждать возможные взаимные уступки, лучше всего в форме территорий.

То, что Сталин имел в виду, представляло собой простую и незамысловатую старую реальную политику, Realpolitik. Германия должна быть расчленена, а Польша отодвинута на запад. Советский Союз вернется к границам 1941 года, что конкретно означало границу с Польшей по «линии Керзона», и сохранит за собой балтийские государства — явное нарушение принципа самоопределения, провозглашенного в Атлантической хартии. В ответ Советский Союз поддержал бы любые требования Великобритании относительно баз во Франции, Бельгии, Нидерландах, Норвегии и Дании[546] — причем все эти страны являлись британскими союзниками. Сталин рассматривал ситуацию, с точки зрения государя XVIII века: добыча принадлежит победителю.

С другой стороны, Сталин пока еще не делал заявлений по поводу политического будущего восточноевропейских стран и даже выказал неожиданную гибкость относительно границы с Польшей. Тем не менее Великобритания не могла полностью нарушить Атлантическую хартию всего лишь через три месяца после ее провозглашения. А американские руководители не стали бы особенно заниматься тем, что являлось, по их мнению, возвратом к секретным договоренностям, столь характерным для дипломатии периода Первой мировой войны. Даже с учетом этого предложенные Сталиным условия, какими бы жесткими они ни были, оказались лучше тех, что были обусловлены исходом войны, и их, вероятно, можно было бы смягчить в процессе переговоров. Иден вышел из тупика, пообещав доложить о беседах со Сталиным Черчиллю и Рузвельту и продолжить диалог позднее.

Несмотря на чрезвычайность военной ситуации, а, может быть, именно вследствие этого, Сталин вернулся к этой теме весной 1942 года. Черчилль был вполне готов воспользоваться советским quid pro quo в обмен на признание границ 1941 года. Но Рузвельт и его советники, упорно стоявшие на своем в стремлении избегать каких бы то ни было намеков на переговоры по балансу сил, отказались от обсуждения вопросов послевоенного устройства. Халл писал Черчиллю по уполномочию Рузвельта:

«…это был бы сомнительный курс отказаться от наших широковещательных основополагающих деклараций политического, принципиального и практического характера. Если будут иметь место отступления от одного-двух важных положений, как Вы это предлагаете, то тогда ни у одной из двух стран-участниц декларации не останется прецедента, на который можно было бы опереться, или постоянно действующих правил, которыми можно было бы руководствоваться и настаивать на том, чтобы и другие правительства ими руководствовались»[547].

Сталин попытался затем довести дело до конца, направив Молотова в Лондон в мае 1942 года. На предварительных переговорах по поводу этого визита в апреле 1942 года советский посол Иван Майский выдвинул условия, которые Сталин предложил за четыре месяца до этого[548]. Причем теперь уже Советский Союз требовал пактов о взаимопомощи с Румынией и Финляндией на послевоенный период. Учитывая, что германские армии все еще находились в глубине территории Советского Союза, это выглядело как дополнительное чрезвычайное выражение целей Сталина долгосрочного характера, хотя следовало подчеркнуть, что это было еще далеко не все. Имеется в виду, как в смысле условий, так и по существу, когда речь пошла о создании орбиты сателлитов, появившейся в конце войны в отсутствие соглашения.

Черчилль столкнулся с яростным противодействием Вашингтона, когда речь зашла о проведения такого рода бесед. Халл назвал англо-советский обмен мнениями противоречащим Атлантической хартии, вызовом историческому неприятию Америкой территориальных захватов и возвратом к силовой политике дискредитировавшего себя прошлого[549]. Рузвельт выдвинул примерно такую же аргументацию и для Сталина. Сталин ответил коротенькой памятной запиской, подтверждавшей получение послания Рузвельта, но не комментирующей его содержание, что было четким и ясным сигналом того, что оно получило неблагоприятную оценку. В записке, одновременно направленной Черчиллю, Сталин призывал его проигнорировать «американское вмешательство»[550].

В самом начале войны Сталин был явно готов согласиться с урегулированием на основе границ 1941 года; и он был чересчур циничен, чтобы не ожидать предложения какого-либо quid pro quo. Нет более пустого занятия, чем исторические гадания об упущенных возможностях на тему: что было бы, если бы. Цена, которую Сталин готов был уплатить, так никогда и не будет известна, так как Рузвельт оборвал англо-советский диалог, пригласив Молотова в Вашингтон.

Во время визита Идена в Москву в декабре 1941 года Сталин проявил гибкость по вопросу польских границ, назвав его «открытым»[551]. Сейчас в историческом плане совершенно понятно, что Сталин готов был в ответ на признание границ 1941 года признать, в свою очередь, восточноевропейские правительства в изгнании (против которых он пока еще не выступал), с оговоркой по вопросу о возвращении балтийских государств к статусу 1940 года и разрешении иметь советские базы на их территории. Возможно, это привело бы к формированию Восточной Европы по финскому образцу, уважающей проблему советской безопасности, но также демократической и свободной в следовании внешнеполитическому курсу неприсоединения. Это было бы, несомненно, лучше для благополучия народов Восточной Европы, и в конечном счете для Советского Союза, по сравнению с тем, что произошло на самом деле.

Все эти планы испарились, как только Молотов прибыл в Вашингтон в конце мая 1942 года и узнал, что Америка хочет от Советского Союза не политического урегулирования, а согласия на новый подход к организации мирового порядка. Рузвельт предложил Молотову американскую альтернативу сталинским (и черчиллевским) идеям относительно сфер влияния. Говоря попросту, его формула представляла собой возврат к вильсонианской концепции коллективной безопасности, осовремененной при помощи идеи относительно «четырех полицейских». Такого рода договоренность, по утверждению Рузвельта, обеспечит Советскому Союзу лучшую безопасность, чем традиционный баланс сил[552].

Почему Рузвельт верил, что Сталин, делавший столь макиавеллистские предложения Черчиллю, посчитает для себя привлекательной идею мирового правительства, не совсем ясно. Возможно, он считал, что, если произойдет самое худшее, и Сталин будет настаивать на удержании территории, завоеванной его армией, во внутреннем плане будет легче смириться со свершившимся фактом, чем согласиться на требования Сталина, когда исход военных действий все еще оставался неопределенным.

Гораздо определеннее Рузвельт высказался по колониальному вопросу. Он предложил ввести международную опеку над всеми бывшими колониями, которые «ради нашей собственной же безопасности должны быть отобраны у слабых наций» (в эту категорию он включал и Францию)[553]. Он также пригласил Советский Союз стать одним из членов-учредителей Совета по опеке.

Был бы Молотов больше философом, он, возможно, задумался бы над цикличностью хода истории: в течение полутора лет его дважды приглашали стать членом различных противоположных друг другу альянсов: Гитлер и Риббентроп в Трехстороннем пакте, состоящем из Германии, Италии и Японии, и Рузвельт в коалицию, включающую в себя Соединенные Штаты, Великобританию и Китай. В каждом случае Молотова пытались завлечь экзотическими южными странами: Берлин предлагал Ближний Восток, Вашингтон опеку над колониями. Но ни в одном из этих случаев он не позволил отвлечь себя от целеустремленного следования достижению прямых советских задач, которые были доступны советским войскам.

Не видел Молотов никакой необходимости в том, чтобы приноравливать собственную тактику к каждому конкретному партнеру. В Вашингтоне, как было сделано ранее в Берлине, Молотов согласился в принципе присоединиться к предложенной договоренности. Тот факт, что, войдя в число «четырех полицейских», он окажется в обществе заклятых врагов группировки, в состав которой его вовлекали полтора года назад, Молотова, казалось бы, ничуть не смущало. Да и, как в Берлине, согласие Молотова в принципе вовсе не подразумевало какого-то повода для него отказываться от территориальных амбиций Сталина в Европе. В Вашингтоне, как и в Берлине, Молотов был настойчив и тверд в отношении границ 1941 года, требования доминирующего советского влияния в Болгарии, Румынии и Финляндии, а также специальных прав в черноморских проливах. И в том, и в другом случае он отложил колониальные дела на более поздний срок.

По всей вероятности, Сталин ушам своим не поверил, когда Молотов сообщил ему об отказе Вашингтона обсуждать вопросы политического урегулирования, пока продолжалась война. Поскольку это означало, что ему не придется делать уступок, пока германская армия все еще участвует в боевых действиях. Знаменательно, но когда Сталин понял, что Америка откладывает политическое урегулирование на послевоенный период, то отказался от своего обычного назойливого задиристого стиля и больше эту тему не затрагивал. А поскольку его положение на переговорах укреплялось с каждым шагом союзников к победе, Сталин получал наибольший выигрыш от откладывания политических дискуссий и от захвата как можно больше военной добычи, хотя бы только для того, чтобы воспользоваться этими территориальными трофеями, как фишками в азартной игре, во время мирной конференции. Никто не осознавал в большей степени, чем Сталин, смысл старинного изречения: владение определяет на девять десятых право собственности.

Нежелание Рузвельта ставить под угрозу послевоенное сотрудничество с Советским Союзом преждевременным обсуждением целей войны могло иметь под собой как стратегическое, так и вильсонианское обоснование. Рузвельт осознавал возможности советского послевоенного экспансионизма, но он, вероятно, оказался в западне между убеждениями собственного народа и маячащей стратегической угрозой. Чтобы поддерживать военные усилия, Рузвельту более всего требовалось взывать к американским идеалам, отвергавшим сферы влияния и баланс сил. В конце концов, прошло всего несколько лет с того момента, как конгресс с энтузиазмом принял законы о нейтралитете, а подпитывавшие их идеи отнюдь не исчезли. Рузвельт, возможно, пришел к выводу, что, какими бы ни были советские намерения, оптимальной стратегией будет поддерживать соответствующую репутацию Сталина. Поскольку только на этом фоне у него появляется шанс мобилизовать Америку на противостояние советскому экспансионизму, если таковой действительно проявится.

Именно такого мнения придерживается Артур Шлезингер-младший, который утверждал, что Рузвельт подготовил укрепленный плацдарм на тот случай, если что-то омрачит советско-американские отношения: «огромная армия, сеть баз на других территориях, планы всеобщей военной подготовки в мирное время и англо-американская монополия на атомную бомбу»[554].

Действительно, все эти средства имелись в распоряжении Рузвельта. Но мотивацией их подбора в совокупности было скорее доведение до логического конца военных усилий, а не подстраховывание на случай советского экспансионизма. Базы были получены ради передачи эсминцев Великобритании; атомная бомба предназначалась для использования против нацистов и Японии; и все свидетельствует о том, что Рузвельт собирался в кратчайший срок демобилизовать армию и вернуть ее домой — он на самом деле говорил об этом неоднократно. Без сомнения, если бы Рузвельт убедился в недобросовестности Сталина, то стал бы опытным и решительным противником советского экспансионизма и имел бы в своем распоряжении уже описанные инструменты. Однако существует мало подтверждений того, что он когда-либо вообще приходил к подобному выводу или рассматривал свои военные возможности применительно гипотетической конфронтации с Советским Союзом.

Когда война стала близиться к завершению, Рузвельт и на самом деле стал выказывать раздражение тактикой Сталина. И все-таки на протяжении всей войны Рузвельт оставался удивительно последовательным и даже весьма выразительным в своей преданности советско-американскому сотрудничеству, и он считал самой главной для себя задачей преодолеть недоверие со стороны Сталина. Возможно, Уолтер Липпман был прав, когда говорил о Рузвельте: «Он не доверял никому. И он полагал, что сможет перехитрить Сталина, но это было уже совсем другое»[555]. Если его намерения были действительно таковы, то они не увенчались успехом.

Рузвельт полагался на личные отношения со Сталиным в такой форме, на какую ни за что не пошел бы Черчилль. Когда Гитлер вторгся в Советский Союз, Черчилль объяснял решение Великобритании поддержать Сталина фразой, не содержавшей ни личного, ни морального одобрения: «Если бы Гитлер вторгся в ад, то он [Черчилль] бы замолвил за дьявола словечко в палате общин!»[556] Рузвельт не выказал такой сдержанности. Вскоре после вступления Америки в войну он сделал попытку организовать встречу со Сталиным в Беринговом проливе, не приглашая на нее Черчилля. Это должна была бы быть «неофициальная и совершенно обычная совместная поездка на несколько дней для нас двоих», чтобы достичь «общего понимания вещей». Рузвельт собирался взять с собой только Гарри Гопкинса, переводчика и стенографиста, а свидетелями были бы лишь моржи и чайки[557].

Встреча в Беринговом проливе так никогда и не состоялась. Но две встречи на высшем уровне действительно имели место — в Тегеране с 28 ноября по 1 декабря 1943 года и в Ялте с 4 по 11 февраля 1945 года. И в том, и в другом случае Сталин сделал все возможное, чтобы показать Рузвельту и Черчиллю, что им встреча нужна гораздо больше, чем ему; даже места встреч были выбраны так, чтобы разубедить англичан и американцев в возможности заставить его пойти на уступки. Тегеран был всего лишь в нескольких сотнях километров от советской границы, а Ялта, разумеется, находилась на советской территории. И в том, и в другом случае западным лидерам приходилось преодолеть тысячи километров, что было особенно трудно для такого человека, как Рузвельт, инвалида уже во времена Тегеранской встречи. К моменту Ялтинской конференции президент был смертельно болен.

Ялта стала символом позора с точки зрения формирования облика послевоенного мира. И тем не менее когда проходила эта конференция, советские войска уже давно перешагнули все границы 1941 года и были в состоянии в одностороннем порядке установить советский политический контроль над всей остальной Восточной Европой. Если бы вообще послевоенное устройство должно было стать темой какой-то из встреч на высшем уровне, то самое время обсуждать его было бы в Тегеране, за год и три месяца до Ялты. До этого момента Советский Союз воевал, чтобы избегнуть поражения; во время Тегеранской конференции Сталинградская битва была уже выиграна, победа обеспечена, а сепаратная советско-нацистская сделка была крайне маловероятной.

В Тегеране Рузвельт первоначально планировал остановиться в американской миссии, находившейся на некотором расстоянии от британского и советского посольств, стоявших стена к стене. И потому было постоянное беспокойство по поводу того, что, следуя на заседание на советской или британской территории, Рузвельт может пасть жертвой какого-нибудь бомбометателя, симпатизирующего державам «оси». В силу этого на первом же пленарном заседании, проводившемся в здании американской миссии, Рузвельт принял приглашение Сталина занять виллу на советской территории. Она была меблирована в вычурном пестром стиле советского дизайна внутренних помещений для высших руководителей, и, несомненно, была по такому случаю напичкана подслушивающими устройствами.

Приняв предложение Сталина разместиться у него, Рузвельт не мог послать более мощного сигнала с выражением доверия и доброй воли. И тем не менее этот жест не оказал заметного влияния на стратегию Сталина, суть которой заключалась в суровой критике Черчилля и Рузвельта за задержку с открытием второго фронта. Сталину нравилось заставлять своих собеседников защищаться. В данном случае это было особенно выгодно, поскольку переключало внимание на регион, отдаленный от места предстоящего соперничества. Он заполучил официальное обещание открыть второй фронт во Франции к весне 1944 года. Трое союзников также договорились о полной демилитаризации Германии и о своих будущих зонах оккупации. Однажды, когда Сталин стал настаивать на ликвидации 50 тысяч немецких офицеров, Черчилль покинул зал заседаний и вернулся только после заверений вышедшего за ним вслед Сталина о том, что он пошутил, что в свете ставшего теперь известным массового уничтожения польских офицеров в Катыни, возможно, и не было шуткой[558]. А затем во время частной встречи Рузвельт обрисовал скептически настроенному Сталину идею относительно «четырех полицейских».

Все эти вопросы отсрочили обсуждение послевоенного обустройства, которое было запланировано лишь на последний день конференции. Рузвельт согласился с планом Сталина сдвинуть границы Польши на запад и указал, что не собирается давить на Сталина по вопросу о Прибалтике. Если советские войска оккупируют прибалтийские государства, как сказал он, ни Соединенные Штаты, ни Великобритания не собираются их оттуда «выгонять», хотя он также рекомендовал устроить плебисцит. Дело заключалось в том, что Рузвельту в Тегеране в такой же степени не хотелось детально обсуждать устройство послевоенного мира, как и за полтора года до этого, во время визита в Вашингтон Молотова. Поэтому он высказал собственные соображения по поводу сталинских планов послевоенного устройства Восточной Европы весьма осторожно, чуть ли не извиняющимся тоном. Рузвельт обратил внимание Сталина на наличие в Америке шести миллионов избирателей польского происхождения, которые могли оказать влияние на его переизбрание в наступающем году. И, хотя «лично он был согласен с точкой зрения маршала Сталина относительно необходимости восстановления польского государства (ему), хотелось бы видеть его восточную границу сдвинутой дальше на запад, а его западную границу отодвинутой даже к реке Одер. Он надеялся, однако, что маршал поймет, что по указанным выше политическим причинам он не может принимать участия в выработке каких бы то ни было решений здесь в Тегеране или будущей зимой по данному вопросу, и что он не может публично принимать участие в такого рода договоренности в настоящее время»[559]. Это вряд ли сигнализировало Сталину, что тот идет на большой риск, продолжая действовать в одностороннем порядке; в действительности это подразумевало, что согласие Америки после выборов было по существу формальностью.

Причина, по которой Рузвельт столь нерешительно отстаивал американские политические цели, заключалась в том, что он рассматривал своей главной целью в Тегеране принятие концепции «четырех полицейских». И одним из способов завоевать доверие Сталина было показное дистанцирование от Черчилля, как он потом сообщал Фрэнсис Перкинс, старому другу и министру труда в его правительстве:

«Уинстон покраснел и набычился. Чем больше он менял свой обычный вид, тем больше улыбался Сталин. Наконец разразился глубоким, раскатистым хохотом. Впервые за три дня я увидел свет в конце туннеля. Продолжал отпускать свои шутки до тех пор, пока мы не стали смеяться вместе, и как раз тогда я назвал его впервые «Дядя Джо». Должно быть, днем раньше маршал считал меня недотепой, но в этот день он смеялся от души и подошел ко мне, чтобы пожать руку.

С этого времени наши отношения потеплели. …Лед был сломан, мы общались друг с другом по-человечески, по-братски»[560].

Перевоплощение Сталина, организатора кровавых чисток и недавнего коллаборациониста Гитлера, в «дядюшку Джо», образец умеренности, было, конечно, наивысшим триумфом надежды над опытом. И тем не менее упор, который сделал Рузвельт на добрую волю Сталина, не был индивидуальной реакцией на этого человека, но отражал подход народа, больше верящего в то, что человек добр от природы, а не в геополитический анализ. Они предпочитали видеть в Сталине скорее добродушного друга, чем тоталитарного диктатора. В мае 1943 года Сталин распустил Коминтерн, официальное орудие Коммунистической партии в проведении мировой революции. Это произошло в тот момент, когда мировая революция вряд ли являлась советской первостепенной задачей или вообще могла рассматриваться всерьез. И все-таки сенатор Том Коннелли от штата Техас, один из ведущих членов сенатского комитета по иностранным делам, который вскоре станет его председателем, приветствовал шаг Сталина как фундаментальный поворот в сторону западных ценностей: «Русские в течение многих лет занимались изменением своей экономики и тем самым шли к отказу от коммунизма, и теперь весь западный мир будет с благодарностью воспринимать этот счастливый исход этих усилий»[561]. Даже журнал «Форчун», бастион американского капитализма, писал в том же духе[562].

В силу этого по окончании Тегеранской конференции американский народ не воспринял как нечто необычное заявление своего президента, подытоживающее результаты конференции через оценку советского диктатора:

«Выражаясь простым языком, я «отлично поладил» с маршалом Сталиным. Этот человек сочетает в себе огромную, непреклонную волю и здоровое чувство юмора; думаю, душа и сердце России имеют в нем своего истинного представителя. Я верю, что мы и впредь будем отлично ладить и с ним и со всем русским народом — действительно отлично»[563].

Когда в июне 1944 года союзники высадились в Нормандии и двинулись с запада на восток, судьба Германии была предрешена. А поскольку положение на фронте необратимо переменилось в пользу Сталина, тот стал постепенно завышать свои требования. В 1941 году он просил лишь признания границ 1941 года (допуская возможность их корректировки) и выражал готовность признать базирующихся в Лондоне свободных поляков. В 1942 году он стал жаловаться на состав польского правительства в изгнании. В 1943 году он создал альтернативу ему в виде так называемого Свободного люблинского комитета. К концу 1944 года он признал Люблинскую группу — в которой доминировали коммунисты, — в качестве временного правительства и запретил лондонских поляков. В 1941 году главной заботой Сталина были границы; к 1945 году уже стал политический контроль над территориями, находящимися за пределами этих границ.

Черчилль понимал, что происходит. Но Великобритания стала слишком зависимой от Соединенных Штатов, чтобы предпринимать одиночные инициативы. Да и не была Великобритания достаточно сильной, чтобы противостоять в одиночку все более смелому формированию Сталиным сферы советского влияния в Восточной Европе. В октябре 1944 года Черчилль отважился на почти что донкихотскую затею для решения напрямую со Сталиным будущего Восточной Европы. Во время визита в Москву, продолжавшегося восемь дней, Черчилль составил проект договоренности о разделе сфер влияния и вручил его Сталину. В нем он обрисовал разграничение сфер в форме процентов: Великобритания получала 90 процентов влияния в Греции, а Советский Союз 90 процентов в Румынии и 75 процентов в Болгарии; Венгрия и Югославия были поделены по принципу 50 на 50. Сталин принял этот проект с ходу, хотя Молотов, в лучших советских традициях торга барышников, во время диалога с Иденом попытался урезать британские проценты, отдавая Советскому Союзу большую долю в каждой из восточноевропейских стран, за исключением Венгрии[564].

В британской попытке просматривалось нечто пафосное. Никогда еще сферы влияния не определялись в процентах. Не существовало никаких критериев коэффициента податливости или средств силового понуждения. Влияние всегда определялось присутствием соперничающих армий. Вследствие этого Греция подпадала под влияние Великобритании, с соглашением или без, в то время как все другие страны — за исключением Югославии — становились советскими сателлитами независимо от выделенного им процента. Даже свобода действий у Югославии проистекала не из соглашения между Черчиллем и Сталиным, а из того факта, что эта страна находилась в условиях советской оккупации весьма короткий срок, до этого освободившись от немецкой военной оккупации путем значительных партизанских усилий.

К моменту начала Ялтинской конференции 1945 года ничего не осталось от соглашения между Черчиллем и Сталиным. Советская армия занимала все спорные территории, превращая вопрос о границах в весьма спорную проблему. Более того, она уже начала массово вмешиваться в вопросы внутреннего устройства оккупированных стран.

Будучи уже серьезно больным, Рузвельт должен был лететь с Мальты в крымский аэропорт Саки, а оттуда ехать на машине более 130 километров до Ялты в течение почти пяти часов по трудной, заснеженной дороге. Его апартаменты размещались в трех комнатах Ливадийского дворца. (В XIX веке Ливадия была любимым зимним курортом царей: в 1877 году именно там Александр II планировал вторжение на Балканы; а в 1911 году царь Николай II выстроил на возвышающихся над Черным морем утесах дворец из белого гранита, который и стал местом конференции «Большой Тройки»).

Тактика участников встречи не изменилась со сменой окружающей обстановки. Черчилль очень хотел обсудить вопросы послевоенного политического устройства, однако против этого возражали двое его коллег, каждый из которых добивался своих собственных четких целей. Рузвельт стремился заключить соглашение по вопросу о порядке голосования в Организации Объединенных Наций и застолбить советское участие в войне с Японией. Сталин был весьма рад обсуждению этих обеих тем, поскольку затраченное на них время уже не даст возможности обсудить Восточную Европу, и поскольку он очень хотел (а не отмахивался от нее, как полагали некоторые американцы) вступить в войну с Японией, что давало ему возможность принять участие в дележе плодов также и этой победы.

Черчилля больше всего тревожил европейский баланс сил. Он хотел вернуть Франции статус великой державы, противостоять расчленению Германии и ограничить чрезмерные советские требования относительно репараций. Хотя Черчиллю удалось справиться со всеми этими тремя проблемами, они носили всего лишь второстепенный характер по сравнению с восточноевропейским урегулированием, которое было предрешено вследствие ежедневных действий Красной Армии. К тому времени Сталин уже был готов парировать тактические ходы Рузвельта, направленные на то, чтобы добиться уступок от Советского Союза, что могло бы избавить его от гнева внутренней оппозиции. Когда Рузвельт попросил оставить город Львов в составе Польши, чтобы умиротворить критикующих его в Америке лиц польского происхождения, Сталин ответил, что, хотя ему бы очень хотелось так сделать, но у него самого тогда возникнут непреодолимые проблемы внутреннего характера с его собственным украинским населением[565].

В конце концов, Черчилль и Рузвельт согласились с границами России на 1941 год, болезненный шаг для Черчилля, чья страна вступила в войну, чтобы сохранить территориальную целостность Польши. Они также согласились с перемещением западной границы Польши к линии рек Одер и Heйce[566]. Но поскольку существовали две реки, носящие название Нейсе, то окончательное разграничение осталось неопределенным. Черчилль и Рузвельт признали созданное Москвой люблинское правительство с условием, что оно будет расширено за счет включения в него некоторых демократических деятелей из базирующегося в Лондоне польского правительства в изгнании.

Уступкой Сталина союзникам явилась совместная Декларация об освобожденной Европе, в которой давалось обещание провести свободные выборы и установить демократические правительства в Восточной Европе. Сталин явно полагал, что дает обещание относительно советской версии свободных выборов, особенно потому, что Красная Армия уже оккупировала соответствующие страны. Именно так все и случилось, хотя Сталин в серьезнейшей степени недооценил уважение, которое американцы традиционно питают к юридическим документам. Позднее, когда Америка решилась организовать сопротивление советскому экспансионизму, она это сделала на основании того, что Сталин не сдержал своего слова, которое было им дано в Ялте, и как американские руководители и американская общественность понимали его.

Реакция Сталина на призыв Рузвельта вступить в войну против Японии иллюстрирует, как отличались правила игры Сталина в коалиции от тех, которых придерживался Рузвельт. В этом обсуждении, к участию в котором Черчилль допущен не был — несмотря на то, что Великобритания одной из первых стала жертвой японской агрессии, — ничего не было слышно о единстве союзников, которое уже было само по себе наградой, или о постановке каких-либо политических вопросов, чтобы создать благоприятные условия для реализации идеи «четырех полицейских». Сталина ничто не сдерживало в его настойчивых требованиях особых выгод, пока продолжалась война, и оплаты стратегической, а не эмоциональной монетой. Требуемое им quid pro quo восходило еще к временам царей.

Притязания Сталина на южную часть Сахалина и на Курильские острова действительно имели, хотя и несколько неопределенное, отношение к советской безопасности и к русской истории. Но его требование свободных портов Даляня и Порт-Артура и права на управление маньчжурскими железными дорогами шло непосредственно из царско-империалистических учебников начала того столетия. Менее всего доступным пониманию решением Рузвельта в Ялте он пошел на удовлетворение всех этих требований в секретном соглашении, которое предусматривало возвращение Москве господствующей роли в Маньчжурии, утерянной ею в результате Русско-японской войны — роль эта сохранялась до тех пор, пока китайские коммунисты не воцарились в Пекине в 1949 году.

После Ялтинской конференции повсюду было ликование. Выступая в конгрессе, Рузвельт сделал упор на договоренности по Организации Объединенных Наций, но не на решениях, предопределявших политическое будущее Европы и Азии. Второй раз в продолжение жизни одного поколения американский президент возвращался из Европы и заявлял о конце истории. Рузвельт утверждал:

«Ялтинская конференция …должна повлечь за собой конец системы односторонних действий, ограниченных союзов, сфер влияния, баланса сил и всех прочих отживших свой век установлений, применявшихся на протяжении столетий, и всегда заканчивавшихся провалом. Мы предлагаем заменить все это универсальной организацией, в которую в конечном счете будут иметь возможность вступить все миролюбивые нации. Я убежден, что и конгресс, и американский народ воспримут результаты этой конференции как истоки постоянной структуры мира»[567].

Иными словами, Рузвельт предоставил Сталину сферу влияния в Северном Китае для того, чтобы сделать для него привлекательным участие в создании такого мирового порядка, при котором сферы влияния будут не нужны.

Когда Ялтинская конференция окончилась, восхвалялось только единство в союзе военного времени; трения, которые позже разрушат этот союз, пока еще широко не ощущались. Царствовала над всем надежда, и на дядюшку Джо смотрели как на простого партнера. Вспоминая Ялту, Гарри Гопкинс выражал озабоченность тем, чтобы Сталин, предположительно умеренный политик, не сдался бы под давлением сторонников твердой линии в Кремле:

«Русские доказали, что они могут быть разумными и дальновидными, и ни у президента, ни у кого из нас не было ни малейшего сомнения в том, что мы сможем жить бок о бок с ними и мирно идти рука об руку сколь угодно долго в будущем. Но я вынужден сделать в этой связи одну оговорку — я полагаю, у всех нас было на уме одно соображение. Речь шла о том, что невозможно предсказать, каким будет ход событий, если что-нибудь случится со Сталиным. Мы были уверены, что мы можем на него рассчитывать, как на разумного, здравомыслящего и понимающего человека, но мы никогда не были уверены в том, кто или что может быть у него за спиной в Кремле»[568].

Тема того, что лицо, занимающее высшую должность в Кремле, является в глубине души умеренным и миролюбивым политиком, нуждающимся в защите от давления неуступчивых коллег, оставалась и после этого постоянной темой американских дискуссий, независимо от того, кто конкретно был советским руководителем. Действительно, такие оценки перешли даже и на посткоммунистический период и применялись сначала к Михаилу Горбачеву, а затем и к Борису Ельцину.

Важность личных отношений между лидерами и существование гармонии, лежащей в основе отношений между нациями, продолжали подтверждаться Америкой по мере приближения окончания войны. 20 января 1945 года в четвертой инаугурационной речи по случаю вступления на пост президента Рузвельт воспользовался цитатой из Эмерсона, чтобы так охарактеризовать свой подход: «…единственный способ иметь друга — самому быть им»[569]. Вскоре после Ялты на заседании кабинета Рузвельт характеризовал Сталина, как «имеющего что-то еще, помимо этой революционной большевистской штуки». Он приписывал это особое качество в Сталине его начальному образованию, полученному в духовной семинарии: «Я думаю, что в нем проглядывают черты истинного христианского джентльмена»[570].

Сталин, однако, был не христианским джентльменом, а мастером по проведению реальной политики. По мере продвижения советских войск он осуществлял то, на что намекал в частной беседе тогдашнему югославскому коммунистическому лидеру Миловану Джиласу:

«В этой войне не так, как в прошлой, а кто занимает территорию, насаждает там, куда приходит его армия, свою социальную систему. Иначе и быть не может»[571].

Сталинские правила игры были решительным образом продемонстрированы на завершающих этапах войны. В апреле 1945 года Черчилль давил на Эйзенхауэра, как на главнокомандующего союзными войсками, чтобы тот брал Берлин, Прагу и Вену, опередив приближающиеся советские войска. Американские начальники штабов даже не пожелали рассматривать эту просьбу. Они воспользовались ею как последней возможностью преподать урок своему британскому союзнику по вопросу о необходимости осуществлять военное планирование без оглядки на политические соображения: «Такие психологические и политические выгоды, которые могли бы проистекать из возможного занятия Берлина ранее русских, не должны перевешивать настоятельные военные соображения, какими, в нашем понимании, являются уничтожение и расчленение германских вооруженных сил»[572].

Поскольку уже не оставалось каких-либо значительных немецких вооруженных сил, которые надо было бы «расчленять и уничтожать», отказ пойти навстречу призыву Черчилля отражал лишь принципиальную точку зрения американских начальников штабов. Поистине, они с такой решительностью отстаивали свою точку зрения, что генерал Эйзенхауэр взялся лично написать Сталину 28 марта 1945 года, чтобы проинформировать его о том, что он не будет продвигаться на Берлин, и предложить, чтобы американские и советские войска встретились неподалеку от Дрездена.

Безусловно, потрясенный тем, что генерал обращается к главе государства по какому бы то ни было поводу, а тем более по вопросу исключительной политической важности, Сталин решил, тем не менее, не изменять своим привычкам и не отказываться от бесплатных политических подношений. 1 апреля он ответил Эйзенхауэру, что согласен с его оценкой; он тоже считает Берлин стратегически второстепенным интересом и выделит лишь незначительные советские силы для его захвата. Он также согласился и на то, чтобы местом встречи назначить Эльбу в общем районе Дрездена. Получив подобный дар, Сталин не преминул продемонстрировать, что он правильно расставил свои политические приоритеты. В противоположность заверениям, данным Эйзенхауэру, он приказал главный удар наступления советских сухопутных сил нацелить на Берлин, дав маршалам Жукову и Коневу две недели для подготовки атаки, которая, по словам Сталина в письме Эйзенхауэру, не начнется вплоть до второй половины мая[573].

К апрелю 1945 года, два месяца спустя после Ялты, нарушения Сталиным Ялтинской декларации об освобождении народов Европы стали вопиющими, особенно применительно к Польше. Черчилль дошел до того, что направил слезное письмо «моему другу Сталину». Соглашаясь с предложением Сталина о том, что в новом польском правительстве не должен участвовал ни один человек, враждебно относящийся к Советскому Союзу, Черчилль упрашивал включить в его состав некоторых из членов польского правительства в изгнании, находившегося в Лондоне, которые удовлетворяли бы его требованиям. Но к этому времени одного лишь отсутствия враждебных чувств к Сталину было недостаточно; подходило лишь полностью дружественное правительство. 5 мая 1945 года Сталин ответил:

«…Мы не можем поэтому удовлетвориться тем, чтобы к делу образования будущего Польского Правительства были привлечены люди, которые, по Вашим словам, «не являются решительно настроенными против русских», или чтобы от такого участия были устранены лишь те, которые, по Вашему мнению, являются «лицами крайне недружелюбными по отношению к России». Оба эти критерия нас не могут удовлетворить. Мы настаиваем и будем настаивать на том, чтобы к консультации об образовании будущего Польского Правительства были привлечены лишь те, кто на деле доказал свое дружественное отношение к Советскому Союзу, кто честно и искренне готов сотрудничать с Советским государством»[574].

Определения «на деле» и «дружественное» были, конечно, применимы только к членам Польской коммунистической партии и из их числа только тех членов партии, кто был в полном подчинении у Москвы. Но через четыре года даже старые коммунисты, которых заподозрили в националистических чувствах, были подвергнуты чистке.

А существовала ли альтернативная стратегия вообще? Или, быть может, демократические страны делали все от них зависящее с учетом географических и военных реалий того времени? Это навязчивые вопросы, так как по прошествии времени все, что уже случилось, кажется как бы неизбежным. Чем больше становится разрыв во времени, тем труднее представить себе альтернативный исход или доказать его возможность. А историю нельзя прокрутить назад, как кассету кинопленки, к которой можно по желанию приклеить другой конец.

Предотвратить восстановление границ 1941 года представлялось практически невозможным. При условии более динамичной западной политики можно было бы, конечно, добиться определенных коррективов, даже возврата какой-либо формы независимости балтийским государствам, возможно, связанным с Советским Союзом договорами о взаимопомощи и имеющим на своей территории советские военные базы. Если такой вариант и был достижим, то только в 1941-м или 1942 году, когда Советский Союз находился на грани катастрофы. И, само собой разумеется, Рузвельт не был склонен обременять советских разработчиков политики столь малоприятным выбором в тот момент, когда Америка, еще не успев вступить в войну, больше всего опасалась советского краха.

Однако после Сталинградской битвы вопрос будущего Восточной Европы можно было выдвигать смело, не опасаясь ни советского краха, ни сепаратного мира с Гитлером. Тогда и следовало сделать усилие по определению политической структуры территорий, находящихся за пределами советских границ, и добиться для них статуса, какой был у Финляндии.

Заключил ли бы Сталин сепаратный мир с Гитлером, если бы демократические страны повели себя более настойчиво? Сталин никогда не делал подобной угрозы, хотя ему удавалось создавать впечатление, что такая возможность всегда имелась. Известны только два эпизода, свидетельствующие о том, что Сталин, наверное, рассматривал сепаратную договоренность. Первый относится к раннему этапу войны, когда паника была всеобщей. Сталин, Молотов и Каганович якобы попросили болгарского посла выяснить у Гитлера возможность урегулирования за счет Прибалтики, Бессарабии и кусков Белоруссии и Украины — по сути, речь шла о советских границах 1938 года, — но посол, предположительно, не взялся передать послание[575]. Гитлер, несомненно, отказался бы от подобного урегулирования, когда немецкие армии устремились к Москве, Киеву и Ленинграду и уже прошли за ту черту, которую «мирное предложение» — если таковое было, — предполагало. Нацистский план состоял в том, чтобы опустошить Советский Союз вплоть до линии от Архангельска до Астрахани, которая находилась весьма далеко за Москвой, а ту часть населения, которая сумеет избежать уничтожения, обратить в рабов[576].

Второй эпизод даже еще более сомнителен. Он относится к сентябрю 1943 года, через восемь месяцев после Сталинграда и через два месяца после Курской битвы, в результате которых был уничтожен по большей части немецкий наступательный арсенал. Риббентроп преподнес Гитлеру поистине странную байку. Заместитель советского министра иностранных дел, бывший одно время послом в Берлине, в этот момент находился с визитом в Стокгольме, и Риббентроп истолковал это как возможность зондажа по поводу заключения сепаратного мира на основе границ 1941 года. Несомненно, это была попытка принять желаемое за действительность, потому что на то время советские войска уже сами подходили к границам 1941 года.

Гитлер отверг якобы представившуюся возможность, заявив своему министру иностранных дел: «Знаете, Риббентроп, если я договорюсь с Россией сегодня, я все равно обязательно нападу на нее завтра, — я просто ничего не могу с собой поделать». В том же плане он говорил с Геббельсом. Время было «совершенно неподходящим»; переговорам должна была предшествовать решающая военная победа[577]. Даже в 1944 году Гитлер все равно верил, что после ликвидации второго фронта он будет в состоянии покорить Россию.

Самое главное, что сепаратный мир, даже в границах 1941 года, не решил бы ничего ни для Сталина, ни для Гитлера. Сталин оказался бы, как и раньше, лицом к лицу с мощной Германией и с перспективой, что в будущем конфликте западные демократии бросят своего ненадежного партнера. А Гитлер истолковал бы такую ситуацию как приближение советских войск к Германии без малейшей гарантии на то, что они не возобновят войну при первой же возможности.

Концепция Рузвельта относительно «четырех полицейских» потерпела неудачу из-за той же преграды, что и более общая концепция Вильсона относительно коллективной безопасности: «четверо полицейских» просто не воспринимали одинаково свои глобальные цели. Смертельное сочетание паранойи, коммунистической идеологии и русского империализма, присущее Сталину, вело к перерастанию представления о «четырех полицейских», беспристрастно оберегающих мир во всем мире на базе общности ценностей, либо в план реализации советских возможностей, либо в попадание в капиталистическую ловушку. Сталин знал, что Великобритания как таковая не является противовесом Советскому Союзу, а это либо создаст гигантский вакуум перед Советским Союзом, либо послужит прелюдией к более поздней конфронтации с Соединенными Штатами (что Сталин, как большевик первого поколения, обязан был считать наиболее вероятным исходом). С точки зрения этих двух гипотез ход действий Сталина был ясен: он продвинет советскую мощь на запад как можно дальше, для того чтобы либо прибрать к своим рукам причитающиеся ему трофеи, либо обеспечить себе наиболее благоприятные переговорные позиции на случай дальнейшего дипломатического противостояния.

Если уж на то пошло, Америка сама была не готова принять последствия реализации президентской идеи о «четырех полицейских». Сработай эта концепция, Америка должна была бы быть готова противостоять любой угрозе миру. И тем не менее Рузвельт не уставал говорить своим коллегам по альянсу, что ни американские войска, ни американские ресурсы не будут привлекаться для восстановления Европы, а сохранение мира должно стать британской и русской задачей. В Ялте он сказал своим коллегам, что американские войска будут исполнять оккупационные обязанности не долее двух лет[578].

Если бы это было так, то Советский Союз неизбежно стал бы господствующей силой в Центральной Европе, оставив Великобританию в весьма трудном положении. С одной стороны, она была уже не в состоянии своими силами поддерживать баланс сил с Советским Союзом. С другой стороны, если бы Великобритания предприняла какого-то рода односторонние инициативы, она, несомненно, встретила бы традиционные возражения со стороны Америки. Например, в январе 1945 года газета «Нью-Йорк таймс» сообщила о тайных контактах Рузвельта с Черчиллем по поводу британской попытки сохранить в Греции некоммунистическое правительство. Согласно этому сообщению, Рузвельт заявил вполне однозначно, что позитивное отношение американской общественности к послевоенному англо-американскому сотрудничеству весьма хрупко: «…Британцам было сказано твердо и авторитетно, что настроение может перемениться так же мгновенно, как переменчива английская погода, если американский народ проникнется идеей о том, что эта война… [является] просто еще одной схваткой между соперничающими империалистами»[579].

Но если Америка отказывалась защищать Европу, а британские попытки действовать в одиночку были заклеймены как империалистические, то доктрина «четырех полицейских» привела бы к такому же вакууму, к какому привела концепция коллективной безопасности в 1930-е годы. Без изменения американских представлений сопротивление советскому экспансионизму оказалось бы невозможным. К тому времени, когда Америка осознала бы опасность и вновь вступила в бой, результатом было бы как раз появление тех самых сфер влияния, которых Америка с такой силой избегала на протяжении всей войны, даже с менее благоприятной демаркационной линией. В итоге случилось так, что от геополитики отмахнуться оказалось невозможным. Америка была втянута в дела Европы; Япония и Германия восстанавливались для восстановления равновесия; а Советский Союз в течение 45 лет шел по пути создания напряженности и стратегического перенапряжения, что и привело его к краху в конце пути.

Азия представляла собой другую трудную проблему. Рузвельт включил в число «Большой четверки» Китай отчасти из вежливости, а отчасти для того, чтобы иметь азиатский якорь для своих глобальных планов. Однако Китай был еще в меньшей степени, чем Великобритания, способен выполнять возложенную на него Рузвельтом миссию. К концу войны он являлся слаборазвитой страной, раздираемой гражданской войной. Как же эта страна могла служить мировым полицейским? Когда Рузвельт обсуждал идею относительно «четырех полицейских» в Тегеране, Сталин задал резонный вопрос о том, как будут реагировать европейцы, если их споры должен будет пытаться регулировать Китай. Он добавил, что, по его мнению, Китай не будет достаточно сильным для подобной глобальной роли, и предложил вместо этого создавать региональные комитеты по поддержанию мира[580]. Рузвельт отверг это соображение как ведущее к созданию сфер влияния; мир следовало защищать на глобальной основе и ни на какой иной.

И все же после того, как все эти окружающие Рузвельта противоречия разложены по полочкам, остается вопрос, нашел бы какой-то иной подход поддержку американского народа. Американцы, в конце концов, всегда были более склонны верить в то, что система, основанная на открытом отрицании демократических принципов, способна внезапно изменить свой курс, а не в то, что можно многому научиться на опыте предшествующих попыток мирного урегулирования, — ни одна из которых в реальной жизни не преуспела без равновесия или не существовала продолжительное время при отсутствии морального консенсуса.

Геополитический анализ Черчилля оказался гораздо более точным, чем рузвельтовский. И тем не менее нежелание Рузвельта рассматривать мир в геополитическом плане было оборотной стороной того же самого идеализма, который вовлек Америку в войну и позволил ей защитить дело свободы. Если бы Рузвельт следовал рецептам Черчилля, он, вероятно, улучшил бы переговорное положение Америки, но пожертвовал бы ее способностью выдержать противостояние в холодной войне, которое было еще впереди.

То, что Рузвельт во время войны прошел больше, чем «лишнюю милю» из известного выражения, то есть проделал многое, чтобы добиться успеха, стало предпосылкой тех великих инициатив, при помощи которых Америка восстановит глобальное равновесие, хотя Соединенные Штаты отрицали всякий раз, что занимались именно этим. Рузвельтовская концепция послевоенного мира, возможно, выглядела чересчур оптимистичной. Но в свете американской истории позиция такого рода, несомненно, представляла собой ту необходимую стадию, которую Америке следовало пройти, если она надеялась преодолеть предстоящий кризис. В итоге Рузвельт провел свое общество через два самых страшных кризиса за всю его историю. Он, безусловно, не сумел бы добиться успеха в этих начинаниях, если бы был слишком зациклен на понимании исторического релятивизма.

Война, однако, неизбежно окончилась созданием геополитического вакуума. Баланс сил был нарушен, а всеобъемлющий мирный договор оставался иллюзорным. Мир разделился на идеологические лагери. Послевоенный период превращался в продолжительную и болезненную борьбу за достижение урегулирования, которое ускользнуло от руководителей до окончания войны.

Глава 17

Начало холодной войны

Подобно Моисею, Франклин Делано Рузвельт видел Землю обетованную, но ему не дано было достичь ее. Когда он умер, союзные войска находились глубоко внутри Германии, а битва за Окинаву, как прелюдия к планируемому союзному вторжению на основные Японские острова, только началась.

Смерть Рузвельта 12 апреля 1945 года не была неожиданностью. Врач Рузвельта, встревоженный резкими колебаниями кровяного давления у пациента, в январе сделал вывод, что президенту удастся выжить, только если он будет избегать какой бы то ни было напряженности. При нагрузке, связанной с работой президентом, это заявление было равносильно смертному приговору[581]. В какой-то безумный миг Гитлер и Геббельс, оказавшиеся в западне в окруженном Берлине, впали в заблуждение, поверив в то, что они станут скоро свидетелями повторения названного в учебниках немецкой историографии чудом Бранденбургского дома, когда в Семилетнюю войну, в то время как русские армии стояли у ворот Берлина, Фридрих Великий был спасен благодаря внезапной смерти русской правительницы и восшествию на престол дружественно настроенного царя. История, однако, не повторилась в 1945 году. Нацистские преступления обусловили, по крайней мере одну общую для всех союзников цель: ликвидировать нацистскую чуму.

Крах нацистской Германии и необходимость заполнить образовавшийся в результате этого вакуум силы привели к распаду военного партнерства. Цели союзников просто сильно расходились. Черчилль стремился не допустить господства Советского Союза в Центральной Европе. Сталин хотел, чтобы ему за советские военные победы и героические страдания русского народа заплатили территориальной монетой. Новый президент Гарри С. Трумэн поначалу стремился следовать заветам Рузвельта, направленным на закрепление союза. Однако к концу его первого президентского срока исчезли последние остатки гармонии военного времени. Соединенные Штаты и Советский Союз, два гиганта на периферии, теперь противостояли друг другу в самом центре Европы.

Социальное происхождение Гарри С. Трумэна настолько отличалось от происхождения его великого предшественника, что это даже трудно было себе представить. Рузвельт был признанным членом космополитичной политической элиты Северо-Востока США; Трумэн происходил из сельского среднего класса Среднего Запада. Рузвельт получал образование в лучших частных средних школах и университетах; Трумэн так и не поднялся выше уровня неполной средней школы, хотя Дин Ачесон должен был с восторгом и восхищением говорить, что он настоящий йелец в лучшем смысле этого слова. Вся жизнь Рузвельта была подготовкой к занятию высшей государственной должности в стране; Трумэн был продуктом политической машины Канзас-Сити.

Избранный на пост вице-президента лишь после того, как кандидатура первого выдвиженца Рузвельта Джеймса Бирнса была отклонена профсоюзным движением, Гарри Трумэн своей прошлой политической карьерой не подавал каких-либо особых признаков того, что из него выйдет исключительный президент. Не имея реального внешнеполитического опыта и руководствуясь лишь самыми неясными дорожными картами, оставшимися от Рузвельта, Трумэн унаследовал задачу завершения войны и строительства нового международного порядка, даже в то время как принятые в Тегеране и Ялте планы разваливались на части.

Как оказалось, Трумэн возглавил наступление холодной войны и становление политики сдерживания, которая в итоге и привела к победе в ней. Он вовлек Соединенные Штаты в первый за всю их историю военный союз мирного времени. Под его руководством концепцию Рузвельта относительно «четырех полицейских» сменила беспрецедентная система коалиций, которая оставалась в течение 40 лет сердцевиной американской внешней политики. Поддерживая веру Америки в универсальность ее ценностей, этот простой человек со Среднего Запада призвал поверженных врагов вернуться в сообщество демократических стран. Он поддержал «план Маршалла» и «Четвертый пункт» своей программы, посредством которых Америка выделяла ресурсы и технологию на восстановление и развитие территориально отдаленных обществ.

Я встречался с Трумэном лишь однажды, в начале 1961 года, когда был младшим преподавателем Гарвардского университета. Выступление с лекцией в Канзас-Сити дало мне возможность посетить бывшего президента в Президентской библиотеке Гарри Трумэна в расположенном поблизости городе Индепенденс, штат Миссури. Прошедшие годы не отразились на жизнерадостной настроенности бывшего президента. Устроив экскурсию по заведению, Трумэн затем пригласил меня к себе в кабинет, оказавшийся точной копией Овального кабинета Белого дома во времена его президентства. Услышав, что я по совместительству работаю консультантом в Белом доме при президенте Кеннеди, он спросил меня, чему я научился. Используя штампы вашингтонских вечеринок, я ответил, что бюрократия представляется мне функционирующей четвертой ветвью власти, серьезно ограничивающей свободу действий президента. Трумэн не нашел это замечание ни забавным, ни поучительным. В раздражении от того, что с ним разговаривают, как он это назвал, «по-профессорски», он разразился бранью, а затем развернул передо мной свое представление о роли президента: «Если президент знает, чего он хочет, ему не может помешать никакая бюрократия. Президент обязан знать, когда следует прекратить принимать советы».

Быстро отступив на привычную академическую почву, я спросил Трумэна, по какому внешнеполитическому решению он хотел, чтобы его запомнили. «Мы полностью разгромили наших врагов и заставили их сдаться, — заметил он. — А затем мы же помогли им восстановиться, стать демократическими странами и вернуться в сообщество наций. Только Америка сумела бы это сделать». После этого Трумэн прошел вместе со мной по улицам Индепенденса к простому дому, где он жил, чтобы познакомить меня со своей женой Бесс.

Я пересказываю эту краткую беседу, потому что она полностью отразила суть истинно американской натуры Трумэна: его понимание величия президентского поста и обязанностей президента, его гордость могуществом Америки и, превыше всего, его веру в то, что истинное призвание Америки состоит в том, чтобы служить источником свободы и прогресса для всего человечества.

Трумэн приступил к самостоятельному исполнению президентских обязанностей, выйдя из тени Рузвельта, который после смерти превратился в почти мифическую личность. Трумэн искренне восхищался Рузвельтом, но, в итоге, как и подобает каждому новому президенту, он сформировал унаследованный от него пост с точки зрения своего собственного опыта и ценностей.

Став президентом, Трумэн гораздо в меньшей степени, чем Рузвельт, ощущал эмоциональную приверженность единству союзников; для выходца из изоляционистского Среднего Запада единство между союзниками было скорее предпочтительным с практической точки зрения, чем эмоциональной или моральной необходимостью. Не испытывал Трумэн и восторженности по поводу военного партнерства с Советами, к которым он всегда относился с осмотрительностью. Когда Гитлер напал на Советский Союз, тогда еще сенатор Трумэн расценивал обе диктатуры как равнозначные в моральном плане и рекомендовал, чтобы Америка содействовала тому, чтобы они сражались до своей смерти: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя мне ни при каких обстоятельствах не хотелось бы видеть победителем Гитлера. Ни один из них не выполняет своих обещаний»[582].

Несмотря на ухудшение состояния здоровья Рузвельта, Трумэна за все три месяца пребывания на посту вице-президента ни разу не привлекали к участию в выработке ключевых внешнеполитических решений. Не был он и введен в курс дела относительно проекта создания атомной бомбы.

Трумэн получил в наследство международную обстановку, где разделительные линии не оформлялись юридически, а определялись сходившимися друг с другом армиями с востока и с запада. Политическая судьба стран, освобожденных союзниками, еще не была решена. Большинство традиционных великих держав должны были приспосабливаться к новой для себя роли. Франция оказалась повержена; Великобритания, хотя и победила, но была истощена; Германию разрезали на четыре оккупационные зоны — пугавшая Европу своей силой с 1871 года она теперь из-за своего бессилия угрожала хаосом. Сталин передвинул советскую границу почти на 1000 километров к западу до Эльбы, в то время как перед его армиями образовывался вакуум вследствие слабости Западной Европы и планируемого вывода американских войск.

Первоначальным инстинктивным порывом Трумэна было поладить со Сталиным, особенно с учетом того, что американские начальники штабов все еще хотели советского участия в войне против Японии. Хотя Трумэн был раздражен неуступчивым поведением Молотова во время первой встречи с советским министром иностранных дел в апреле 1945 года, он объяснял трудности разностью исторического опыта. «Нам надо твердо держаться с русскими, — сказал Трумэн. — Они не знают, как себя вести. Они похожи на слона в посудной лавке. Им всего 25 лет. Нам уже больше 100, а британцы на несколько веков старше. Мы должны научить их, как себя вести»[583].

Это было типично американское заявление. Начав с предположения о наличии связующей гармонии, Трумэн объяснял разногласия с Советами не противоположностью геополитических интересов, а «неумением себя вести» и «политической незрелостью». Иными словами, он верил в возможность сподвигнуть Сталина на «нормальное» поведение. И когда столкнулся с реальностью, говорящей о том, что на самом деле напряженность между Советским Союзом и Соединенными Штатами проистекает не по причине какого-то недоразумения, а носит общий характер, началась история холодной войны.

Трумэн унаследовал главных советников Рузвельта, и его президентство началось с попытки и далее развивать концепцию своего предшественника относительно «четырех полицейских». В своем обращении 16 апреля 1945 года, через четыре дня после вступления в должность, Трумэн в мрачных тонах обрисовал контраст между мировым содружеством и хаосом и не увидел никакой альтернативы глобальной коллективной безопасности, кроме анархии. Трумэн вновь подтвердил свою приверженность вере Рузвельта в особую обязанность союзников военных лет по поддержанию своего единства с тем, чтобы установить и сберечь новый мирный международный порядок, а самое главное, отстоять принцип, утверждающий, что международные конфликты не должны решаться с применением силы:

«Ничто не может быть более важным для будущего мира во всем мире, чем продолжающееся сотрудничество между нациями, собравшими все свои силы, чтобы сорвать заговор держав «оси», направленный на достижение мирового господства.

Поскольку эти великие державы обладают особыми обязательствами по установлению мира, то их ответственность базируется на обязательстве, возлагаемом на все государства, большие и малые, не применять силу в международных отношениях, за исключением необходимости защитить право»[584].

Составители речей Трумэна, очевидно, не думали, что обязаны вносить в его тексты какое-то разнообразие или, возможно, считали свой стандартный текст не нуждающимся в улучшении, так как это положение было дословно повторено в речи Трумэна от 25 апреля на подготовительной конференции Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско.

Но, несмотря на высокопарную риторику, неопровержимые геополитические факты формировали обстановку на местах. Сталин вернулся к прежней тактике проведения внешней политики и требовал платы за свои победы в единственной валюте, воспринимаемой им всерьез, — в форме контроля над территориями. Он понимал, что такое сделки, и готов был участвовать в торгах, но лишь тогда, когда речь шла о конкретных обменах по принципу quid pro quo, то есть о сферах влияния. Он также мог торговать пределами коммунистического влияния в Восточной Европе в обмен на конкретные выгоды вроде массированной экономической помощи. Зато абсолютно вне пределов понимания этого одного из наиболее беспринципных руководителей, когда-либо возглавлявших крупную страну, находилась идея о том, что внешнюю политику можно основывать на коллективной доброй воле или на фундаменте международного права. С точки зрения Сталина, встречи лидеров мирового масштаба с глазу на глаз могут зафиксировать соотношение сил или расчет национального интереса, но они не способны изменить их. И потому он никогда не отвечал на призывы Рузвельта или Черчилля вернуться к товарищеским отношениям военного времени.

Не исключено, что огромный престиж, завоеванный Рузвельтом, мог бы еще какое-то дополнительное время заставлять Сталина сдерживать свои аппетиты. В итоге все равно Сталин делал бы уступки только «объективной» реальности; для него дипломатия была всего лишь одним из аспектов более широкой и неизбежной борьбы за определение соотношения сил. Проблема, встававшая перед Сталиным в его взаимоотношениях с американскими руководителями, заключалась в том, что он с огромным трудом понимал, какую важную роль для них играли мораль и законность в их взглядах на внешнюю политику. Сталин действительно не понимал, почему американские руководители поднимают такой шум по поводу внутреннего устройства восточноевропейских государств, в которых у них нет никакого заметного стратегического интереса. Приверженность американцев принципу, не связанному с каким-либо конкретным интересом, который был бы совершенно понятен, заставляла Сталина искать скрытые мотивы. «Боюсь, — докладывал Аверелл Гарриман в бытность послом в Москве, — …что Сталин не понимает и никогда не поймет полностью нашей принципиальной заинтересованности в свободной Польше. Он реалист… и ему трудно осознать нашу приверженность абстрактным принципам. Ему затруднительно понять, отчего нам вдруг хочется вмешиваться в советскую политику в стране, подобной Польше, которую он считает такой важной с точки зрения безопасности России, если у нас не имеется каких-либо скрытых мотивов…[585]

Сталин, мастер практического применения принципов Realpolitik, должно быть, ожидал, что Америка будет препятствовать установлению нового геополитического баланса, возникшего благодаря присутствию Красной Армии в центре Европейского континента. Человек с железными нервами, он был не из тех, кто может пойти на предварительные уступки; он, должно быть, решил, что гораздо лучше собрать все накопившиеся козыри и осмотрительно сидеть с заработанными призовыми и ждать от союзников следующего шага. При этом Сталин всерьез воспринимал только такие шаги, последствия которых можно было бы проанализировать с точки зрения соотношения между риском и прибылью. А когда союзники не могли оказать на него какого-либо давления, Сталин просто бездействовал и остался при своих интересах.

Сталин вел себя в отношении Соединенных Штатов столь же издевательски, как он привык действовать по отношению к Гитлеру в 1940 году. В 1945 году Советский Союз, ослабленный потерей десятков миллионов жизней и опустошением трети своей территории, оказался лицом к лицу с непострадавшей Америкой, обладающей атомной монополией; в 1940 году он столкнулся с Германией, контролирующей весь остальной континент. В каждом из этих случаев Сталин, вместо того чтобы идти на уступки, укреплял позиции советского государства и пытался блефовать перед лицом потенциальных противников, заставляя их верить в то, что он скорее двинется еще дальше на запад, чем отступит. И в каждом из этих случаев он неверно рассчитал реакцию своих оппонентов. В 1940 году визит Молотова в Берлин укрепил решимость Гитлера в отношении вторжения; в 1945 году тот же самый министр иностранных дел сумел превратить добрую волю Америки в конфронтацию холодной войны.

Черчилль понял дипломатические расчеты Сталина и попытался им противодействовать, предприняв два шага со своей стороны. Он настоял на как можно скорейшей встрече на высшем уровне трех союзников военных лет, чтобы решить назревшие вопросы еще до того, как укрепится советская сфера влияния. С учетом этого Черчилль хотел бы, чтобы западные державы заполучили как можно больше козырей для переговоров. Возможность для этого он видел в том, что советские войска встретились с армиями союзников значительно восточнее, чем было предусмотрено, и что в результате этого союзные силы контролировали около трети территории, выделенной советской зоне оккупации Германии, включая большую часть промышленно развитых районов. Черчилль предложил использовать эту территорию в качестве рычага воздействия на предстоящих переговорах. 4 мая 1945 года он протелеграфировал инструкции министру иностранных дел Идену, собиравшемуся встретиться с Трумэном в Вашингтоне: «…союзники не должны ни в коем случае отступать с занимаемых позиций к линиям зон оккупации до тех пор, пока мы не будем удовлетворены делами в Польше, а также временным характером русской оккупации Германии и условий, устанавливаемых в русифицированных или подконтрольных России придунайских странах, в частности в Австрии и Чехословакии, а также на Балканах»[586].

Новая американская администрация, однако, была не более благожелательна к британской Realpolitik, чем ранее была рузвельтовская. Дипломатическая схема военных лет, таким образом, повторилась. Американские лидеры с большой радостью дали согласие на встречу на высшем уровне в Потсдаме, под Берлином, во второй половине июля. Но Трумэн еще не был готов принять предложение Черчилля действовать со Сталиным по принципу применения кнута и пряника для получения желаемых результатов. Фактически администрация Трумэна оказалась столь же готовой, как и ее предшественница, преподать урок Черчиллю, показав ему, что дни дипломатии баланса сил безвозвратно миновали.

В конце июня, менее чем за месяц до назначенной встречи, американские войска отошли на согласованную демаркационную линию, не оставляя Великобритании иного выбора, как последовать их примеру. Более того, точно так же, как Рузвельт в значительной степени переоценивал возможности Великобритании, администрация Трумэна уже видела себя в роли посредника между Великобританией и Советским Союзом. Преисполненный решимости не произвести впечатления готовности на сговор против Сталина, Трумэн, к огорчению Черчилля, отклонил предложение остановиться по пути в Потсдам в Великобритании, чтобы отпраздновать англоамериканскую победу.

Трумэн, однако, не испытывал угрызений совести в отношении встречи со Сталиным в отсутствие Черчилля. Прибегнув к тому же предлогу, каким воспользовался Рузвельт, когда хотел увидеться со Сталиным в Беринговом проливе, — то есть, указав, что он, в отличие от Черчилля, никогда не встречался со Сталиным, — Трумэн предложил организовать для него отдельную встречу с советским правителем. Но Черчилль оказался столь же чувствителен к исключению из советско-американского диалога, сколь серьезно отнеслись советники Трумэна к созданию иллюзии того, что Вашингтон и Лондон работают в тандеме. Согласно мемуарам Трумэна, Черчилль запальчиво уведомил Вашингтон, что он не будет присутствовать на встрече на высшем уровне, которая стала бы продолжением встречи между Трумэном и Сталиным[587]. Чтобы выполнить взятую на себя роль самоназначенного посредника и установить прямой контакт с руководителями союзников, Трумэн решил направить эмиссаров в Лондон и Москву.

Гарри Гопкинс, давний приближенный Рузвельта, был направлен в Москву; посланец, снаряженный к Черчиллю, был, как ни странно, отобран с точки зрения доверия к нему Сталина, а не в силу его способности понимания замыслов британского премьер-министра. Это был Джозеф Э. Дэвис, довоенный посол в Москве, написавший бестселлер «Миссия в Москву».

И хотя Дэвис был инвестиционным банкиром, то есть в глазах коммунистов архикапиталистом, он обладал склонностью, характерной для большинства американских послов — особенно не принадлежащих к числу карьерных дипломатов, — превращаться в самозваных пропагандистов тех стран, в которых они аккредитованы. Книга Дэвиса о приключениях посла повторяла как попугай советскую пропаганду по всем мыслимым вопросам, включая утверждения о виновности жертв показательных процессов. Направленный Рузвельтом в военное время с миссией в Москву и оказавшийся явно неудачным выбором, Дэвис проявил невероятную бестактность и показал в американском посольстве снятый по мотивам его бестселлера фильм группе высших советских руководителей. Официальный отчет сухо констатировал, что советские гости смотрели фильм с «мрачным любопытством», когда на экране объявлялась вина их бывших коллег[588]. (И они вполне могли это делать. Они не только знали, что происходило на самом деле, но и не могли не исключать возможность того, что этот фильм с таким же успехом описывает и их собственную судьбу.) Так что Трумэн вряд ли мог найти более неподходящего человека для миссии на Даунинг-стрит, который менее всего смог бы воспринять взгляды Черчилля на послевоенный мир.

Визит Дэвиса в Лондон в конце мая 1945 года оказался столь же фантастическим, как и его военная миссия в Москву. Дэвис был гораздо более заинтересован в продолжении американского партнерства с Советским Союзом, чем в создании благоприятных условий для развития англо-американских отношений. Черчилль выразил американскому посланцу свои опасения о том, что Сталин хочет поглотить Центральную Европу, и подчеркнул важность объединенного англо-американского фронта, чтобы противостоять ему. На анализ Черчилля в отношении советского вызова Дэвис отреагировал тем, что язвительно спросил «Старого Льва», не сделали ли «он и Британия ошибки, не поддержав Гитлера, поскольку, как я понял, теперь высказывается доктрина, которую провозглашал Гитлер и Геббельс и которая повторялась прошедшие четыре года в попытке разрушить единство союзников и на этой основе «разделять и властвовать»[589]. Что касается Дэвиса, то дипломатия между Востоком и Западом могли бы зайти в никуда, если бы не базировалась на вере в добрую волю Сталина.

Именно в этом духе Дэвис докладывал Трумэну. При всем величии Черчилля, с точки зрения Дэвиса, он был «первым, последним и на все времена» великим англичанином, более всего заинтересованным в сохранении положения Англии в Европе, чем в сохранении мира[590]. Адмирал Лихи, первоначально рузвельтовский, а теперь трумэновский начальник штаба Верховного главнокомандующего вооруженными силами США, подтвердил, что точка зрения Дэвиса была широко распространена, и сопроводил доклад Дэвиса следующим замечанием: «Это соответствует нашей штабной оценке поведения Черчилля во время войны»[591].

Ничто лучше не иллюстрирует острую реакцию Америки на Realpolitik. Дэвис и Лихи выражали открытое недовольство тем, что британский премьер-министр, прежде всего, заботится о британских национальных интересах, то, что государственный деятель любой страны считал бы самым естественным на свете. И даже, несмотря на то что поиск Черчиллем баланса сил на континенте являлся воплощением трехвековой истории британской политики, американцы смотрели на это, как на некое отклонение, и противопоставляли стремление к миру усилие, направленное на установление баланса, словно цели и средства были несовместимы, а не дополняли друг друга.

Гопкинсу, который несколько раз посещал Москву в качестве эмиссара военного времени, атмосфера его параллельной миссии показалась чрезвычайно благоприятной. Даже с учетом этого, вполне вероятно, что его встречи со Сталиным непреднамеренно углубили пропасть по вопросу о Восточной Европе и ускорили начало холодной войны. Поскольку Гопкинс следовал модели поведения военных лет, предпочитая делать акцент на гармонии, а не на конфронтации. Он не рискнул сообщить Сталину, до какой степени его курс может привести к серьезным неприятностям из-за всполошившейся американской общественности. На протяжении всей своей дипломатической карьеры Гопкинс действовал, исходя из той предпосылки, что любые разногласия можно уладить в атмосфере понимания и доброй воли — таких категорий, которые, начнем с того, практически находились вне пределов сталинского понимания.

Сталин виделся с Гопкинсом шесть раз в конце мая и начале июня. Применяя обычную тактику и загоняя собеседника в положение обороняющегося, Сталин пожаловался на прекращение ленд-лиза и общее охлаждение советско-американских отношений. Он предупредил, что Советский Союз никогда не уступит давлению, — стандартный дипломатический прием, используемый, когда участник переговоров ищет способ сохранить лицо и определить при этом, каких от него хотят уступок, не делая намека на то, что он на них пойдет. Сталин намеревался показать, что не понимает озабоченности Америки в связи со свободными выборами в Польше. В конце концов, ведь Советский Союз не поднимал сходного вопроса применительно к Италии и Бельгии, где выборы тоже еще не прошли. Почему западные страны должны интересоваться положением в Польше и государствах дунайского бассейна, находящихся так близко от советских границ?

Гопкинс и Сталин обменивались уколами без особых результатов, причем Гопкинс так и не сумел дать понять Сталину, что американцы вполне серьезно озабочены вопросами самоопределения Восточной Европы. Более того, Гопкинс продемонстрировал присущую практике большинства американских участников переговоров склонность выдвигать даже свои бесспорно сильные позиции в такой манере, которая не позволяет предполагать какую-либо непримиримость. В ожидании компромисса они дают возможность своему собеседнику найти достойный выход из положения. Оборотной стороной подобного подхода является то, что, когда участники переговоров с американской стороны теряют веру в добрую волю своих партнеров, они имеют тенденцию становиться непреклонными, а по временам и чрезмерно жесткими.

Слабость переговорного стиля Гопкинса усугублялась тем, что оставался еще огромный запас доброй воли в отношении Сталина и Советского Союза, сохранившийся со времени военного союзничества. К июню 1945 года Сталин в одностороннем порядке установил как восточные, так и западные границы Польши, грубо насадил в правительство советских марионеток и откровенно нарушил данное в Ялте обещание провести свободные выборы. Даже в данных обстоятельствах Гарри Гопкинс счел для себя возможным назвать советско-американские разногласия в разговоре со Сталиным «цепью событий, каждое само по себе малозначительное, но накопившихся из-за польского вопроса»[592]. Опираясь на тактику Рузвельта времен Тегерана и Ялты, он попросил Сталина умерить свои требования по Восточной Европе с тем, чтобы снять давление на администрацию Трумэна внутри страны.

Сталин выразил готовность выслушать любые соображения по поводу того, как сделать новое польское правительство соответствующим американским принципам. Он призвал Гопкинса назвать четыре-пять демократических деятелей, которых можно было бы включить в варшавское правительство, созданное, по его утверждению, Советским Союзом «под воздействием» военной необходимости[593]. Конечно, символическое участие в коммунистическом правительстве не было главной целью; таковой были свободные выборы. А коммунисты уже показали потрясающее умение разваливать коалиционные правительства. В любом случае, Гопкинс не смог поразить Сталина пониманием Америки ситуации в Польше, когда он признался, что у него нет конкретных имен лиц, которых можно было бы рекомендовать для участия в польском правительстве.

Настаивая на свободе действий по отношению к соседям, Сталин следовал традиционной российской практике. С того момента, как Россия двумя столетиями ранее появилась на международной арене, ее руководство пыталось решать споры со своими соседями путем двусторонних переговоров, а не посредством международных конференций. Ни Александр I в 1820-е годы, ни Николай I тридцатью годами позднее, ни Александр II в 1878 году не понимали, отчего Великобритания настоятельно вмешивается в отношения между Россией и Турцией. В этих и сходных случаях русские руководители вставали на ту точку зрения, что они имеют право на свободу действий в отношениях со своими соседями. Если им оказывалось противодействие, они стремились прибегнуть к силе. А прибегнув однажды к силе, уже не отступали, разве что под угрозой войны.

Визиты эмиссаров Трумэна в Лондон и Москву доказали, в первую очередь, что он по-прежнему пытается проводить курс между рузвельтовской точкой зрения на поддержание мира, в котором у Америки не было бы партнеров, и своим растущим неприятием советской политики в Восточной Европе, в отношении которой у него пока еще не было выработано никакой политики. Трумэн не был готов посмотреть в лицо геополитическим реалиям, порожденным победой, или выбросить за борт рузвельтовское видение мирового порядка, управляемого «четырьмя полицейскими». Америка никогда бы не согласилась с тем, что баланс сил является необходимой частью международного порядка, а не отклонением от нормы в европейской дипломатии.

Мечта Рузвельта о «четырех полицейских» ушла в небытие на Потсдамской конференции, продолжавшейся с 17 июля по 2 августа 1945 года. Трое руководителей встретились в Цецилиенхофе, дворцовом ансамбле с многочисленными арочными проходами в английском деревенском стиле, окруженном обширным парком, который являлся резиденцией последнего германского кронпринца. Потсдам был выбран в качестве места проведения конференции потому, что находился в советской зоне оккупации, к нему можно было добраться на поезде (Сталин не любил летать), и он мог быть защищен советскими силами безопасности.

Когда американская делегация прибыла на переговоры, она все еще пребывала во власти представлений военных лет о новом мировом порядке. В информационном документе Госдепартамента, служившем для нее ориентировкой, утверждалось, что установление сфер интересов стало бы величайшей угрозой международному миру. Исходя из устоявшихся вильсонианских принципов, документ утверждал, что сферы интересов «будут представлять собой силовую политику в чистом виде со всеми сопутствующими неблагоприятными последствиями. …Нашей первейшей задачей будет устранение причин, заставляющих страны считать, что такие сферы больше необходимы для обеспечения их безопасности, чем содействие одной стране в накапливании сил против другой»[594]. Государственный департамент не пояснил, однако, что в отсутствие силовой политики может заставить Сталина пойти на компромисс или что может являться причиной конфликта, как не столкновение интересов. Тем не менее вездесущий Джозеф Дэвис, выступивший в роли советника президента по советским руководителям, казался весьма довольным собственными рекомендациями, которые сводились к тому, что надо потакать Сталину. В какой-то момент, по ходу весьма напряженного обмена мнениями, Дэвис передал Трумэну записку, где говорилось: «По-моему, Сталин чувствует себя обиженным, пожалуйста, будьте с ним полюбезнее»[595].

Нянчиться с кем бы то ни было, а особенно с коммунистами, не было свойственно Трумэну. И все же он сделал героическую попытку. Первоначально ему более импонировал немногословный стиль Сталина, чем красноречие Черчилля. Он так писал матери: «Черчилль все время говорит, а Сталин просто хрюкает, но зато ты знаешь, что он хочет сказать»[596]. На частном обеде 21 июля Трумэн выложился на всю катушку, как он потом признавался Дэвису: «…мне хотелось убедить его, что мы «действуем открыто» и заинтересованы в мире и нормальной международной обстановке, не имеем враждебных намерений по отношению к ним; что мы не хотим для себя ничего, кроме безопасности для нашей страны, мира, дружбы и добрососедских отношений, и что добиться этого есть наша совместная работа. Я «хватил через край», и, думаю, он мне верит. Я имею в виду, каждому слову»[597]. К сожалению, у Сталина не было критериев для сравнения собеседников, выказывающих свою незаинтересованность в обсуждаемых ими вопросах.

Руководители на Потсдамской конференции старались избежать организационных проблем, так мешавших ходу Версальской конференции. Вместо того чтобы углубляться в детали и работать в цейтноте, Трумэн, Черчилль и Сталин сосредоточились на обсуждении общих принципов. Последующая работа по уточнению деталей мирных соглашений с побежденными державами «оси» и их союзниками была возложена на министров иностранных дел.

Даже с учетом этих ограничений, повестка дня конференции была весьма обширной, включая в себя репарации, будущее Германии и статус таких союзников Германии, как Италия, Болгария, Венгрия, Румыния, или таких партнеров, как Финляндия. Сталин дополнил этот перечень представленным им каталогом требований, в свое время врученным Молотовым в 1940 году Гитлеру и повторенным Идену годом позже. Эти требования включали в себя более благоприятные для России условия прохода через проливы, наличие советской военной базы на Босфоре и долю итальянских колоний. Повестка дня такого масштаба никак не могла быть рассмотрена уставшими главами правительств за двухнедельный срок.

Потсдамская конференция быстро превратилась в диалог глухих. Сталин настаивал на укреплении его сферы влияния. Трумэн и в меньшей степени Черчилль требовали отстаивания и поддержки своих принципов. Сталин пытался выставить условием советского признания Италии признание Западом навязанных Советским Союзом правительств Болгарии и Румынии. Тем временем Сталин настойчиво саботировал требования демократических стран провести свободные выборы в странах Восточной Европы.

В конце концов, каждая из сторон воспользовалась правом вето во всех возможных случаях. Соединенные Штаты и Великобритания отказались признать требование Сталина о выплате Германией репараций в размере 20 млрд долларов (половина которых должна была пойти Советскому Союзу), а также о выделении активов из своих зон на эти цели. С другой стороны, Сталин продолжал укреплять позиции коммунистических партий во всех странах Восточной Европы.

Сталин также воспользовался двусмысленностью текста Ялтинского соглашения в отношении рек Одер и Нейсе, чтобы продвинуть границы Польши еще дальше на запад. В Ялте было решено, что эти реки послужат демаркационной линией между Польшей и Германией, хотя, как уже было отмечено, никто, как представляется, не знал, что на самом деле существуют две реки под названием «Нейсе». Черчилль думал, что границей послужит восточная. Но в Потсдаме Сталин раскрыл, что он предназначил Польше всю территорию между восточной и западной реками под названием «Нейсе». Сталин четко рассчитал, что враждебность между Германией и Польшей станет и вовсе неустранимой, если Польша получит исторические германские территории, включая старинный немецкий город Бреслау, и изгонит оттуда более пяти миллионов немцев. Американский и британский руководители молча согласились со «свершившимся фактом», устроенным Сталиным, отговорившись малозначительной оговоркой о том, что они оставляют за собой окончательное мнение по вопросам границ до мирной конференции. Эта оговорка, однако, лишь увеличила зависимость Польши от Советского Союза и представляла собой немногим больше, чем пустое сотрясение воздуха, поскольку речь шла о территориях, откуда уже было изгнано немецкое население.

Черчилль приехал в Потсдам, не слишком прочно чувствуя себя дома. Действительно, ритм конференции был роковым образом прерван 25 июля 1945 года, когда британская делегация запросила устроить перерыв, чтобы выехать на родину и там ждать результатов всеобщих выборов, проводившихся впервые с 1935 года. Черчилль никогда больше не возвращался в Потсдам, потерпев сокрушительное поражение. Его место в качестве нового премьер-министра занял Клемент Эттли, а в качестве министра иностранных дел прибыл Эрнест Бевин.

Потсдам мало что решил. Многие из требований Сталина были отвергнуты: база на Босфоре, его заявка на советскую опеку над какой-либо из африканских территорий, принадлежавших Италии, а также стремление установить четырехсторонний контроль над Руром и добиться признания Западом поставленных Москвой правительств в Румынии и Болгарии. Трумэну тоже помешали исполнить ряд его предложений — прежде всего, проект интернационализации Дуная. Трем главам государства удалось-таки смастерить кое-какие соглашения. Так, был установлен четырехсторонний механизм по рассмотрению связанных с Германией вопросов. Трумэну удалось уговорить Сталина принять его точку зрения по репарациям: каждая держава будет получать их от своей зоны оккупации в Германии. Ключевой вопрос относительно западной границы Польши решили таким образом — Соединенные Штаты и Великобритания согласились на сталинскую линию по Одеру-Нейсе, но сохранили за собой право пересмотреть это решение в более поздний срок. Наконец, Сталин согласился оказать содействие в ведении войны против Японии. Многое осталось неопределенным и недоделанным, и, как это часто бывает, когда главы государств не могут договориться, вызывающие раздражение проблемы были переданы министрам иностранных дел для дальнейшего обсуждения.

Не исключено, наиболее значительный инцидент во время Потсдамской конференции был связан с событием, не предусмотренным официальной повесткой дня. В какой-то момент Трумэн отвел Сталина в сторону и сообщил ему о существовании у США атомной бомбы. Сталин, конечно, уже знал об этом от своих советских шпионов; собственно говоря, он узнал о ней задолго до самого Трумэна. С учетом его паранойи, Сталин, без сомнения, решил, что за сообщением Трумэна скрывается очевидная попытка запугивания. И предпочел никак не отреагировать на появление новой технологии и к ней отнестись, не демонстрируя особого любопытства. «Русский премьер, — писал Трумэн в мемуарах, — не выказал особого интереса. Он лишь сказал, что рад это слышать и что он надеется, что мы «должным образом используем его против японцев»[598]. Такой и оставалась советская тактика в отношении ядерных вооружений до тех пор, пока у Советского Союза не появились свои собственные.

Позднее Черчилль говорил, что если бы он был переизбран, то поставил бы в Потсдаме вопросы ребром и постарался бы настоять на их урегулировании[599]. Он никогда не уточнял, что конкретно имел в виду. Факт состоит в том, что Сталина можно было принудить к урегулированию, если таковое вообще было возможно, только под исключительно сильным давлением, и даже в таком разе только в самый последний момент. Стремление Черчилля к достижению всеобъемлющего решения лишь подчеркивало стоявшую перед Америкой дилемму: ни один американский государственный деятель не был готов выдвинуть такие угрозы или осуществить такой нажим, которые мог бы себе представить Черчилль и которые соответствовали бы сталинской психологии. Американские руководители еще не прониклись реальностью того, что, чем больше времени будет дано Сталину на создание однопартийных государств на территории Восточной Европы, тем труднее будет заставить его переменить курс. В конце войны американская общественность устала от войны и конфронтации и превыше всего хотела, чтобы ее парни вернулись домой. Она еще не была готова грозить новой конфронтацией, и в еще меньшей степени ядерной войной, в защиту политического плюрализма в Восточной Европе и ее границ. Единодушие в отношении противостояния дальнейшему коммунистическому натиску равнялось единодушию в отношении нежелательности идти на любые военные риски.

А конфронтация со Сталиным отнюдь не стала бы похожа приглашением на чай. Масштабы готовности Сталина применять любой нажим для достижения собственных дипломатических целей втолковывал мне Андрей Громыко в беседе после его отставки в 1989 году. Я спросил у него, почему Советский Союз рискнул пойти на блокаду Берлина вскоре после такой опустошительной войны и перед лицом ядерной монополии Америки. Значительно смягчившийся в отставке, Громыко ответил, что ряд советников высказывал ту же самую озабоченность Сталину, который отверг ее, исходя из трех предпосылок. Во-первых, Соединенные Штаты, по его словам, никогда не применили бы ядерное оружие из-за Берлина. Во-вторых, если бы Соединенные Штаты попытались провести колонну машин в Берлин по автостраде, Красная Армия оказала бы им отпор. И, наконец, если бы Соединенные Штаты собрались атаковать по всему фронту, Сталин оставлял право принятия окончательного решения лично за собой. Похоже, если бы дело дошло до этой точки, он предположительно пошел бы на урегулирование.

Практическим результатом Потсдамской конференции стало начало процесса, разделившего Европу на две сферы влияния, как раз именно такого сценария, которого американские руководители военных лет больше всего хотели бы избежать. Неудивительно, что совещание министров иностранных дел оказалось не более продуктивным, чем была встреча на высшем уровне их руководителей. Обладая меньшими полномочиями, они также обладали и меньшей гибкостью. Для Молотова политическое, равно как и физическое, выживание зависело от самого твердого и точного следования инструкциям Сталина.

Первая встреча министров иностранных дел состоялась в Лондоне в сентябре и начале октября 1945 года. Ее целью была выработка мирных договоров с Финляндией, Венгрией, Румынией и Болгарией, странами, воевавшими на стороне Германии. Американская и советская позиции со времени Потсдама не изменились. Государственный секретарь Джеймс Бирнс настаивал на свободных выборах; Молотов не желал ничего и слышать об этом. Бирнс надеялся, что демонстрация ужасающей силы атомной бомбы в Японии усилит положение Америки на переговорах. Вместо этого Молотов вел себя столь же шумно, как всегда. К концу конференции стало ясно, что атомная бомба не сделала Советы сговорчивее — по крайней мере, в отсутствие более угрожающей дипломатии. Бирнс заявил своему предшественнику Эдварду Р. Стеттиниусу: «…перед нами была новая Россия, полностью отличная от той, с которой мы имели дело год назад. Пока они нуждались в нас во время войны и мы их снабжали поставками, между нами были удовлетворительные отношения, но теперь, когда война закончилась, они прибегают к агрессивной тактике и безапелляционно настаивают на политико-территориальных вопросах, что не имеет оправдания»[600].

Мечта о «четырех полицейских» умирала трудно и долго. 27 октября 1945 года, через несколько недель после срыва конференции министров иностранных дел, Трумэн, выступая на праздновании Дня военно-морского флота, объединил исторические темы американской внешней политики с призывом к советско-американскому сотрудничеству. Соединенные Штаты, как сказал он, не ищут себе ни территорий, ни баз, «ничего, что принадлежит какой-то другой державе». Американская внешняя политика, будучи отражением моральных ценностей нации, «твердо основывается на фундаментальных принципах справедливости и права» и на отказе от «компромисса со злом». Ссылаясь на традиционное для Америки тождество между личной и общественной моралью, Трумэн пообещал, что «мы не пожалеем наших сил, чтобы ввести «Золотое правило нравственности» в международные отношения во всем мире». Сделанный Трумэном акцент на нравственном аспекте внешней политики служил предпосылкой для еще одного призыва крепить советско-американское примирение. Не было «безнадежных или непримиримых» разногласий между союзниками военных лет, как уверял Трумэн. «Между победоносными державами не существует столь глубоких конфликтов интересов, чтобы их нельзя было разрешить»[601].

Этому не суждено было случиться. На следующей конференции министров иностранных дел в декабре 1945 года возникли в некотором роде советские «уступки». Сталин принял Бирнса 23 декабря и предложил трем западным демократиям направить комиссию в Румынию и Болгарию, чтобы дать рекомендации правительствам этих стран, как они могли бы расширить свои кабинеты министров, включив в их состав некоторых демократических политиков. Цинизм этого предложения, конечно, скорее демонстрировал уверенность Сталина в силе захвата коммунистами этих сателлитов, чем его восприимчивость демократических истин. Таково же было мнение Джорджа Кеннана, который высмеял сталинские уступки, назвав их «фиговыми листками демократической процедуры, призванным прикрыть обнаженную суть сталинистской диктатуры»[602].

Бирнс, однако, истолковал инициативу Сталина как признание того, что Ялтинское соглашение требовало какого-то демократического жеста, и он позволил себе признать Болгарию и Румынию еще до подписания мирного договора с этими странами. Трумэн был взбешен тем, что Бирнс пошел на компромисс, не посоветовавшись с ним. Хотя, после некоторых колебаний, Трумэн согласился с Бирнсом, это стало началом разрыва между президентом и его государственным секретарем, что привело к отставке Бирнса в течение года.

В 1946 году состоялись еще две встречи министров иностранных дел в Париже и Нью-Йорке. На них была доведена до конца выработка текстов дополнительных договоров, но там же проявилось и усиление напряженности, так как Сталин превращал Восточную Европу в политический и экономический придаток Советского Союза.

Культурная пропасть между американскими и советскими руководителями способствовала началу холодной войны. Американские участники переговоров действовали так, словно одно лишь упоминание их юридических и моральных прав должно привести к желаемым результатам. Но Сталину требовались гораздо более убедительные мотивы, которые заставили бы его изменить свой курс. Когда Трумэн говорил о «Золотом правиле нравственности», американская аудитория воспринимала его в буквальном смысле слова и искренне верила в возможность существования мира, управляемого на основе норм права. Для Сталина слова Трумэна представляли собой бессмыслицу, если не очередную хитрость и пустословие. Тот новый международный порядок, который он имел в виду, представлял собой панславизм, подкрепленный коммунистической идеологией. Югославский коммунист диссидент Милован Джилас припоминает беседу, в ходе которой Сталин сказал: «Если славяне останутся едины и проявят солидарность, то никто в будущем не будет в состоянии даже пальцем шевельнуть. Даже одним пальцем!» — повторил он (Сталин), подчеркивая свою мысль рассекающим воздух указательным пальцем»[603].

Парадоксально, но сползание к холодной войне ускорялось тем, что Сталин прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько на самом деле слаба его страна. Советская территория к западу от Москвы была опустошена, поскольку стандартной практикой отступающих армий — вначале советской, потом немецкой — было взрывать чуть ли не каждую трубу, чтобы лишить наступающих преследователей крова в условиях ужасного русского климата. Число советских потерь от войны (включая гражданских лиц) составило свыше 20 миллионов. В дополнение к этому число погибших в сталинских чистках, в лагерях, от принудительной коллективизации и преднамеренно организованного голода составляет еще примерно 20 миллионов, при наличии 15 миллионов человек, которым удалось пережить заключение в ГУЛАГе[604]. И теперь эта истощенная страна оказалась лицом к лицу с технологическим прорывом Америки, создавшей атомную бомбу. Могло ли это означать, что настал тот самый миг, которого так долго опасался Сталин, и капиталистический мир теперь сможет навязывать свою волю? Неужели все страдания и лишения, невыносимые даже по российским предельно антигуманным и тираническим стандартам, не принесли им ничего лучшего, чем одностороннюю выгоду для капиталистов?

С почти бесшабашной бравадой Сталин предпочел сделать вид, будто Советский Союз действует с позиции силы, а не слабости. Добровольные уступки, по разумению Сталина, являются признанием уязвимости, и он воспринимал любое такое проявление как несомненный призыв к новым требованиям и новому нажиму. Поэтому он держал свои войска в центре Европы, где постепенно насаждал советские марионеточные правительства. Зайдя еще дальше, Сталин создал имидж столь неумолимой свирепости, что многие даже предполагали, будто он готовится к прыжку к Ла-Маншу, — эти опасения впоследствии были признаны не имеющей основания химерой.

Сталин сочетал преувеличение советской мощи и воинственности с систематическими попытками принизить могущество Америки, особенно ее такого наиболее мощного оружия, как атомная бомба. Сталин первым задал тон своей показной индифферентностью, когда Трумэн известил его о существовании бомбы. Коммунистическая пропаганда, подкрепленная заявлениями благонамеренных академических последователей по всему миру, разрабатывали тему о том, что появление ядерного оружия не отменяет законов военной стратегии и что стратегическая бомбардировка может оказаться неэффективной. В 1946 году Сталин заложил основы официальной доктрины: «Атомная бомба предназначена для того, чтобы запугать слабонервных, но она не может решить судьбу войны…»[605] В советских официальных заявлениях это утверждение Сталина было мгновенно положено в основу различия между «временным» и «постоянным» стратегическими факторами, где атомная бомба квалифицировалась как временное явление. «Поджигатели войны, — писал в 1949 году маршал авиации Константин Вершинин, — преувеличивают роль военно-воздушных сил сверх всякой меры… [рассчитывая на то], что народы СССР и стран народной демократии будут напуганы так называемой «атомной» войной или «войной автоматов»[606].

Ординарный лидер избрал бы передышку для общества, измученного войной и ей предшествовавшими нечеловеческими лишениями. Но демонический советский генеральный секретарь не пожелал сделать никакого послабления для своего народа; на самом деле он посчитал — и, по-видимому, был прав, — что стоит дать своему обществу временное послабление, оно начнет задавать вопросы, касающиеся самих основ коммунистического правления. В своем обращении к командному составу победоносной Красной Армии вскоре после Дня победы в мае 1945 года Сталин в последний раз воспользовался эмоциональной риторикой военного времени. Обратившись к собравшимся: «Мои друзья, мои соотечественники», он так описал отступления 1941 и 1942 годов:

«Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества — над фашизмом. Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!»[607]

Это был последний случай признания Сталиным своих ошибок и последнее его обращение к народу в качестве главы правительства. (Интересно, что в своем обращении Сталин отдает должное только русскому народу, но не другим национальностям советской империи.) В течение нескольких месяцев Сталин опять вернется на прежний пост генерального секретаря Коммунистической партии как основы его власти, его манера обращения к советскому народу вновь вернется к стандартному коммунистическому обращению «товарищи», так как он приписал именно Коммунистической партии исключительную заслугу в победе советского народа.

В еще одной важной речи 9 февраля 1946 года Сталин дал указания на послевоенный период:

«Наша победа означает прежде всего, что победил наш советский общественный строй, что советский общественный строй с успехом выдержал испытания в огне войны и доказал свою полную жизнеспособность. (Теперь речь идет о том, что) советский общественный строй оказался более жизнеспособным и устойчивым, чем несоветский общественный строй, что советский общественный строй является лучшей формой организации общества, чем любой несоветский общественный строй»[608].

Описывая причины возникновения войны, Сталин выказал истинно коммунистическую убежденность: война, как заявлял он, была вызвана не Гитлером, но порождена самой капиталистической системой:

«Марксисты не раз заявляли, что капиталистическая система мирового хозяйства таит в себе элементы общего кризиса и военных столкновений, что ввиду этого развитие мирового капитализма в наше время происходит не в виде плавного и равномерного продвижения вперед, а через кризисы и военные катастрофы. Дело в том, что неравномерность развития капиталистических стран обычно приводит с течением времени к резкому нарушению равновесия внутри мировой системы капитализма, причем та группа капиталистических стран, которая считает себя менее обеспеченной сырьем и рынками сбыта, обычно делает попытки изменить положение и переделить «сферы влияния» в свою пользу путем применения вооруженной силы»[609].

Если сталинский анализ был верен, то не было существенной разницы между Гитлером и союзниками Советского Союза в войне с Гитлером. Новая война рано или поздно становилась неизбежной, и то состояние, в котором находился Советский Союз, представляло собой перемирие, а не настоящий мир. Задача, которую Сталин ставил перед Советским Союзом, была той же самой, что и перед войной: стать достаточно сильными, чтобы изменить и превратить неизбежный конфликт в капиталистическую гражданскую войну и отвести удар от коммунистического отечества. Ушла теплившаяся слабая перспектива того, что мир облегчит повседневную долю советских народов. Делается упор на развитие тяжелой промышленности, продолжение коллективизации в сельском хозяйстве и разгром внутренней оппозиции.

Речь Сталина была представлена в стандартном довоенном формате — она представляла собой своего рода наставление, катехизис, в котором Сталин вначале ставил вопросы, а потом отвечал на них. Для парализованной аудитории рефрен был слишком хорошо знаком: пока еще неназванным врагам угрожали уничтожением за попытку помешать строительству социализма. С учетом личного опыта почти каждого советского человека эти заявления вовсе не воспринимались как пустые угрозы. Одновременно Сталин также выдвигал новые амбициозные цели: десятикратное увеличение производства чугуна, пятнадцатикратное увеличение выплавки стали и четырехкратный рост добычи нефти. «Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей. На это уйдет, пожалуй, три новых пятилетки, если не больше. Но это дело можно сделать, и мы должны его сделать»[610]. Три пятилетки означали, что никто из уцелевших в период чисток и во время Второй мировой войны никогда не будет жить нормальной жизнью.

Когда Сталин произносил эту речь, министры иностранных дел победоносного союза по-прежнему регулярно встречались, американские войска быстрыми темпами выводились из Европы, а Черчилль еще не произнес свою речь про «железный занавес». Сталин восстанавливал политику конфронтации с Западом, потому что понимал, что вылепленная им коммунистическая партия не устоит в условиях международного и внутреннего окружения, нацеленного на мирное сосуществование.

Возможно — на самом деле я считаю вполне вероятно, — что Сталин не столько специально создавал то, что стало известно как орбита спутниковых государств, сколько укреплял свои силы для неизбежного дипломатического противостояния. На деле сталинский абсолютный контроль над Восточной Европой оспаривался демократическими странами чисто риторически и никогда в такой форме, чреватой риском, который Сталин воспринял бы действительно серьезно. В результате Советский Союз оказался в состоянии превратить военную оккупацию в сеть режимов-сателлитов.

Реакция Запада на собственную ядерную монополию усугубляла тупиковую ситуацию. По иронии судьбы ученые, задавшиеся целью предотвратить ядерную войну, начали поддерживать потрясающее предположение о том, что ядерное оружие не меняет предполагаемых уроков Второй мировой войны, — что стратегическое сбрасывание атомных бомб не может быть решающим фактором[611]. В то же самое время широко принималась кремлевская пропаганда относительно неизменности стратегической обстановки, несмотря на атомную бомбу. Причина того, что американская военная доктрина 1940-х годов совпала именно с этой точкой зрения, имеет под собой собственное сугубо бюрократическое обоснование. Отказываясь признать один вид оружия решающим, руководство американских военных ведомств выставляло свои собственные организации как более необходимые. В оправдание этого они разработали концепцию, согласно которой ядерное оружие рассматривалось как просто более мощное и эффективное взрывчатое вещество, которое можно использовать в общестратегических целях на основе опыта Второй мировой войны. В период относительно наибольшего могущества демократий эта концепция приводила к ложной оценке того, что Советский Союз сильнее в военном отношении, поскольку располагает более крупными традиционными вооруженными силами.

Как и в 1930-е годы, Черчилль, теперь уже лидер оппозиции, попытался призвать демократические страны решать насущные задачи. 5 марта 1946 года в городе Фултоне, штат Миссури, он забил в набат по поводу советского экспансионизма[612], заявив о «железном занавесе», который опустился «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике». Советы установили прокоммунистические правительства в каждой стране, которая была оккупирована Красной Армией, а также в советской зоне послевоенной Германии, наиболее полезная часть которой, как не преминул он заметить, была передана Советам Соединенными Штатами. В итоге это даст «побежденным немцам возможность устроить торг между Советами и западными демократиями».

Черчилль сделал вывод, что необходим союз между Соединенными Штатами и Британским Содружеством наций для того, чтобы отразить непосредственную угрозу. Долгосрочным решением, однако, по его словам, является европейское единство, «от которого ни одну сторону не следует отталкивать навсегда». Черчилль, первый и ведущий противник Германии 1930-х годов, стал, таким образом, первым и ведущим защитником Германии 1940-х. Центральной темой Черчилля, однако, было то, что время не на стороне демократических стран и что всеобщего урегулирования надо добиваться как можно скорее:

«Я не верю, что Советская Россия хочет войны. Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин. Но о чем мы должны подумать здесь сегодня, пока еще есть время, так это о предотвращении войн навечно и создании условий для свободы и демократии как можно скорее во всех странах. Наши трудности и опасности не исчезнут, если мы закроем на них глаза или просто будем ждать, что произойдет, или будем проводить политику умиротворения. Нам нужно добиться урегулирования, и чем больше времени оно займет, тем труднее оно пойдет и тем более грозными станут перед нами опасности»[613].

Причины, по которым пророков редко почитают в их собственных странах, в том, что их роль состоит в преодолении пределов опыта и воображения своих современников. Они добиваются признания только тогда, когда их видение становится свершившимся опытом, короче говоря, когда становится слишком поздно получать преимущества от их предвидения. Черчиллю было на роду написано быть отвергнутым своими соотечественниками, за исключением короткого времени, когда на карту было поставлено их выживание. В 1930-е годы он призывал свою страну вооружаться, в то время как его современники стремились вести переговоры; в 1940-е и 1950-е он настаивал на дипломатическом противостоянии, в то время как его современники, зачарованные выдуманными ими же представлениями о собственной слабости, были более заинтересованы в накапливании сил.

В конце концов, орбита советских сателлитов формировалась постепенно и отчасти по недосмотру. Анализируя речь Сталина с призывом о трех пятилетках, Джордж Кеннан писал в своей знаменитой «Длинной телеграмме», как Сталин отреагирует на серьезное давление извне: «Нападение на СССР, губительное для тех, кто его осуществит, приостановит строительство социализма в СССР, и должно быть, следовательно, предотвращено любой ценой» (выделено мною. — Г.К.)[614]. Сталин не мог одновременно восстанавливать Советский Союз и идти на риск конфронтации с Соединенными Штатами. Многократно упоминавшееся в прессе советское вторжение в Западную Европу было какой-то фантазией; вероятнее всего, Сталин отступил бы перед лицом серьезной конфронтации с Соединенными Штатами, хотя поначалу, конечно, прошел бы определенный путь, чтобы испытать серьезность решимости Запада.

Сталин сумел навязать Восточной Европе границы, не подвергая себя неоправданному риску, поскольку его войска уже оккупировали те территории. Но когда дело дошло до введения на этих территориях режимов советского типа, он оказался более осмотрительным. В первые два послевоенных года только Югославия и Албания установили у себя коммунистические диктатуры. Другие пять стран, которые позднее стали советскими сателлитами — Болгария, Чехословакия, Венгрия, Польша и Румыния, — имели коалиционные правительства, где коммунисты были самой сильной, но не безраздельно правящей партией. Две из этих стран — Чехословакия и Венгрия — провели выборы в первый же год после войны, и у них была настоящая многопартийная система. Да, конечно, велось систематическое преследование некоммунистических партий, особенно в Польше, но еще не практиковалось прямое их подавление Советами.

Еще в сентябре 1947 года Андрей Александрович Жданов, который какое-то время считался ближайшим соратником Сталина, выделял две категории государств, входивших, согласно его терминологии, в «антифашистский фронт» Восточной Европы. В речи, провозглашающей образование Коминформа, формального объединения коммунистических партий мира, пришедшего на смену Коминтерну, он назвал Югославию, Польшу, Чехословакию и Албанию «странами новой демократии» (что довольно странно звучало применительно к Чехословакии, где коммунистический переворот еще не произошел). Болгария, Румыния, Венгрия и Финляндия были помещены в другую, пока еще безымянную категорию[615].

Означало ли это, что вариант Сталина на случай отступления по Восточной Европе предусматривал предоставление этим странам статуса, аналогичного тому, который был у Финляндии, — демократического национального государства, но уважающего советские интересы и озабоченности? Пока не будут раскрыты советские архивы, мы вынуждены довольствоваться догадками. Зато мы знаем наверняка, что, хотя Сталин говорил Гопкинсу в 1945 году, что он хочет иметь дружественное, но не обязательно коммунистическое правительство в Польше, его клевреты на деле занимались абсолютно противоположным. Два года спустя, когда Америка приступила к осуществлению греко-турецкой программы помощи и формировала из трех западных оккупационных зон Германии государство, ставшее позднее известным как Федеративная Республика (см. восемнадцатую главу), Сталин имел очередную беседу с американским государственным секретарем. В апреле 1947 года через полтора года тупиковых, по сути, и все более острых по форме встреч министров иностранных дел четырех держав и целой серии советских угроз и односторонних шагов, Сталин пригласил государственного секретаря Маршалла на продолжительную встречу. Во время этой встречи он подчеркнул, что придает огромное значение всеобъемлющей договоренности с Соединенными Штатами. Тупики и конфронтации, как утверждал Сталин, «являются как бы первым боем, разведкой боем»[616]. Сталин заявлял, что компромисс возможен по «всем (выделено мною. — Г.К.) основным вопросам», и настаивал на том, что «необходимо проявить терпение и не впадать в пессимизм»[617].

Если Сталин говорил серьезно, то мастер расчетов просчитался. Поскольку, коль скоро вера Америки в его добрую волю была уже разрушена, путь назад для него становился нелегким. Сталин зашел слишком далеко, так как никогда не понимал психологии демократических стран, особенно Америки. В результате появился «план Маршалла», Североатлантический альянс и наращивание Западом военных потенциалов, что не входило в его условия игры.

Черчилль почти наверняка был прав: лучшим временем для политического урегулирования был период сразу же после окончания войны. Сделал бы Сталин в то время значительные уступки или нет, зависело тогда от правильности выбора времени для переговоров и от серьезности, с которой ему были бы поданы предложения и обрисованы последствия его отказа. Чем скорее после окончания войны это бы состоялось, тем больше были бы шансы на успех при минимальных потерях. По мере ускорения ухода Америки из Европы ухудшалось переговорное положение Запада, по крайней мере, до прихода «плана Маршалла» и НАТО.

На момент беседы Сталина с Маршаллом в 1947 году советский диктатор переоценил свои возможности. Теперь в Америке ему так же не доверяли, как раньше он наслаждался ее доброй волей. Даже если скачок Америки от доброй воли в чистом виде к неприкрытой подозрительности зашел слишком далеко, он, тем не менее, явился отражением новых международных реалий. Теоретически можно было бы укрепить единый фронт демократий, одновременно ведя переговоры с Советским Союзом по поводу всеобщего урегулирования. Но американские лидеры и их коллеги в Западной Европе были убеждены, что согласие и моральный дух Запада были слишком хрупкими, чтобы испытывать их двойственностью стратегии действия по двум направлениям. Как во Франции, так и в Италии коммунисты являлись второй по величине партией. Федеративная Республика Германии, которая тогда находилась в процессе формирования, разошлась по вопросу поиска национального единства посредством политики нейтралитета. В Великобритании так же, как и в Соединенных Штатах, громкий голос движения за мир бросал вызов нарождающейся политике «сдерживания».

В радиообращении 28 апреля государственный секретарь Маршалл указал, что Запад в своих отношениях с Советским Союзом прошел точку невозврата. Он отверг сталинский намек на компромисс на том основании, что «мы не можем игнорировать связанный с этим фактор времени. Восстановление Европы идет гораздо более медленными темпами, чем мы надеялись. Дезинтеграционные силы становятся все более очевидными. Состояние здоровья больного ухудшается, в то время как доктора проводят консультации. И потому я полагаю, что действие не может ждать компромисса путем взятия измором. …Любые возможные действия, направленные на то, чтобы справиться с этими насущными проблемами, должны быть предприняты незамедлительно»[618].

Америка предпочла западное единство переговорам Востока с Западом. Другого выбора у нее действительно не было, так как она не хотела рисковать, следуя намекам Сталина только для того, чтобы понять, что он использует переговоры для подрыва нового международного порядка, который пыталась создать Америка. Сдерживание стало ведущим принципом западной политики, и оно оставалось таковым на протяжении последующих 40 лет.

Глава 18

Успехи и провалы политики сдерживания

В конце 1945 года авторы американской политики растерялись. Потсдам и последовавшие за ним конференции министров иностранных дел сошли на нет. Сталин, казалось, навязывал свою волю Восточной Европе, не обращая ни малейшего внимания на американские взывания к демократии. В Польше, Болгарии и Румынии американские дипломаты постоянно наталкивались на советскую непримиримость. В побежденных Германии и Италии Москва, похоже, забыла значение слова «партнерство». Что оставалось делать американским политикам со всем этим?

Весной 1946 года Трумэн начал решение этого вопроса, когда он перешел к «жесткой» политике, потребовав от Советов ухода из (Иранского) Азербайджана. Но сделал он это в вильсоновской манере. Как и Рузвельт, Трумэн отрицал баланс сил, пренебрегал поисками оправдания американским действиям в рамках понятия безопасности и стремился везде, где это возможно, обосновывать их общими принципами, применимыми ко всему человечеству и находящимися в соответствии с новым Уставом Организации Объединенных Наций. Трумэн воспринимал надвигающуюся борьбу между Соединенными Штатами и Советским Союзом как схватку между добром и злом, а не как имеющую отношение к сферам политического влияния.

И тем не менее сферы влияния на самом деле появлялись, независимо от того, как называли их американские государственные деятели, и им суждено было существовать на протяжении четырех десятилетий, пока не настал крах коммунизма. Под руководством Соединенных Штатов произошла консолидация западных оккупационных зон Германии, в то время как Советский Союз стал превращать страны Восточной Европы в свои придатки. Бывшие державы «оси» — Италия, Япония, а после 1949 года и Федеративная Республика Германии — постепенно двигались к союзу с Соединенными Штатами. Хотя Советский Союз начал укреплять свое господство в Восточной Европе посредством Варшавского договора, этот номинально существовавший союз крепился только силой принуждения. Одновременно Кремль делал все от него зависящее, чтобы помешать процессу консолидации Запада, путем содействия партизанской войне в Греции и поддержки массовых выступлений западноевропейских коммунистических партий, особенно во Франции и в Италии.

Американские руководители знали, что им следует противостоять дальнейшей советской экспансии. Но национальная традиция вынуждала их искать оправдание этому противодействию практически на любой основе, кроме призыва к установлению традиционного баланса сил. Поступая так, американские руководители не лицемерили. Когда они наконец осознали, что идея Рузвельта относительно «четырех полицейских» не может быть воплощена в жизнь, они предпочли истолковывать такой ход развития как временное отступление на пути к гармоничному в своей основе мировому порядку. Тут они столкнулись с вызовом философского свойства. Была ли советская неуступчивость просто преходящей фазой, которую Вашингтону следует переждать? Либо американцы, как предположил вице-президент Генри Уоллес и его последователи, стали невольной причиной параноидальных ощущений у Советов, так как были не в состоянии должным образом донести свои мирные намерения до Сталина? Действительно ли Сталин отвергает послевоенное сотрудничество с самой сильной нацией в мире? Неужели он не хочет быть другом Америки?

Пока в высоких политических кругах Вашингтона рассматривались эти вопросы, прибыл документ, составленный одним из экспертов по России, неким Джорджем Кеннаном, дипломатом сравнительно невысокого ранга из американского посольства в Москве, который должен был стать философской и концептуальной базой осмысления внешней политики Сталина. Этот один из редких докладов из посольств, которому было суждено изменить взгляд Вашингтона на мир, стал известен как «Длинная телеграмма»[619]. Кеннан утверждал, что Соединенным Штатам следует перестать винить самих себя за советскую неуступчивость; истоки советской внешней политики коренятся внутри самой советской системы. По существу, как он рассуждал, советская внешняя политика представляет собой сплав коммунистического идеологического рвения и старомодного царского экспансионизма.

Согласно Кеннану, коммунистическая идеология занимала центральное место в сталинском подходе к миру. Сталин рассматривал западные капиталистические державы как неизменно враждебные. Трения между Советским Союзом и Америкой, таким образом, не проистекают из какого-либо недопонимания или недоразумений в контактах между Вашингтоном и Москвой, но являются присущими для восприятия Советским Союзом внешнего мира:

«В этой [коммунистической] догме, основанной на альтруизме целей, они нашли оправдание своего инстинктивного страха перед внешним миром, оправдание диктатуры, без которой они не представляли себе управления государством, оправдание жестокости, без которой они не могли обойтись, жертв, которые они считали своим долгом принести. Во имя марксизма они жертвовали любыми моральными ценностями в своих методах и тактике. Сегодня они не могут без этого обойтись. Это фиговый листок их моральной и интеллектуальной респектабельности. Без этого они бы предстали перед лицом истории в лучшем случае в конце длинной череды жестоких и расточительных российских правителей, которые неумолимо подталкивали страну к достижению новых вершин военной мощи для того, чтобы обеспечить внешнюю безопасность своего слабого внутреннего политического режима…»[620]

С незапамятных времен, как утверждал Кеннан, цари стремились расширить свои владения. Они старались подчинить себе Польшу и превратить ее в зависимую страну. Они рассматривали Болгарию как входящую в российскую сферу влияния. Они также рвались овладеть незамерзающим портом на Средиземном море, обеспечивающим контроль над черноморскими проливами.

«У истоков маниакальной точки зрения Кремля на международные отношения лежит традиционное и инстинктивное для России чувство незащищенности. Изначально это было чувство незащищенности аграрных народов, живущих на обширных открытых территориях по соседству со свирепыми кочевниками. По мере налаживания контактов с экономически более развитым Западом к этому чувству прибавился страх перед более компетентным, более могущественным, более организованным сообществом на этой территории. Но эта незащищенность внушала опасение скорее российским правителям, а не русскому народу, поскольку российские правители осознавали архаичность формы своего правления, слабость и искусственность своей психологической организации, неспособность выдержать сравнение или вхождение в контакт с политическими системами западных стран. По этой причине они все время опасались иностранного вторжения, избегали прямого контакта между западным миром и своим собственным, боялись того, что может случиться, если русский народ узнает правду о внешнем мире или же внешний мир узнает правду о жизни внутри России. И они искали пути к обеспечению своей безопасности лишь в упорной и смертельной борьбе за полное уничтожение конкурирующих держав, никогда не вступая с ними в соглашения и компромиссы»[621].

Именно такими, как настаивал Кеннан, и были стоящие перед Советским Союзом цели, и никакие американские обхаживания их не изменят. Америке, как утверждал Кеннан, надлежит быть готовой к длительной борьбе; цели и философские принципы Соединенных Штатов и Советского Союза непримиримы.

Первое систематизированное представление о новом подходе воплотилось в меморандуме Государственного департамента, переданном межведомственному комитету 1 апреля 1946 года. Составленный заведующим Европейским отделом Государственного департамента Г. Фрименом Мэтьюзом меморандум представляет собой попытку перевести в основном философские наблюдения Кеннана в план оперативной внешнеполитической деятельности. Впервые американский политический документ трактует разногласия с Советским Союзом как особенность, присущую советской системе. Москву следует убеждать «в первую очередь дипломатическими средствами, а в конечном счете и при помощи военной силы, если понадобится, что ее нынешний внешнеполитический курс может только привести Советский Союз к катастрофе»[622].

Означали ли эти смелые слова, высказанные менее чем через год после окончания Второй мировой войны, что Соединенные Штаты встанут на защиту каждого находящегося под угрозой района по всему обширному периметру советских границ? Мэтьюз отступил перед собственной смелостью и добавил два условия. Америка, как утверждал он, господствует на море и в воздухе; Советский Союз не имеет себе равных на суше. Обращая внимание на «нашу военную неэффективность на огромных пространствах евразийских земель», меморандум Мэтьюза ограничивает использование силы теми районами, где мощи «советских войск может быть противопоставлено оборонительное противодействие военно-морских, амфибийных и военно-воздушных сил США и их потенциальных союзников»[623]. Второе условие предупреждает о недопустимости односторонних действий: «Устав Организации Объединенных Наций предоставляет наилучшие и наиболее неоспоримые средства, с помощью которых США могут воплотить в жизнь свое противодействие советской материальной экспансии»[624].

Но где же могут быть выполнены эти два условия? Документ Мэтьюза оговаривает, что следующие страны или территории могут стать зонами риска: «Финляндия, Скандинавия, Восточная, Центральная и Юго-Восточная Европа, Иран, Ирак, Турция, Афганистан, Синьцзян и Маньчжурия»[625]. Проблема в том, что ни одно из этих мест не находилось в пределах досягаемости соответствующих американских сил. Демонстрируя продолжающуюся переоценку Америкой возможностей Великобритании, меморандум обращается к ней, чтобы она выполнила ту самую роль балансира, которой американские лидеры всеми силами сопротивлялись еще несколько лет тому назад (см. шестнадцатую главу):

«Если Советская Россия должна быть лишена возможности получить гегемонию в Европе, Соединенному Королевству надлежит сохранять за собой роль главной державы Западной Европы в экономическом и военном отношении. Вследствие этого США… должны оказать всевозможную политическую, экономическую и, в случае необходимости, военную поддержку Соединенному Королевству в рамках Организации Объединенных Наций…»[626]

Меморандум Мэтьюза не пояснял, в каком виде стратегический охват Великобритании превышает аналогичные возможности Соединенных Штатов.

Второе условие выполнить было отнюдь не легче. За свою короткую и бесполезную жизнь Лига Наций продемонстрировала практически полную неспособность в организации коллективных действий против великой державы. А страна, которая обозначена в меморандуме Мэтьюза как главный носитель угрозы безопасности, является членом Организации Объединенных Наций и обладает правом вето. Если Организация Объединенных Наций не захочет действовать, а Соединенные Штаты не смогут действовать, то предполагаемая роль Великобритании сведется к выполнению функций временной затычки.

Кларк Клиффорд, получив одно из первых заданий за время своей продолжительной и замечательной карьеры президентского советника, снял все двусмысленности и ограничения меморандума Мэтьюза. В совершенно секретном докладе от 24 сентября 1946 года Клиффорд согласился с мнением о том, что политика Кремля может кардинально измениться только при наличии противовеса советской мощи: «Основной сдерживающей силой против советского нападения на Соединенные Штаты или на те районы мира, которые жизненно важны для нашей безопасности, явится военная мощь нашей страны»[627].

К тому времени это уже стало общепринятой точкой зрения. Но Клиффорд использовал это как трамплин для провозглашения глобальной миссии Америки по обеспечению безопасности, охватывающей «все демократические страны, для которых СССР может представлять угрозу или опасность любого вида»[628]. Неясно, что имелось в виду под «демократическими». Ограничивало ли это условие оборонные обязательства Америки одной лишь Западной Европой, или то был вежливый термин, применимый к любой угрожаемой зоне и требующий от Соединенных Штатов одновременной защиты джунглей Юго-Восточной Азии, пустынь Ближнего Востока и густонаселенной Центральной Европы? Со временем последняя интерпретация стала преобладающей.

Клиффорд отрицал какое-либо сходство между нарождающейся политикой сдерживания и традиционной дипломатией. С его точки зрения, советско-американский конфликт был вызван не столкновением национальных интересов — что по своей сути могло бы стать предметом переговоров, — но моральной ущербностью советского руководства. Поэтому задачей американской политики было не столько восстановление баланса сил, сколько трансформация советского общества. Точно так же, как в 1917 году Вильсон возлагал на кайзера ответственность за необходимость объявления войны Германии, а не говорил об угрозе американской безопасности со стороны Германии, так и Клиффорд сейчас считал источником напряженности «небольшую правящую клику, а не советский народ»[629]. Требовалась существенная перемена курса советского руководства и, вероятно, появление новой группы советских руководителей, для того чтобы заключение всеобъемлющего советско-американского соглашения оказалось возможным. В какой-то решающий момент эти новые руководители сумеют «выработать вместе с нами справедливое и равноправное урегулирование, когда они поймут, что мы слишком сильны, чтобы нас можно было разбить, и достаточно преисполнены решимости, чтобы нас можно было запугать»[630].

Ни Клиффорд, ни кто-либо из появившихся позднее американских государственных деятелей, вовлеченных в дискуссию по поводу холодной войны, не выдвигал конкретных условий для окончания конфронтации или начала процесса, который мог бы привести к переговорам на эту тему. Пока Советский Союз сохранял свою идеологию, переговоры считались бессмысленными. После смены курса урегулирование достигалось бы почти автоматически. В каждом из этих случаев предварительная выработка условий подобного урегулирования сковывала бы американскую свободу действий — точно такой же аргумент выдвигался во время Второй мировой войны, чтобы избежать дискуссий по послевоенному устройству мира.

Теперь у Америки была концептуальная основа для оправдания практического противодействия советскому экспансионизму. С конца войны советское давление осуществлялось согласно российским историческим стереотипам. Советский Союз контролировал Балканы (за исключением Югославии), а в Греции разгоралась партизанская война, поддерживаемая с баз в коммунистической Югославии и оказавшейся в советской орбите Болгарии. Предъявлялись территориальные претензии Турции одновременно с запросом на предоставление Советскому Союзу баз в проливах — примерно в том же ключе, в каком были предъявлены Сталиным требования Гитлеру 25 ноября 1940 года (см. четырнадцатую главу).

С самого окончания войны Великобритания стала поддерживать как Турцию, так и Грецию и в экономическом, и в военном отношении. Зимой 1946/47 года правительство Эттли проинформировало Вашингтон, что более не может нести это бремя. Трумэн был готов принять на себя историческую роль Великобритании по сдерживанию русского продвижения в Средиземноморье, но ни американская общественность, ни конгресс не в состоянии были одобрить традиционное британское геополитическое обоснование. Отпор советскому экспансионизму должен был вытекать из принципов, базирующихся строго на американском подходе к вопросам внешней политики.

Это требование проявилось на ключевой по значению встрече в Овальном кабинете 27 февраля 1947 года. Трумэн, государственный секретарь Маршалл и заместитель государственного секретаря Дин Ачесон пытались убедить делегацию конгресса, возглавляемую сенатором-республиканцем от штата Мичиган Артуром Ванденбергом, в исключительной важности помощи Греции и Турции — непростом деле, поскольку традиционно изоляционистски настроенные республиканцы контролировали обе палаты конгресса.

Маршалл начал с бесстрастного анализа, описывающего связь между предлагаемыми программами помощи и американскими интересами. Он вызвал традиционное ворчание на тему «таскания каштанов из огня за Великобританию», безнравственности баланса сил и обременительности помощи зарубежным странам. Осознавая, что администрация вот-вот потерпит поражение, Ачесон шепотом спросил Маршалла, будет ли он продолжать вести борьбу в одиночку или кто-либо еще сможет подключиться к дискуссии. Получив слово, Ачесон продолжил, как выразился один из помощников, «выступать на полную катушку». Ачесон храбро обрисовал собравшимся перспективы мрачного будущего, в котором силы коммунизма имеют все шансы на успех:

«В мире останутся только две великие державы. …Соединенные Штаты и Советский Союз. Мы дошли до такой ситуации, какой не было никогда в нашей истории с античных времен. Со времени противостояния Рима и Карфагена не было такой поляризации сил на нашей земле. …Для Соединенных Штатов принятие мер по усилению стран, которым угрожает советская агрессия или коммунистический заговор… равносильно защите самих Соединенных Штатов — равносильно защите свободы как таковой»[631].

Когда стало ясно, что Ачесону удалось тронуть сердца членов делегации, администрация стала следовать его подходу. С этого момента программа помощи Греции и Турции представлялась как часть глобальной схватки между демократией и диктатурой. И когда 12 марта 1947 года Трумэн выступил с доктриной, которая позднее стала называться его именем, он опустил стратегический аспект ачесоновского анализа и заговорил в традиционных рамках вильсонианства относительно борьбы между двумя образами жизни:

«Один образ жизни опирается на волю большинства и характеризуется свободными институтами, представительным правительством, свободными выборами, гарантиями личной свободы, свободы слова и вероисповедания и свободы от политического угнетения. Второй образ жизни целиком основывается на воле меньшинства, насильственно навязываемой большинству. Он опирается на террор и угнетение, контролируемые прессу и радио, подтасованные выборы и подавление личных свобод»[632].

Более того, при защите независимых стран Соединенные Штаты действовали от имени демократии и мирового сообщества, даже если советское вето мешало формальной санкции Организации Объединенных Наций: «Оказывая помощь свободным и независимым странам отстаивать свою свободу, Соединенные Штаты будут проводить в жизнь принципы Устава Организации Объединенных Наций»[633].

Если бы советские руководители лучше знали американскую историю, они бы поняли грозную суть того, о чем говорит президент. Доктрина Трумэна обозначила водораздел, потому что, коль скоро Америка бросила моральный вызов, с реальной политикой в том виде, в котором Сталин понимал ее лучше всего, было покончено раз и навсегда, и о торговле по поводу каких-либо взаимных уступок не может идти и речи. С тех пор конфликт мог быть разрешен, только если произойдет перемена в советских целях, наступит крах советской системы или произойдет и то и другое одновременно.

Трумэн провозгласил свою доктрину как «политику Соединенных Штатов в поддержку свободных народов, которые противостоят попыткам порабощения со стороны вооруженного меньшинства или давлению извне»[634]. Это неизбежно вызвало критику с обеих сторон интеллектуального спектра. Одни протестовали, считая, что Америка защищает страны, которые, несмотря на свою важность, не заслуживали этого по моральным соображениям. Другие возражали, считая, что Америка связывает себя обязательствами защищать сообщества, которые, были ли они свободными или нет, не имели жизненно важного значения для безопасности Америки. Эта двусмысленность так и не пропала, вызвав дебаты об американских целях почти в каждом из кризисов, которые не закончились и по сей день. С той поры американская внешняя политика вынуждена лавировать между теми, кто клеймит ее за аморальность, и теми, кто критикует ее за выход за рамки национальных интересов посредством воинствующего морализаторства.

Когда проблема была определена как имеющая непосредственное отношение к судьбам демократии, Америка не стала ждать фактического возникновения гражданской войны, как это случилось в Греции; в американском национальном характере заложено стремление попытаться заняться лечением. 5 июня, менее чем через три месяца после провозглашения доктрины Трумэна, государственный секретарь Маршалл в обращении на церемонии по случаю присуждения ученых степеней в Гарварде сделал именно это, объявив о приверженности Америки задаче искоренения социальных и экономических предпосылок, приводящих к агрессии. Америка поможет восстановлению Европы, как объявил Маршалл, чтобы избежать «политических беспорядков» и «отчаяния», чтобы восстановить мировую экономику и поддерживать свободные институты. Поэтому «любое правительство, выражающее желание оказать содействие в выполнении задачи по восстановлению, встретит, как я уверен, полнейшую поддержку со стороны правительства Соединенных Штатов»[635]. Иными словами, участие в «плане Маршалла» было открыто даже для правительств советской сферы влияния — намек этот тотчас же нашел отклик в Варшаве и Праге, так же быстро подавленный Сталиным.

Будучи привязанными к платформе социально-экономической реформы, Соединенные Штаты объявили, что станут выступать не только против любого правительства, но и против любой организации, которая будет препятствовать процессу европейского восстановления. Маршалл конкретно назвал коммунистические партии и их подставные организации: «…правительства, политические партии или группировки, стремящиеся увековечить человеческие страдания, чтобы извлечь из этого политическую или иную выгоду, встретятся с противодействием со стороны Соединенных Штатов»[636].

Только такая же идеалистическая, как и готовая к освоению неизведанных пространств и такая же относительно неопытная страна, как Соединенные Штаты, могла выдвинуть план глобального экономического возрождения, основанный на базе одних лишь ее собственных ресурсов. И всего лишь сам размах такого видения вызвал общенациональную поддержку, которая станет опорой поколения холодной войны вплоть до окончательной в ней победы. Программа экономического восстановления, по словам государственного секретаря Маршалла, будет «направлена не против какой-либо страны или доктрины, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса»[637]. И точно так же, как при провозглашении Атлантической хартии, глобальный крестовый поход против голода и отчаяния импонировал американцам больше, чем призыв к защите насущных интересов страны или к восстановлению баланса сил.

В итоге всех этих более или менее разрозненных инициатив возник документ, который на протяжении жизни более чем одного поколения послужит в качестве библии для политики сдерживания. Все различные направления американской послевоенной мысли были сведены воедино в этой исключительной по содержанию статье, опубликованной в журнале «Форин афферс» за июль 1947 года. Хотя под ней стояла анонимная подпись «Х», автором ее, как выяснилось позднее, оказался Джордж Ф. Кеннан, тогда уже руководитель управления политического планирования Государственного департамента. Из тысяч статей, написанных после окончания Второй мировой войны, «Истоки советского поведения» Кеннана представляют собой совершенно особое явление. Эта написанная ясным языком, наполненная страстной аргументацией литературная адаптация кеннановской «Длинной телеграммы» поднимает вопросы советского вызова до уровня философии истории.

Ко времени появления статьи Кеннана советская неуступчивость стала главной темой в политических документах. Особенным вкладом Кеннана стало объяснение того, почему враждебность к демократическим странам являлась неотъемлемой частью советского внутреннего устройства и почему эта структура невосприимчива к примирительной западной политике.

Трения с внешним миром были присущи коммунистической философии и, более того, являлись неотъемлемой составляющей внутреннего функционирования советской системы. Внутри страны единственной структурно организованной группой была только партия, а остальным была уготована роль аморфной массы. Таким образом, непримиримая враждебность Советского Союза к внешнему миру проистекает из попытки приспособить международные дела к ритму внутренней жизни. Главная забота советской политики заключалась в том, чтобы «во что бы то ни стало заполнить все уголки и впадины в бассейне мировой власти. Но если на своем пути она наталкивается на непреодолимые барьеры, она воспринимает это философски и приспосабливается к ним. Главное, чтобы не иссякал напор, упорное стремление к желанной цели. В советской психологии нет и намека на то, что эта цель должна быть достигнута в определенные сроки»[638].

Советскую стратегию можно победить лишь при помощи «политики решительного сдерживания, чтобы противопоставить русским несгибаемую силу в любой точке земного шара, где они попытаются посягнуть на интересы мира и стабильности»[639].

Как почти во всех внешнеполитических документах того времени, в статье Кеннана, за подписью «Х», игнорируется разработка конкретных дипломатических целей. Обрисованное им в общих чертах представляет собой вековую американскую мечту о мире, достигнутом путем метаморфозы противника, хотя описано все гораздо более возвышенным языком и изображено с гораздо большей определенностью в восприятии, чем это сделал бы любой его современник. Но Кеннан отличался от всех других экспертов тем, что он описал механизм, при помощи которого рано или поздно, в результате того или иного вида силовой схватки, советская система будет фундаментально трансформирована. Поскольку у той системы никогда не было «законного» порядка передачи власти, Кеннан полагал возможным, что в какой-то момент соперники в борьбе за власть «обратятся к политически незрелым и неопытным массам, чтобы заручиться их поддержкой. Если верно последнее, то коммунистической партии нужно ожидать непредсказуемых последствий: ведь рядовые члены партии учились работать лишь в условиях железной дисциплины и подчинения, и совершенно беспомощны в искусстве достижения компромиссов и согласия. …Если, соответственно, произойдет нечто такое, что нарушит единство и эффективность партии как политического инструмента, то Советская Россия может мгновенно превратиться из одной из сильнейших в одну из самых слабых и жалких стран мира»[640].

Ни один из документов не предвидел так точно то, что произойдет на самом деле после прихода к власти Михаила Горбачева. И теперь, после полнейшего краха Советского Союза, было бы ненужной придиркой указывать на то, какую трудную задачу ставил Кеннан перед своим народом. Поскольку он возлагал на Америку задачу противодействия советскому давлению в течение неопределенного времени на обширных пространствах, вобравших в себя культуру Азии, Ближнего Востока и Европы. Более того, Кремль свободно выбирал для себя точки атаки, предпочтительно там, где, по его расчетам, он получит наибольшую выгоду. В продолжение последующих кризисов американской политической целью считалось сохранение статус-кво, чтобы совокупными усилиями обеспечить окончательный крах коммунизма лишь после продолжительной серии не завершившихся ничем конфликтов. Это было, конечно, проявлением высшей степени национального оптимизма и неослабного чувства уверенности американцев в себе, которые позволили такому искушенному наблюдателю, каким был Джордж Кеннан, поручить своему обществу роль такую глобальную, такую тяжелую и в то же время такую активно реагирующую на все.

Эта непреклонная, даже героическая доктрина вечной борьбы привела американский народ к бесконечному соревнованию по правилам, отдававшим инициативу противнику и сводящим роль Америки к усилению стран, уже стоящих на ее стороне, — типичная политика сфер влияния. Отказываясь от переговоров, политика сдерживания теряла драгоценное время в период величайшего относительного могущества Америки — пока она все еще обладала атомной монополией. И действительно, с учетом предпосылки в виде сдерживания — а положение с позиции силы надо было еще создать, — холодная война оказалась как милитаризированной, так и пропитанной неточными представлениями об относительной слабости Запада.

Спасение Советского Союза, таким образом, становилось конечной целью политики; стабильность могла возникнуть только тогда, когда зло было бы полностью изгнано. И не случайно статья Кеннана заканчивалась резюме, призывающим миролюбивых соотечественников оценить такую добродетель, как терпение, и осмысливать их роль в международных делах как испытание значимости их собственной страны:

«Советско-американские отношения — это, по существу, пробный камень международной роли Соединенных Штатов как государства. …Всякий, кто внимательно следит за развитием советско-американских отношений, не будет сетовать на то, что Кремль бросил вызов американскому обществу. Напротив, он будет в какой-то мере благодарен судьбе, которая, послав американцам это суровое испытание, поставила саму их безопасность как нации в зависимость от их способности сплотиться и принять на себя ответственность морального и политического руководства, которое уготовано им историей»[641].

Одной из выдающихся черт столь благородных проявлений чувств являлась их странная двусмысленность. Они возлагали на Америку глобальную миссию, но делали задачу столь сложной, что Америке грозил бы буквально раскол на части, если бы она попыталась ее исполнить. И тем не менее сама эта двусмысленность сдерживания, казалось, давала мощный стимул американской политике. Хотя в основе своей дипломатия по отношению к Советскому Союзу была пассивной, политика сдерживания все же вызвала к жизни здоровые творческие силы, когда дело дошло до создания «позиции силы» в военной и экономической сферах. Это произошло потому, что политика сдерживания вобрала в себя уроки и представления, извлеченные из двух наиболее важных испытаний предшествующего поколения американцев: из «Нового курса», когда появилась вера в то, что угрозы политической стабильности возникают в первую очередь из-за пропасти между социально-экономическими ожиданиями и реальностью, и потому возник «план Маршалла»; из Второй мировой войны, которая научила Америку тому, что наилучшей защитой от агрессии является наличие подавляющей силы и готовность их использовать, и потому возник Североатлантический альянс. «План Маршалла» был предназначен для того, чтобы дать Европе возможность экономически встать на ноги. А Организация Североатлантического договора (НАТО) была предназначена для того, чтобы обеспечить ее безопасность.

НАТО как организация была первым в истории Америки военным альянсом мирного времени. Непосредственным толчком создания альянса послужил коммунистический переворот в Чехословакии в феврале 1948 года. После провозглашения «плана Маршалла» Сталин усилил коммунистический контроль над Восточной Европой. Он стал относиться жестко, если не параноидально, к вопросам верности восточноевропейских стран Москве. Старые коммунистические лидеры, заподозренные в наличии у них даже намека на национальные чувства, были подвергнуты чисткам. В Чехословакии в результате свободных выборов коммунисты оказались самой сильной партией и контролировали правительство. Но и этого Сталину было недостаточно. Избранное правительство было свергнуто, а не член коммунистической партии, министр иностранных дел Ян Масарик, сын основателя Чехословацкой республики, разбился насмерть, выпав из окна кабинета, почти наверняка после того, как его оттуда вытолкнули коммунистические убийцы. В Праге установилась коммунистическая диктатура.

Вторично на протяжении одного десятилетия Прага стала символом, вокруг которого сформировалось сопротивление тоталитаризму. Точно так же, как оккупация Праги нацистами стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Великобритании в 1939 году, коммунистический переворот через девять лет после этого заставил Соединенные Штаты и демократии Западной Европы объединиться, чтобы предотвратить повторение подобного в любой другой европейской стране.

Жестокость чешского переворота вновь вызвала к жизни опасения в том, что Советы могут организовать такого же рода захваты власти в других местах, к примеру, содействуя коммунистическому перевороту путем признания нового коммунистического правительства и его поддержки при помощи военной силы. Таким образом, в апреле 1948 года ряд западноевропейских стран создал Брюссельский пакт — оборонительный пакт, имеющий целью противодействовать любым попыткам свергнуть силой демократические правительства. Однако все исследования соотношения сил показывали, что Западная Европа не обладает достаточной мощью, чтобы отразить советское нападение. Так возникла Организация Североатлантического договора как форма привязки Америки к обороне Западной Европы. НАТО явилась беспрецедентным отступлением от обычной американской внешней политики: американские войска вместе с канадскими присоединялись к европейским армиям под международным командованием НАТО. Результатом стала конфронтация между двумя военными союзами и появление двух сфер влияния на протяжении всей разграничительной линии в Центральной Европе.

В Америке, однако, этот процесс воспринимался совсем не так. Вильсонианство было еще слишком сильно, чтобы позволить Америке называть союзом любую организацию, защищающую статус-кво в Европе. Каждый представитель администрации Трумэна изо всех сил пытался показать различие между НАТО и коалицией традиционного типа, создаваемой для защиты баланса сил. С учетом провозглашенного принципа создания «позиции силы» это требовало весьма большого мастерства. Но представители администрации оказались на уровне поставленной задачи. Когда Уоррен Остин, бывший сенатор, ставший послом в Организации Объединенных Наций, давал показания от имени НАТО в сенатском комитете по международным делам в апреле 1949 года, он справился с этой проблемой, объявив баланс сил мертвым:

«Старый ветеран, принцип баланса сил, получил полную отставку, как только была образована Организация Объединенных Наций. Взятые на себя входящими в Организацию Объединенных Наций народами обязательства объединять свои усилия в международном сотрудничестве ради сохранения мира и безопасности во всем мире, а также принимать эффективные коллективные меры в этих целях, ввели в официальную практику элемент главенства силы во имя мира. Так ушел в прошлое старый знакомый принцип баланса сил»[642].

Сенатский комитет по иностранным делам с радостью принял эту концепцию. Большинство свидетелей, выступавших от имени Североатлантического альянса, в значительной степени заимствовали свою аргументацию из подготовленного Государственным департаментом документа, озаглавленного так: «Различия между Североатлантическим договором и традиционными военными союзами»[643]. Этот исключительный в своем роде документ имел целью стать историческим исследованием семи союзов, начиная с первой половины XIX века, от Священного союза 1815 года вплоть до нацистско-советского пакта 1939 года. Его вывод состоял в том, что Североатлантический договор отличается от них всех «как по форме, так и по существу». В то время как «большинство» традиционных союзов «клятвенно» отрицали «агрессивные или экспансионистские намерения», на самом деле их задачи зачастую были далеки от оборонительных.

Поразительно, но составленный Государственным департаментом документ утверждал, что НАТО задумана вовсе не для того, чтобы защищать статус-кво в Европе, что, безусловно, было новостью для союзников Америки. В нем говорилось, что Североатлантический альянс отстаивает принцип, а не территорию; он не отвергает изменений, а лишь противодействует применению силы для внесения изменений. Из сделанного Государственным департаментом анализа вытекало, что Североатлантический договор «не направлен ни против кого конкретно; он направлен исключительно против агрессии как таковой. Он не преследует цели повлиять на изменение «баланса сил», а создан для того, чтобы сохранить «баланс принципов». Документ приветствовал как Североатлантический договор, так и одновременно с ним подписанный «Пакт Рио» за защиту Западного полушария в качестве «дальнейшего развития концепции коллективной безопасности» и одобрял утверждение председателя сенатского комитета Тома Коннелли о том, что этот Договор не создавал военный альянс, а «союз против войны как таковой»[644].

Ни один аспирант исторического факультета не получил бы положительную оценку за подобный анализ. Исторически альянсы редко упоминали страны, против которых они были нацелены. Вместо этого в них оговаривались условия, при которых союзные обязательства вступали в силу, что и имелось в Североатлантическом договоре. Поскольку в 1949 году единственным потенциальным агрессором в Европе был Советский Союз, то было еще меньше необходимости называть конкретные страны, чем в прошлом. А настоятельные утверждения о том, что Соединенные Штаты защищают принцип, а не территорию, всегда были свойственны сугубо американскому мышлению, хотя вряд ли подобное заявление могло бы успокоить страны, как огня боявшиеся советской территориальной экспансии. Утверждение же о том, что Америка выступает только против силовых преобразований, было в равной степени стереотипом и источником беспокойства; на протяжении всей долгой истории Европы вряд ли возможно насчитать значительное количество территориальных изменений, произведенных без помощи силы, если таковые вообще имели место.

Тем не менее мало документов Государственного департамента было встречено со столь единодушным одобрением со стороны обычно преисполненного подозрительности сенатского комитета. Сенатор Коннелли неутомимо продвигал выдвинутый администрацией тезис о том, что намерением НАТО является противодействие самой концепции агрессии, а не какой-либо конкретной стране. Примером безграничного энтузиазма со стороны Коннелли может служить выдержка из свидетельских показаний государственного секретаря Дина Ачесона:

«ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (сенатор Коннелли): Итак, господин секретарь, Вы заявили достаточно четко — ничего не случится, если и повторить эти слова, — что данный договор не направлен против какой-либо страны конкретно. Он направлен лишь против какой-либо нации или какой-либо страны, которая готовит или реально осуществляет вооруженную агрессию против подписавших пакт договаривающихся сторон. Это верно?

СЕКРЕТАРЬ АЧЕСОН: Это верно, сенатор Коннелли. Он не направлен против какой-либо страны; он направлен только против вооруженной агрессии.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Иначе говоря, если какая-либо нация, не являющаяся участником договора, не предполагает, не задумывает и не осуществляет агрессию или вооруженное нападение по отношению к другой нации, ей нечего опасаться данного договора.

СЕКРЕТАРЬ АЧЕСОН: Совершенно точно, сенатор Коннелли, и мне представляется, что если какая-либо страна утверждает, что этот договор направлен против нее, ей следует припомнить библейскую притчу о том, как нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним»[645].

И едва комитет проникся духом этого вопроса, он практически сам начинает свидетельствовать от имени всех других свидетелей — как, к примеру, это имело место во время следующего диалога с министром обороны Луисом Джонсоном:

«ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: По существу, этот договор не является обычным военным союзом в каком бы то ни было смысле. Он ограничивается защитой против вооруженного нападения.

МИНИСТР ДЖОНСОН: Так точно, сэр.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Это полностью противоречит самому принципу военного союза.

СЕНАТОР ТАЙДИНГС: Он исключительно оборонительный.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Он исключительно оборонительный. Это мирный альянс, если вообще кто-либо желает пользоваться словом «альянс».

МИНИСТР ДЖОНСОН: Мне нравится Ваша терминология.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Это союз против вооруженного нападения, это союз против войны, и в договоре отсутствуют какие бы то ни было существенные признаки основополагающих обязательств, характерных для военного союза в том виде, как мы себе представляем военные союзы вообще, это так?

МИНИСТР ДЖОНСОН: Так точно, сэр»[646].

Иными словами, Североатлантический альянс, не будучи на самом деле союзом, претендовал на некую моральную универсальность. Он объединял большинство мира, противостоящее меньшинству нарушителей порядка. В каком-то смысле роль Североатлантического альянса сводилась к тому, чтобы действовать до тех пор, пока Совет Безопасности Организации Объединенных Наций не «примет меры, необходимые для восстановления мира и безопасности»[647].

Дин Ачесон был в высшей степени умудренным опытом государственным секретарем, который знал, что к чему. Можно представить себе язвительный блеск в его глазах, когда он позволял председателю сенатского комитета пропустить его через его же собственное руководство с вопросами и ответами. Ачесон отчетливо представлял себе требования в отношении баланса сил, свидетельством чему являются проводимые им тонкие наблюдения аналитического характера по конкретным геостратегическим вопросам[648]. Но он был также в достаточной мере американцем в своем подходе к дипломатии. Он был убежден в том, что, если пустить все в Европе на самотек, то будет хаос вместо баланса сил и что для того, чтобы понятие равновесия приобрело хоть какую-то значимость для американцев, надо было заложить в него некий более возвышенный идеал. В речи, произнесенной перед Ассоциацией выпускников Гарвардского университета, уже по прошествии значительного времени с момента ратификации договора, Ачесон все еще продолжал защищать Североатлантический альянс в типично американской манере — как новый подход к международным делам:

«…он продвинул международное сотрудничество по поддержанию мира, продвижению прав человека, поднятию уровня жизни и достижению уважительного отношения к принципу равноправия и самоопределения народов»[649].

Короче говоря, Америка готова была сделать все для Североатлантического альянса, но не соглашалась называть его союзом. Она готова была проводить на практике историческую политику коалиций до тех пор, пока ее действия могли бы быть оправданы доктриной коллективной безопасности, которую впервые выдвинул еще Вильсон в качестве альтернативы системе союзов. Таким образом, европейская система баланса сил была возрождена к жизни при помощи однозначно американской риторики.

Настолько же важным, как и Североатлантический альянс, было, хотя оказавшееся не в центре внимания американской общественности, создание Федеративной Республики Германии посредством слияния американской, британской и французской оккупационных зон. С одной стороны, новое государство означало, что труд Бисмарка был уничтожен, потому что на неопределенный срок Германия оставалась бы разделенной. С другой стороны, само существование Федеративной Республики становилось непрекращающимся вызовом советскому присутствию в Центральной Европе, поскольку Федеративная Республика не собиралась признавать коммунистическое восточногерманское советское государство (созданное Советами из своей зоны оккупации). На протяжении двух десятилетий Федеративная Республика отказывалась признавать то, что стало называться Германской Демократической Республикой, и угрожала разрывом дипломатических отношений с любой страной, которая бы ее признала. После 1970 года Федеративная Республика отказалась от так называемой доктрины Хальштейна и установила дипломатические отношения с восточногерманским сателлитом, хотя и не отказываясь от претензий выступать от имени всего немецкого населения.

Решительность, с которой Америка бросилась заполнять вакуум силы в Европе, удивила даже самых ревностных сторонников политики сдерживания. «Я мало задумывался, — позднее рассуждал Черчилль, — в конце 1944 года, что не пройдет и двух лет, как Государственный департамент, поддержанный преобладающей массой американской общественности, не только примет и начнет осуществлять начатый нами курс, но и осуществит смелые и дорогостоящие мероприятия, даже военного характера, чтобы он принес свои плоды»[650].

Через четыре года после безоговорочной капитуляции держав «оси» международный порядок был во многом сходен с периодом перед самым началом Первой мировой войны: имело место наличие двух жестко организованных союзов при весьма ограниченном пространстве для дипломатического маневра, но на этот раз в масштабе всего земного шара. Было, правда, одно отличие кардинального характера: союзы перед началом Первой мировой войны сплачивало опасение каждой из сторон, как бы перемена партнерства любым из членов союза не привела к краху всю систему, с которой они увязывали свою безопасность. Фактически наиболее воинственный партнер получал возможность толкать всех остальных в пропасть. Во время холодной войны каждая сторона возглавлялась сверхдержавой, фактически незаменимой для него и фактически неохотно идущей на риски вовлечения любого своего союзника в войну. А наличие ядерного оружия исключало иллюзии 1914 года относительно того, что война, дескать, может быть короткой и безболезненной.

Американское руководство Альянса гарантировало, что новый международный порядок можно будет оправдать моральными и подчас мессианскими категориями. Руководство Америки делало всяческие усилия и шло на беспрецедентные для коалиций мирного времени жертвы во имя фундаментальных ценностей и достижения всеобъемлющих решений, а не исходя из оценок национальной безопасности и равновесия, характерных для европейской дипломатии.

Позднее критики этой политики станут подчеркивать якобы имевший место цинизм такой моральной риторики. Но ни один человек, знакомый со стратегами политики сдерживания, не мог усомниться в их искренности. И никогда Америка не выдержала бы четыре десятилетия тяжелейшего напряжения сил во имя политики, не отражавшей ее основополагающие ценности и идеалы. Это в полной мере демонстрируется тем, что моральные ценности переполняют даже документы наивысшей степени секретности, абсолютно не предназначенные для сведения общественности.

Примером является документ Совета национальной безопасности (СНБ-68), подготовленный в апреле 1950 года в качестве официального обоснования стратегии Америки в период холодной войны. СНБ-68 определял национальный интерес преимущественно с позиции морального принципа. Согласно этому документу, моральные издержки были даже более опасны, чем материальные:

«…поражение свободных институтов где-либо является поражением всеобщим. Шок, испытанный нами при уничтожении Чехословакии, вызывался не мерой материальной важности для нас Чехословакии. В материальном смысле ее потенциальные возможности уже находились в распоряжении Советского Союза. Но когда была уничтожена неприкосновенность чехословацких институтов, то гораздо более разрушительным, чем ущерб в материальном плане, оказался понесенный нами урон в сфере незыблемых нематериальных ценностей»[651].

И как только жизненно важные интересы были приравнены к моральным принципам, стратегические цели Америки стали рассматриваться скорее в ценностных терминах, чем с точки зрения соотношения сил, для того, чтобы «сделать нас сильными и в том, как нами утверждаются наши ценности в процессе развития нашей национальной жизни, и в том, как мы развиваем наше политическое и экономическое могущество»[652]. Доктрина американских «отцов-основателей» о том, что их нация является маяком свободы для всего человечества, проходила через всю американскую философию холодной войны. Отвергая то направление американского мышления, которое было сформулировано в предупреждении Джона Куинси Адамса относительно «похода за границу в поисках подлежащих уничтожению чудовищ», авторы документа СНБ-68 предпочли видеть Америку в роли крестоносца: «Только утверждением на практике, как за рубежом, так и у себя дома, незыблемости наших основополагающих ценностей мы сможем сохранить нашу собственную целостность, в чем и состоит реальный крах планов Кремля»[653].

В данных условиях целью холодной войны стала трансформация противника: «способствовать фундаментальному изменению в природе советской системы», определявшемуся как «принятие Советским Союзом конкретных и четко определенных условий, необходимых для международной обстановки, в которой могут процветать свободные институты и благодаря которой народы России получат новый шанс определить свою собственную судьбу»[654].

Хотя в документе СНБ-68 было продолжено описание различных военно-экономических мер, жизненно важных для создания силовых позиций, его центральной темой не была ни традиционная дипломатия взаимных уступок, ни апокалиптическая финальная схватка. Нежелание воспользоваться ядерным оружием или угрожать его использованием в период американской атомной монополии обосновывалось типично американской аргументацией: победа в подобной войне даст неустойчивый и, следовательно, неудовлетворительный результат. Что же касается решения на основе переговоров, то «… единственной предполагаемой основой общего урегулирования явилось бы установление сфер влияния, а также ничейных сфер — а именно такое «урегулирование» Кремль с готовностью использовал бы для себя с максимальной выгодой»[655]. Иными словами, Америка отказывалась рассматривать вариант победы в войне или даже достижения всеобъемлющего урегулирования, которое не приводило бы к трансформации противника.

Несмотря на весь свой предельно расчетливый реализм, документ СНБ-68 начинался с восхваления демократии и завершался утверждением о том, что история, в конце концов, сделает выбор в пользу Америки. Примечательной чертой этого документа явилось сочетание призывов универсального характера с отказом от применения силы. Еще никогда ранее великая держава не ставила перед собой цели, столь обременительные для собственных ресурсов, с расчетом не на какой-либо ответный конкретный результат, но лишь на возможность распространения собственных национальных ценностей. Достигнуть этого можно было лишь путем глобальной реформы, а не обычным для крестоносцев путем глобального завоевания. Случилось так, что могущество Америки, хотя и на короткое время, оказалось беспрецедентно велико, несмотря на то что Америка убедила себя в своей относительной военной слабости.

На этих ранних этапах следования Америки политике сдерживания никто даже представить себе не мог, какое нарастающее напряжение будет испытывать ее психика из-за конфликтов, единственная цель которых состояла во внутренней трансформации противника и которые не имели никаких критериев оценки успеха каждого промежуточного шага. Тогда преисполненным уверенности в себе американским лидерам казалось невероятным, что их стране понадобится всего два десятилетия, чтобы от мучительных сомнений в правильности избранного направления перейти к уверенности в том, что предположение о крахе коммунизма будет реализовано на практике. Некоторое время они были полностью заняты тем, чтобы страна взяла на себя новую роль в международных делах, и отбивали критику в адрес такого революционного поворота в американской внешней политике.

По мере того как политика сдерживания медленно принимала конкретные формы, критика, на которую она натолкнулась, велась представителями трех различных философских школ. Первой из них можно считать школу «реалистов», типичный представитель которой Уолтер Липпман утверждал, что политика сдерживания приведет к психологическому и геополитическому перенапряжению при одновременном истощении американских ресурсов. Наиболее ярко отобразил ход мыслей сторонников второй школы Уинстон Черчилль, возражавший против отсрочки переговоров до тех пор, пока не будет обеспечен перевес в политике с позиции силы. Довод Черчилля состоял в том, что позиция Запада никогда вновь не станет столь же сильной, как в самом начале такого явления, которое станет известно как холодная война, и что его относительные переговорные возможности будут только ухудшаться. Наконец, был еще и Генри Уоллес, который изначально отказывал Америке в моральном праве проводить политику сдерживания. Постулируя фундаментальное моральное равенство обеих сторон, Уоллес утверждал, что советская сфера влияния в Центральной Европе вполне законна, а сопротивление этому со стороны Америки лишь усиливает напряженность. Настаивая на возвращении к тому, что он полагал рузвельтовской политикой: покончить с холодной войной односторонним решением Америки.

Будучи наиболее красноречивым защитником дела «реалистов», Уолтер Липпман отвергал предположение Кеннана относительно того, что советское общество уже несет в себе семена собственного упадка. Он считал эту теорию слишком умозрительной, чтобы лечь в основание американской политики:

«По оценке мистера Х, запасы на черный день отсутствуют. Нет подушки прочности на случай неудачного стечения обстоятельств, недостатков управления, ошибок и непредвиденных ситуаций. Он призывает принять как данность, что советская власть уже слабеет. Он изо всех сил призывает нас поверить в то, что наши самые большие надежды вскоре воплотятся в жизнь»[656].

Политика сдерживания, по утверждению Липпмана, загонит Америку в тылы расширившихся внешних границ советской империи, включающей в себя, с его точки зрения, множество стран, не являющихся государствами в современном смысле слова. А военные обязательства так далеко от дома не смогут укрепить безопасность Америки и ослабят ее решимость. Политика сдерживания, если верить Липпману, позволит Советскому Союзу выбирать точки максимального расстройства планов Соединенных Штатов, сохраняя при этом не только дипломатическую, но и даже военную инициативу.

Липпман подчеркивал важность выработки критериев для определения того, в каких районах противодействие советской экспансии жизненно важно для американских интересов. Без такого критерия Соединенные Штаты вынуждены будут организовывать «неоднородную смесь сателлитов, клиентов, иждивенцев и марионеток», что позволит новоявленным союзникам Америки эксплуатировать политику сдерживания в своих собственных интересах. Соединенные Штаты попадут в западню, будучи вынуждены поддерживать нежизнеспособные режимы, что поставит Вашингтон перед печальным выбором между «умиротворением и поражением с потерей лица или… их поддержкой (союзников США) непомерной ценой»[657].

Это был действительно пророческий анализ того, что предстояло Соединенным Штатам, хотя предложенное Липпманом средство вряд ли соответствовало универсалистской американской традиции, которая была гораздо ближе апокалиптическому ожиданию Кеннана. Липпман просил, чтобы американская внешняя политика руководствовалась методом анализа конкретных ситуаций, а не общими принципами, которые, как предполагалось, носят универсальный характер. По его мнению, американская политика должна быть менее всего ориентирована на свержение коммунистической системы, а скорее быть направлена на восстановление нарушенного войной баланса сил в Европе. Политика сдерживания предполагала разделение Европы, в то время как истинные интересы Америки заключаются в том, чтобы выдворить советское государство из центра европейского континента:

«Более 100 лет все российские правительства пытались распространиться на Восточную Европу. Но только когда Красная Армия вышла на реку Эльбу, правители России оказались в состоянии реализовать амбициозные планы Российской империи и идеологические цели коммунизма. И потому настоящая политика должна иметь первостепенной задачей такое урегулирование, которое повлекло бы за собой эвакуацию из Европы. …Американскую мощь следует использовать не для того, чтобы «сдерживать» русских в разбросанных повсюду точках, но держать под контролем всю русскую военную машину и оказывать нарастающее давление в поддержку дипломатической политики, имеющей конкретной целью такое урегулирование, следствием которого явится вывод войск»[658].

Судьба и впрямь была щедра на таланты, которыми она одарила Америку сразу в послевоенный период. Американские политические лидеры были замечательными и многоопытными людьми. А за ними стояла когорта таких выдающихся личностей, как Джон Макклой, Роберт Ловетт, Дэвид Брюс, Эллсворт Бункер, Аверелл Гарриман и Джон Фостер Даллес, по очереди входившие в правительство, всегда готовые послужить президенту на внепартийной основе.

А из числа интеллектуалов Америка могла опираться на школу как Липпмана, так и Кеннана, когда они оба достигли вершины своих возможностей. Кеннан верно оценил присущую коммунизму слабость; Липпман точно предсказал затруднения, сопряженные с проведением преимущественно носящей реактивный характер внешней политики, основанной на сдерживании. Кеннан призывал к долготерпению, чтобы дать истории реализовать неизбежные тенденции; Липпман призывал проявлять дипломатическую инициативу и обеспечивать европейское урегулирование, пока мощь Америки все еще являлась преобладающей. Кеннан обладал лучшим интуитивным пониманием движущих сил американского общества; Липпман, с другой стороны, осознал предстоящее напряжение, порожденное патовой ситуацией и двусмысленностью дел, которые сдерживание, возможно, заставит Америку поддержать.

В конце концов анализ Липпмана завоевал себе существенную поддержку, хотя в основном среди противников конфронтации с Советским Союзом. Но их согласие базировалось лишь на одном аспекте аргументации Липпмана, при этом подчеркивалась, как они это делали, ее критика и игнорировались ее предписания. Они отмечали призыв Липпмана к постановке более ограниченных целей, но пренебрегали его рекомендациями в отношении более активного проведения наступательной дипломатии. И случилось так, что в 1940-е годы наиболее привлекательной стратегической альтернативой доктрине сдерживания оказалась внешнеполитическая программа, разработанная не кем иным, как Уинстоном Черчиллем, тогдашним лидером парламентской оппозиции.

Черчилль снискал широчайшую признательность как человек, объявивший о начале холодной войны в его речи о «железном занавесе», произнесенной в Фултоне, штат Миссури. На всех этапах Второй мировой войны Черчилль стремился ограничить советский экспансионизм в попытке улучшить послевоенные переговорные возможности демократий. Черчилль поддерживал сдерживание, но для него оно никогда не было самоцелью. Не желая пассивно ждать наступления краха коммунизма, он стремился скорее формировать историю, чем полагаться на нее, чтобы она сделала за него его работу. Он старался добиться урегулирования путем переговоров.

В «фултонской речи» Черчилля на переговоры лишь делался намек. 9 октября 1948 года в валлийском городке Лландудно Черчилль вновь вернулся к своей аргументации относительно того, что переговорная позиция Запада никогда не улучшится по сравнению с нынешним моментом. В речи, на которую не обратили особенного внимания, он сказал:

«Возникает вопрос: что произойдет, когда у них самих появится атомная бомба и они накопят значительный их запас? Можете судить сами, что случится, исходя из того, что происходит сейчас. Если такое творится с сырой древесиной, то как будет обстоять дело с высушенной? …Никто в здравом уме не поверит, что у нас есть ничем не лимитированный срок. Мы должны довести дело до логического конца и принять окончательное решение. Хватит бегать вокруг да около, действовать непредусмотрительно и некомпетентно в ожидании, когда что-нибудь да проявится, под этим я понимаю ожидание появления для нас чего-то весьма скверного. Западные страны, по всей вероятности, скорее смогут добиться долгосрочного урегулирования и избежать кровопролития, если они сформулируют свои справедливые требования, пока в их распоряжении имеется атомная энергия и до того, как русские коммунисты получат ее тоже»[659].

Два года спустя Черчилль повторил аналогичный призыв в палате общин: демократические страны достаточно сильны, чтобы пойти на переговоры, они лишь ослабят себя выжиданием. В речи в защиту перевооружения в рамках НАТО 30 ноября 1950 года он предупредил, что вооружение Запада само по себе не изменит его переговорных позиций, которые, в конце концов, зависят от атомной монополии Америки:

«…и хотя правильно наращивать наши силы как можно быстрее, ничто в этом процессе за упомянутое мною время не лишит Россию эффективного превосходства в области того, что мы теперь называем обычными вооружениями. Это приведет лишь к тому, что обеспечит нам укрепление европейского единства и увеличение возможностей сдерживания агрессии. …Поэтому я выступаю в пользу усилий по достижению урегулирования с Советской Россией, как только предоставится первая же подходящая возможность, и настаиваю на том, чтобы эти усилия были предприняты, пока еще существует огромное и несоизмеримое превосходство организации атомной бомбы Соединенных Штатов, перевешивающее советское преобладание во всех прочих военных областях»[660].

Для Черчилля уже имела место политика с позиции силы; с точки зрения американского руководства, ее еще требовалось создать. Черчилль думал о переговорах как о способе приравнивания силы дипломатии. И хотя он никогда не высказывался конкретно, из его публичных заявлений четко вытекает, что он имел в виду своего рода дипломатический ультиматум со стороны западных демократических стран. Американские руководители пасовали перед использованием собственной атомной монополии даже в качестве угрозы. Черчилль желал сузить район советского влияния, но был готов сосуществовать с советским государством в ограниченных масштабах. Американские лидеры всеми фибрами своей души испытывали отвращение к сферам влияния. Они хотели добиться уничтожения, а не сужения сфер проникновения своего оппонента. Они предпочитали ждать полной победы и краха коммунизма, в каком бы отдаленном будущем это ни случилось, и реализации вильсонианского решения проблемы мирового порядка.

Расхождение сводилось к различию между историческим опытом Великобритании и Америки. Общество, к которому принадлежал Черчилль, было слишком хорошо знакомо с несовершенными результатами; Трумэн и его советники придерживались традиции, согласно которой, если проблема четко очерчена, ее обычно разрешали с привлечением обширных ресурсов. Отсюда вытекает отдаваемое Америкой предпочтение окончательным решениям и ее недоверие к такого рода компромиссам, которые стали коньком Великобритании. У Черчилля не было концептуальных затруднений в одновременном сочетании создания плацдарма с позиции силы с ведением активной дипломатии, жестко нацеленной на урегулирование. Американские руководители воспринимали эти усилия как последовательные этапы — точно так же, как они это делали во время Второй мировой войны и будут делать это вновь в Корее и Вьетнаме. Американская точка зрения возобладала, поскольку Америка была сильнее Великобритании и поскольку Черчилль в качестве лидера британской оппозиции не имел возможности настаивать на реализации своей стратегии.

В конечном счете наиболее громкий и настойчивый вызов американской политике раздался не со стороны «реалистической школы» Липпмана или со стороны философии Черчилля, мыслящего категориями баланса сил, а со стороны традиции, уходящей глубокими корнями в почву, породившую американское радикальное мышление. В то время как и Липпман, и Черчилль соглашались с основополагающей предпосылкой администрации Трумэна относительно серьезной угрозы со стороны советского экспансионизма и лишь расходились в конкретной стратегии противодействия этому, радикальные критики отвергали абсолютно все аспекты политики сдерживания. Генри Уоллес, вице-президент в период третьего срока пребывания Рузвельта на посту президента, а при Трумэне побывавший министром сельского хозяйства и министром торговли, был главным представителем этого направления.

Продукт американской популистской традиции, Уоллес проявлял типичное для янки неизменное недоверие к Великобритании. Как и большинство американских либералов со времен Джефферсона, он настаивал на том, что «те же самые моральные принципы, которыми руководствуются в частной жизни, должны быть также определяющими в международных делах»[661]. По мнению Уоллеса, Америка утратила моральные ориентиры и проводит свою внешнюю политику, основываясь на «макиавеллистских принципах обмана, применения силы и недоверия», как заявил он, выступая в Мэдисон-сквер-гарден 12 сентября 1946 года[662]. А поскольку предрассудки, ненависть и страх как раз и являются коренными причинами международных конфликтов, Соединенные Штаты не имеют морального права вмешиваться в дела за рубежом, пока не искоренят это зло у себя дома.

Новый радикализм возродил историческое представление об Америке как о маяке свободы, но по ходу дела обернулся против самого себя. Постулирование морального знака равенства между американскими и советскими действиями стало характерной чертой радикальной критики в течение всего периода холодной войны. Сама идея международной ответственности Америки выглядела в глазах Уоллеса примером высокомерия власти. Британцы, как утверждал он, обманом заставляли доверчивых американцев таскать для них каштаны из огня: «Британская политика явно направлена на провоцирование недоверия между Соединенными Штатами и Россией и, таким образом, на подготовку почвы для Третьей мировой войны»[663].

Для Уоллеса трактовка Трумэном сути конфликта как конфликта между демократией и диктатурой была чистейшей воды вымыслом. В 1945 году, когда советские послевоенные репрессии стали все более очевидными, а жестокость коллективизации была широко признана, Уоллес заявил, что «сегодняшние русские обладают большей политической свободой, чем когда бы то ни было». Он также обнаружил «признаки возрастающей религиозной терпимости» в СССР и утверждал, что «отсутствует серьезный конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом»[664].

Уоллес полагал, что советская политика менее всего обусловлена экспансионизмом, а больше вызвана страхом. В марте 1946 года, будучи еще министром торговли, Уоллес писал Трумэну:

«События последних нескольких месяцев отбросили Советы назад, возродив у них существовавшие до 1939 года страхи перед «капиталистическим окружением» и ошибочное представление о том, что западный мир, включая США, неизменно и единодушно враждебен им»[665].

Через полгода в своей речи в Мэдисон-сквер-гарден Уоллес бросил прямой вызов Трумэну, что заставило президента потребовать его отставки:

«Нам может не нравиться то, что Россия делает в Восточной Европе. Ее вариант земельной реформы, промышленная экспроприация и подавление основных свобод оскорбляют подавляющее большинство народа Соединенных Штатов. Но нравится нам это или нет, русские будут пытаться социализировать свою сферу влияния, точно так же, как мы пытаемся демократизировать нашу сферу влияния. …Предполагается, что русские представления о социально-экономической справедливости будут торжествовать на одной трети земного шара. Наши представления о демократии свободного предпринимательства будут торжествовать на большей части остальной территории. И оба эти представления будут стремиться показать, какое из них даст наибольшее удовлетворение простому человеку в соответствующих районах политического доминирования»[666].

В этой весьма любопытной перемене ролей самозваный защитник морали в международных отношениях признал советскую сферу влияния в Восточной Европе на практической основе, в то время как администрация, на которую он нападал, обвиняя ее в проведении циничной силовой политики, отвергала существование советской сферы влияния по нравственным принципам.

По мнению Уоллеса, Америка не имеет прав вмешиваться в одностороннем порядке в дела всего земного шара. Оборона становилась законной лишь с одобрения Организации Объединенных Наций (независимо от того, что Советский Союз обладал там правом вето), а экономическое содействие следовало оказывать посредством международных институтов. Поскольку «план Маршалла» этим критериям не соответствовал, то Уоллес предсказывал, что он принесет Америке ненависть всего человечества[667].

Выпад Уоллеса потерпел крушение после коммунистического переворота в Чехословакии, Берлинской блокады и вторжения в Южную Корею. Как кандидат на президентских выборах 1948 года, он собрал всего один миллион голосов — преимущественно в Нью-Йорке — против более чем 24 миллионов отдавших голоса Трумэну, что ставило его на четвертое место вслед за кандидатом от «диксикратов»[668] Стромом Термондом.

Тем не менее Уоллес сумел выделить темы, которые останутся главными для всей американской радикальной критики на протяжении холодной войны и выйдут на первый план во время войны во Вьетнаме. Эти темы подчеркивали моральную неадекватность Америки и ее друзей, которых она поддерживала. Ставился знак равенства в моральном плане между Америкой и бросающими ей вызов коммунистами. Выдвигалось предположение о том, что у Америки нет никаких обязательств по защите любого района мира от в значительной мере воображаемых угроз. Выдвигалось мнение о том, что мировое общественное мнение является лучшим руководством для внешней политики, чем геополитические концепции. Когда впервые было выдвинуто предложение об оказании помощи Греции и Турции, Уоллес настаивал на том, чтобы администрация Трумэна поставила этот вопрос на рассмотрение Организации Объединенных Наций. Если «русские воспользуются правом вето, то вся моральная ответственность ляжет на них. …(Если) мы будем действовать независимо… то вся моральная ответственность ляжет на нас»[669]. Демонстрация таких высокоморальных устоев означала больше, чем обеспечение американских геополитических интересов.

Несмотря на то что радикальная критика Уоллесом американской послевоенной внешней политики потерпела крах в 1940-е годы, ее основополагающие установки отражали глубоко укоренившиеся элементы американского идеализма, продолжавшего влиять на душу народа. Те же самые моральные убеждения, которые придавали столько энергии международным обязательствам Америки, обладали также потенциалом, способным оказывать воздействие и на внутреннюю политику вследствие разочарования в окружающем мире или из-за несовершенства самой Америки. В 1920-е годы изоляционизм заставил Америку уйти в себя на том основании, что она слишком хороша для этого мира; в масштабах движения Уоллеса это направление возродилось, основываясь на предположении о том, что Америке следует не вмешиваться ни во что, потому что она была не слишком достойна для этого мира.

И тем не менее, когда Америка впервые взяла на себя в мирное время международные обязательства постоянного характера, систематическая неуверенность в себе просматривалась где-то в будущем. Поколение, которое создало «Новый курс» и выиграло Вторую мировую войну, обладало гигантской верой в себя и в безграничные возможности американской предприимчивости. И идеализм нации оказался как раз к месту для того, чтобы решать дела в биполярном мире, в котором хитроумные комбинации традиционной дипломатии баланса сил были не совсем уместны. Только общество, обладающее огромной верой в свои собственные достижения и в свое будущее, смогло мобилизовать всю свою самоотдачу и все свои ресурсы на достижение такого мирового порядка, при котором были бы умиротворены побежденные враги, восстановлены силы пострадавших союзников и перевоспитаны противники. Часто путь к заветной цели не свободен от определенной доли наивности.

Одним из результатов политики сдерживания явилось то, что Соединенные Штаты ограничили себя исключительно пассивной дипломатией в период величайшего расцвета собственных сил. Именно в силу этого сдерживание в растущей степени подвергалось сомнению со стороны еще одного политического направления, наиболее ярым представителем которого был Джон Фостер Даллес. Это были консерваторы, признававшие основополагающие тезисы политики сдерживания, но ставившие под сомнение отсутствие срочности при ее претворении в жизнь. Даже если бы в результате осуществления сдерживания советское общество оказалось подорвано, как утверждали эти ее критики, это потребовало бы слишком долгого времени и слишком крупных затрат. Независимо от того, чего можно было бы достичь при помощи политики сдерживания, следовало ускорить реализацию стратегии освобождения. К концу срока пребывания Трумэна на посту президента политика сдерживания оказалась под перекрестным огнем со стороны тех, кто считал ее слишком воинственной (последователи Уоллеса), и тех, кто полагал ее чересчур пассивной (консерваторов-республиканцев).

Это противоречие нарастало, так как, судя по предсказаниям Липпмана, международные кризисы все интенсивнее перемещались в периферийные регионы земного шара, где моральные вопросы были чрезвычайно запутанными и где трудно было продемонстрировать прямую угрозу американской безопасности. Америка оказалась втянутой в войны в не защищенных союзами районах, в войны, ведущиеся за цели сомнительного свойства и с неопределенными исходами. От Кореи и до Вьетнама эти предприятия становились питательной средой для радикальной критики, продолжавшей ставить под вопрос моральную обоснованность политики сдерживания.

Так обнаружился новый вариант американской исключительности. При всех своих несовершенствах Америка XIX века полагала себя маяком свободы; в 1960-е и 1970-е годы заговорили, что факел начинает меркнуть и что его следует зажечь заново прежде, чем Америка вернется к осуществлению своей исторической роли вдохновителя дела свободы. Дебаты по поводу сдерживания превратились в борьбу за непосредственно душу Америки.

Уже в 1957 году даже Джордж Кеннан был вынужден дать новую интерпретацию политике сдерживания, когда написал:

«Моим соотечественникам, которые часто спрашивали меня, куда лучше приложить усилия, чтобы противодействовать советской угрозе, я, соответственно, был вынужден отвечать: уделяйте внимание нашим американским недостаткам, тем вещам, которых мы сами больше всего стыдимся и которые очень беспокоят нас самих; расовой проблеме, условиям жизни в наших больших городах, вопросам образования и среде обитания нашей молодежи, растущей пропасти между специализированными знаниями и массовым пониманием»[670].

Десятилетием ранее, когда Джордж Кеннан еще не был разочарован тем, что он считал милитаризацией его замысла, он бы понял, что такого выбора не существует. Страна, требующая от самой себя морального совершенства в качестве критерия собственной внешней политики, не сможет достичь ни совершенства, ни безопасности. И мерой достижений самого Кеннана стало то, что в 1957 году, когда все бастионы свободного мира были реально укомплектованы защитниками, решающим вкладом во все это явились его собственные воззрения. Когда эти бастионы оказались на деле эффективно укомплектованы защитниками, Америка позволила себе заняться самокритикой.

Сдерживание было исключительной теорией — одновременно практичной и идеалистичной, глубокой в оценке советских побудительных мотивов и при этом удивительно абстрактной в своих предписаниях. Насквозь американская в своем утопизме, эта теория исходила из того, что крах тоталитарного противника может быть достигнут в довольно легкой форме. И хотя эта доктрина была сформулирована в момент абсолютного могущества Америки, она постулировала относительную слабость Америки. Допуская великое дипломатическое противостояние в момент кульминации, теория сдерживания не отводила дипломатии никакой роли вплоть до той самой финальной развязки, когда мужчины в белых шляпах примут метаморфозу мужчин в черных шляпах.

С учетом всех этих своих качеств доктрина сдерживания была той самой теорией, которая помогала Америке более четырех десятилетий созидания, борьбы и в итоге привела страну к триумфу. Жертвой ее двусмысленного характера оказались не народы, на защиту которых встала Америка, — в целом успешно, — а американское сознание. Истязая себя традиционным стремлением к моральному совершенству, Америка вышла из борьбы, которую она вела на протяжении жизни более чем одного поколения, измученной от напряжения и противоречий, но достигнувшей почти всего, что она поставила своей целью достичь.

Глава 19

Проблема политики сдерживания: Корейская война

Соединенные Штаты не «вернули своих парней домой» из Европы, как предполагал Рузвельт. Вместо этого Америка оказалась глубоко вовлеченной в европейские дела, занявшись учреждением институтов и реализацией программ, чтобы не допустить посягательств со стороны Советов и оказывать давление на советскую сферу влияния везде, где только можно.

В течение трех лет политика сдерживания срабатывала, как и было задумано. Североатлантический альянс служил укрепленной крепостью, защищающей от советской экспансии, а «план Маршалла» укреплял Западную Европу в социально-экономическом плане. Программа помощи Греции и Турции отразила советскую угрозу в Восточном Средиземноморье, а Берлинский воздушный мост показал, что демократические страны готовы пойти на риск войны, чтобы отразить угрозу своим установленным правам. В каждом из этих случаев Советский Союз давал ход назад, чтобы не идти на прямое столкновение с Соединенными Штатами.

Но у теории сдерживания был крупный недостаток, вынуждавший американских руководителей действовать, исходя из двух ошибочных предположений. Во-первых, из предположения о том, что их проблемы будут носить столь же недвусмысленный четко выраженный характер, как и во время Второй мировой войны. И во-вторых, исходя из того, что коммунисты будут пассивно ждать, когда же рухнет их собственное правление, как это обусловливалось в соответствии с теорией сдерживания. Ими вообще не рассматривалась возможность того, что коммунисты могли бы попытаться осуществить где-нибудь прорыв, выбрав в качестве цели район максимальной политической или стратегической сложности для Соединенных Штатов.

Теорию сдерживания удалось преподнести трудно поддающемуся уговорам конгрессу благодаря Европе. Страх перед советским вторжением в Средиземноморье способствовал принятию программы помощи Греции и Турции, а опасность советского нападения на Западную Европу привела к созданию Организации Североатлантического договора. Возможность советского прорыва в других местах воспринималась не более как побочная гипотеза, если вообще приходила в голову.

И 25 июня 1950 года Америка внезапно оказалась перед лицом последствий двусмысленности самой сущности политики сдерживания. Тогда она столкнулась с агрессией со стороны коммунистического государства-суррогата против страны, по поводу которой Вашингтон заявил, что она находится за пределами оборонного периметра Соединенных Штатов. А за год до этого из нее были выведены американские войска. Агрессором явилась Северная Корея, а жертвой — Южная Корея, оба эти государства находились, насколько это возможно, максимально далеко от Европы, являвшейся центром американской стратегии. И тем не менее буквально через несколько дней после северокорейского нападения Трумэн в спешке собирает экспедиционный корпус из числа плохо обученных оккупационных войск, находящихся в Японии, чтобы осуществить стратегию местной обороны, которая никогда не предусматривалась американской системой военного планирования или представлялась в процессе слушаний в конгрессе. Американская послевоенная политическая и стратегическая доктрина просто проигнорировала возможность подобного рода агрессии.

Американские руководители определили лишь два вероятных случая возникновения войны: неожиданное советское нападение на Соединенные Штаты или вторжение Красной Армии в Западную Европу. «Планы обеспечения национальной безопасности, — свидетельствовал в 1948 году генерал Омар Н. Брэдли, занимавший тогда должность начальника штаба сухопутных сил, — должны рассматривать возможность превращения Соединенных Штатов в объект авиационного и воздушного нападения в самом начале конфликта. Вероятность и практическая осуществимость подобного нападения возрастает день ото дня. …Мы (поэтому) вынуждены будем немедленно захватить базы, с которых противник мог бы атаковать нас с воздуха. Затем нам следует предпринять немедленную контратаку… предпочтительнее воздушную. …Чтобы осуществить наши контрудары, нужны будут базы, которых у нас сейчас нет. Захват и удержание (этих) баз потребуют участия некоторых подразделений сухопутных войск[671].

Брэдли не сумел объяснить, каким образом и почему Советский Союз через три года после опустошительной войны смог бы осуществить подобную стратегию при наличии у Соединенных Штатов атомной монополии и отсутствии, насколько было известно, у Советского Союза возможности наносить удары по воздуху на дальние расстояния.

В поведении Америки не было ничего такого, что позволяло бы лицам, принимающим решения в Москве или Пхеньяне, столице Северной Кореи, ожидать со стороны США, когда северокорейские войска перешли 38-ю параллель, чего-то большего, чем дипломатический протест. Они, должно быть, оказались так же удивлены, как и Саддам Хусейн, когда Америка от политики умиротворения в 1980-х годах перешла к политике активной вовлеченности в дела Персидского залива в 1990-е. Коммунисты в Москве и Пхеньяне приняли за чистую монету заявления ведущих американских политических деятелей о вынесении Кореи за пределы периметра американской обороны. Они предполагали, что Америка не будет сопротивляться коммунистическому захвату половины Кореи после того, как она смирилась с победой коммунистов в Китае, который представлял собой несравнимо более важную добычу. Они явно не поняли, что многочисленные американские декларации, объявлявшие моральным долгом противостояние коммунистической агрессии, имели для американских политических деятелей куда больший вес, чем стратегический анализ.

Таким образом, Корейская война явилась следствием двойного недоразумения: коммунисты, проводя политический анализ с точки зрения американских интересов, не посчитали вероятным, что Америка будет сопротивляться на оконечности полуострова, уже отдав бо́льшую часть азиатского материка коммунистам. Америку, воспринявшую проблему с точки зрения принципа, меньше всего заботила геополитическая важность Кореи — в чем американские руководители сомневались, — а больше тревожил символ вседозволенности в случае с коммунистической агрессией.

Смелое решение Трумэна занять определенную позицию в отношении Кореи напрямую противоречило тому, что американские руководители провозглашали еще год назад. В марте 1949 года генерал Дуглас Макартур, командующий американскими войсками на Тихом океане, недвусмысленно вывел Корею за пределы оборонного периметра Америки в одном газетном интервью:

«…Наша линия обороны идет по цепи островов, окаймляющих побережье Азии.

Она начинается на Филиппинах и продолжается через архипелаг Рюкю, включая в себя его главный бастион, Окинаву. Затем она изгибается и идет через Японию и цепь Алеутских островов к Аляске»[672].

В речи в Национальном пресс-клубе США 12 января 1950 года государственный секретарь Дин Ачесон зашел еще дальше. Он не только подтвердил вывод Кореи за пределы американского оборонного периметра, но и конкретно отказался от каких бы то ни было намерений давать гарантии территориям, находящимся непосредственно на азиатском материке:

«Когда речь идет о военной безопасности других территорий в Тихоокеанском бассейне, то должно быть ясно, что ни одно лицо не может гарантировать этим территориям защиту от военного нападения. Но одновременно должно быть ясно, что такая гарантия вряд ли разумна и необходима в рамках практических взаимоотношений»[673].

В 1949 году президент Трумэн, действуя по рекомендации Объединенного комитета начальников штабов, вывел все американские вооруженные силы из Кореи. Южнокорейская армия была обучена и вооружена в основном для выполнения обычных полицейских функций, поскольку Вашингтон опасался, что у Южной Кореи, если ей представится хоть малейшая возможность, может возникнуть соблазн объединить страну силой.

В своих мемуарах Хрущев утверждает, что вторжение в Корею было замыслом северокорейского диктатора Ким Ир Сена. Сталин поначалу отнесся к этому плану с подозрением, но позволил-де дать себя убедить в том, что это дело легко сладится[674]. Как Москва, так и Пхеньян не понял роль моральных ценностей в подходе Америки к вопросам международных отношений. Когда Макартур и Ачесон рассуждали об американской стратегии, они думали о войне общего характера с Советским Союзом, единственном виде войны, о которой в системном плане размышляли американские руководители. В такого рода войне Корея, разумеется, стояла бы за пределами американского оборонного периметра, а решающие сражения разыгрывались бы в других местах.

Американское руководство просто никогда не думало о том, как оно реагировало бы на агрессию, ограниченную Кореей или любым подобным районом. Когда же оно оказалось вынужденным столкнуться с этой ситуацией, и так быстро после блокады Берлина, чешского переворота и коммунистической победы в Китае, то оно расценило случившееся как доказательство того, что коммунизм находится на боевом марше и должен быть остановлен, в большей степени из принципа, чем вследствие какой-либо военной стратегии.

Решение Трумэна оказать отпор в Корее имело под собой также прочное обоснование в виде традиционной концепции национального интереса. Экспансионистский коммунизм наращивал свои притязания с каждым послевоенным годом. Он приобрел точку опоры в Восточной Европе в 1945 году как результат оккупации со стороны Красной Армии. Он одержал победу в Чехословакии вследствие внутреннего заговора в 1948 году. Он охватил Китай в 1949 году в результате гражданской войны. Если коммунистические армии теперь будут в состоянии переходить через международно признанные границы, то мир вернется к состоянию довоенного времени. Поколение, бывшее свидетелем Мюнхена, должно было отреагировать. Успешное вторжение в Корее имело бы катастрофические последствия для Японии, находящейся прямо через неширокое Японское море. Япония всегда считала Корею стратегическим ключом к Северо-Восточной Азии. Ничем не сдерживаемый коммунистический контроль вызвал бы к жизни призрак надвигающегося всеазиатского коммунистического монолита и подорвал бы прозападную ориентацию Японии.

Существует не так уж много более трудных внешнеполитических решений, чем сымпровизировать военную акцию, которая никогда не предусматривалась. И тем не менее Трумэн оказался на высоте положения. 27 июня, через два дня после пересечения северокорейскими войсками 38-й параллели, он приказал американским военно-воздушным и военно-морским силам начать военные действия. К 30 июня он уже направил в бой сухопутные силы, до того несшие оккупационную службу в Японии.

Советская негибкость облегчила Трумэну задачу втягивания своей страны в войну. Советский посол в Организации Объединенных Наций в течение многих месяцев бойкотировал заседания Совета Безопасности и других органов ООН в знак протеста против отказа всемирной организации отдать место Китая Пекину. Если бы советский посол меньше боялся Сталина или смог бы быстрее получить инструкции, он обязательно наложил бы вето на предложенную Соединенными Штатами резолюцию Совета Безопасности, требующую от Северной Кореи прекратить боевые действия и отойти за 38-ю параллель. Будучи не в состоянии присутствовать на заседании и наложить вето, советский посол дал возможность Трумэну организовать отпор как решение мирового сообщества и оправдать американскую роль в Корее посредством знакомой вильсонианской терминологии противопоставления свободы диктатуре, добра — злу. Америка, по словам Трумэна, шла на войну, чтобы выполнить распоряжения Совета Безопасности[675]. Она, таким образом, вовсе не вмешивалась в отдаленный локальный конфликт, а выступала против нападения на весь свободный мир:

«Нападение на Корею делает, вне всякого сомнения, очевидным, что коммунизм уже миновал стадию подрывных действий для завоевания независимых наций и теперь переходит к вооруженному вторжению и войне. Он пренебрег решениями Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, принятыми в целях сохранения международного мира и безопасности»[676].

Хотя у Трумэна были в наличии убедительные геополитические аргументы в пользу вмешательства в Корее, он обратился к американскому народу, апеллируя к его основным ценностям, и охарактеризовал вмешательство скорее как защиту универсальных принципов, чем американского национального интереса: «Возвращение к власти силы в международных делах имело бы далеко идущие последствия. Соединенные Штаты будут продолжать поддерживать власть закона»[677]. Тот факт, что Америка защищает принцип, а не интересы, закон, а не силу, явился чуть ли не священной и неприкасаемой нормой американской логики при использовании своих вооруженных сил, начиная со времен двух мировых войн и пройдя через эскалацию своей вовлеченности во Вьетнаме в 1965 году и в Войне в Заливе в 1991 году.

Коль скоро вопрос был поставлен как выходящий за рамки силовой политики, то стало исключительно трудно определять практические военные цели. В войне общего характера, которую предусматривала американская стратегическая доктрина, речь шла о полной победе и безоговорочной капитуляции противника, как это было во Второй мировой войне. Но какова политическая цель ограниченной войны? Самой простой и легче всего понимаемой военной целью было бы буквальное выполнение резолюции Совета Безопасности — вытеснить северокорейские войска на первоначальные позиции вдоль 38-й параллели. Но если не будет наказания за агрессию, то как же тогда предотвратить и помешать будущим агрессиям? Если бы потенциальные агрессоры поняли, что их ничто не ждет, кроме как восстановление ранее существовавшего положения, то политика сдерживания превратилась бы в бесконечную последовательность ограниченных войн, ослабляющих силы Америки, — во многом так, как и предсказывал Липпман.

С другой стороны, какого рода наказание сопоставимо с приверженностью ограниченному характеру войны? Для стратегии ограниченной войны, в которую — прямо или косвенно — вовлечены сверхдержавы, присущей является физическая возможность любой из сторон повышать ставки: именно это придает им статус сверхдержавы. Следовательно, должен нарушаться баланс. Та сторона, которая сумеет убедить другую в том, что она готова идти на бо́льший риск, получит преимущество. В Европе Сталин, вопреки любому разумному анализу соотношения сил, сумел обманом убедить демократии в том, что его готовность дойти до грани (и преступить ее) превосходит их готовность. В Азии коммунистическая сторона получила подкрепление в виде нависшей угрозы со стороны Китая, который только что был захвачен коммунистами и обрел возможность поднять ставки в игре, даже не вовлекая напрямую Советский Союз. Демократические страны, таким образом, в большей степени опасались эскалации, чем их оппоненты, — или, по крайней мере, сами демократии так считали.

Другим сдерживающим фактором в американской политике была приверженность многостороннему подходу через Организацию Объединенных Наций. В начале Корейской войны Соединенные Штаты имели широкую поддержку со стороны таких стран НАТО, как Великобритания и Турция, которые послали в Корею значительные войсковые контингенты. Хотя этим странам была совершенно безразлична судьба Кореи, они поддержали принцип коллективных действий, который позднее мог бы найти применение в их собственной обороне. Когда цель была достигнута, большинство членов Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций с меньшей готовностью брали на себя дополнительный риск, связанный с осуществлением наказания. Таким образом, Америка оказалась вовлеченной в ограниченную войну, доктрина которой у нее отсутствовала, и обороняла отдаленную страну, в которой, согласно собственному же заявлению США, у нее не было стратегического интереса. Попав в двусмысленное положение, Америка не испытывала какого-либо национального стратегического интереса на Корейском полуострове; ее принципиальной целью было продемонстрировать, что существует наказание за агрессию. Чтобы заставить Северную Корею заплатить за это, не опасаясь развязывания более широкомасштабной войны, Америка должна была убедить страны, способные на эскалацию, особенно Советский Союз и Китай, в том, что американские цели были на самом деле ограниченными.

К сожалению, теория сдерживания, во имя которой Америка оказалась вовлечена в этот конфликт, вызвала к жизни искушение совершенно противоположного характера: она побудила Трумэна и его коллег расширить политическое поле сражения. Все без исключения ключевые фигуры трумэновской администрации поверили в то, что имеет место глобальный коммунистический заговор, и посчитали агрессию в Корее первым шагом согласованной китайско-советской стратегии, который вполне мог быть прелюдией к общей атаке. Когда американские войска оказались размещенными в Корее, они в силу этого стали искать способ воплотить в жизнь решимость Америки противостоять коммунистической агрессии во всем бассейне Тихого океана. Наряду с объявлением об отправке войск в Корею был отдан приказ Седьмому флоту защищать Тайвань от коммунистического Китая: «Оккупация Формозы коммунистическими войсками означала бы прямую угрозу безопасности Тихоокеанского региона и вооруженным силам Соединенных Штатов, выполняющим законные и необходимые функции в этом регионе»[678]. Более того, Трумэн увеличил военную помощь французским вооруженным силам, противостоящим возглавляемой коммунистами борьбе за независимость Вьетнама. (Правительственные решения зачастую мотивируются более чем одним доводом; с точки зрения Трумэна, эти действия имели то дополнительное преимущество, что привлекали на его сторону так называемое «китайское лобби» в сенате Соединенных Штатов, который критически отнесся к тому, что американская администрация «оставила на произвол судьбы» материковый Китай.)

Для Мао Цзэдуна, только что победившего в китайской гражданской войне, заявления Трумэна неизбежно выглядели как зеркальное отражение страха Америки перед коммунистическим заговором: он истолковывал их как стартовый ход в американской попытке переиграть закончившуюся победой коммунистов китайскую гражданскую войну. Защищая Тайвань, Трумэн поддерживал то, что Америка по-прежнему признавала как законное китайское правительство. Расширенная программа помощи Вьетнаму воспринималась Пекином как капиталистическое окружение. Все это, вместе взятое, дополнительно придавало Пекину стимул совершать противоположное тому, что Америка считала бы желательным: Мао имел все основания сделать вывод, что если он не остановит Америку в Корее, то, возможно, вынужден будет сражаться с Америкой на китайской территории; по меньшей мере, он не имел оснований думать иначе. «Американские империалисты лелеют надежду, — писала «Жэньминь жибао», — что их вооруженная агрессия против Тайваня не позволит нам его освободить. В частности, их намерения создания блокады вокруг Китая принимают формы вытянувшегося змея. Начиная от Южной Кореи, он тянется через Японию, острова Рюкю, Тайвань, а также Филиппины, а потом изгибается в сторону Вьетнама»[679].

Американская военная стратегия наложилась на ошибочное восприятие Китаем намерений Америки. Как уже отмечалось ранее, американские руководители традиционно рассматривали дипломатию и стратегию как два разных вида деятельности. Согласно общепринятым среди американских военных взглядам, они вначале добиваются какого-то результата, а потом за дело берутся дипломаты; никто из них никогда не говорит другому, как добиваться своих целей. В ограниченной войне, если военные и политические цели с самого начала не синхронизированы, всегда существует опасность сделать либо слишком много, либо слишком мало. Если делается слишком много и военный элемент доминирует, стирается грань, отделяющая ограниченную войну от тотальной, что побуждает противника повышать ставки. Если делается слишком мало и начинает доминировать дипломатическая сторона, появляется риск утопить цели войны в переговорной тактике и возникает тенденция зайти в тупик.

В Корее Америка попала в обе эти ловушки. На ранних этапах войны американские экспедиционные силы сосредоточились по периметру вокруг портового города Пусан на самой южной оконечности полуострова. Главной задачей было выжить; а отношения между войной и дипломатией не волновали умы руководства Америки. Командующим служил Дуглас Макартур, самый талантливый американский генерал этого столетия. В отличие от большинства своих коллег, Макартур вовсе не был сторонником широко распространенной американской стратегии войны на выживание. Во время Второй мировой войны, несмотря на отдаваемый Европейскому театру военных действий приоритет, Макартур разработал стратегию «прыжков с острова на остров», или «прыжков лягушки», благодаря которой японские укрепленные точки оставлялись в стороне, а все усилия сосредотачивались на взятии слабо защищенных островов, что позволило американским силам за два года продвинуться от Австралии до Филиппин.

Макартур теперь применил ту же самую стратегию в Корее. Вопреки совету более ортодоксально мыслящих начальников в Вашингтоне, он высадил американские войска в Инчхоне (порте Сеула), в тылу противника за 320 километров от передовой, перерезав линии снабжения северокорейцев из Пхеньяна. Северокорейская армия развалилась, и дорога на север оказалась открытой.

Эта победа повлекла за собой самое судьбоносное решение всей Корейской войны. Если бы Америка собиралась как-то соотносить военные цели с политическими задачами, для этого было самое подходящее время. У Трумэна было три варианта выбора. Он мог отдать приказ остановиться на 38-й параллели и восстановить довоенный статус-кво. Он мог разрешить продвижение далее на север, чтобы осуществить наказание за агрессию. Он мог дать указания Макартуру объединить Корею вплоть до китайской границы; иными словами, сделать так, чтобы исход войны определялся сугубо военными соображениями. Наилучшим решением было бы продвинуться до самой узкой части Корейского полуострова, то есть остановиться в 160 километрах от китайской границы. Этот рубеж стал бы оборонительной линией, за которой находилось бы 90 процентов населения полуострова, а также столица Северной Кореи Пхеньян. И тогда был бы достигнут крупный политический успех и не был бы брошен вызов Китаю.

Хотя Макартур был блестящим стратегом, он был менее проницателен в вопросах политического анализа. Забыв об исторической памяти у Китая о японской агрессии в Маньчжурии, которая проводилась тем же путем через Корею, Макартур распорядился продвигаться по реке Ялу[680] до самой китайской границы. Ослепленный неожиданным успехом командующего под Инчхоном, Трумэн с этим смирился. Не выбрав среднего решения между восстановлением довоенного статус-кво и тотальной победой, Трумэн пренебрег географической и демографической выгодой рубежа по самой узкой части Корейского полуострова. Он отказался от 160-километровой оборонительной линии на значительном расстоянии от китайской границы ради необходимости защищать почти 600-километровый фронт в непосредственной близости от мест основного сосредоточения китайских коммунистических сил.

Для Китая, по-видимому, было нелегко принять решение бросить вызов крупнейшей военной державе мира после страданий, опустошений и людских потерь, понесенных от японского вторжения и ожесточенной гражданской войны. Пока не будут открыты китайские архивы, не станет ясно, вмешался бы Мао Цзэдун, если бы американские силы перешли 38-ю параллель, независимо от того, как недалеко они бы продвинулись и насколько далеко на север он бы позволил им пройти. Но искусство политики заключается в том, что надо уметь рассчитывать риски и выгоды, которые влияли бы на расчеты противника. Одним из способов для того, чтобы повлиять на китайское решение о вмешательстве, было бы остановить американское продвижение в самом узком месте Корейского полуострова и предложить демилитаризировать остальную часть страны под каким-либо международным контролем.

Вашингтон рассуждал именно в этом направлении, когда приказал Макартуру не выходить к реке Ялу некорейскими силами. Но приказ не трансформировался в политическое предложение Пекину и даже не был доведен до сведения общественности. Во всяком случае, Макартур пренебрег директивой, сочтя ее «нецелесообразной». А Вашингтон, в лучших своих традициях не уметь предвидеть действия командующего на поле боя, не проявил настойчивости. Макартур добился до такой степени неожиданного успеха под Инчхоном, что американские политические лидеры были более чем наполовину убеждены, что он понимал Азию лучше, чем они.

И когда ударила Китайская народно-освободительная армия, то шок от неожиданности привел к почти паническому отступлению американских войск от реки Ялу до рубежей к югу от Сеула, города, который был оставлен вторично за последние полгода. В результате отсутствия доктрины ограниченной войны этот кризис вызвал у трумэновской администрации потерю контроля над политическими целями войны. Находясь в зависимости от изменчивой военной ситуации, эти цели определялись как прекращение агрессии, объединение Кореи, обеспечение безопасности войск Организации Объединенных Наций, гарантирование прекращения огня по линии 38-й параллели и предотвращение расширения масштабов войны.

Когда американские сухопутные войска вступили в бой в начале июля 1950 года, целью их применения было объявлено «отражение агрессии», хотя этому термину так и не было придано конкретного значения. После высадки в Инчхоне в сентябре и развала северокорейской армии, цель изменилась и стала именоваться «объединением». Трумэн объявил ее 17 октября 1950 года, но не выдвинул при этом политической схемы взаимоотношений с Китаем. Заявления Трумэна, предназначенные для Пекина, не выходили за рамки сакраментальных выражений доброй воли, о чем, как считал Мао, как раз и шла речь: «Нашей единственной целью в Корее, — сказал Трумэн, отдавая приказ двигаться на север, — является установление мира и обеспечение независимости. Наши войска останутся там лишь на тот срок, который потребуется Организации Объединенных Наций для этих целей. Мы не ищем территориальных приобретений или иных особых привилегий в Корее, ни где-либо еще. У нас нет агрессивных планов в отношении Кореи или какого-либо другого места на Дальнем Востоке или где-либо еще»[681].

Мао Цзэдун никак не мог положиться на заверения со стороны своего главного капиталистического противника, который в данный момент защищал его смертельных врагов на Тайване. Трумэн также не определил конкретно, что понимается под «агрессивными планами», которые он публично осуждал, и не устанавливал предельных сроков вывода американских войск из Северной Кореи. Единственное, что могло бы удержать Мао от вмешательства, если вообще таковое было возможно, так это выдвижение предложения об установлении какого-либо рода буферной зоны вдоль китайской границы. Такие попытки никогда не предпринимались.

В течение последующих нескольких месяцев американские войска показали, на какой огромный риск пошли китайские руководители. Их первоначальные победы на реке Ялу были связаны с фактором неожиданности и рассредоточением американских сил вдоль линии фронта. Вскоре стало очевидно, что китайская армия не обладает достаточной огневой мощью, чтобы выбить американские войска из оборонительных позиций, и что в отсутствие элемента внезапности они не в состоянии прорвать заранее подготовленные линии обороны, — например, вдоль узкой горловины на полуострове. И как только американские силы произвели перегруппировку, обнаружилось, что на той стадии развития Китая их огневая мощь значительно превосходит китайскую.

Как только Китай вступил в войну, американские цели вновь изменились и буквально в течение нескольких дней. 26 ноября 1950 года китайцы начали контрнаступление; к 30 ноября Трумэн обнародовал заявление, не считающее объединение Кореи целью войны и откладывающее решение этого вопроса на «более поздние переговоры». А неопределенная формула «пресечения агрессии» вновь стала главной целью Америки:

«Вооруженные силы Организации Объединенных Наций находятся в Корее для того, чтобы покончить с агрессией, угрожающей не только структуре Организации Объединенных Наций, но и всем надеждам человечества на мир и справедливость. Если Организация Объединенных Наций уступит силам агрессии, ни одна страна не сможет чувствовать себя в полной безопасности»[682].

К началу января 1951 года линия фронта проходила примерно в 80 километрах южнее 38-й параллели, и Сеул вновь оказался в руках коммунистов. В этот момент китайцы повторили ошибку Макартура трехмесячной давности. Если бы они предложили урегулирование по линии 38-й параллели, Вашингтон, безусловно, согласился бы, а Китай прославился бы тем, что победил армию Соединенных Штатов всего лишь через год после победы в собственной гражданской войне. Но, как и Трумэна полгода назад, Мао Цзэдуна охватила эйфория от неожиданных успехов, и он вознамерился вообще выдворить американские силы с полуострова. Он тоже потерпел крупную неудачу. Китайцы стали нести тяжелые потери, когда атаковали укрепленные американские позиции к югу от Сеула.

К апрелю 1951 года произошел очередной перелом в ходе военных действий, и американские войска во второй раз перешли 38-ю параллель. Но перелом в военных действиях стал не единственным фактором этой войны. Поскольку администрация Трумэна была до такой степени травмирована шоком от китайского вмешательства, то избегать риска стало ее главной целью.

Однако произведенная в Вашингтоне оценка факторов риска основывалась на ряде ложных предположений. Америка предположила, — как она это сделает десятилетием позже применительно к Вьетнаму, — что она имеет дело с централизованно руководимым коммунистическим заговором в целях захвата всего мира. И если Москва «заказала музыку», то это означало, что ни Китай, ни Корея не вступили бы в войну без уверенности в советской поддержке. Кремль, как убедил теперь себя Вашингтон, не смирится с поражением; он будет повышать ставки после каждой неудачи своих сателлитов. Нацеливаясь на ограниченную победу, Америка могла бы вызвать всеобщую войну с Советским Союзом. В силу этого Америка не могла себе позволить победить в ограниченной войне, поскольку коммунистический блок заплатил бы любую цену, чтобы не потерпеть поражение.

Реальность была совершенно иной. Сталин согласился на северокорейское нападение лишь тогда, когда Ким Ир Сен заверил его, что риск войны минимален. А если Сталину удалось склонить китайцев к вмешательству, то, вероятнее всего, лишь для того, чтобы увеличить зависимость Китая от Советского Союза. Настоящие фанатики этого дела сидели в Пекине и Пхеньяне; Корейская война вовсе не была кремлевским заговором, затеянным, чтобы завлечь Америку в Азию, чтобы потом иметь возможность атаковать Европу. Противовесом советскому нападению на Европу являлось Стратегическое авиационное командование Военно-воздушных сил США, которое не было задействовано в Корее. Советский Союз имел весьма малые ударные ядерные силы, если вообще имел. С учетом неравенства в ядерной мощи Сталин терял в случае всеобщей войны неизмеримо больше, чем Соединенные Штаты. Независимо от неравенства в размерах сухопутных сил в Европе, крайне маловероятно, что Сталин пошел бы на риск развязывания войны с Соединенными Штатами из-за Кореи. На самом деле помощь Сталина Китаю была весьма скупой, он требовал за нее оплаты наличными, чем были посеяны семена китайско-советского раздора.

Руководство Америки полагало, что оно осознает опасность эскалации, но оно так и не сумело понять всю опасность патовых ситуаций в будущем. «Мы воюем, чтобы отразить ничем не прикрытую агрессию в Корее, — сказал Трумэн в апреле 1951 года. — Мы стараемся не допустить распространения корейского конфликта на другие районы. Однако в то же время необходимо вести военные действия таким образом, чтобы обеспечить безопасность наших вооруженных сил. Это необходимо, если им предстоит продолжать войну до тех пор, пока враг не откажется от безжалостных попыток уничтожить Республику Корея»[683].

Но вести войну ради «безопасности наших вооруженных сил» стратегически бессмысленно. Поскольку война сама по себе уже представляет собой риск для их безопасности, превращать «безопасность наших вооруженных сил» в цель — значит удариться в тавтологию. Поскольку Трумэн не придумал иной цели войны, кроме как вынудить врага отказаться от своих попыток — то есть, другими словами, в самом лучшем случае добиться возвращения к существовавшему до этого положению, — порожденное этим разочарование вызовет давление с целью достижения победы. Макартур не рассматривал бы тупиковое положение как значимую цель. Он настоятельно и красноречиво утверждал, что опасность эскалации заложена уже в самом решении осуществить военное вмешательство и что ее нельзя уменьшить сдержанностью при проведении военных операций. Пожалуй, продолжение войны лишь увеличит подобные риски. Выступая на слушаниях в 1951 году, Макартур настаивал на следующем: «Вам приходится иметь дело с войной, и вы не можете просто сказать: «Пусть эта война продолжается до бесконечности, а я буду готовиться к какой-нибудь другой войне…»[684] И поскольку он не соглашался с точкой зрения администрации относительно того, что корейскую войну будто бы следует вести таким образом, чтобы не давать Советам повода развернуть широкомасштабное нападение, то Макартур защищал стратегию разгрома китайских армий, по крайней мере в Корее.

Предложения Макартура включали «ультиматум, требующий, чтобы либо он [Китай] в течение разумного срока явился на переговоры и согласовал условия прекращения огня, либо его действия в Корее будут считаться объявлением войны странам, задейстованным там, и тогда эти страны предпримут такие шаги, какие они сочтут нужными, чтобы довести дело до конца»[685]. Макартур в разное время требовал бомбить базы в Маньчжурии, объявить блокаду Китаю, подкрепить американские войска в Корее и перебросить силы националистического Китая с Тайваня в Корею. Обосновывалось все тем, что он считал это «нормальным способом обеспечить справедливый и почетный мир в кратчайшие по возможности сроки и с минимальной потерей человеческих жизней путем использования всего вашего потенциала»[686].

Ряд рекомендаций Макартура выходил далеко за пределы полномочий командующего театром военных действий. К примеру, рекомендация пригласить в Корею силы националистического Китая было бы равносильно объявлению войны всеобщего характера Китайской Народной Республике. Если бы китайская гражданская война была перенесена на корейскую почву, ни одна из китайских сторон не согласилась бы на ее окончание, не одержав полной победы, и Америка оказалась бы вовлеченной в неограниченный по времени конфликт.

И все-таки основополагающим стал не вопрос адекватности некоторых конкретных рекомендаций Макартура, а поставленный им ребром ключевой вопрос: существует ли выбор между тупиковой ситуацией и всеобщей войной? 11 апреля 1951 года, когда Трумэн уволил Макартура, дебаты разгорелись открыто. Обычно смелый, Трумэн не имел никакой альтернативы, кроме как сместить командующего, выказавшего публичное неповиновение. Но он также тем самым возложил на Америку обязанность проводить стратегию, оставлявшую инициативу в руках противника. Дело в том, что, делая соответствующее заявление, Трумэн вновь скорректировал формулировку стоящих перед Америкой целей. Впервые «отражение агрессии» определялось как достижение урегулирования по существующей линии прекращения огня, где бы она ни пролегала, — тем самым создавая еще один повод для китайцев интенсифицировать военные усилия для обеспечения себе наилучшей из возможных линий:

«Реальный мир может быть достигнут посредством урегулирования на основе следующих факторов:

Первый: Боевые действия должны прекратиться.

Второй: Должны быть предприняты конкретные шаги для того, чтобы обеспечить невозобновление боевых действий.

Третий: Агрессии должен быть положен конец»[687].

Объединение Кореи, которого полгода назад Соединенные Штаты пытались добиться силой оружия, откладывалось на будущее: «Урегулирование, основанное на данных составляющих факторах, открыло бы путь к объединению Кореи и выводу всех иностранных вооруженных сил»[688].

Макартура встречали как героя, и он принял участие в серии широко освещавшихся слушаний в сенате. Свой вопрос Макартур основывал на анализе, по его выражению, традиционных взаимоотношений между внешней политикой и военной стратегией:

«Определением общего характера, бывшим в ходу в течение многих десятилетий, являлось утверждение о том, что война есть конечный итог политики; то есть что, если исчерпаны все иные политические средства, вы обращаетесь к применению силы. А когда вы это сделали, возникает вопрос сбалансированности контроля, сбалансированности концепции, главного интереса, и как только вы достигаете стадии убийства противника, тогда контроль переходит в руки военных…

Я безапелляционно заявляю, что, когда люди вступают в схватку, не может быть никаких манипуляций от имени политики, которые ставили бы ваших собственных людей в невыгодное положение, уменьшали бы их шансы на победу и увеличивали бы потери среди них»[689].

Макартур был прав, когда выступал против патовой ситуации как национальной политики. Он, однако, сделал политические ограничения неизбежными, выступив против постановки каких бы то ни было политических целей, даже таких, какие требуются для поддержания победы на локальном уровне. Если дипломатия исключалась из процесса определения целей войны, то любой конфликт автоматически превращался бы во всеобщую войну, независимо от ставок и рисков, что является далеко не последним соображением в век ядерного оружия.

Администрация Трумэна тем не менее пошла дальше. Она не только отвергла рекомендации Макартура, но и настаивала на том, что альтернативы стратегии патовой ситуации не существует. Генерал Брэдли, ставший председателем Объединенного комитета начальников штабов, так определил три варианта хода военных действий:

«Либо уйти и бросить Южную Корею, попытаться выстоять и победить в целом в той обстановке, в которой мы находимся сейчас, не вовлекая слишком большие силы, либо пойти на всеобщую войну и привлечение в действие сил, достаточных для того, чтобы выбить весь этот народ из Кореи. В настоящее время мы действуем по второму варианту»[690].

В американском правительстве при рассмотрении документов многовариантного характера почти всегда настаивают, в качестве предпочтительного, на среднем из трех предлагаемых вариантов. А поскольку внешнеполитические ведомства имеют тенденцию размещать свои рекомендации в промежутке между линией на бездействие и линией на всеобщую войну, опытные бюрократы знают, что моральный уровень их подчиненных резко повышается, когда они избирают средний путь. Именно это и имело место с тремя вариантами Брэдли, хотя фраза «попытаться выстоять и победить в целом… не вовлекая слишком большие силы» просто повторяет дилемму политики, не имеющей четко очерченных целей.

Дин Ачесон подтвердил на языке дипломатии, что целью Америки в Корее и на самом деле является поддержание патового состояния. Целями Америки в Корее было «покончить с агрессией, обеспечить невозможность ее повторения и восстановить мир»[691]. Не дав определения ни одному из этих терминов, Ачесон переходит к резкому осуждению эффективности предложенных Макартуром мер: «В том, что касается сомнительных преимуществ переноса войны в первоначально ограниченной манере на территорию материкового Китая, — сказал государственный секретарь, — следует обязательно взвесить меру риска войны общего характера с Китаем, риска советского вмешательства и Третьей мировой войны, а также возможных последствий для солидарности внутри коалиции стран свободного мира… Трудно себе представить, что Советский Союз смог бы проигнорировать прямое нападение на материковый Китай»[692].

Если Соединенные Штаты не осмеливались победить, но не могли позволить себе проиграть, то какие у них были варианты? Если общие заявления перевести на язык фактов, то речь шла о патовой ситуации на переднем крае и, соответственно, за столом переговоров также. В своих мемуарах Трумэн так обобщил точки зрения всех своих подчиненных, как военных, так и гражданских лиц:

«Каждое из принимавшихся мной решений в связи с корейским конфликтом имело под собой одну осознанную цель: не допустить Третьей мировой войны и ужасающих разрушений, которые она принесла бы цивилизованному миру. Это означало, что мы не должны были предпринимать ничего такого, что послужило бы оправданием для Советов и ввергло бы свободные нации в полномасштабную всеобщую войну»[693].

Убежденность в том, что Советский Союз готов пойти на всеобщую войну, показывала, до какой степени было утеряно представление об истинном соотношении сил. Сталин не искал предлога, чтобы начать всеобщую войну; он более всего стремился ее избежать. Если бы он жаждал конфронтации, то было более чем достаточно поводов для этого в Европе или в тех военных действиях, которые уже велись в Корее. И неудивительно, что ни на одном из этапов войны Советский Союз не угрожал вмешательством или действиями военного характера. В осторожной и подозрительной натуре Сталина не было ничего от безрассудного авантюриста; он всегда предпочитал действовать втихомолку и обходным путем, а не идти на настоящую конфронтацию, и проявлял особую осмотрительность, чтобы не идти на риск военного столкновения с Соединенными Штатами, — и не без основания. Ввиду диспаритета в области ядерных возможностей обеих сторон, именно Советский Союз терял бы все во всеобщей войне.

Удивительно, но все свидетели со стороны администрации подчеркивали прямо противоположную точку зрения. Маршалл утверждал, что Соединенным Штатам потребуется еще от двух до трех лет для подготовки к всеобщей войне[694]. Брэдли же утверждал, что «мы не в наилучшем положении, чтобы справиться с глобальной войной»[695]. Отсюда его знаменитое изречение о том, что всеобщая война из-за Кореи «вовлекла бы нас не в ту войну, не в том месте, не в то время и не с тем врагом»[696]. Ачесон также полагал, что потребуется больше времени, чтобы «создать эффективные силы сдерживания»[697].

Загадку о том, почему, в свете появления советского ядерного потенциала, американские лидеры должны были думать, что значение их сил сдерживания возрастет со временем, можно объяснить лишь еще одним проявлением странных предположений, легших в основу теории сдерживания. Речь идет о том, что Америка была слабой, в то время как на самом деле она обладала атомной монополией, и что ее положение с позиции силы могло бы улучшиться, пока Советский Союз наращивал свой собственный ядерный арсенал. Сталин преуспел в том, что не дал Соединенным Штатам возможности попытаться достигнуть ограниченной победы в Корее, используя самовнушение и не совершив ничего особенно угрожающего.

После вмешательства китайцев Америка больше не ставила всерьез вопрос о возможностях достижения ограниченной победы. Главный постулат в деятельности администрации Трумэна о том, что добиться чего-то большего, чем обычная патовая ситуация, либо невозможно, либо чревато всеобщей войной, на деле не исчерпывал диапазон имевшихся вариантов. Промежуточный курс, подобный тому, который я рассматривал ранее, — установление разграничительной линии по самому узкому месту полуострова при демилитаризации всей остальной части страны под международным наблюдением, — мог бы быть реализован или навязан в одностороннем порядке, если бы он был отвергнут противоположной стороной. У Китая, вероятно, не было возможностей предотвратить это, — как полагал также и преемник Макартура генерал Мэтью Риджуэй, — но от рекомендаций подобного рода он, однако, воздержался[698].

Макартур почти наверняка был прав, утверждая, что «Китай использует против нас максимум своих сил»[699]. Что же касается Советского Союза, то ему предстояло бы решать, оправдывает ли себя риск всеобщей войны (в свете американского ядерного превосходства и советской экономической слабости) из-за американского продвижения на сравнительно короткое расстояние от 38-й параллели до горловины полуострова. Конечно, Китай с этим не смирился бы, но и не воевал бы, а сохранял бы угрожающую позу, как только такая линия была бы установлена. Но эта ситуация не слишком бы отличалась от той, которая в итоге сложилась вокруг 38-й параллели. Китай почти наверняка прекратил бы свои угрозы, если бы в его политике возобладал страх перед советской агрессией и он стал бы двигаться в направлении Соединенных Штатов. Если бы первый же коммунистический вызов Соединенным Штатам закончился явной неудачей, то прочие воинственные силы повели бы себя с гораздо большей осторожностью в таких районах, как Индокитай. А китайско-советский разрыв стал бы все больше усиливаться.

Весной 1951 года новое американское наступление под командованием генерала Риджуэя пробивало себе путь на север при помощи традиционной американской тактики брать противника измором. Был освобожден Сеул, пересечена 38-я параллель, как вдруг в июне 1951 года коммунисты предложили переговоры о перемирии. В той ситуации Вашингтон приказал прекратить наступательные действия; с этого момента все операции на уровне батальона и выше подлежали утверждению верховным главнокомандующим — такой жест, по мнению администрации Трумэна, улучшил бы атмосферу на переговорах, демонстрируя китайцам, что Вашингтон вовсе не нацелен на победу.

Это был классический американский жест. Вследствие убежденности в том, что мир это нормальное явление, а проявление доброй воли в порядке вещей, американские руководители обычно стремились облегчить переговоры, устраняя элементы силового воздействия и демонстрируя в одностороннем порядке свою добрую волю. На самом же деле на большинстве переговоров такие односторонние демонстрации лишают переговорщика козырей. Обычно дипломаты редко платят за уже оказанные услуги — особенно в военное время. Как правило, именно давление результатов действий на поле боя вынуждает идти на переговоры. А снятие такого давления снижает стимулы у противника вести переговоры всерьез и толкает его на затягивание переговоров в расчете на возможные дополнительные односторонние жесты.

Именно это и случилось в Корее. Американская сдержанность позволила Китаю прервать процесс, в котором его армия перемалывалась благодаря американскому материально-техническому превосходству. И потому с того момента без особого риска китайцы могли пользоваться военными операциями, чтобы наносить потери и усиливать разочарование в Америке и внутреннее давление, направленное на скорейшее окончание войны. Во время передышки коммунисты заняли почти неприступные позиции в непроходимой горной местности, постепенно исключая угрозу со стороны Америки возобновить военные действия[700]. Результатом этого стала затянувшаяся война на истощение, которая пришла к концу лишь потому, что установилось болезненное равновесие между ограниченными физическими возможностями Китая и психологическими барьерами со стороны Америки. И при этом цена патовой ситуации оказалась такова, что число жертв, понесенных Америкой за период переговоров, превысило их количество за весь предшествующий период полномасштабной войны.

Безвыходное положение, к которому стремилась Америка, распространилось как на военный, так и на дипломатический фронт. Воздействие военного тупика на войска красочно описано официальным британским наблюдателем бригадиром А. К. Фергюсоном:

«Мне представляется, что известная цель сил ООН в Корее, заключающаяся в том, чтобы «отразить агрессию и восстановить мир и безопасность в регионе», сформулирована слишком неопределенно, чтобы при данных обстоятельствах поставить перед верховным главнокомандующим на данном поле боя военную задачу, достижение которой привело бы к завершению военных действий. …Многие британские и американские офицеры и военные разного состава уже задавались вопросами типа «Когда закончится война в Корее?», «Когда, по вашему мнению, войска ООН могут быть выведены из Кореи?», «В чем состоит задача нашего пребывания в Корее?». Такие вопросы приводят меня к мысли, что до тех пор, пока перед британскими и американскими силами в Корее не будет поставлена какая-то конкретная задача, на которой им следует сосредоточиться, командующему на поле боя будет очень трудно поддерживать их боевой дух…»[701]

Предпочтя тупик, Америка впервые после войны по-крупному изменила консенсус в области своей внешней политики. Для Макартура и его сторонников Корейская война была сплошным разочарованием, поскольку введенные для нее ограничения гарантировали военно-политический тупик. Для администрации Трумэна война в Корее была кошмаром, поскольку она носила характер слишком большой войны из-за своих политических целей и слишком малой войны с точки зрения стратегической доктрины. Макартур стремился к решительной схватке по поводу Кореи, даже если бы это повлекло за собой войну с Китаем, в то время как администрация предпочитала беречь силы Америки на случай отражения советского рывка в Западную Европу, предусмотренного теорией сдерживания.

Таким образом, война в Корее отразила как силу, так и ограниченный характер политики сдерживания. С точки зрения традиционной государственной политики Корея была полигоном для испытания в целях определения разграничительной линии между двумя соперничающими сферами влияния, находившимися тогда в процессе формирования. Но американцы воспринимали этот конфликт совершенно иначе: как столкновение между добром и злом и как схватку от имени всего свободного мира. Такая интерпретация наполняла действия Америки могучим побудительным мотивом и исключительной самоотверженностью. Она также заставляла политику сдерживания колебаться между практическим и пророческим. Великие акты созидания, такие, как восстановление Европы и Японии, осуществлялись при наличии серьезнейшей недооценки нюансов и исключительной переоценки советских возможностей. Вопросы, которые можно было облечь в моральные или юридические формулы, разрешались хорошо и тщательно; но одновременно проявилась тенденция к концентрации внимания скорее на доктрине, чем на той цели, выполнению которой она была призвана способствовать. Оценивая степень успеха Америки в Корее, Ачесон в меньшей мере интересовался исходом столкновения на поле боя, чем утверждением концепции коллективной безопасности: «Идея коллективной безопасности была подвергнута испытанию и выдержала его. Нации, являющиеся приверженцами коллективной безопасности, показали, что могут держаться вместе и сражаться вместе»[702]. Утверждение принципа коллективной безопасности оказалось гораздо важнее конкретного результата, когда удалось уйти от поражения.

Эти аспекты политики сдерживания наложили, по-видимому, непомерное бремя на американский народ, который попросили смириться с тяжелыми потерями, пока его политическое руководство стремилось проплыть самым узким проходом между сопротивлением агрессии и недопущением войны всеобщего характера, — не придавая при этом ни одному из этих понятий действующего рабочего смысла. Последствием подобного подхода стал взрыв разочарования и поиск козлов отпущения. Маршалла, и особенно Ачесона, поносили на все лады. Якобы имевшая место коммунистическая инфильтрация в Вашингтоне систематически эксплуатировалась демагогами наподобие сенатора Джозефа Маккарти.

Тем не менее наиболее важным аспектом реакции американской общественности на войну в Корее было не недовольство бесконечной войной, но долготерпение в отношении нее. Перед лицом всех разочарований Америка упорно несла крест глобальной ответственности в, казалось бы, непрекращающейся борьбе, сопряженной с тяжелыми потерями и не приводящей к определенному исходу. В конце концов Америка добилась цели, хотя и более высокой ценой и по истечении более продолжительного срока, чем это было необходимо. Полутора десятилетиями позднее американцы испытают еще более тяжкие душевные страдания по поводу конфликта в Индокитае.

Существует, однако, коренное различие между корейской внутренней проблемой и агонией, испытанной Америкой позднее в связи с Индокитаем. Критики Корейской войны настаивали на победе, в то время как критики Вьетнамской войны проповедовали признание, а иногда даже важность поражения. Противоречия, связанные с войной в Корее, давали администрации Трумэна определенные рычаги на переговорах; Трумэн и его советники могли использовать наличие внутренней оппозиции как угрозу против Северной Кореи и Китая, поскольку альтернативой было более энергичное ведение войны. В войне в Индокитае все было по-другому. Противники войны, проповедовавшие безоговорочный вывод американских войск из Вьетнама, ослабляли переговорное положение Америки.

Если подводить окончательный итог этого анализа, все участники военных действий в Корее извлекли для себя важные уроки из этого. Американские государственные деятели того периода заслуживают того, чтобы их запомнили за ту дальновидность, с которой они направили вооруженные силы в далекую страну, объявленную всего за несколько месяцев до этого не играющей никакой роли для безопасности Америки. Когда был брошен вызов, им хватило смелости полностью изменить свой подход, так как они поняли, что смириться с коммунистической оккупацией Кореи означало бы подорвать американские позиции в Азии, особенно чрезвычайно важные отношения Америки с Японией.

В начале периода мирового лидерства Америка сдала свой первый экзамен, хотя и с большим трудом. И тем не менее невинность Америки была всего лишь оборотной стороной исключительной способности к самоотдаче, которая позволила американцам перенести гибель и увечья 150 тысяч своих сограждан в войне, не приведшей к убедительному исходу. Кризис в Корее привел к накоплению сил в Европе и созданию Организации Североатлантического договора, позволившей выдержать долгое соперничество на выносливость, которым стала холодная война как таковая. Америке пришлось заплатить свою цену в кругах революционных лидеров в Юго-Восточной Азии и в других местах, открывших метод боевых действий, при помощи которого можно было уклоняться от вовлечения в крупномасштабные наземные сражения, сохраняя при этом способность сломить решимость сверхдержавы.

Уроки для Китая оказались не совсем однозначными. Несмотря на свою явную материальную слабость, Китай умудрился поставить сверхдержаву в безвыходное положение благодаря сочетанию дипломатических и военных маневров. Но он также узнал цену фронтальной схватки с американской военной машиной. За весь период холодной войны больше не будет других китайско-американских военных столкновений. А неохотная и скудная поддержка Пекина со стороны Советского Союза посеяла семена китайско-советского разрыва.

Более всего проигравшей стороной в Корее оказался Советский Союз, страна, которая, как думали американские руководители, организовала все это мероприятие. В течение двух лет с момента вторжения в Корею Америка сумела привлечь к себе все страны, находившиеся на ее стороне всемирной разделительной линии. Соединенные Штаты утроили оборонные расходы и преобразовали Североатлантический альянс из политической коалиции в объединенную военную организацию, во главе которой встал американский главнокомандующий. В перспективе предстояло перевооружение Германии и была сделана попытка создать европейскую армию. Вакуум, существовавший перед советскими войсками в Центральной Европе, оказался заполнен. Даже если предположить, что Америка могла бы добиться в Корее большего, Советы с этого времени вынуждены будут измерять свои успехи размерами потерь и возможной поддержки в дальнейшем коммунистических авантюристов, особенно в Индокитае. Но в ответ они столкнулись с массовым наращиванием баланса сил, связанным с перевооружением союзников и усилением связей между ними.

Этот сдвиг, который марксисты называют изменением соотношения сил, не прошел незамеченным для лидера, который привык строить свою политику на основе подобного анализа. Не прошло и полутора лет с момента вторжения в Южную Корею, как Сталин выступил с инициативой пересмотра советской политики, кульминацией которой стал наиболее значительный дипломатический ход Советского Союза непосредственно после окончания Второй мировой войны.

Глава 20

Переговоры с коммунистами Аденауэра, Черчилля и Эйзенхауэра

В марте 1952 года, до окончания войны в Корее, Сталин сделал дипломатический заход в целях урегулирования холодной войны, по причинам, совершенно противоположным ожиданиям авторов сдерживания. Эта инициатива была вызвана вовсе не трансформацией советской системы, как они предсказывали. Вместо этого главный идеолог пытался защитить коммунистическую систему от тягот гонки вооружений, с которой, как он, по-видимому, убедился, она не сможет справиться. И действительно, при том уровне сочетания марксизма и паранойи, Сталин первоначально даже не поверил, что Америка сможет набрать такую мощь для поначалу сугубо оборонительных целей.

В сталинском предложении ничего не говорилось об установлении гармоничного мирового порядка. Вместо того чтобы покончить с предпосылками холодной войны, он призвал к взаимному признанию жупела американского мышления — наличия двух сфер влияния: одной для Америки в Западной Европе, другой для Советского Союза в Восточной Европе, с объединенной, вооруженной, нейтральной Германии посередине.

С той поры историки и политические лидеры спорят, рассматривать ли это предложение Сталина как упущенную возможность окончания холодной войны или целью этого продуманного шага было втянуть демократические страны в переговоры, сам факт начала которых блокировал бы перевооружение Германии. Пытался ли Сталин подтолкнуть Запад на действия, которые подорвали бы его внутреннее единство, или он имел в виду повернуть вспять все углублявшуюся конфронтацию между Востоком и Западом?

Ответ заключается в том, что Сталин, вероятно, сам не решил, как далеко он готов будет зайти, чтобы ослабить напряженность в отношениях с Западом. Хотя он сделал предложения, которые демократии охотно бы приняли четырьмя годами ранее, его поведение в промежуточный период сделало практически невозможным подвергнуть испытанию его искренность, — а на деле этот вопрос уже не играл почти никакой роли. Поскольку, независимо от конечных целей Сталина, их проверка вызвала бы серьезнейшие трения внутри Североатлантического альянса и тем самым сняла бы все предпосылки, приведшие в первую очередь к выдвижению подобного предложения.

В любом случае этот главный мастер хитроумных расчетов не принял во внимание один из решающих факторов: свою собственную смертность. Через год после того, как Сталин сделал это предложение, он уже лежал в гробу. Его преемники не проявили настойчивости в отношении проведения всеобъемлющих переговоров, да и не обладали достаточными полномочиями, чтобы делать такие радикальные уступки, которые потребовались бы для их продолжения. В итоге эта мирная инициатива осталась дразнящим ложными надеждами эпизодом, более всего демонстрирующим наличие огромных расхождений в исходной мотивировке поведения обеих сторон в холодной войне.

Строго руководствуясь предпосылкой о том, что юридические обязательства создают свою собственную реальность, Америка ожидала от Сталина претворения в жизнь Ялтинского и Потсдамского соглашений. Считая соглашение обязательным только в том случае, если оно правильно отражает баланс сил, Сталин ждал, что демократические страны будут настаивать на своих правах тем или иным способом, который даст ему возможность проанализировать плюсы и минусы выполнения этого соглашения. А до этого Сталин бы тянул время, набирая как можно больше переговорных плюсов в ожидании конкретного шага — или того, что Сталин считал конкретным шагом, — со стороны демократических стран.

Казалось, этот момент наступил в начале 1950-х годов. Соединенные Штаты в 1947 году запустили в действие «план Маршалла» и дали старт Организации Североатлантического договора в 1949 году. Под эгидой Запада возникла Федеративная Республика Германия. Изначальная реакция Сталина была типично агрессивной: отсюда блокада Берлина, переворот в Чехословакии и его одобрение вторжения в Южную Корею. Тем не менее Соединенным Штатам удалось шаг за шагом создать сферу влияния, охватывающую все передовые в промышленном отношении страны мира.

Со своей стороны Сталин преуспел в сооружении пояса безопасности в Восточной Европе — это достижение, которое так или иначе равнялось расширению собственной слабости. Как мастер силовых расчетов, он обязан был понимать, и, вероятно, лучше, чем руководители демократий, что то, чего он добился, не было истинным приращиванием мощи и что с точки зрения баланса орбита сателлитов окажется стоком, через который будут истощаться советские ресурсы. В противоположность этому страны НАТО и Япония демонстрировали огромный потенциал индустриальных резервов. Долгосрочные тенденции, столь любимые марксистскими аналитиками, благоприятствовали американской сфере влияния. Если смотреть с точки зрения реальной политики, то империя Сталина оказалась в большой беде.

Руководимая Америкой группировка во время Корейской войны, если можно так выразиться, приобрела первый военный опыт и создала обширный военный потенциал. Сталин, похоже, отдавал себе отчет в том, что его вызов единству демократических стран рикошетом ударил по нему самому. Его безжалостная и тяжеловесная политика по отношению к Восточной Европе сплотила единство западной коалиции и обеспечила выход на арену перевооруженной Германии.

Гармоничный мир, принятый на веру американским мышлением военного времени, превратился в два вооруженных лагеря, каждый был одержим страхом, на поверку оказавшимся беспочвенным. Американские руководители усматривали в Корейской войне советскую стратегию заманивания Америки в конфликты отдаленной Азии для облегчения советского нападения на позиции союзников в Европе, что было величайшей переоценкой как советской мощи, так и методов Сталина. Ни на одном из этапов своей карьеры этот скрупулезный и хитрый аналитик не бросал на чашу весов все сразу. В то же самое время Сталин воспринимал наращивание мощи Западом не как оборонительное мероприятие, каким оно и было на самом деле, а как предлог для военного противостояния, которого он всегда опасался и которого последовательно стремился избегать. Обе стороны, по существу, готовились к такому развороту событий, какой не отражал намерений ни одной из них, — к прямому полномасштабному вызову.

Сталин не хотел проверять на практике реальность своего кошмара. Как только Сталин оказывался перед лицом возможности возникновения военного конфликта с Америкой, он неизменно отступал. Он сделал это в 1946 году, когда Трумэн потребовал вывода советских войск из Иранского Азербайджана, и он покончил с блокадой Берлина 1948–1949 годов прежде, чем она перешла в фазу военных действий. Теперь он энергично взялся за ликвидацию конфронтации, которую сам же и породил, подавая сигнал о предстоящей перемене курса при помощи одного из туманных заявлений, на которые он был мастер.

В данном случае подход Сталина был исключительно бестолковым, поскольку он не хотел давать даже малейшего намека на собственную слабость противнику, который был в процессе формирования политики с позиции силы. Его целью было показать, что он желает избежать конфронтации, но так, чтобы никто не заподозрил, будто он от нее уклоняется. Предлогом такого поведения Сталина явилась точка зрения, высказанная в сугубо теоретическом труде, опубликованном за несколько лет до этого экономистом Евгением Варгой[703]. Автор утверждал, что капиталистическая система стабилизируется и, следовательно, исчезает фактор неизбежности войны внутри этой системы. Если Варга был прав, то стратегия, которую Сталин проводил, начиная с 1920-х годов, — игра на разногласиях между отдельными капиталистическими странами — переставала работать. Капиталисты не только не воевали друг с другом, но и могли зайти так далеко, что смогли объединиться против родины социализма. Именно возможность достижения такой цели преследовало создание НАТО и японо-американского союза.

Сталин противопоставил этой аргументации тщательно продуманное собственное сочинение, озаглавленное «Экономические проблемы социализма в СССР» и опубликованное в октябре 1952 года, накануне предстоящего съезда партии[704]. В своей статье Сталин вновь осветил постулаты истинной коммунистической веры, провозглашенные им в 1934, 1939 и 1946 годах, имея в виду, что капитализм не только не стабилизировался, но стоит перед лицом все набирающего скорость кризиса:

«Говорят, что противоречия между капитализмом и социализмом сильнее, чем противоречия между капиталистическими странами. Теоретически это, конечно, верно. Это верно не только теперь, в настоящее время, — это было верно также перед Второй мировой войной. И это более или менее понимали руководители капиталистических стран. И все же Вторая мировая война началась не с войны с СССР, а с войны между капиталистическими странами»[705].

Как только Сталин вновь завел знакомую проповедь о неизбежности войны между капиталистами, его адепты поняли, что он вознамерился заверить и успокоить их. Согласно извилистой сталинской логике, перспектива конфликта между капиталистами означала, что война между ними и Советским Союзом не является неизбежной. Статья Сталина была, таким образом, указанием для советской дипломатии откладывать прямое столкновение до тех пор, пока внутренние конфликты между капиталистами в достаточной степени их не ослабят.

В 1939 году заявление подобного рода явилось сигналом готовности Сталина искать договоренности с Гитлером. Этот анализ, как утверждал Сталин, оставался правильным и теперь, в 1952 году. Он рассуждал так: учитывая, что война присуща капиталистам, они меньше рискуют, воюя друг с другом, чем если вступят в войну с Советским Союзом, поскольку «…если война между капиталистическими странами ставит вопрос только о преобладании таких-то капиталистических стран над другими капиталистическими странами, то война с СССР обязательно должна поставить вопрос о существовании самого капитализма»[706].

Эти тяжеловесные теоретические построения являлись методом передачи Сталиным утешительных посланий капиталистам, особенно Соединенным Штатам. На деле он заявлял, что капиталистам нечего предпринимать упреждающие военные действия, поскольку Советский Союз не намеревается бросать вызов военного характера: «…капиталисты, хотя и шумят в целях «пропаганды» об агрессивности Советского Союза, сами не верят в его агрессивность, так как они учитывают мирную политику Советского Союза и знают, что Советский Союз сам не нападет на капиталистические страны»[707].

Другими словами, капиталистам следует правильно понимать правила игры, которую вел Сталин: он хотел нарастить советскую мощь и влияние, но заблаговременно прекратил бы давление со своей стороны, чтобы не допустить войны.

Принимая во внимание, что Сталин знал, что такого рода идеологических пророчеств будет вполне достаточно для его товарищей, он понимал также, что его капиталистическим противникам потребуется гораздо более солидная плата. Для того чтобы ослабить напряженность и возродить надежду на возврат к старой игре натравливания капиталистов друг на друга, Москве надо было снять хотя бы часть давления, приведшего к тому, что Сталин называл искусственным чувством сплоченности внутри капиталистического мира.

Сталин предпринял подобное усилие на дипломатическом уровне и на понятном демократиям языке, когда 10 марта 1952 года выступил с так называемой «мирной нотой» по Германии. После многих лет конфронтации и неуступчивости Советский Союз внезапно оказался заинтересованным в урегулировании. Привлекая внимание к отсутствию мирного договора с Германией, Сталин передавал проект текста договора трем другим оккупационным державам, настаивая на том, чтобы он был рассмотрен «на соответствующей международной конференции с участием всех заинтересованных правительств» и чтобы договор был заключен «в самом ближайшем будущем»[708]. «Мирная нота» призывала к созданию на основе свободных выборов объединенной, нейтральной Германии, которой будет разрешено иметь собственные вооруженные силы, причем все иностранные войска должны будут покинуть ее территорию в течение года.

Как бы то ни было, «мирная нота» содержала немало оговорок, позволявших оттягивать договоренность до бесконечности, даже если бы Запад признал принцип германского нейтралитета. Например, в проекте запрещались «организации, враждебные демократии и сохранению мира», которые, по советской терминологии, могли подразумевать все партии западного образца, — что уже имело место в Восточной Европе. И потом, стоило бы западным демократиям согласиться сесть за стол переговоров, как глава советской делегации, которым наверняка был бы упрямый Молотов или ему подобный, сделал бы все от него зависящее, чтобы ослабить связи Германии с Западом — советский бонус за принятие принципа нейтралитета, — ничего не платя за объединение Германии.

И тем не менее тон и точность выражений ноты Сталина предполагали, что ее цели выходят за рамки чисто пропагандистских и что, скорее всего, она является начальным ходом к переговорам, в которых впервые за послевоенный период Советский Союз, возможно, был готов заплатить значительную цену за ослабление напряженности. И что было весьма нетипичным, «мирная нота» Сталина включала в себя абзац, обозначающий некоторую гибкость: «Предлагая обсудить этот проект, Советское Правительство… выражает готовность рассмотреть и другие возможные предложения по этому вопросу»[709].

Если бы Сталин предложил свою так называемую «мирную ноту» четырьмя годами ранее — до Берлинской блокады, чешского переворота и Корейской войны, — вполне вероятно, что она не допустила бы членства Германии в НАТО на корню. Действительно, вполне вероятно, что вопрос о членстве Германии в Североатлантическом альянсе даже никогда бы и не рассматривался. Поскольку нота имела в виду такого рода переговоры о будущем Европы, к которым призывал Черчилль как во время, так и после войны.

Однако в период, начиная с 1948 года, Североатлантический альянс уже был сформирован, а вооружение Германии началось. Европейское оборонительное сообщество (ЕОС), задуманное как политическое оформление перевооружения Германии, стало предметом дебатов в европейских парламентах. А в Федеративной Республике Аденауэр был избран канцлером, правда, большинством всего в один голос (предположительно его собственным), тайным голосованием в парламенте, в то время как находящиеся в оппозиции социал-демократы, будучи абсолютными демократами, настаивали на том, что надо добиваться объединения Германии, а не альянса с Западом.

Западные руководители отдавали себе отчет в том, что в случае, если они начнут рассматривать советское предложение, все эти инициативы будут заморожены, а если они будут заморожены, то уже никогда не смогут восстановить динамику. В ряде европейских парламентов, что самое главное, во Франции и Италии, коммунистическим партиям принадлежала примерно треть мест — та же самая пропорция была у коммунистов в Чехословакии до переворота. А западноевропейские коммунистические партии были горячими противниками всех мероприятий, связанных с атлантической или европейской интеграцией. Более того, договор, определяющий судьбу Австрии, обсуждался на переговорах уже седьмой год, а переговоры по перемирию в Корее уже приближались к своему второму году. Насколько известно было демократиям, насколько нам известно, судя по этой книге, целью призыва Сталина к началу переговоров вполне мог бы быть подрыв единства западных союзников и закрепление на орбите собственных сателлитов.

Несомненно, именно в этом состояла оптимальная цель Сталина. Однако совокупность данных говорит также в пользу того, что он был готов изучить возможности полного урегулирования. Одним из свидетельств того, что он стремился сохранить такой вариант, была его реакция на ответы Запада по поводу его «мирной ноты». 25 марта три западные оккупационные державы — Франция, Великобритания и Соединенные Штаты — отправили одинаковые ответы, ставящие своей целью не начало переговоров, а закрытие этой темы. Они соглашались с принципом объединения Германии, но отвергали идею нейтралитета. Объединенная Германия, как подчеркивали они, должна иметь право вступать «в ассоциации, соответствующие целям и задачам Организации Объединенных Наций», — другими словами, оставаться в НАТО. В западном ответе признавался принцип свободных выборов, но он увязывался с такими условиями, как немедленное предоставление права на свободу собраний и свободу слова; оба эти условия могли подорвать советский контроль над восточногерманским коммунистическим режимом задолго до проведения выборов[710]. Целью западных нот было просто отметиться, а не поощрять сделку.

Невероятно, но Сталин немедленно ответил и в примирительном тоне. Более того, он с той же скоростью отвечал на каждое последующее возражение со стороны демократических стран. На западную ноту от 25 марта был дан ответ 9 апреля; нота от 13 мая получила ответ 24 мая; а на ноту от 10 июля было отвечено 23 августа. В каждом из советских ответов делался сдвиг в сторону западной позиции. Лишь на ноту от 23 сентября не было дано ответа[711]. Но в это время Сталин был полностью погружен в подготовку к предстоящему XIX съезду партии и, без сомнения, ждал исхода американских президентских выборов.

Уже имея проблемы со здоровьем, Сталин выступил с краткой речью на съезде партии, в которой он обрядил доктрину мирного сосуществования в воинственно-идеологизированные одежды[712]. Сразу же за съездом партии, в декабре 1952 года, Сталин объявил, что готов встретиться с еще не вступившим в должность избранным президентом Дуайтом Д. Эйзенхауэром. Предложениями о подобной встрече в верхах никогда не удостаивались ни Рузвельт, ни Трумэн или Черчилль, каждого из которых Сталин своими уловками заставлял сделать шаг первым.

Одновременно возобновление внутренних чисток в Советском Союзе имело знакомый мрачный отпечаток, содержащий предупреждение о грядущих изменениях в политике. Сталин при проведении новой политики никогда не полагался на кадры, которые до того он использовал при прокладке другого курса, даже если тогда эти люди рабски следовали его собственным указаниям, а скорее всего именно в силу этого. Сталин считал пересмотр мнения причиной нелояльности и полагался на наиболее верное средство в виде ликвидации тех, на кого возлагалась ответственность за осуществление подлежащего изменению политического курса. В 1952 году явно готовилось нечто подобное, где потенциальными жертвами могли стать преданные сотрудники прошлых лет — министр иностранных дел Вячеслав Молотов, Лазарь Каганович, старый большевик, член Политбюро, и Лаврентий Берия, глава тайной полиции. Требовался новый круг лиц для исполнения сталинских дипломатических замыслов.

Целью сталинского дипломатического наступления было как минимум выяснить, что Советский Союз мог бы получить, если он избавится от восточногерманского коммунистического режима. Сталин никогда не признавал этот режим как полноправное суверенное государство и дал ему статус, отличный от всех прочих восточноевропейских сателлитов, как раз для того, чтобы сохранять Восточную Германию как козырь, когда объединение Германии будет обсуждаться всерьез.

По мнению Сталина, такой момент, возможно, настал в 1952 году. Предлагая объединение на основе свободных выборов, Сталин как бы подавал сигнал, что восточногерманский коммунистический режим мог бы быть пущен в расход. Поскольку, даже если бы коммунисты победили на восточногерманских выборах, чего опасались западные союзники, гораздо большее по численности население Федеративной Республики обеспечило бы решающую победу прозападных демократических партий. А так как только лично Сталин обладал достаточной силой воли и безжалостностью, чтобы заставить свой измученный народ вступить в схватку с демократическими странами, он и был единственным коммунистическим лидером, имеющим право на то, чтобы разделаться с советским сателлитом.

Когда Сталин совершал просчеты, как произошло в этот раз, то это случалось из-за его предположения, что его партнеры тоже действуют в рамках реальной политики, причем столь же хладнокровно, что и он сам. В годы, непосредственно следовавшие за окончанием войны, он явно полагал, что ему удастся либо их запугать, либо как минимум дать им понять, что любая попытка добиться уступок от Советского Союза окажется болезненной и продолжительной. Но он также в своих действиях исходил из того, что, когда настанет время урегулирования, Соединенные Штаты пойдут на это, исходя из оценки сложившейся ситуации, и над ними не будет довлеть прошлое. Сталин, казалось, был убежден, что ему не придется платить за грубое и бесцеремонное обращение с демократическими странами.

Все эти допущения оказались, как это ни печально, неверными. Соединенные Штаты не придерживались принципов Realpolitik, — по крайней мере, в том виде, как их понимал Сталин. Для американских руководителей моральные заповеди имели реальное значение, а юридические обязательства были полны смысла. Сталин, возможно, считал блокаду Берлина способом набрать очки для предстоящих переговоров по Германии, а то и возможностью заставить пойти на такие переговоры. А войну в Корее он, вероятно, рассматривал как проверку пределов, до которых могла бы дойти политика сдерживания. Но Америка противостояла этим актам агрессии отнюдь не во имя защиты сферы государственных интересов, а во имя принципов; Америка напрягла все свои силы, чтобы ответить на оскорбление, нанесенное универсальному принципу, а не в ответ на нарушение местного статус-кво.

Точно так же, как в 1945 году, когда Сталин отнесся к доброй воле Америки как к некоей неизмеримой величине, так и в 1952 году он недооценил пределы разочарования его действиями на протяжении прошедшего периода времени. В период с 1945 по 1948 год руководители Америки были готовы пойти на урегулирование с Советским Союзом, но не желали оказывать, да и были еще не в состоянии саккумулировать массированное давление на Сталина, которое он воспринял бы серьезно. К 1952 году Сталин уже воспринимал давление со стороны Америки достаточно серьезно, но к этому моменту он сумел убедить американских руководителей в своем вероломстве. И потому они восприняли его заход как очередной тактический прием в сражении холодной войны, которая могла окончиться либо победой, либо поражением. Компромисс со Сталиным больше не стоял на повестке дня.

Для инициативы Сталина трудно было выбрать более неподходящее время. «Мирная нота» Сталина появилась менее чем за восемь месяцев до президентских выборов, в которых Трумэн как действующий президент участия не принимал. Даже если бы случилось нечто совершенно невероятное, то есть Трумэн с Ачесоном захотели бы провести переговоры со Сталиным, то у них не хватило бы времени завершить этот процесс.

Для администрации Трумэна «мирная нота» в любом случае предлагала меньше, чем это казалось на первый взгляд. Проблема заключалась не в условиях, которые можно было бы отрегулировать, а в том, каким, судя по этой ноте, видится мир. Германии предстояло стать нейтральной, но вооруженной, причем с ее территории в течение года должны были быть выведены все иностранные войска. И все же каково было точное значение этих терминов? Каким должно было бы быть определение «нейтралитета» и кто будет наблюдать за его соблюдением? Не получит ли Советский Союз постоянного голоса в германских делах, а быть может, и права вето во имя сохранения нейтрального статуса Германии? И в какие места будут выведены иностранные войска? Для западных оккупационных войск ответ был четок и ясен — в Европе не было подходящего места для базы. В 1950-е годы Франция, возможно, и была бы готова принять значительные американские силы, но ненадолго и не без оговорок. Да и американский конгресс не одобрил бы подобной передислокации в случае образования нейтральной, буферной зоны между советскими и американскими войсками. В то время как американские войска должны были бы вернуться в Америку, советские вооруженные силы должны будут только отойти к польской границе, то есть на 160 километров к востоку. Короче говоря, буквальное выполнение предложения Сталина предусматривало бы демонтаж НАТО, только что возникшей организации, в обмен на уход советских войск на расстояние всего 160 км.

Даже если бы статья о выводе войск подразумевала, что советские войска должны были бы вернуться на советскую территорию, возникли бы новые осложнения. Так как вряд ли любой из режимов стран-сателлитов мог бы выжить без присутствия советских войск или гарантии осуществления советской интервенции в случае восстания. Согласился ли бы Сталин на запрет повторного введения советских войск в Восточную Европу в случае, если бы свергалось коммунистическое правительство? В условиях 1952 года ответ на вопрос напрашивался сам собой. Демократические лидеры и представить себе не могли — и были абсолютно правы, — что Сталин, старый большевик, согласится на такие пертурбации.

Но самая главная причина того, почему Трумэн и Ачесон равнодушно восприняли заход Сталина, имела отношение к тому, каким в «мирной ноте» виделось будущее Германии в долгосрочном плане. Поскольку, даже если бы оказалось возможным дать такое определение германского нейтралитета, при котором исключалась бы постоянная угроза советской интервенции, и был бы установлен такой уровень германских вооружений, который не оставлял бы Германию на милость Советского Союза, то это только лишь вернуло бы к жизни дилемму, перед лицом которой Европа оказалась после объединения Германии в 1871 году. Сильная, единая Германия, находящаяся в центре континента и проводящая чисто национальную политику, оказалась несовместимой с миром в Европе. Такая Германия была бы сильнее любой из стран Западной Европы, а возможно, сильнее их всех, вместе взятых. А в 1950-е годы она бы подверглась искушению реваншистскими мечтами, обращенными на Восток, поощряемыми 15 миллионами недавних переселенцев, живших на территориях, которые большинство немцев считали частью своей страны. И это было бы искушением судьбы выпустить на свободу объединенную, нейтральную Германию, да еще так скоро после окончания войны. И более того, такого рода исход дискредитировал бы крупнейшего германского государственного деятеля со времен Бисмарка, отличившегося в истории тем, что он повел Германию в иную сторону от завещанного Бисмарком пути.

Конрад Аденауэр родился в 1876 году в католической Рейнской области, которая вошла в состав Пруссии лишь после Венского конгресса, и он исторически всегда относился с предубеждением к централизованному германскому рейху, управляемому из Берлина. Аденауэр был обер-бургомистром Кёльна начиная с 1917 года, пока не был смещен нацистами в 1933 году. В период правления Гитлера он ушел из политики и проводил время в монастыре. Восстановленный союзниками в должности обер-бургомистра Кельна в марте 1945 года, он был в конце то же года вновь снят, на этот раз британскими оккупационными властями, неодобрительно относившимися к его независимой манере держаться.

Обладая словно высеченным из камня обликом римского императора, Аденауэр также имел острые скулы и слегка раскосые глаза, что давало предположение о наличии в его роду какого-нибудь завоевателя-гунна, прошедшего по Рейнской области в предыдущее тысячелетие. Церемонные манеры Аденауэра, усвоенные им еще в юности, пришедшейся на период перед Первой мировой войной, отражали душевную ясность и безмятежность, удивительные для руководителя побежденной страны, в которой мало кто из взрослых сограждан мог бы гордиться своим политическим прошлым.

В кабинете Аденауэра во дворце Шаумбург, нарядном белом строении вильгельмовского периода, шторы были всегда задернуты, и каждому, кто туда входил, казалось, будто он попал в некий кокон, в котором время остановилось. Душевное равновесие как раз и было тем качеством, которое больше всего требовалось руководителю, дающему стране, имеющей все основания с сомнением относиться к своему прошлому, смелость глядеть в лицо неведомому будущему. К тому моменту, как Аденауэр в возрасте 73 трех лет был избран канцлером, стало казаться, будто вся его предыдущая жизнь была лишь подготовкой к принятию на себя ответственности за восстановление самоуважения своей оккупированной, деморализованной и разделенной страны.

Чувство внутренней уверенности Аденауэра в себе проистекало скорее из веры, чем анализа. Он не был любителем книг или знатоком истории, как Черчилль или де Голль. Но он провел время ссылки в размышлении; он прошел весь путь общественных потрясений, пережитых его страной, и приобрел исключительную интуицию в отношении главных тенденций своего времени. Ему также было свойственно проницательнейшее понимание психологии своих современников, особенно их слабостей. Как-то раз, как я вспоминаю, Аденауэр исследовал вопрос отсутствия сильных лидеров в Германии 1950-х годов. Когда я назвал ему имя одного его самого поразительного современника, Аденауэер ответил в обычной своей лаконичной манере: «Никогда не путайте энергию с силой».

Аденауэр стремился преодолеть бурные страсти Германии приданием своей стране — со всей ее историей экстремизма и ее склонностью к романтизму — репутации надежности. Аденауэр был довольно стар, чтобы помнить Бисмарка в качестве канцлера. Ревностный католический сын Рейнской области, он никогда не принимал в расчет принципы Realpolitik, даже когда Германия объединилась, а кайзеровскую напыщенную Weltpolitik, мировую политику, он полагал неприемлемой для его трезвого и делового стиля работы. Он не испытывал пиетета перед помещичьим классом юнкеров, создавшим императорскую Германию. Он полагал, что крупнейшей ошибкой Бисмарка было основывать безопасность Германии на умелом маневрировании между Востоком и Западом. С его точки зрения, могучая, но свободно плывущая в центре Европы Германия представляла собой угрозу всем подряд с ущербом для ее собственной безопасности.

Аденауэровский ответ на хаос, возникший в мире сразу после окончания войны, заключался в том, что разделенная, оккупированная страна, оторванная от своих исторических корней, нуждалась в стабильной политике, если она хотела бы восстановить какой-то контроль над собственным будущим. Аденауэр отказывался сойти с этого курса ради тоски по прошлому или ради традиционных неоднозначных отношений любви-ненависти Германии с Россией. Он безоговорочно избрал Запад, даже ценой отсрочки объединения Германии.

Внутренние противники Аденауэра, социал-демократы, могли тоже похвастаться незапятнанным прошлым в виде своей оппозиции нацистам. Их исторической базой поддержки была советская зона оккупации Германии, которую силой вынудили стать коммунистической, — такому ходу событий социал-демократы смело противодействовали. Так же подозрительно относясь к политике сдерживания, как они были привержены демократии, социал-демократы считали первостепенной задачей достижение единства Германии, а не укрепление атлантических связей. Они противостояли прозападной ориентации Аденауэра и охотно заплатили бы за достижение прогресса в области национальных целей Германии принятием обязательства стать нейтральными. (В середине 1960-х годов социал-демократы сменили курс: они одобрили Североатлантический альянс и вступили в «большую коалицию» с христианскими демократами в 1966 году, сохраняя, однако, бо́льшую тактическую гибкость в отношении Востока, чем аденауэровские христианские демократы.)

Аденауэр отвергал сделку по нейтралитету, на которую были готовы пойти социал-демократы, частично из философских соображений, а частично по причинам сугубо практического характера. Стареющий канцлер не желал возрождать националистические искушения, тем более сейчас, когда существовали два германских государства, которые, как предупреждал Черчилль в речи о «железном занавесе», могут выставить себя на аукцион. И он понимал гораздо лучше своих оппонентов внутри страны, что в исторической обстановке своего времени объединенная, нейтральная Германия может возникнуть лишь в результате мирного урегулирования, организованного против Германии. На новое государство наложат жесткие ограничения, и будет установлен международный контроль. Могущественные соседи обретут постоянное право на вмешательство. Аденауэр считал эту беспрекословную зависимость психологически более опасной для Германии, чем разделенность. Он предпочел равенство и интеграцию с Западом, а также уважение к своей стране.

Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, смог ли бы Сталин преодолеть сомнения Аденауэра и других демократических лидеров и довести дело до крупной дипломатической конференции или какие конкретно уступки, если он и собирался на них пойти, он был бы готов сделать. Его предложение относительно крупной конференции наверняка было бы поддержано Черчиллем. Во всяком случае, смерть Сталина сделала все эти соображения чисто гипотетическими. В какой-то промежуток времени между ранними часами 1 марта 1953 года, когда он расстался с соратниками, с которыми вместе смотрел фильм, и тремя часами утра 2 марта, когда он был обнаружен лежащим на полу дачи, со Сталиным случился удар. Время, когда это случилось, точно назвать нельзя, так как охрана боялась войти к нему в комнату ранее положенного срока, поэтому вполне возможно, что он пролежал на полу много часов, прежде чем его обнаружили. Соратники Сталина — Маленков и Берия среди прочих — дежурили у его постели, пока он не умер через три с половиной дня[713]. Были вызваны врачи, хотя их действия не могли не нести некоторую двусмысленность. В конце концов, они вполне могли стать очередными жертвами сталинской чистки по делу «кремлевских врачей».

Преемникам Сталина еще больше, чем их бывшему руководителю, нужна была передышка от напряженности с Западом. Они, однако, не обладали его авторитетом, его остротой восприятия, его проницательностью, и, что самое главное, между ними не было политического единства, необходимого для следования столь сложным курсом. Преемников Сталина с неизбежностью разрывала последовавшая борьба за власть. В отчаянной войне всех против всех, в которой каждый пытался сколотить свою фракцию, чтобы подкрепить этим свои претензии на власть, никто не взял бы на себя ответственность пойти на уступки капиталистам. Это стало ясно из того, каким именно образом было объяснено устранение Берии. На самом деле его грех заключался в том, что он слишком много знал и тем самым представлял угрозу для своих влиятельных коллег. Тем не менее его арестовали на заседании Политбюро и казнили вскоре после этого по обвинению в заговоре с целью отдать Восточную Германию, — хотя смысл сталинской «мирной ноты» предыдущего года и всей его последующей переписки с Западом именно в этом и состоял.

Судя по мемуарам Хрущева, преемники Сталина были глубоко обеспокоены возможностью того, что Запад использует смерть Сталина для того вожделенного столкновения с коммунистическим миром. Вероятно, для того, чтобы исключить даже мысли о заговоре, тиран часто предупреждал своих приближенных, что Запад свернет им шеи, как цыплятам, как только его не станет[714]. В то же время подозрительность преемников Сталина в отношении Запада перевешивалась сиюминутными потребностями отчаянной схватки друг с другом за власть. Даже если бы новое руководство жаждало передышки в холодной войне, каждый претендент на власть знал, что дипломатическая гибкость может оказаться фатальной, пока он не добьется абсолютной власти. Но они чувствовали себя неспокойно из-за продолжающейся напряженности. В 1946 году Черчилль заметил, что Сталин хочет получить плоды войны без войны; в 1953 году преемники Сталина хотели получить плоды ослабления напряженности, не желая идти или не будучи способны идти на какие-либо уступки. В 1945 году Сталин создал дипломатический тупик, чтобы сохранить переговорные преимущества перед Западом; в 1953 году его преемники нашли пристанище в дипломатическом тупике, чтобы сохранить свои возможности в отношении друг друга.

Когда государственные деятели хотят выиграть время, они предлагают переговоры. 16 марта, немногим более недели после смерти диктатора, Маленков, ставший тогда премьер-министром, призвал к переговорам, не конкретизируя их содержания:

«В настоящее время нет таких запутанных или нерешенных вопросов, которые нельзя было бы решить мирными средствами на основе взаимной договоренности заинтересованных стран. Это касается наших отношений со всеми государствами, включая Соединенные Штаты Америки»[715].

Но Маленков не сделал никаких конкретных предложений. Новые советские руководители не были уверены в том, как именно следует добиваться ослабления напряженности, и обладали гораздо меньшим авторитетом, чем Сталин, в деле выработки новых подходов. В то же самое время новая администрация Эйзенхауэра так же опасалась предложений относительно переговоров с Советами, как и Советы относились к уступкам американцам.

Причины этих опасений были одинаковы по обе стороны разделительной линии — и Советский Союз, и Соединенные Штаты страшились неизведанных территорий. У каждой стороны были свои трудности, связанные с приспосабливаемостью к изменениям, происшедшим в международной обстановке после окончания войны. Кремль боялся, что отдать Восточную Германию — как и поколением позднее — будет означать разрыв орбиты сателлитов. Если же не отдавать Восточную Германию, то тогда и не светит действительное ослабление напряженности. А Соединенные Штаты были озабочены тем, что начало дискуссий по Германии подорвет НАТО изнутри и, по существу, придется обменять альянс на конфронтацию.

Для того чтобы решить, упустил ли Запад на самом деле какую-либо возможность сразу после смерти Сталина, следует ответить на три вопроса. Мог ли Североатлантический альянс вести крупные переговоры с Советским Союзом и не распасться? Мог ли Советский Союз в случае нажима на него пойти на значительные предложения? Могло ли советское руководство воспользоваться переговорами как средством для прекращения вооружения Германии и западной интеграции, не отдавая на деле восточногерманского сателлита и не ослабляя хватки в Восточной Европе?

Американские руководители были правы в своей оценке того, что фактический задел на победу на переговорах исключительно мал. Нейтральная Германия могла представлять собой либо опасность, либо объект шантажа. В дипломатии бывают такие эксперименты, на которые нельзя идти, поскольку неудача влечет за собой необратимый риск. А риск краха всего, созданного в рамках Североатлантического альянса, представлялся существенным.

На деле в интересах всех — в первую очередь в интересах Советского Союза — было сохранение Федеративной Республики как составной части системы Запада, хотя никто из неуверенных в себе советских руководителей не был в состоянии признать это. Если Германия останется в составе Севеоатлантического альянса, можно было бы согласовать пределы военного размещения вдоль новых разграничительных линий (что, по существу, снизило бы военный потенциал объединенной Германии). Но если бы нейтральная территория включала в себя всю Германию, НАТО оказалось бы выхолощенной организацией, а Центральная Европа превратилась бы либо в вакуум, либо в потенциальную угрозу.

Преемников Сталина можно было бы склонить к принятию объединенной Германии в составе НАТО (пусть даже с военными ограничениями) лишь в том случае, если бы демократические страны были бы готовы угрожать военными последствиями или, по меньшей мере, усилением холодной войны. Именно это, вероятно, имел в виду Черчилль, который вновь стал премьер-министром в 1951 году, когда Сталин был еще жив, что зафиксировал личный секретарь Черчилля Джон Колвилл:

«У. (Уинстон) несколько раз делился со мною надеждами на то, что станет возможным совместное обращение к Сталину с целью последующего приглашения его на конгресс в Вену, где вновь была бы возобновлена и завершена Потсдамская конференция. В случае отказа русских сотрудничать мы активизируем холодную войну: «Наши парни, — сказал мне У., — скорее согласились бы быть убитыми, чем поступиться правдой»[716].

Но ни один другой западный руководитель не был готов идти на такой риск или на выдвижение таких предложений, которые могли бы быть охарактеризованы критиками Североатлантического альянса как слишком односторонние. В силу этого руководство Америки саботировало любую крупную инициативу и при этом мешало серьезным попыткам воспользоваться замешательством, охватившим Советы сразу после смерти Сталина. С другой стороны, оно сохранило внутреннее единство Североатлантического альянса.

Ценой установившегося тупика стал перенос спора с проблемы содержания переговоров на их желательность. И именно Черчилль, приближающийся к закату своей карьеры, выступил в роли главного сторонника переговоров, содержание которых он так никогда и не описал в деталях. Была, конечно, некоторая пикантность в том, как почти 80-летний Черчилль, всю свою жизнь отстаивавший принцип баланса сил, настаивает на встрече на высшем уровне как на самоцели.

Американские руководители приписывали желание Черчилля вести переговоры приближающимся старческим слабоумием. На самом же деле Черчилль был абсолютно последователен в своих действиях, отстаивая переговоры как во время войны, так и сразу же после ее окончания, а также в тот период, когда впервые была сформулирована политика сдерживания (см. семнадцатую и восемнадцатую главы). Менялись лишь условия, при которых делались эти предложения. В 1950-е годы Черчилль никогда не конкретизировал детали глобального урегулирования, на котором он настаивал. Во время войны оно базировалось на предположении о том, что Америка выведет войска или в любом случае не будет их размещать в Европе, на чем многократно настаивал Рузвельт. И тогда, и будучи лидером оппозиции в 1945–1951 годах, Черчилль, по всей видимости, так представлял себе следующие компоненты полномасштабного урегулирования с Советским Союзом: нейтральная, объединенная Германия, система западного альянса вдоль франко-германской границы, отвод советских войск к польско-советской границе и создание правительств на базе финской модели во всех государствах, граничащих с Советским Союзом, — то есть нейтральных демократических правительств, уважающих советские озабоченности, но, по существу, свободных в проведении собственной независимой внешней политики.

Урегулирование в подобном направлении до 1948 года восстановило бы Европу в исторических масштабах. Во время войны и в первые послевоенные годы Черчилль намного опережал свое время. Если бы он не проиграл выборы 1945 года, он, возможно, придал бы начинающейся холодной войне иную направленность — при условии, что Америка и другие союзники готовы были бы пойти на риск конфронтации, которая, похоже, лежала в основе предпочтенной Черчиллем стратегии.

Тем не менее к 1952 году урегулирование, которое виделось Черчиллю, стало почти невозможным, не случись разве что нечто подобное политическому землетрясению. Свидетельством величия Аденауэра является то, что до 1949 года почти нельзя было себе представить ту Федеративную Республику, которую он создал. Три года спустя мир, намеченный в планах Черчилля после 1944 года, потребовал бы прекращения интеграции Федеративной Республики с Западом и заставил бы ее вернуться к первоначальному статусу ничем не связанного национального государства. В 1945 году режимы финского типа в Восточной Европе были бы возвращением к норме. В 1952 году их больше нельзя было устанавливать путем переговоров; они могли лишь стать следствием краха Советского Союза или крупномасштабной конфронтации. Более того, такого рода конфронтация могла бы возникнуть по поводу объединения Германии — и ни одна западноевропейская страна не была бы готова пойти на такой риск ради побежденного врага так быстро после окончания войны.

Если бы Североатлантический альянс был единой нацией, способной на проведение унифицированной политики, он мог бы проводить дипломатию, ведущую к всеобщему урегулированию в очерченных Черчиллем рамках. Но в 1952 году Североатлантический альянс был слишком еще хрупок для таких азартных игр. Президенты от обеих главных политических партий Америки не видели иного выбора, кроме проведения своего болезненного курса ожидания внутренних советских перемен, опираясь на политику с позиции силы.

Новый государственный секретарь Эйзенхауэра Джон Фостер Даллес воспринимал конфликт Восток — Запад как моральную проблему и старался избегать переговоров почти по всем вопросам до тех пор, пока не произойдет коренной трансформации советской системы, тем самым бросая вызов давно устоявшимся британским взглядам. За всю свою историю Великобритания не могла себе позволить ограничиваться ведением переговоров лишь с дружественными или идеологически близкими странами. Не имея, даже в зените своего могущества, таких преимуществ, какие имеет Америка в плане безопасности, Великобритания вела переговоры с идеологическими противниками, как само собой разумеющееся явление, относительно практических договоренностей, касающихся сосуществования. И всегда четкое рабочее определение национального интереса позволяло британской общественности судить об эффективности деятельности своих политиков. Британцы могли время от времени вести споры относительно условий какого-то конкретного урегулирования, но почти никогда о целесообразности проведения переговоров как таковых.

Верный британской традиции, Черчилль стремился к более терпимому сосуществованию с Советским Союзом посредством ведения более или менее постоянных переговоров. Американские руководители, с другой стороны, скорее хотели изменить советскую систему, чем вести с ним переговоры. Таким образом, англо-американский спор все больше превращался в обсуждение скорее самой желательности переговоров, чем их существа. Во время избирательной кампании 1950 года, которая обернулась поражением, Черчилль предложил встречу на высшем уровне глав четырех держав — на данном этапе холодной войны это была весьма революционная идея:

«И все же я не могу не вернуться к этой идее о новых переговорах с Советской Россией на самом высшем уровне. Эта идея импонирует мне как попытка перекинуть мост через пропасть между двумя мирами, так, чтобы каждый из них мог жить своей жизнью, если не в дружбе, то, по крайней мере, без ненависти холодной войны»[717].

Дин Ачесон, только что сформировавший Североатлантический альянс, счел данное предприятие преждевременным:

«С Советским Союзом можно иметь дело, как мы убедились на нашем тяжком опыте, только одним способом, а именно создать ситуацию с позиции силы. …Как только мы устраним все слабые места, какие мы сможем, — мы будем в состоянии выработать рабочие соглашения с русскими. …Ничего хорошего не выйдет, если мы возьмем в данный момент на себя инициативу призыва к переговорам…»[718]

Черчилль вернулся на пост премьер-министра лишь в октябре 1951 года и предпочел не оказывать нажима по поводу этой встречи в верхах в течение всего срока пребывания Трумэна на посту президента. Вместо этого он решил ждать прихода к власти новой администрации во главе со старым товарищем военных лет Дуайтом Д. Эйзенхауэром. Тем временем он столкнулся с возобладавшей тенденцией оправдания идеи встречи в верхах на том основании, что, независимо от личности советского руководителя, он окажется восприимчив к идее заключения соглашения на высшем уровне. В 1952 году этим руководителем был Сталин. В июне того же года Черчилль сказал Джону Колвиллу, что, если будет избран Эйзенхауэр, он попытается «сделать еще одну попытку добиться мира посредством встречи Большой Тройки. …Он полагал, что, пока Сталин жив, мы лучше ограждены от нападения, чем когда он умрет и его заместители начнут бороться друг с другом за правопреемство»[719].

Когда Сталин умер вскоре после того, как Эйзенхауэр стал президентом, Черчилль выступил в пользу переговоров с новым советским руководителем. Эйзенхауэр, однако, не поддержал идею возобновления переговоров с Советами, как и его предшественник. В ответ на предпринятый Маленковым 17 марта 1953 года шаг Черчилль 5 апреля настоятельно призвал Эйзенхауэра не упустить любой шанс, чтобы «выяснить, как далеко режим Маленкова готов пойти для всеобщей разрядки обстановки»[720]. Эйзенхауэр в ответ попросил Черчилля подождать общеполитического заявления, которое он намеревался сделать 16 апреля в Американском обществе газетных издателей, в котором он фактически отверг замысел Черчилля[721]. Эйзенхауэр утверждал, что причины напряженности столь же известны, как и средства ее лечения: перемирие в Корее, Государственный договор с Австрией и «окончание прямых и косвенных покушений на безопасность Индокитая и Малайи». Этим он свел воедино Китай и Советский Союз, что было следствием ложной оценки китайско-советских отношений, как покажут последующие события, и это привело к постановке явно невыполнимых условий, так как события в Малайе и Индокитае Советскому Союзу были в основном неподконтрольны. Переговоров не требовалось, как заявил Эйзенхауэр: настало время не слов, а дел.

Просматривая заранее проект речи Эйзенхауэра, Черчилль беспокоился о том, что «внезапные заморозки погубят весеннюю завязь». Затем, чтобы показать, что доводы Эйзенхауэра его не убедили, Черчилль предложил встречу держав, ведших переговоры в Потсдаме — Соединенных Штатов, Великобритании и СССР, — которой предшествовала бы подготовительная встреча между Черчиллем и Молотовым, недавно вновь ставшим советским министром иностранных дел. Специально прилагая проект приглашения к письму Эйзенхауэру, Черчилль ссылается на неправдоподобные узы дружбы между ним и Молотовым: «…мы могли бы возобновить наши отношения военного времени, и… я мог бы встретиться с господином Маленковым и другими лицами из Вашего руководства. Естественно, я не предполагаю, что нам удастся разрешить любые серьезные вопросы, угрожающие ближайшему будущему мира. …И, разумеется, мне бы хотелось внести ясность, что я не жду от нашей неформальной встречи каких-либо крупных решений, но хочу лишь восстановления простой и дружественной основы отношении между нами…»[722]

Для Эйзенхауэра, однако, встреча на высшем уровне представляла собой опасную уступку Советам. С некоторым раздражением он повторил свое требование, чтобы Советы выполнили ряд предварительных условий:

«В моей ноте Вам от 25 апреля я выразил ту точку зрения, что нам не следует чересчур торопить события и что мы не должны позволять существующему в наших странах чувству по поводу встречи между главами государств и правительств подталкивать нас в направлении преждевременных инициатив…»[723]

Хотя Черчилль с этим не согласился, он отдавал себе отчет в том, что зависимость его страны от Соединенных Штатов не позволяла ему роскоши самостоятельных инициатив по тем вопросам, по которым позиция Вашингтона была такой убежденной. Не вступая в непосредственный контакт с Маленковым, он сделал самое лучшее, на что был способен, высказав в палате общин значительную часть того, что намеревался сообщить советскому премьер-министру в частном порядке. 11 мая 1953 года он показал, в какой степени его анализ отличается от анализа Эйзенхауэра и Даллеса: если американские лидеры боялись повредить внутреннему единству Североатлантического альянса и перевооружению Германии, то Черчилль более всего опасался навредить обнадеживающей эволюции внутри Советского Союза: «…жаль было бы, если бы естественное желание добиться всеобщего урегулирования в области международной политики помешало самопроизвольной и здоровой эволюции, которая, возможно, происходит в России. Я рассматривал некоторые проявления внутреннего характера и явное изменение настроения, как гораздо более важные и значительные, чем то, что происходит вовне. И я опасаюсь, как бы постановка внешнеполитических вопросов державами НАТО фактически не отменила или не приняла во внимание то, что, возможно, является глубочайшим изменением русского мироощущения»[724].

Перед смертью Сталина Черчилль настаивал на переговорах, поскольку он считал, что Сталин является тем самым советским лидером, который самым наилучшим образом может гарантировать исполнение обещанного. Теперь же Черчилль настаивал на саммите с тем, чтобы сберечь обнадеживающие перспективы, возникшие после смерти диктатора. Другими словами, переговоры были нужны независимо от того, что происходит внутри Советского Союза, или того, кто контролирует советскую иерархию. Конференция на самом высшем уровне, как настаивал Черчилль, могла бы решить вопрос принципов и направления будущих переговоров:

«Эта конференция не должна быть перенасыщена громоздкой или жестко регламентированной повесткой дня или углубляться в лабиринты и джунгли технических деталей, яростно оспариваемых огромной массой экспертов и чиновников, создающих плохо управляемые, неповоротливые толпы людей. Конференция должна ограничиваться минимально возможным количеством держав и лиц. …Вполне возможно, что не будет достигнуто ни единого фундированного соглашения, но при этом у собравшихся может создаться такое общее для всех ощущение, что они смогут сделать что-нибудь более полезное, чем разорвать человеческую расу, включая самих себя, на мелкие кусочки»[725].

Но что конкретно Черчилль имел в виду? Как должны были руководители стран выразить свою решимость не совершать коллективного самоубийства? Единственным конкретным предложением, высказанным Черчиллем, было соглашение по типу Локарнских соглашений 1925 года, по которым Германия и Франция признавали границы друг друга, а Великобритания гарантировала защиту каждой из сторон от агрессии со стороны другой (см. одиннадцатую главу).

Это был не самый лучший пример. Локарно прожило всего лишь десять лет, и с его помощью не было разрешено ни одного кризиса. Само понятие о том, что Великобритания или любая другая страна могла быть столь равнодушной к существу потенциальных противостояний, чтобы одновременно гарантировать (причем при помощи одного и того же инструмента) границу как своего союзника, так и основного противника, выглядело довольно диким в 1925 году. А в эпоху идеологических конфликтов, воцарившуюся через три десятилетия, положение явно не стало лучше. Кто будет гарантировать, какую границу, против каких опасностей? Должны ли державы — участницы Потсдамской конференции гарантировать все европейские границы против любой агрессии? В таком случае дипломатия поворачивалась бы на все 360 градусов и возвращалась к идее «четырех полицейских» Рузвельта. Либо все это означало, что сопротивление запрещается до тех пор, пока его единодушно не разрешат все державы — участницы Потсдама? В таком случае подобная идея становилась бы полной свободой действий для советской агрессии. Поскольку и Соединенные Штаты, и Советский Союз рассматривали другую сверхдержаву как главную проблему для своей безопасности, каким образом совместная гарантия решала бы вопрос для них обеих сразу? Локарнские соглашения были задуманы как альтернатива военному союзу между Францией и Великобританией, и именно в таком виде они были представлены парламенту и общественности. Распустит ли новое соглашение, сделанное по образцу Локарно, уже существующие союзы?

Прецедент с Черчиллем не зависел, однако, от каких-либо конкретных позиций на переговорах. 1 июля 1953 года он отверг теорию о том, что политика Кремля остается, как всегда, неизменной, а Советский Союз каким-то образом является первым на свете обществом, не подвергающимся эрозии истории. По мнению Черчилля, дилемма для Запада заключается в сочетании нежелания признать существование орбиты советских сателлитов и своей моральной неготовности пойти на риск войны, чтобы изменить эту ситуацию. Единственный выход из этого положения состоял в том, чтобы провести «разведку боем» с целью определить суть новой советской реальности. Он так писал Эйзенхауэру:

«Я совершенно не расположен к тому, чтобы меня обманули русские, не более чем, когда это было в Фултоне или в 1945 году. Однако я полагаю, что имеют место изменения в мировом балансе сил, в основном вследствие американских действий и перевооружения, но также и вследствие угасания коммунистической философии, что оправдывает хладнокровное изучение фактов свободными нациями, остающимися едиными и сильными»[726].

Черчилль надеялся на то, что «десять лет смягчения обстановки плюс плоды научного творчества создадут новый мир»[727]. Он больше не предлагал глобальное урегулирование, но провозглашал политику, которая позднее станет называться «политикой разрядки». Черчилль признал, что трудности, связанные с проведением политики сдерживания в ее изначальном варианте, заключались в том, что, независимо от силы ее анализа, ее практическое применение сводилось к сроку действия самой этой политики как таковой, вплоть до того самого дня, когда в отдаленном будущем советская система трансформирует сама себя. Сдерживание вполне могло означать весьма впечатляющие цели, но оно мало что предлагало в плане его осуществления на всем этом долгом пути. Альтернативой сдерживанию было немедленное всеобъемлющее урегулирование, которое подразумевало более легкий путь к менее заманчивой цели, но также несло в себе риск возникновения трений внутри Североатлантического альянса и из-за интеграции Германии с Западом. Это непомерная цена за любое мыслимое quid pro quo, какой-то эквивалент, если этого не запросят сами германские руководители. Черчилль теперь предлагал то, что представлялось неким компромиссом, — мирное сосуществование, позволявшее времени делать свое дело и ослабить долгосрочную советскую политику.

Психологическое давление эпохи конфронтации без каких-то видимых проблем подтверждалось изменением отношения со стороны Джорджа Ф. Кеннана. Понимая, что его первоначальная трактовка Советского Союза превращается в рациональное оправдание бесконечной военной конфронтации, он разработал концепцию переговоров по всеобщему урегулированию, весьма сходную с той, какую, по-видимому, Черчилль имел в виду в 1944–1945 годах.

Кеннан ставил главную цель своей так называемой «схемы выхода из соприкосновения», или разъединения, вывод советских войск из центра Европы. Ради этого Кеннан готов был заплатить сопоставимым выводом американских вооруженных сил из Германии. Горячо ратуя за то, чтобы Германия смогла защитить себя обычным оружием, как она всегда это делала, особенно если советским войскам придется пересечь Восточную Европу для того, чтобы достичь германских границ, Кеннан отрицал чрезмерные упования на применение ядерной стратегии. Он поддержал предложение польского министра иностранных дел Адама Рапацкого о создании безъядерной зоны в Центральной Европе, которая включала бы в себя Германию, Польшу и Чехословакию[728].

Трудности, которые несли с собой схема Кеннана и план Рапацкого, были теми же, что возникли бы при осуществлении на практике положений «мирной ноты» Сталина. В соответствии с ними германская интеграция с Западом обменивалась бы на вывод советских войск из Восточной Германии и частично из Восточной Европы, что без привязки к гарантиям против советской интервенции в защиту коммунистических режимов привело бы к двойному кризису: одному в Восточной Европе, а другому — в поиске для Германии ответственной национальной роли, которую, как оказалось, точно определить было невозможно, еще начиная с 1871 года[729]. В свете общепринятого мнения того времени концепция Рапацкого́—Кеннана, представлявшая собой обмен вывода американских войск на расстояние почти пяти тысяч километров на отвод советских войск на расстояние нескольких сот километров, несла в себе еще и дополнительный риск особого подчеркивания значимости той категории вооружений, в которой, как тогда полагали, налицо было советское преобладание, клеймя позором ядерное оружие. А это как минимум делало агрессию непредсказуемой для ее инициаторов. Точно такими же в те времена были и мои рассуждения[730].

Черчилль, как и много раз до того, правильно разобрался в этом деле, пусть даже на тот момент он не мог предложить адекватного решения. Общественность демократических стран не могла бы до бесконечности жить в обстановке конфронтации, если правительство не продемонстрирует ей, что испробовало все альтернативы конфликту. Если демократические страны не в состоянии были разработать конкретные программы ослабления напряженности с Советами, то и их общественность, и их правительства могли подвергнуться риску стать жертвами мирных наступлений, в которых объявлялась бы долгожданная трансформация советского общества на основе всего лишь перемены советской тональности. Если демократические страны должны были бы избежать колебаний между двумя крайностями — непримиримостью и умиротворением, — то им следовало бы вести свою дипломатическую деятельность в весьма узких рамках. То есть, балансируя между бесконечной конфронтацией, которая становилась все более угнетающей по мере накопления ядерных запасов обеими сторонами, и такой дипломатией, которая успокаивала восприятие народами холодной войны, фактически не улучшая конкретную ситуацию.

На деле же демократические страны находились в выгодном положении, дающем возможность того, чтобы действовать в этих узких рамках, поскольку их сфера влияния была намного сильнее советской и поскольку экономический и социальный разрыв между сверхдержавами, похоже, мог только расширяться. Казалось, что история была на их стороне, при условии, что они смогут совместить воображение и дисциплину. Таким, по крайней мере, было рациональное обоснование политики разрядки, которую позднее стал проводить Никсон (см. двадцать восьмую главу). По существу, эта политика явилась резервной позицией Черчилля, изложенной в письме Эйзенхауэру от 1 июля 1953 года, когда он говорил, что «десять лет смягчения обстановки плюс плоды научного творчества» послужат созданию лучшего мира.

Наряду с Аденауэром Джон Фостер Даллес принадлежал к тем западным государственным деятелям, которые с огромной твердостью возражали против риска утерять достигнутое с таким трудом единство Запада в ходе постоянно меняющихся переговоров. Оценка Даллесом опасностей предложения Сталина и более поздних соображений сторонников теории разъединения была, по существу, правильной. Тем не менее он тоже создал в определенном смысле психологическую уязвимость своим утверждением о том, что наилучшим способом сохранить западное единство является полный отказ от переговоров, — как об этом свидетельствует записка с предупреждением составителю речей Белого дома, написанная в апреле 1953 года: «…существует настоящая опасность в элементарном нашем согласии с этими советскими заходами. Совершенно очевидно, что они идут на это из-за давления извне, и я не знаю лучшего для нас образа действий, чем сохранять это давление прямо сейчас»[731].

Подобными заявлениями Даллес достиг предела в политике сдерживания. Демократическим обществам требовалась какая-то цель, для достижения которой хватало бы их выносливости, чтобы этим как-то оправдать холодную войну. Хотя текущие политические программы были несовместимы с интересами демократии, нужно было разработать альтернативную политическую концепцию мирной эволюции Центральной Европы — какую-то программу, которая делала бы упор на сохранении Германии в рамках западных институтов и одновременно предусматривала бы меры по ослаблению напряженности вдоль разделительной линии, проходящей через всю Европу. Даллес избегал удовлетворять эту потребность, предпочитая тормозить переговоры министров иностранных дел, остававшихся на знакомых позициях, с тем, чтобы выиграть время для консолидации Североатлантического альянса и перевооружения Германии. Для Даллеса подобная политика исключала разлад между союзниками; эта же политика избавляла пришедшее на смену Сталину растерянное советское руководство от необходимости принятия болезненных решений.

Но как только советские руководители осознали, что демократические страны не будут оказывать нажим по центральноевропейским вопросам, то начали стремиться к необходимой для них передышке в отношениях с Западом, сосредоточив усилия на том, что Эйзенхауэр и Даллес назвали испытанием доброй воли: на Корее, на Индокитае и Государственном договоре с Австрией. Но вместо того чтобы служить входными билетами на переговоры по Европе, как того хотел Черчилль в 1953 году, эти соглашения оказались им подменой. В январе 1954 года встреча министров иностранных дел по германскому вопросу быстро зашла в тупик. Даллес и Молотов, по существу, пришли к одному и тому же выводу. Никто из них не хотел обращаться к методам меняющейся дипломатии; каждый предпочитал укрепление своей собственной сферы влияния посредством более рискованной внешней политики.

Однако позиции обеих сторон не были симметричными. Тупик играл на руку непосредственным тактическим и внутриполитическим целям Москвы, но одновременно срабатывал в пользу американской долгосрочной стратегии — даже если все без исключения американские руководители не осознавали этого в полной мере. Поскольку Соединенные Штаты и их союзники обязательно должны были выиграть гонку вооружений, а их сфера влияния обладала большим экономическим потенциалом, правильно воспринятые долгосрочные цели Советского Союза, по существу, требовали подлинного ослабления напряженности и практического урегулирования проблем Центральной Европы. Молотов избегал уступок, которые, какими бы болезненными они ни были, возможно, спасли бы Советский Союз от стратегического перенапряжения сил и потенциального краха. Даллес избегал гибкого подхода, за что пришлось заплатить ненужными внутриполитическими противоречиями и уязвимостью применительно к советскому мирному наступлению косметического характера, но что в итоге заложило основу конечной стратегической победы Америки.

Даллес использовал передышку, чтобы добиваться своей цели интеграции Германии в НАТО. Проблема встраивания Федеративной Республики в военную структуру Запада была весьма занозистой. Французы не очень-то хотели видеть полностью перевооруженную Германию и не хотели жертвовать своей национальной обороноспособностью ради интегрированной оборонной системы Запада, включающей в себя Германию. Поскольку это означало бы частично доверить обеспечение обороны своей страны в руки тех, кто десятилетие назад разорял Францию, и это ограничило бы возможности Франции в проведении колониальных войн. Именно по этой причине план создания Европейского оборонительного сообщества потерпел неудачу из-за сопротивления Франции. Тогда Даллес и Энтони Иден обратились к иной альтернативе: простого включения Федеративной Республики Германии в НАТО. Париж уступил давлению, однако настоял на том, чтобы британские войска на постоянной основе были размещены на германской земле. И когда Иден согласился на это предложение, Франция получила конкретную военную гарантию, в которой ей после Первой мировой войны с таким постоянством отказывали англичане. В силу этого британские, французские и американские войска размещались в Германии как союзники Федеративной Республики. То, что начиналось как сталинская инициатива, направленная на то, чтобы покончить с разделением Германии (что какое-то время туманно поддерживал Черчилль), кончилось подтверждением раздела Европы. По иронии судьбы, Черчилль, поборник сфер влияния, в конце концов стремился смягчить последствия их возникновения и, возможно, уничтожить их вообще; в то время как Даллес, государственный секретарь в правительстве страны, всегда яростно хулившей сферы влияния, оказался главным защитником политики, заморозившей их существование по местам их создания.

Америка, убедившись в наличии солидарности внутри собственной сферы влияния, решила, что теперь с русскими говорить безопасно. Но дело обстояло так, что по мере консолидации американского и советского блоков в Европе говорить постепенно становилось не о чем. Обе стороны чувствовали себя вполне вправе принимать любое решение о проведении встречи на высшем уровне, и не потому, что хотели покончить с холодной войной, а как раз именно потому, что на такой встрече можно было бы избежать обсуждения любых вопросов фундаментального характера. Черчилль ушел в отставку, Федеративная Республика устроилась в НАТО, а Советский Союз решил, что сохранить собственную сферу влияния в Восточной Европе гораздо важнее, чем попытаться выманить Федеративную Республику из объятий Запада.

Таким образом, Женевское совещание на высшем уровне, состоявшееся в июле 1955 года, как небо и земля, отличалось от первоначально предложенного Черчиллем мероприятия. Вместо того чтобы подвергнуть рассмотрению причины напряженности, участвовавшие в этой встрече руководители едва упомянули проблемы, породившие холодную войну. Повестка дня колебалась от разных тем, начиная с попыток каждой из сторон заработать пропагандистские очки и кончая классификацией решения проблемы отношений между Востоком и Западом на уровне любительского психологического подхода. Предложение Эйзенхауэра о введении политики «открытого неба», то есть права воздушной разведки территорий друг друга, не несло в себе никакого риска, поскольку принятие его не открывало бы Советам ничего такого, что и так было им известно из разведывательных данных и открытых источников информации. Зато это сняло бы покров тайны с загадок советской империи для американской разведки. Я знаю из собственного опыта, что принадлежавшие к окружению Эйзенхауэра авторы этого предложения, — работавшие в основном под руководством Нельсона Рокфеллера, бывшего в то время советником президента, — были бы весьма удивлены, если бы оно было принято. Да и отказ от него Хрущева не нес никаких негативных последствий для Советского Союза. Вопрос о будущем Центральной Европы был передан министрам иностранных дел без должных руководящих указаний.

Главным результатом встречи была демонстрация психологической необходимости передышки для демократических стран после десятилетия конфронтации. Заняв твердую позицию по отношению к конкретным предложениям Сталина прежних лет, демократические страны теперь поддались на перемены в тональности советских высказываний. Они напоминали бегуна-марафонца, который, уже завидев линию финиша, от изнеможения усаживается на обочине и позволяет соперникам себя догнать.

Эйзенхауэр и Даллес умело и цепко спустили на тормозах остатки предложений сталинской «мирной ноты» и многословных призывов Черчилля к встрече, настаивая на конкретных решениях по столь же конкретным проблемам. Тем не менее в конце концов они сделали вывод, что ожидание внутренних перемен в Советском Союзе является слишком суровым посланием, а разработка альтернативных переговорных позиций просто сильно разделит стороны. Политику сдерживания народ поддержит только тогда, когда ему будет предложена какая-то надежда на окончание холодной войны. Но вместо выступления с собственной политической программой они стали жертвами того, чего сами больше всего опасались: роста тенденции интерпретировать менее сложный стиль поведения Хрущева и Булганина как знак кардинальных перемен в советском подходе. Сам факт проведения не носившей характера конфронтации встречи, — какой бы скудной она ни была по своему содержанию, — питал надежды демократических стран на то, что давно предсказанная трансформация советской системы уже началась.

Еще до начала встречи в верхах тон ей задал Эйзенхауэр. Отвергнув прежнюю приверженность своей администрации достижению конкретного и тщательно проработанного прогресса, он обозначил цели дипломатии Восток — Запад в основном в психологических терминах:

«Многие наши послевоенные конференции характеризовались скорее чрезмерным вниманием к деталям, усилиями, явно направленными на разработку конкретных проблем, чем установлением такого духа и подхода, в котором они должны решаться»[732].

Реакция средств массовой информации граничила с экстазом, и все они сходились на том предположении, что на этой встрече произошло нечто фундаментальное, хотя что именно случилось, так и оставалось неясным. «Г-н Эйзенхауэр совершил нечто большее, чем победа над противником на поле боя, что ему было поручено десять лет назад, — говорилось в передовой статье «Нью-Йорк таймс». — Он сделал нечто, чтобы не допустить повторения битв. …Другие, возможно, противопоставили бы силе силу. Г-н Эйзенхауэр воспользовался своим даром втягивать других в собственный круг доброй воли и менять подход, если не политическую линию небольшой группы гостей из-за Эльбы»[733].

Даже Даллес проникся «духом» Женевы. «Вплоть до времен Женевы, — сказал он через два месяца министру иностранных дел Великобритании Гарольду Макмиллану, — советская политика основывалась на нетерпимости, которая являлась лейтмотивом советской доктрины. Теперь советская политика основывается на терпимости, которая включает в себя добрые отношения со всеми…»[734] Встреча как таковая и окружавшая ее атмосфера оказались самодостаточны.

Проникшись таким духом, Гарольд Макмиллан утверждал, что истинное значение Женевской встречи на высшем уровне заключается не в достижении какого-либо конкретного соглашения, а в личных отношениях, которые оно помогло установить между лидерами. Даже в стране, являющейся родиной дипломатии баланса сил, атмосфера вдруг была поднята до ключевого элемента внешней политики:

«Почему эта встреча вызвала трепет надежды и ожидания во всем мире? Дело не в особой примечательности дискуссий. …Воображение всего мира потряс тот факт, что имела место дружественная встреча между главами двух великих групп, на которые поделен мир. Эти люди, несущие на своих плечах непомерное бремя, встречались, разговаривали и шутили вместе, как простые смертные. …Я не могу не думать, что женевская идиллия прошедшего лета — это не какое-то смутное дело или авантюра»[735].

Если бы история умела больше прощать. Американские руководители были правы в своих более ранних предположениях относительно того, что холодная война была результатом советских действий, а не советской риторики или чьего-то личного поведения. Отказ руководителей обеих сторон искоренить причины напряженности привел к их сохранению в течение долгого времени и их гниению. Если сам факт этой встречи имел такое воздействие на общественное мнение Запада, то какие могли быть у Советов дополнительные стимулы, чтобы делать значительные уступки? И действительно, не будет сделано ни одной уступки ни по одному политическому вопросу.

Застыли сферы влияния по обе стороны германской разделительной полосы. Со времени образования НАТО и до момента начала переговоров между демократическими странами и Советским Союзом, приведших к подписанию Хельсинкских соглашений 1975 года, единственными политическими переговорами были только те, что явились следствием советских ультиматумов по Берлину. Дипломатия все больше перемещалась в сферу контроля над вооружениями, что стало оборотной стороной подхода «с позиции силы». Сторонники такого подхода стремились превратить ограничение вооружений или контроль над ними в подмену политического диалога; или, выражаясь языком политики сдерживания, стремились ограничить позицию силы низшим уровнем, приемлемым для политики сдерживания путем устрашения. Но точно так же, как позиция силы не переходит автоматически в переговоры, контроль над вооружением не переходит автоматически в ослабление напряженности.

Несмотря на то что Женевское совещание приветствовалось на Западе как начало оттепели в холодной войне, оно давало толчок самой опасной ее фазе. Поскольку советские руководители сделали из него совсем иные выводы, чем лидеры демократических стран. Наследники Сталина пришли в себя после всеобщей растерянности и неуверенности в том, что демократические страны воспользуются всеобщей неурядицей, чтобы отыграть назад советские послевоенные завоевания. Тем не менее к июню 1953 года, всего лишь через три месяца после смерти тирана, они умудрились подавить восстание в Восточном Берлине, формально в городе, находящемся под четырехсторонней оккупацией, без какой-либо реакции на это со стороны Запада. Они отложили вопрос объединения Германии и не встретили по этому поводу никакого сопротивления, а вызов коммунистическому политическому контролю над Центральной и Восточной Европой бросался только на словах. И в итоге на Женевской встрече на высшем уровне они получили свидетельство о примерном поведении, не приняв участия ни в одном серьезном рассмотрении каких бы то ни было проблем из числа тех, что привели к холодной войне.

Убежденные марксисты, они сделали единственный вывод, совместимый с их идеологией: соотношение сил склоняется в их пользу. Без сомнения, эта вера подкреплялась ростом, все еще пусть относительно малым, запасов ядерного оружия и их разработкой водородной бомбы. В своих мемуарах Хрущев так подвел итог этой встрече: «…наши враги теперь поняли, что мы в состоянии дать отпор их нажиму и видим все их трюки насквозь»[736]. В феврале 1956 года, через семь месяцев после совещания в верхах в Женеве, на том же самом съезде партии, на котором он осудил Сталина, Хрущев дал оценку международному положению в манере, резко осуждающей демократические страны:

«Общий кризис капиталистической системы продолжает углубляться. …Решительное значение при этом имеет неуклонное укрепление международного лагеря социализма, который оказывает все возрастающее влияние на ход мировых событий. …Позиция империалистических сил становится слабее…»[737]

Основной причиной непонимания между руководителями демократических стран и их партнеров в СССР было упорство, с которым первые применяли к советской номенклатуре полученные на основании собственного внутреннего опыта критерии. Это было весьма глубокое недопонимание. Второе поколение советских руководителей было сформировано таким прошлым, которое представлялось бы немыслимым в условиях демократической страны. Подчиненность Сталину, как к хозяину, неизбежно вела к психологическому пороку развития. Только при помощи целительного средства в виде безмерного честолюбия можно было выдержать всепроникающий страх, порожденный угрозой смерти или жизни в ГУЛАГе за малейший неверный шаг, — или просто за перемену политики самим диктатором.

Выросшее при Сталине поколение могло уменьшить для себя личный риск только услужливостью по отношению к прихотям хозяина и систематическим доносительством на своих коллег. Свое кошмарное существование они делали более терпимым лишь при помощи страстной веры в систему, которой они были обязаны своими карьерами. И только следующее поколение советских руководителей испытает шок крушения иллюзий.

Судя по фактам в мемуарах Громыко о Сталине, подчиненные Сталина прекрасно знали об ужасах, творимых во имя коммунизма[738]. И все же они успокаивали свою совесть, и так не слишком-то развитую, тем, что приписывали сталинизм скорее отклонениям в отдельно взятой личности, чем несостоятельности коммунистической системы. Кроме того, у них было мало возможностей для сосредоточенных раздумий, так как Сталин следил за тем, чтобы происходила постоянная смена высшего руководства. А утрата положения при сталинском режиме вовсе не означала наступление нормальной жизни в качестве частного лица, поскольку для тех немногих счастливцев, кому удалось уцелеть, это означало публичное поношение и полную изоляцию от прежних коллег.

Болезненная подозрительность, ставшая образом жизни советской номенклатуры, была характерна для ее поведения и в период, непосредственно последовавший за смертью Сталина. Преемники Сталина провели почти пять лет в борьбе за всю полноту власти: в 1953 году был казнен Берия, в 1955 году снят со своего поста Маленков, в 1957 году Хрущев одержал победу над так называемой «антипартийной группой» Молотова — Кагановича — Шепилова — Маленкова, а в 1958 году он приобрел абсолютную власть после смещения Жукова. Эта сумятица привела к тому, что ослабление напряженности с Западом стало необходимостью для кремлевского руководства, хотя и не помешала им продавать оружие Египту или подавлять венгерскую революцию.

Изменение тона советского руководства не означало принятия им западных представлений о мирном сосуществовании. В 1954 году, когда Маленков говорил об опасности ядерной войны, он, пожалуй, впервые отразил нарождающееся беспокойство Советского Союза по поводу реалий ядерного века. В равной степени возможно и то, что он пытался подорвать веру демократических стран в оружие, на котором они основывали свою безопасность. Осуждение Хрущевым Сталина могло быть сигналом смягчения коммунизма, но он явно воспользовался этим как оружием против бывших соратников Сталина, представлявших его главную оппозицию, и как средством достижения контроля над коммунистической партией.

На самом деле у Хрущева хватило смелости разделаться с Берией, или по крайней мере он признал необходимость этого хотя бы ради собственного выживания; и он умело проэкспериментировал как с интеллектуальной «оттепелью», так и с десталинизацией в Восточной Европе. Хрущев был предтечей Горбачева в том, что начал процесс перемен, смысл которых он не понимал и направление действия которых он бы потом осудил. С этой точки зрения можно было бы сказать, что крах коммунизма начался с Хрущева.

Крах оказался таким всеобъемлющим, что вызывает искушение кое у кого забыть, как отчаянно Хрущев противостоял международному сообществу. У него был крестьянский инстинкт нащупывать нервные сплетения у стран, которые его идеология определяла как империалистические. Хрущев раздувал Ближневосточный кризис, предъявил серию ультиматумов по Берлину, поддержал войны за национальное освобождение и разместил ракеты на Кубе. Но, мешая планам Запада, Хрущев не добился никаких выгод постоянного характера для Советского Союза, поскольку он умел создавать кризисы, но не знал, как их разрешать. И поскольку, несмотря на замешательство, Запад в конце концов оказал ему сопротивление, итогом агрессивных действий Хрущева была огромнейшая растрата советских ресурсов в отсутствие какой бы то ни было выгоды стратегического плана и сильное унижение во время Кубинского ракетного кризиса.

Женевская встреча в верхах 1955 года стала отправной точкой всех этих авантюр. По пути домой из Женевы Хрущев остановился в Восточном Берлине, где он признал суверенитет восточногерманского коммунистического режима. То был шаг, которого избегал Сталин. На весь оставшийся период холодной войны вопрос объединения Германии исчезнет из международной повестки дня, поскольку Москва отнесла его к компетенции переговоров между двумя германскими государствами. А поскольку политическая весомость этих государств была несопоставимой и ни одно из них не собиралось совершать самоубийства, объединение могло произойти лишь в результате политического краха одного из них. Таким образом, Берлинский кризис 1958–1962 годов был порожден Женевой.

К 1955 году, через десять лет после смерти Рузвельта, наконец-то стало проявляться послевоенное урегулирование в Европе, но не путем переговоров между победителями во Второй мировой войне, а в результате их неспособности провести переговоры по урегулированию. Произошло как раз то, чего так старался избежать Рузвельт: в центре континента оказались друг против друга два вооруженных лагеря, а Америка приняла на себя ощутимые обязательства военного характера в Европе — то есть во всех смыслах произошел раздел сфер влияния. Тем не менее именно этот раздел обеспечил определенную стабильность. Германский вопрос хотя и не был разрешен, но по крайней мере оказался отложенным. Советам пришлось смириться с существованием западногерманского государства, если не признать его, а американцы вынуждены были сделать то же самое в отношении Восточной Германии.

Но Никита Хрущев не мог позволить американской сфере влияния процветать без проблем. Он стал бросать вызов Западу в таких местах международной арены, которые Сталин всегда считал стоящими за пределами границ советской сферы интересов, из-за чего «горячие точки» советско-американского соперничества передвинулись за пределы Европы. Первая из этих «горячих точек» должна была возникнуть в результате такого события, которое стало известно как Суэцкий кризис 1956 года.

Глава 21

Скачкообразность политики сдерживания: Суэцкий кризис

Все разговоры о мирном сосуществовании, порожденные Женевской встречей на высшем уровне 1955 года, не меняли основополагающей реальности: удаленные друг от друга Соединенные Штаты и Советский Союз, преобладающие в мире державы, оказались в состоянии геополитического соперничества. Выигрыш для одной из сторон являлся в широком плане проигрышем для другой. К середине 1950-х годов американская сфера влияния в Западной Европе процветала, а готовность Америки защищать эту сферу при помощи военной силы отвращала советский авантюризм. Но затишье в Европе не означало затишья во всем мире. В 1955 году, ровно через два месяца после Женевской встречи на высшем уровне, Советский Союз совершил крупную сделку с Египтом посредством бартерного обмена оружия на хлопок, которого тогда в Египте было в избытке. Это явилось смелым шагом, распространившим советское влияние на Ближний Восток. Сделав подобную заявку на установление влияния в Египте, Хрущев как бы «перепрыгнул» санитарный кордон, установленный Соединенными Штатами вокруг Советского Союза, поставив Вашингтон перед задачей противостояния Советам в тех районах, которые прежде считались находящимися в безопасном тылу западной сферы влияния.

Сталин никогда не ставил на кон советский авторитет в «третьем мире». Он считал, что эти территории находятся далеко от его страны и слишком нестабильны, лидеров этих стран трудно контролировать, а Советский Союз еще был не настолько силен, чтобы ввязываться в авантюры на дальних расстояниях, — хотя, возможно, со временем рост советской военной мощи мог бы изменить его подход. Еще в 1947 году Андрей Александрович Жданов, бывший в то время одним из ближайших советников Сталина, по-прежнему называл Ближний и Средний Восток районом, в котором господствуют американские и британские империалисты, соперничая друг с другом[739].

Советские руководители не могли не понимать, что их первая продажа оружия в развивающуюся страну подольет масла в огонь арабского национализма, сделает арабо-израильский конфликт еще более трудно разрешимым и будет воспринята как крупномасштабный вызов западному преобладанию на Ближнем Востоке. К тому времени как дым рассеялся, Суэцкий кризис лишил статуса великой державы и Великобританию, и Францию. За пределами Европы Америка отныне будет отстаивать свои бастионы в холодной войне преимущественно в одиночестве.

Первый ход Хрущева был довольно осторожным. Советский Союз вообще не фигурировал при первоначальной продаже оружия, поскольку сделка технически осуществлялась через Чехословакию, хотя вскоре камуфляж был отброшен. Какой бы замаскированной она ни была, но продажа советского оружия на Ближний Восток явилась нажимом на болевые точки Западной Европы, особенно Великобритании. После Индии Египет представлял собой наиболее существенное наследие имперского прошлого Великобритании. В XX веке Суэцкий канал стал основной артерией для поставок нефти Западной Европе. Даже в таком ослабленном состоянии непосредственно по окончании Второй мировой войны Великобритания продолжала считать себя господствующей державой на Ближнем Востоке, причем ее господствующее положение базировалось на двух китах: на Иране, поставлявшем нефть через совместную Англо-Иранскую нефтяную компанию, и на Египте, служившем стратегической базой. В 1945 году по инициативе Энтони Идена была создана Лига арабских государств как политическая основа противостояния постороннему проникновению на Ближний Восток. Значительное количество британских войск оставалось в Египте, Ираке и Иране. Британский офицер, генерал Джон Глабб (Глабб-паша), командовал трансиорданским «Арабским легионом».

В 1950-е годы весь этот мир развалился. Под аплодисменты первого поколения только что получивших независимость стран иранский премьер-министр Мосаддык национализировал в 1951 году иранскую нефтяную промышленность и потребовал вывода английских войск, защищавших нефтеперерабатывающий комплекс в Абадане. Великобритания более не считала себя достаточно сильной, чтобы предпринять военные действия так близко от советской границы без американской поддержки, а таковой не предвиделось. Более того, Великобритания полагала, что у нее все еще имеется отходная позиция в виде крупной базы на Суэцком канале.

Вызов со стороны Мосаддыка кончился через два года, когда Соединенные Штаты поддержали переворот, в результате которого он был свергнут. (В те времена Вашингтон по-прежнему считал тайные операции более законными, чем военное вмешательство.) Однако господствующее влияние Великобритании в Иране так и не было больше восстановлено. К 1952 году военные позиции Великобритании в Египте тоже стали шаткими. Группа молодых офицеров, выражавших националистические и антиколониалистские настроения, охватившие весь регион, свергла продажного короля Фарука. Ведущей фигурой среди них был полковник Гамаль Абдель Насер.

Будучи сильной личностью, обладавшей значительным шармом, Насер превратился в харизматичную фигуру, апеллируя к арабскому национализму. Для него было глубочайшим унижением поражение арабов в войне 1948 года с Израилем. В организации еврейского государства он усматривал кульминацию векового колониального господства со стороны Запада. Он был преисполнен решимости вытеснить из региона Великобританию и Францию.

Появление на сцене Насера сделало явным тлеющий конфликт между Соединенными Штатами и их основными союзниками по НАТО по вопросу колониализма. Еще в апреле 1951 года Черчилль, будучи тогда лидером оппозиции, стал призывать к совместным действиям на Ближнем и Среднем Востоке:

«Мы уже не настолько сильны, чтобы единолично взваливать на себя в полном объеме политическое бремя, до того лежавшее на наших плечах в Средиземноморье или даже принимать на себя ведущую роль в дипломатическом контроле над данным театром действий. Но Соединенные Штаты и Великобритания при помощи Франции… вместе втроем окажутся в наиболее сильном положении при разрешении, скажем, египетской проблемы и всего комплекса вопросов защиты Суэцкого канала»[740].

Когда дело дошло до Ближнего Востока, Америка отказалась от роли, которую она сыграла в Греции и Турции, и не захотела принять в наследство европейское политическое господство, как и не позволила, чтобы их ассоциировали с колониальной традицией. Как Трумэн, так и Эйзенхауэр решительно выступил против британских военных действий в Иране или в Египте под неким предлогом, что споры подобного рода должны разрешаться через Организацию Объединенных Наций. На самом же деле они не хотели, чтобы их связывали колониальным наследием Великобритании, которое они совершенно справедливо сочли неприемлемым с юридической точки зрения.

И тем не менее Америка пострадала от собственных иллюзий, одна из которых заключалась в том, что движение за независимость в развивающемся мире якобы аналогично ее собственному опыту и что поэтому новые страны поддержат американскую внешнюю политику, стоит им только понять, что отношение США к колониализму резко отличается от отношения старых европейских держав. Но лидеры движения за независимость совершенно отличались от американских «отцов-основателей». Они использовали риторику демократии, но им недоставало силы той приверженности демократии, которой обладали авторы американской конституции, искренне верившие в систему «сдержек и противовесов» взаимоограничения властей. Подавляющее их большинство правило авторитарными методами. Многие были марксистами. И почти все усматривали в конфликте между Востоком и Западом возможность опрокинуть то, что они называли старой империалистической системой. Как бы Америка ни отмежевывалась от европейского колониализма, оказалось, что американских руководителей, к величайшему их огорчению, воспринимают в развивающихся странах как полезных вспомогательных помощников из империалистического лагеря, но не как настоящих партнеров.

В итоге Америка была втянута на Ближний Восток той же теорией сдерживания, предусматривавшей противостояние советской экспансии в любом регионе, и доктриной коллективной безопасности, которая поощряла создание организаций типа НАТО для противодействия фактической или потенциальной военной угрозе. И тем не менее по большей части страны Ближнего Востока не разделяли стратегических воззрений Америки. Они рассматривали Москву в первую очередь скорее как полезный рычаг для извлечения уступок у Запада, чем как угрозу своей независимости. Многие из этих новых стран умудрялись создавать впечатление, что захват их коммунистами более опасен для Соединенных Штатов, чем для них самих, и поэтому им нечего платить какую бы то ни было цену за защиту со стороны Америки. И, кроме всего прочего, популистские правители типа Насера не мыслили для себя будущего в отождествлении с Западом. Они хотели, чтобы изменчивая общественность стран Востока воспринимала их как людей, обеспечивших не только независимость, но и свободу маневра в дистанцировании от демократий. Неприсоединение для них было не только внешнеполитическим выбором, но и внутриполитической необходимостью.

Вначале ни Великобритания, ни Америка не осознали до конца, что собой представляет Насер. Обе страны действовали, исходя из предположения о том, что противостояние Насера их политике было вызвано неким конкретным набором обид, которые можно было бы загладить. И даже если для проверки истинности этой гипотезы существовал хотя бы один шанс, он был отброшен из-за существенных различий в подходе к проблеме со стороны демократических стран. Великобритания пыталась добиться от Насера признания ее исторического доминирования, а Соединенные Штаты пытались втянуть Насера в систему своей великой стратегии сдерживания. Советский Союз тотчас же увидел для себя возможность обойти с фланга «капиталистическое окружение» и завести себе новых союзников, снабжая их оружием, но (в отличие от Восточной Европы) не беря на себя ответственность за их внутреннюю форму правления. Насер умно использовал столкновение всех этих побудительных мотивов, чтобы противопоставить соперников друг другу.

Вливание советского оружия на неспокойный Ближний Восток ускорило этот процесс. Лучшим ответом со стороны Великобритании и Соединенных Штатов была бы изоляция Насера до тех пор, пока не стало бы очевидным, что советское оружие ничего ему не принесло. А затем, если бы Насер отказался от своих связей с Советским Союзом — или, что еще лучше, если бы его заменили на более умеренного руководителя, — следовало бы выступить с какой-либо щедрой дипломатической инициативой. Такой была американская стратегия в отношении Анвара Садата 20 лет спустя. В 1955 году демократические страны избрали противоположную тактику: они изо всех сил пытались умиротворить Насера, идя навстречу многим из его требований.

Как миражи в пустыне, надежды держав вне этого региона испарились, как только была сделана попытка воплотить их в жизнь. Великобритания обнаружила, что, как бы она ни старалась подсластить свое военное присутствие в регионе, она все равно не может сделать его приятным по вкусу для местных правительств. А шизофреническая политика Америки отделить себя от британской ближневосточной политики с тем, чтобы сделать Насера партнером Великобритании в масштабах глобальной антисоветской стратегии, так и не смогла стартовать. У Насера не было понятного стимула порвать связи с Советским Союзом. Его побудительные мотивы оказались прямо противоположными, и он пытался уравновешивать каждое из преимуществ, полученных от Соединенных Штатов, с каким-либо шагом в сторону либо Советов, либо радикальных нейтралов, а еще лучше и тех и других сразу. Чем больше Вашингтон пытался умиротворять Насера, тем больше хитрый египтянин тяготел к Советам, тем самым поднимая ставки и стараясь перекачать как можно больше выгод из Соединенных Штатов.

В надлежащее время Советский Союз тоже испытает разочарование от своего сотрудничества с группой неприсоединившихся стран. Ранние этапы проникновения на Ближний Восток приносили Советам одни лишь выгоды. За ничтожную плату со стороны Москвы демократические страны были выставлены Москвой в положение обороняющихся. Их внутриполитические конфликты нарастали, в то время как ширилось советское присутствие в тех районах, которые до этого безоговорочно входили в западную сферу влияния. Однако со временем страстные советские ближневосточные клиенты вовлекали Москву в риски, превосходившие по своим масштабам предполагаемые выгоды для Советов. И как только Советский Союз попытался соотнести риски со своим национальным интересом, это влекло за собой недовольство, если не сказать презрение, со стороны новоявленной клиентуры. Это позволяло западной дипломатии демонстрировать неспособность Советов добиваться выполнения целей своей клиентуры — кульминацией чего стал поворот Садата в сторону от Москвы, начавшийся в 1972 году.

Великобритания оказалась первой, кому пришлось распрощаться с иллюзиями относительно Ближнего Востока. Ее военная база вдоль Суэцкого канала считалась одним из последних значительных империалистических аванпостов, персонал которой насчитывал порядка 80 тысяч военнослужащих. И тем не менее Великобритания была не в состоянии держать крупные силы в зоне Суэцкого канала в условиях оппозиции со стороны Египта и без американской поддержки. В 1954 году под давлением Соединенных Штатов Великобритания согласилась вывести войска из своей Суэцкой базы в 1956 году.

Американские руководители пытались совместить два несовместимых политических курса: покончить с имперской ролью Великобритании и одновременно использовать остатки былого британского влияния для создания на Ближнем Востоке структуры сдерживания. Администрация Эйзенхауэра разработала концепцию «Северного пояса наций». В его состав входили Турция, Ирак, Сирия и Пакистан, а позднее его участником мог бы стать Иран. Являясь ближневосточной версией НАТО, этот блок имел бы целью сдерживать Советский Союз вдоль его южных границ.

Эта концепция нашла свое практическое применение в созданном под эгидой Великобритании Багдадском пакте, но по ряду пунктов она оказалась недоработанной. Чтобы союз был действенным, он должен отражать какое-то чувство общности целей, одинакового восприятия общей для всех опасности и способности объединения усилий. Ничего подобного в Багдадском пакте не было. Разлад и вражда между странами региона оказались сильнее, чем общий страх перед советской экспансией. Сирия отказалась присоединиться к пакту; Ирак, хотя и являлся в течение двух лет штаб-квартирой пакта, был более озабочен отражением арабского радикализма, чем агрессивностью Советского Союза; Пакистан же видел угрозу своей безопасности в Индии, а не в Советском Союзе.

Да и вооруженные силы отдельных членов Багдадского пакта не годились для того, чтобы помочь соседям в случае нападения сверхдержавы; их основной целью было обеспечение внутренней безопасности. Более того, Насер, представляя наиболее динамичную силу в регионе, преисполнился решимости подорвать этот пакт, который он воспринимал как хитроумный маневр, направленный на восстановление колониального господства на Ближнем Востоке и на изоляцию его лично и таких же, как он, радикалов.

Слишком разобщенные для того, чтобы совместно разработать карательные меры противостояния советскому влиянию в регионе, Великобритания и Соединенные Штаты следующим шагом попробовали уговорить Египет отвернуться от Москвы, демонстрируя ему преимущества принадлежности к западному лагерю. В связи с этим ставились две задачи: обеспечение мира между Египтом и Израилем и помощь Насеру в строительстве Асуанской плотины.

Мирная инициатива основывалась на вере в то, что создание в 1948 году еврейского государства силой оружия было основным источником арабского радикализма. Почетный мир, как представлялось, устранит это ощущение унижения. Но на тот момент арабские радикалы и националисты не искали мира с Израилем, почетного или какого-либо еще. Для них еврейское государство являлось чужеродным вкраплением в традиционно арабские земли под предлогом претензий 2000-летней давности и в порядке искупления за страдания евреев отнюдь не по вине арабских народов.

Если бы Насер заключил настоящий мир с Израилем — то есть примирился бы с сосуществованием, — он бы утратил право на лидерство в арабском мире. Преисполненный решимости не уронить свой престиж в глазах поддерживающих его арабов, Насер предложил, чтобы Израиль отказался от всего Негева, южного пустынного региона, завоеванного в 1948 году и составляющего свыше половины территории Израиля, и чтобы сотням тысяч палестинских беженцев, изгнанных в 1948 году, дано было право на возвращение[741].

Израиль никогда бы не согласился лишиться половины своей территории или разрешить репатриацию всех арабских беженцев, которая заполонила бы то, что осталось от этого государства. Выход Израиля из этого положения состоял в том, чтобы настаивать на заключении официального мирного соглашения при наличии открытых границ, — довольно безобидно звучавшая просьба, но как раз это требование арабским лидерам было труднее всего удовлетворить, так как оно подразумевало постоянное признание с их стороны существования нового государства. Между требованием мира со стороны Израиля без уступки территории и требованием территории со стороны арабских стран без определения условий мира тупик был неизбежен. Первые переговоры привели к сценарию, которому Египет следовал вплоть до прихода к власти Садата, а остальной арабский мир еще 20 лет, пока в сентябре 1993 года не было подписано соглашение между ООП и Израилем.

К тому времени Соединенные Штаты расходились с Великобританией по множеству вопросов. Хотя Даллес отнесся положительно к стратегии «Северного пояса», он был раздражен тем, что руководство им приняла на себя Великобритания. Ему хотелось, чтобы Багдадский пакт опирался на Египет, который, в свою очередь, изо всех сил выступал против пакта. Великобритания предпочла бы свергнуть Насера; Америка, как бы она негативно ни относилась к сделке с Советским Союзом о поставках оружия, считала более разумным умиротворять этого политика.

Желая восстановить свое сильно пошатнувшееся единство, англо-американские руководители затем обратили свое внимание на широкомасштабный проект сооружения так называемой Асуанской высотной плотины: 111 метров в высоту и более четырех тысяч метров в длину, она возводилась на Верхнем Ниле, неподалеку от границы Египта с Суданом. Плотина должна была бы регулировать поступление воды в долину Нила, от которой с незапамятных времен зависело само существование населения Египта и которая освободила бы жителей страны от ежегодной зависимости от разливов Нила.

Энтони Иден, самый непримиримый враг Насера, первым подал идею совместной англо-американской поддержки сооружения высотной плотины, предложив Америке взять на себя львиную долю расходов (около 90 процентов). Причины неожиданного превращения так сильно стремившегося освободиться от Насера Идена в главного защитника строительства Асуанской плотины можно объяснить лишь его стремлением добиться того, чтобы его рассматривали как проводника всеохватывающей ближневосточной дипломатии, а также как человека, предупредившего советскую попытку вслед за военной помощью приступить к экономическому проникновению. 14 декабря 1955 года Великобритания и Соединенные Штаты сделали официальное предложение о строительстве плотины в два этапа: для подготовительной стадии выделялись бы определенные ограниченные средства и устанавливался размер и характер содействия на следующей стадии, включавшей в себя собственно строительство плотины[742].

Это было странное решение. Два правительства брали на себя обязательство по осуществлению монументального инженерно-финансового мероприятия, несмотря на то, что они предпочитали сместить Насера и были озабочены его дрейфом в сторону советской орбиты. Два действующих вразнобой союзника утешали себя тем, что если первоначальный грант не поможет перетащить Насера на их сторону, то второй этап работ сделает Египет финансово зависимым, причем во многом в той же мере, в какой строительство Суэцкого канала позволило Западу осуществлять финансовый контроль над Египтом в XIX веке.

Вместо того чтобы обуздать Насера, проект сооружения Асуанской плотины лишь укрепил его в сознании собственной важности. С тем чтобы сохранить за собой рычаги воздействия при переговорах, он быстро совершил ряд шагов компенсационного характера. Цепко торгуясь по поводу финансовых условий, он отверг американские попытки оказать помощь в проведении арабо-израильских переговоров. А когда Великобритания попыталась убедить Иорданию вступить в Багдадский пакт, разразились проегипетские бунты, которые вынудили короля Хуссейна в марте 1956 года сместить Глабб-пашу, британского командующего «Арабским легионом»[743].

16 мая Насер отозвал признание правительства Чан Кайши и установил дипломатические отношения с Китайской Народной Республикой. Это был прямой выпад против Соединенных Штатов, но особенно лично против Даллеса, который был твердым приверженцем Тайваня. В июне в Египет прибыл новый советский министр иностранных дел Дмитрий Шепилов с предложением о финансировании и строительстве Асуанской плотины, что позволило Насеру заняться своим любимым делом натравливания сверхдержав друг на друга.

19 июля Даллес рискнул разрешить эту шараду. Признание египетским лидером коммунистического Китая оказалось последней каплей, вынудившей Даллеса преподнести ему урок. Когда египетский посол прибыл из Каира с инструкциями принять все американские технические предложения, Даллес ответил, что Вашингтон пришел к выводу, что плотина находится вне пределов экономических возможностей Египта. Не предвидится никакой помощи.

Даллес полагал, что он вполне подготовлен к сильной египетской реакции на это. Он сказал Генри Люсу, издателю журнала «Тайм», что решение относительно Асуанской плотины было «шахматным ходом, какого дипломатия США не делала в течение долгого времени». Насер, как утверждал он, «попал в адскую ситуацию, и, независимо от того, что он предпримет, это может быть использовано во благо Америки. Если он теперь обратится к русским, а те скажут «нет», то это подорвет всю ткань советских скатертей-самобранок во всем мире. …Если Советы согласятся дать Насеру его плотину, тогда мы найдем способ объяснить странам-сателлитам, что их жизненные условия скудны потому, что Советы выдают миллионы Египту»[744]. В замечаниях Даллеса начисто отсутствовала готовность поддержать «значительный ход» и взять на себя в связи с этим значительные риски. Это был всего лишь очередной пример свойственной Даллесу тенденции преувеличивать роль пропаганды, особенно за «железным занавесом».

Какой бы неубедительной ни была политическая подоплека, позволившая первоначально сделать предложение по поводу плотины, сам способ отзыва американского предложения вызвал большой кризис. Французский посол в Вашингтоне Морис Кув де Мюрвиль (который потом станет у де Голля министром иностранных дел) точно предсказал то, что и должно было произойти: «Они что-нибудь сделают с Суэцем. Это единственный способ для них задеть за живое западные страны»[745].

Выступая перед огромной толпой в Александрии 26 июля 1956 года, Насер дал ответ Даллесу, облекая свой выпад в форму призыва к арабскому национализму:

«Это, о сограждане, есть битва, в которую мы теперь вовлечены. Это битва против империализма, методов и тактики империализма, и битва против Израиля, авангарда империализма…

Арабский национализм делает успехи. Арабский национализм празднует победу. Арабский национализм движется вперед; он знает свою дорогу, и он знает свою силу. Арабский национализм знает, кто его враги и кто его друзья…»[746]

Преднамеренно бросая вызов Франции, он заявлял толпе: «Мы никогда не скажем, что битва в Алжире это не наша битва». В середине речи он произнес имя Фердинанда де Лессепса, француза, построившего Суэцкий канал. Оно было сигналом для египетских вооруженных сил взять в свои руки контроль над каналом. Это позволило Насеру ближе к концу выступления объявить разъяренной толпе: «В данный момент, когда я с вами говорю, некоторые ваши братья-египтяне… начали брать в свои руки компанию по эксплуатации канала и ее имущество и осуществлять контроль над судоходством на канале — на канале, расположенном на египетской территории, который… является частью Египта и который принадлежит Египту»[747].

Различия в подходах среди демократических стран, которые были характерны для начального периода Суэцкого кризиса, накладывают негативный отпечаток на их реакцию на это событие. Иден, поднявшийся в предыдущем году до поста премьер-министра после столь долгого ожидания, с точки зрения его темперамента не подходил для принятия решений под давлением обстоятельств. Быть непосредственным преемником Черчилля оказалось довольно тяжким бременем, дело осложнялось еще и тем, что за Иденом утвердилась репутация сильного человека, хотя в действительности британский премьер был слаб и психологически, и даже физически. Всего за несколько месяцев до этого он перенес серьезную операцию, и ему требовалось постоянное медицинское лечение. Более того, Иден был заложником периода своего становления. Свободно владея арабским, он рос в период британского господства на Ближнем Востоке, поэтому был готов остановить Насера, если понадобится, даже в одиночку.

Франция была еще более враждебна к Насеру. Основные ее интересы в арабском мире были сосредоточены в Марокко и Алжире, причем первое было французским протекторатом, а второй стал заморским департаментом Франции, в котором проживал миллион французов. Обе североафриканские страны находились в процессе достижения независимости, и в этом плане политика Насера придавала им эмоциональную и политическую поддержку. Советская сделка по продаже оружия породила перспективу превращения Египта также и в канал для поставки вооружения алжирским партизанам. «Все это находится в работах Насера, так же как гитлеровская политика зафиксирована в «Майн кампф», — заявлял новый премьер-министр Франции Ги Молле. — Насер мечтает восстановить завоевания ислама»[748].

Аналогия с Гитлером была не совсем уместной. Делая намек на то, что насеровский Египет решился покорять чужие страны, Ги Молле объявлял незыблемыми границы ближневосточных государств, которые арабскими националистами не признавались. Границы внутри Европы — за исключением границ на Балканах — отражали в своей основе общность истории и культуры. В противоположность этому границы на Ближнем Востоке проводились иностранными, зачастую европейскими державами в конце Первой мировой войны, чтобы облегчить их господство над регионом. В представлении арабских националистов, эти границы противоречили интересам арабской нации и отвергали общность арабской культуры. Устранение их не означало установления господства одной нации над другой; это был способ создания арабской нации, точно так же Кавур объединил Италию, а Бисмарк создал Германию из множества суверенных государств.

Какой бы неточной ни была эта аналогия, но стоило Идену и Молле поднять свой флаг на мачте корабля, сражающегося с умиротворением, как стало ясно, что они не отступят. Они, в конце концов, принадлежали к тому поколению, которое воспринимало умиротворение как смертный грех, а Мюнхен — как вечный упрек. Сравнение какого-либо лидера с Гитлером или даже с Муссолини означало, что они пересекли черту, за которой уже невозможен компромисс. Они должны или победить, или отказаться от претензий на верховенство — в первую очередь в собственных глазах.

Реакция Идена и Молле на национализацию Суэцкого канала была бурной. На следующий день после речи Насера Иден направил Эйзенхауэру телеграмму: «Если мы не (займем твердую позицию), наше влияние и ваше на Ближнем Востоке будет, по нашему убеждению, окончательно подорвано»[749]. Через три дня в палате общин Иден отрезал любую возможность отступления:

«Никакие меры будущего функционирования этого великого международного водного пути не могут быть признаны правительством Ее Величества, если они оставляют его под ничем не ограниченным контролем одной державы, которая, как показали недавние события, способна эксплуатировать его исключительно в интересах национальной политики»[750].

Франция была не менее твердой. 29 июля французский посол в Лондоне проинформировал британского министра иностранных дел о том, что Франция готова предоставить свои вооруженные силы под британское командование и вывести войска из Алжира для совместных действий против Египта[751].

Когда Даллес 1 августа прибыл в Лондон для консультаций, он, казалось, тоже разделял эту точку зрения. Заявляя, что контроль одной страны над Суэцким каналом является неприемлемым, особенно если этой страной был Египет, он настоятельно потребовал, чтобы «был найден способ заставить Насера выплюнуть то, что он пытается проглотить. …Мы должны предпринять реальные усилия, чтобы общественное мнение с одобрением отнеслось к международному управлению каналом. …Следовало бы сделать возможным формирование настолько отрицательного мирового общественного мнения в отношении Насера, чтобы тот оказался в изоляции. А затем, если потребуется предпринять военную операцию, она будет иметь больше шансов на успех и не повлечет за собой серьезных последствий, чем если бы она была предпринята без предварительной подготовки»[752].

Даллес предложил в течение двух недель собрать в Лондоне конференцию по вопросам мореплавания и судоходства в составе 24 главных морских наций и выработать систему международного свободного судоходства по Суэцкому каналу.

Призыв Даллеса к конференции стал началом путаного, а для Великобритании и Франции сводящего с ума и в итоге чреватого унижением процесса. Даже первый шаг Даллеса был попыткой соединить лексику непримиримости с дипломатией бесплодной траты времени. Почти сразу же стало ясно, что между союзниками нет единодушия в отношении кризиса. Иден и Молле воспринимали свержение или унижение Насера как некую самоцель, в то время как Эйзенхауэр и Даллес рассматривали кризис через призму долгосрочных отношений с арабским миром. Обе стороны действовали, основываясь на ошибочных предпосылках: Иден и Молле действовали так, будто конец Насера восстановит ситуацию, которая существовала до его прихода к власти; Эйзенхауэр и Даллес, казалось, верили в то, что если не Насер, то какой-либо иной националистический лидер в регионе все же может быть вовлечен в создание ближневосточной системы безопасности по типу НАТО. Они также считали, что военные действия против Насера раздуют пожар арабского национализма так, что западное влияние будет разрушено на жизнь целого поколения, — и это был гораздо более мрачный сценарий, чем потеря контроля над Суэцким каналом.

Ни одно из этих предположений не оказалось верным. Насеровский Египет исчез навсегда. Другие националистические лидеры, сформировавшие себя по образцу Насера, не поддавались соблазнительному пению политики сдерживания. Их главным переговорным плюсом была холодная война как таковая, которую они в той же степени эксплуатировали, в какой и осуждали. А самым существенным оказался вопрос о том, что больше раздует пламя национализма — победа Насера или его поражение.

Сугубо с аналитической точки зрения Америка должна была бы согласиться с пониманием Великобритании и Франции, что насеровский вариант воинствующего национализма является непреодолимым препятствием для конструктивной ближневосточной политики. Наглядная демонстрация того, что опора на советское оружие никаких положительных результатов не принесет, могла бы предотвратить десятилетия беспорядков в развивающемся мире. С этой точки зрения было бы желательно запугать Насера. Однако, добившись его разгрома, Соединенные Штаты не смогли бы участвовать в восстановлении британского и французского колониального господства. Америке следовало бы отойти от своих союзников — если бы это оказалось абсолютно необходимым — не в начале Суэцкого кризиса, а после его успешного завершения. За демонстрацией того, что расчет на советскую поддержку оказался для Египта гибельным, нужно было бы оказать поддержку разумных националистических целей умеренного преемника Насера — примерно так, как Америка отреагировала на Садата в 1970-е годы.

Демократические страны, однако, не были готовы к столь сложным стратегическим комбинациям. Великобритания и Франция не признавали, что предварительным условием для свержения Насера является их готовность удовлетворить многие из его требований, но его более умеренному преемнику. Америка не поняла, как важно было для ее же собственной политики, чтобы два ее ближайших союзника по НАТО получили возможность приспособиться к новым обстоятельствам, без подрыва их имиджа великих держав. Стоит только подорвать имидж страны как нации, тут же пропадает и ее готовность играть ведущую роль в мировой политике. Вот почему Гарольд Макмиллан, бывший тогда канцлером казначейства, заявил эмиссару Даллеса, послу Роберту Мерфи, что, если Великобритания сейчас не выступит против Насера, она «станет вторыми Нидерландами»[753]. Руководители Америки, однако, избрали для себя шанс расположить к себе радикальных националистов, вначале в дипломатическом плане отмежевавшись от Великобритании и Франции, а затем публично выступив против них и показав, насколько ограничены их возможности формировать ближневосточные события, — иными словами, заставить эти страны поверить в окончание их роли как великих держав на Ближнем Востоке.

Рассматривая режим Суэцкого канала как вопрос юридического характера, Даллес сфокусировал свое внимание на вероятном нарушении сложившихся путей морского судоходства и предложил весьма плодотворную правовую формулу для преодоления возможных препятствий свободному проходу через канал. Иден и Молле, однако, были преисполнены решимости не признавать национализации Суэцкого канала; они пытались превратить ее в предлог для свержения Насера или как минимум для его публичного унижения. Насер же в итоге заставил время работать на него, как это часто делают революционеры после свершившегося факта. Чем дольше их действие остается без последствий, тем труднее вернуть все в прежнее положение — особенно путем применения силы.

Эйзенхауэр был ярым противником применения силы даже во имя отстаивания принципа свободного судоходства через Суэцкий канал, который открыто поддержал Даллес в Лондоне. Даллес привез с собой письмо Идену от президента, в котором подчеркивалось «отсутствие мудрости даже в простом рассмотрении вопроса использования военной силы в данный момент…». При этом Эйзенхауэр зашел так далеко, чтобы предположить, что односторонние британские действия могут повлечь за собой риск пересмотра готовности Америки оставаться в НАТО, что, соответственно, оставляло бы союзников Америки на милость Москвы. Если разразится война, как гласило письмо, прежде чем Великобритания отчетливо продемонстрирует, что исчерпала все мирные средства разрешения кризиса, то это «в самой серьезной степени повлияет на чувства нашего народа в отношении западных союзников. Не хочу преувеличивать, но смею заверить вас, что ситуация может обостриться до такой степени, что будет иметь самые что ни на есть далеко идущие последствия»[754].

На первый взгляд казалось, не было двух таких стран, которые могли бы столкнуться друг с другом, как Великобритания и Соединенные Штаты, возглавляемые людьми, которых объединяла общность совместной деятельности в военные годы. Иден не мог поверить, что Эйзенхауэр свои опасения односторонним характером действий Великобритании и Франции превратит в открытую оппозицию. А Эйзенхауэр был убежден, что в итоге Франция и Великобритания не осмелятся действовать без поддержки Америки. Британские и американские руководители высоко ценили свои «особые отношения», которые подкреплялись партнерством военного времени и личной дружбой. Но во время Суэцкого кризиса на них крайне отрицательно повлияла фундаментальная несовместимость личностных подходов. Британские руководители сочли Даллеса ершистым партнером, а Иден стал относиться к нему с неприязнью.

Семейная традиция и личное призвание делали Джона Фостера Даллеса исключительно подходящей кандидатурой на пост государственного секретаря. Его дед Джон Фостер занимал должность государственного секретаря при президенте Бенджамине Гаррисоне; его дядя Роберт Лансинг был государственным секретарем в администрации Вильсона в период Версальской мирной конференции. Хотя Джон Фостер Даллес вплоть до весьма зрелого возраста был корпоративным юристом, его постоянным занятием все-таки оставалась внешняя политика.

Американские государственные секретари традиционно отстаивали американскую исключительность и универсальную применимость американских ценностей. Даллес ничем от них не отличался, разве что его трактовка этой исключительности носила скорее религиозный, чем философский характер. Первым его опытом в международных делах была деятельность в качестве главы протестантской комиссии по продвижению всеобщего мира. Как-то он заявил с гордостью: «Никто в Государственном департаменте не знает Библии лучше, чем я»[755]. И он стремился применять принципы строгого пресвитерианства к повседневному проведению американской внешней политики. «Я убежден, — писал он в 1950 году, — что нам здесь нужно, чтобы наши политические воззрения и практика правдиво отражали нашу религиозную убежденность в том, что человек сотворен Богом и судьба его находится в руках Господних»[756]. Хотя Даллес представлял собой классический американский феномен, который для гладстоновского поколения англичан был бы легко понятен, послевоенное поколение британских руководителей отвергало его праведность и считало его скорее лицемером, чем носителем духовного начала.

К сожалению, расположенность Даллеса читать проповеди своим собеседникам часто брала верх над его великолепным знанием международной политики и, в частности, над его вдумчивым анализом динамики развития советской системы. Черчилль называл Даллеса «суровым пуританином в очках, с огромным белым лицом и размытым пятном вместо рта», а в более легкомысленные минуты именовал его «Даллитом»[757] — «воплощением тоски и скуки». Иден с самого начала относился к Даллесу с явным недоверием. В 1952 году, еще до того как Эйзенхауэр назначил Даллеса государственным секретарем, Иден высказал надежду, что его коллегой на этом посту окажется кто-нибудь другой: «Не думаю, что я сумел бы с ним сработаться»[758].

У Даллеса было множество качеств, делавших его весьма влиятельным человеком. Его рабочая этика и принципиальность произвели огромное впечатление на Эйзенхауэра. Конрад Аденауэр считал Даллеса «самым великим человеком» из всех, кого он когда-либо знал, и личностью, «умеющей держать слово»[759]. Твердая приверженность Даллеса концепции биполярного мира, бдительно-настороженное противостояние уговорам и нажиму, целью которых были бы уступки Москве, и его непреклонная решимость располагали к нему Аденауэра и других руководителей, опасавшихся сепаратной советско-американской сделки.

В Лондоне, однако, призывы Даллеса к принципам высокой морали подчеркивали растущее несоответствие взглядов на будущее Лондона и Вашингтона. Даллес все время громогласно поддерживал заявленные Великобританией и Францией цели, но с таким же успехом постоянно отвергал применение силы ради их отстаивания. Он был исключительно активен с выдвижением идей по преодолению кризиса, однако при ближайшем рассмотрении все эти идеи превращались в сопряженные с тратой большого количества времени буксующие действия, предназначенные для того, чтобы ослабить англо-французскую горячку начать войну. Если бы Даллес был готов настойчиво проводить в жизнь свои собственные предложения, то они могли бы послужить практическим решением Суэцкого кризиса — с не самым предпочтительным для Великобритании и Франции исходом, но с таким, с которым они могли бы все-таки примириться.

И тем не менее не успел Даллес вернуться в Соединенные Штаты, перед тем как отказаться от применения силы и даже своих же собственных предложений по конференции по вопросам морского судоходства, как эти предложения будут отвергнуты Насером. 3 августа он сказал:

«Мы не хотим… отвечать насилием на насилие. Мы хотим, прежде всего, выявить мнение множества жизненно заинтересованных стран, так как считаем, что все страны, кого это касается, включая Египет, с уважением отнесутся к трезвому мнению стран, являющихся участниками международного договора 1888 года[760] или признающих его условия, предоставляющие соответствующие права»[761].

Морализаторская риторика не меняла того факта, что отказ Даллеса от рассмотрения возможности применения силы заводил дипломатию союзников в тупик. Единственным способом заставить Насера принять предложенный Даллесом режим Суэцкого канала было бы пригрозить ему британской и французской военной интервенцией в случае его отказа. И тем не менее Даллес противопоставлял каждому из своих планов международного контроля над каналом собственное же категорическое заявление того или иного рода, отрицающее применение силы, что практически побуждало Насера эти планы отвергнуть.

Даллес присоединился к Великобритании и Франции с призывом созвать конференцию 24 основных пользователей канала, включая восемь стран, подписавших Константинопольскую конвенцию 1888 года, установившую режим Суэцкого канала, который Насер попытался отменить. Соединенные Штаты проголосовали вместе с составившими большинство 18 странами за новый режим для канала, которым признавался египетский суверенитет над ним и участие египетского персонала в его эксплуатации, но также устанавливалось, что участники конференции становились управляющими каналом де-факто. Каким бы плодотворным ни был Даллес с выдвижением различных методов, он оказался совершенно не готовым прибегнуть к санкциям, а был готов лишь взывать к общественному мнению с целью реализации своих предложений. Отвергая тот факт, что имело место некое несоответствие между его предложениями и мерами, на которые он готов пойти ради их реализации, Даллес настаивал на том, что в конце концов сила морального воздействия заставит Насера уступить. С его точки зрения, большинство людей «…с приличествующим уважением относится к мнению человеческого сообщества. …И, потому что я верю в то, что на нынешней конференции будет выработано суждение такой моральной силы, в результате чего мы можем быть уверены в том, что Суэцкий канал будет и далее функционировать так же, как он функционировал последние 100 лет, и будет служить в будущем интересам человечества мирным путем»[762].

Так случилось, что морального давления оказалось недостаточно именно в той самой степени, в какой исключалось физическое применение силы. 10 сентября Насер отверг предложения Лондонской конференции по Суэцкому каналу.

Через три дня Даллес выдвинул еще одно гениальное предложение, чтобы канал эксплуатировала ассоциация пользователей и чтобы она же собирала плату за проход через канал при помощи своего рода пикета кораблей, расположенных около портов Порт-Саид и Суэц, по обе стороны канала, за пределами египетских территориальных вод. Если Насер не согласится, ассоциация пользователей обойдется без него; если он пойдет на это, то откажется от контроля над доходами от эксплуатации канала в пользу международного органа. Эта сложная схема могла бы сработать, если бы Даллес, как и на конференции по судоходству, не обесценил бы сам свое же предложение. На пресс-конференции 2 октября Даллес в очередной раз отверг применение силы. Он к тому же воспользовался этой возможностью, чтобы лишний раз попенять Идену по вопросу о неприемлемости предложения о том, что НАТО следует привлекать для разрешения кризисов типа Суэцкого:

«Существует определенное различие подходов к проблеме Суэцкого канала. Это различие имеет отношение к некоторым основополагающим понятиям. В определенных районах три страны связаны воедино такими договорами, как Североатлантический договор. …Там все трое… выступают воедино.

Другие проблемы связаны с другими районами и имеют то или иное отношение к так называемой проблеме колониализма. В связи с этими проблемами Соединенные Штаты играют в какой-то мере независимую роль»[763].

Правовая интерпретация Даллеса была довольно обоснованной, хотя в будущем обстоятельства приобретут совершенно другой оборот. Поскольку союзники Америки воспользуются именно этой же аргументацией, когда Америке потребуется их поддержка во Вьетнаме и в ситуациях в других так называемых «внедоговорных районах». Так, во время войны на Ближнем Востоке 1973 года европейские союзники Америки отказались разрешить ей переброску по воздуху в Израиль над их территориями, повторив суэцкий сценарий. С той поры именно американские союзники станут отказываться применять обязательства по НАТО за пределами строго очерченных границ в рамках этого договора. Великобританию и Францию в 1956 году привела в ярость не столько чисто правовая интерпретация ситуации Даллесом, сколько его утверждение о том, что на Ближнем Востоке Соединенные Штаты определяют для себя жизненно важные интересы совершенно по-иному, чем их европейские союзники.

Как оказалось, особенное раздражение было у Лондона, так как всего за день до пресс-конференции Даллеса Иден телеграфировал Эйзенхауэру, что речь идет уже не о Насере, а о Советском Союзе:

«У нас уже нет сомнений в том, что Насер, нравится ему это или нет, в настоящее время полностью находится в руках русских, так же как Муссолини находился в руках Гитлера. Было бы так же неэффективно выказать свою слабость Насеру с тем, чтобы задобрить его, как это было бы в случае демонстрации слабости перед Муссолини»[764].

Для Идена заявление Даллеса означало, что Соединенные Штаты не согласны с его предположением о том, что истинная угроза Египту исходит от Советского Союза. Он хотел поставить египетский вопрос в рамки теории сдерживания, в то время как Даллес, похоже, списал все дело в разряд колониальных споров, которых Соединенные Штаты, будучи полны решимости сохранить имидж моральной незапятнанности, не хотели знать.

Трудно поверить, чтобы Даллес не отдавал себе отчета в опасности той игры, которую он затеял. Хотя он и действовал, словно верил, будто американская общественность лучше всего воспримет возвышенные, праведные и морализаторские проповеди, Даллес обладал богатым практическим опытом. Он так потом и не объяснил, чем руководствовался во время Суэцкого кризиса. Вполне вероятно, однако, что он тогда разрывался между двумя противоречившими друг другу побудительными мотивами. С учетом его отношения к коммунизму, он, по всей видимости, соглашался с анализом Идена и Молле относительно опасности советского проникновения на Ближний и Средний Восток. Возможно, этим объясняется сходство его интерпретации мотивов поведения Насера с иденовской, а также резкость его отказа в отношении Асуанской плотины, которая удивила даже британский кабинет (который, в общем, был предупрежден об этом шаге).

Но в то же самое время Даллес являлся государственным секретарем у президента, который был до такой степени страстным противником войны, каким может быть только опытный военный. Эйзенхауэра не интересовали нюансы баланса сил: даже если на Ближнем Востоке в долгосрочном плане и существовала опасность для глобального равновесия, то он пришел к выводу, что Америка достаточно сильна, чтобы отразить ее на более позднем этапе и задолго до того, как встанет вопрос выживания. Для Эйзенхауэра Суэцкий кризис был не настолько угрожающим, чтобы заслуживать применения силы. Независимо от дружественной улыбки на его лице, он был весьма сильной личностью и не слишком приятной, когда ему противоречили.

Как сказал однажды Дин Ачесон, эффективность государственного секретаря зависит от того, знает ли он своего президента. Даллес, безусловно, знал, а вот Иден и Молле, полагавшие, что Эйзенхауэр это всего лишь милая номинальная фигура, его не знали. Они предпочли не обратить внимания на подтекст, содержавшийся в письме Эйзенхауэра Идену от 2 сентября относительно конференции по вопросам судоходства, в котором он еще раз предупреждал против применения силы:

«…народы Ближнего Востока, Северной Африки и в определенной степени всей Азии и всей Африки объединятся против Запада в такой степени, что, как я опасаюсь, этого нельзя будет преодолеть не только в течение жизни одного поколения, но и в продолжение целого столетия, особенно если не забывать об умении русских сеять раздор»[765].

Даллес оказался между несокрушимым Эйзенхауэром и возмущенной группой европейских союзников. Иден и Молле перешли ту грань, когда отступление было еще возможно, и их бесило несоответствие между твердостью постановки Даллесом целей и задач и постоянным отказом признать практические средства для их достижения. Они так и не поняли, до какой степени Эйзенхауэр был убежденным противником применения силы или до какой степени превалировала его точка зрения. Для Даллеса пропасть между его союзниками и Насером представляла меньшую проблему, чем пропасть между президентом и его личными друзьями в Европе. Он сделал ставку на собственную одаренность и ловкость, чтобы перекрыть эту пропасть, в надежде на то, что время может изменить точку зрения либо их, либо Эйзенхауэра, а то и вынудит Насера совершить какую-то ошибку, и эта ошибка разрешит общую дилемму. А в итоге Даллес вынудил Францию и Великобританию рискнуть всем одним броском кости.

Дилемма тактики Даллеса была обобщена в вопросе одного из журналистов на пресс-конференции 13 сентября: «Господин секретарь, с учетом сделанного Соединенными Штатами заранее объявления о том, что они не будут применять силу, а также при том, что Советский Союз оказывает Египту пропагандистскую поддержку, не дает ли все это козыри в руки Насера?»[766] И хотя Даллес дал туманный ответ, будто бы победу одержит моральная сила, вопрос попал прямо в точку.

Растущие расхождения между демократическими странами содействовали тому, что Кремль поднял ставки. Ошеломив Вашингтон, он заменил западную помощь в деле сооружения Асуанской плотины своей собственной и увеличил объемы поставок оружия на Ближний Восток. Шумливый Хрущев заявил югославскому послу: «Не забывайте, что, если война начнется, мы всеми силами будем поддерживать Египет. Если бы ко мне пришел мой сын и сказал, что собирается добровольцем сражаться в Египте, я бы сам одобрил его решение»[767].

После того как Даллес на пресс-конференции 2 октября вторично исключил применение силы, отчаявшиеся Великобритания и Франция решились действовать самостоятельно. До начала британско-французской военной интервенции оставалось лишь несколько тактических шагов. Одним из них было последнее обращение к Организации Объединенных Наций, сыгравшей во всем этом любопытную роль. Вначале Великобритания и Франция, при наличии американской поддержки, решили вообще не привлекать к этому делу Организацию Объединенных Наций, опасаясь солидарности группы неприсоединившихся стран с Египтом. Когда же Франция и Великобритания исчерпали почти все дипломатические средства, они все-таки обратились к Организации Объединенных Наций, сделав как бы некий последний жест отчаяния, который должен был бы продемонстрировать, что из-за беспомощности международной организации у них не остается иного выбора, кроме как действовать самостоятельно. Организация Объединенных Наций была, таким образом, трансформирована из механизма, призванного разрешать международные споры, в некий последний барьер, через который следует перепрыгнуть, прежде чем прибегнуть к силе, и даже в своего рода оправдание для подобного шага.

Неожиданно и на сравнительно короткий срок Организация Объединенных Наций оказалась на высоте положения. Частные консультации с египетским, британским и французским министрами иностранных дел привели к договоренности по шести принципам, которые были весьма близки к мнению большинства на конференции по вопросам морского судоходства. Были учреждены египетский оперативный совет управляющих и надзорный совет пользователей каналом. Споры между двумя советами подлежали разрешению посредством арбитража. Эйзенхауэр был в восторге, когда выступил перед телезрителями 12 октября:

«У меня есть сообщение. У меня есть самое лучшее сообщение, которое, как мне кажется, я мог бы сделать Америке сегодня.

Отрадно отметить продвижение, достигнутое в урегулировании Суэцкого спора сегодня днем в Организации Объединенных Наций. Египет, Великобритания и Франция встретились друг с другом в лице своих министров иностранных дел и договорились о ряде принципов, на основе которых они собираются вести переговоры; и, похоже, дело обстоит так, что теперь очень крупный кризис остался в прошлом»[768].

Хотя Эйзенхауэр и не сказал прямо: «Мир практически достигнут», радость, вызванная его заявлением, оказалась преждевременной. Уже на следующий вечер, 13 октября, Совет Безопасности попросили одобрить шесть принципов, и тут произошел неприятный сюрприз. Двумя отдельными этапами голосования принципы были одобрены единогласно, но на меры по их реализации было наложено вето Советским Союзом.

Шесть принципов были последним шансом урегулирования кризиса мирным путем. Американское давление на Египет могло бы побудить эту страну обратиться к Советскому Союзу, чтобы тот снял свое вето, — имея в виду, что вето возникло не в результате изначального сговора этих стран. Затем, конечно, следовало ожидать американского давления на Советский Союз в виде предупреждения о том, что в случае прямого столкновения Соединенные Штаты выступят на стороне своих союзников. Это, возможно, удержало бы Советы от ветирования по этому вопросу. Но Соединенные Штаты были полны решимости сохранить дружбу со своими союзниками и не сохранять открытыми свои подходы к группе неприсоединившихся стран. Попытка Америки вести двойную несовместимую друг с другом политику сделала войну неизбежной.

Иден и Молле соглашались с каждой предложенной формулой для того, чтобы избежать войны: с конференцией по вопросам судоходства в Суэцком канале, с учреждением ассоциации пользователей канала, а теперь и с шестью принципами. В каждом случае начало было многообещающим; Америке ни разу не приходилось использовать свое дипломатическое влияние ради разработанных Даллесом или одобренных им предложений. Но хотя у Великобритании и Франции было множество вполне понятных причин прибегнуть к войне, они возложили на себя фатально тяжкое бремя тем, что разработали в качестве предлога смешную по своей простоте уловку. Разработанная Францией схема требовала, чтобы Израиль вторгся в Египет и стал продвигаться к Суэцкому каналу, в то время как Великобритания и Франция стали бы настаивать, во имя свободы судоходства, чтобы и Египет, и Израиль отошли бы на 16 километров от канала. В случае отказа Египта, на что и рассчитывалось, Великобритания и Франция оккупировали бы зону канала. Что потом было бы предпринято, оставалось неясным. План следовало запустить в ход за неделю до президентских выборов в Америке.

От этого мудреного плана проиграли все. Во-первых, он абсолютно не вязался с последовательно проводимой с момента захвата Насером Суэцкого канала дипломатией, которая была нацелена на установление некоего подобия международного контроля над управлением каналом. А поскольку все предлагавшиеся международные гарантии свободы судоходства были отвергнуты, то следующим логическим шагом напрашивалось введение в действие Великобританией и Францией одного из этих отвергнутых планов при помощи силы. И хотя их односторонние действия, без сомнения, были бы приняты в штыки, они по крайней мере были бы понятны в свете предшествующей дипломатической деятельности. В противоположность этому предпринятый Францией и Англией реальный маневр был слишком очевиден и слишком циничен.

Каждому из партнеров было бы лучше добиваться своих целей независимо друг от друга. Великобритания и Франция поставили под сомнение свои претензии на статус великих держав, поскольку получалось так, что им необходима помощь Израиля, чтобы взяться за Египет. Израиль утратил моральное преимущество, обретенное им из-за отказа соседа обсуждать установление мира, тем, что позволил использовать себя как орудие колониализма. Позиция Великобритании в Иордании и Ираке, ключевых своих бастионах на Среднем Востоке, была ослаблена. Эйзенхауэр был глубоко оскорблен таким маневром, который явно увязывался с его предполагаемым нежеланием настраивать против себя избирателей-евреев в последнюю неделю предвыборной кампании[769]. Надо очень сильно постараться, чтобы найти такой внешнеполитический ход, который соединил бы в себе недостатки каждого образа действий, или создать такую коалицию, которая делала бы каждого ее члена слабее одновременно. Великобритании, Франции и Израилю этот подвиг удалось совершить.

Явно не обращая внимания на ожидающее их международное возмущение, Великобритания и Франция усугубили свои политические проблемы тем, что избрали для себя настолько изощренную военную стратегию, что внешне это выглядело как преднамеренное затягивание дела. 29 октября Израиль вторгся на Синай. 30 октября Великобритания и Франция потребовали, чтобы обе стороны отошли от канала, которого израильские войска пока еще не достигли. 31 октября Великобритания и Франция объявили, что вторгнутся на суше. И тем не менее британские и французские войска высадились в Египте только через четыре дня и не смогли выполнить поставленную себе задачу захватить канал за те несколько дней, что они находились на этой территории.

Никто не рассчитывал, что Америку вдруг охватит чувство справедливости. 30 октября, через сутки после исходного нападения Израиля, Соединенные Штаты поставили на голосование в Совете Безопасности жесткую резолюцию, требующую от израильских вооруженных сил «немедленно отойти… за установленные линии перемирия»[770]. Не было выдвинуто требование осудить поддерживаемый Египтом терроризм или незаконную арабскую блокаду Акабского залива. Когда Великобритания и Франция вступили в конфликт 31 октября, Эйзенхауэр обрушился против них в своем телевизионном обращении, сделанном в тот же день:

«Точно так же, как очевидное право любой из этих стран принимать такие решения и совершать такие действия, точно так же и мы имеем право — если наше суждение это нам диктует — с ними не соглашаться. Мы считаем эти действия принятыми по ошибке. Поскольку мы не принимаем применения силы в качестве мудрого и надлежащего способа урегулирования международных споров»[771].

Столь решительный отказ от использования силы вовсе не был принципом, применявшимся самой администрацией Эйзенхауэра, — к примеру, когда она организовала свержение правительства Гватемалы двумя годами ранее. Не следовала она этому принципу и двумя годами позднее, когда Эйзенхауэр приказал американским войскам вступить в Ливан. В этот раз впервые и только в этот раз Соединенные Штаты голосовали вместе с Советским Союзом против своих ближайших союзников. Эйзенхауэр сказал американскому народу, что, поскольку он ожидал применения Великобританией и Францией права вето в Совете Безопасности, он передаст вопрос на рассмотрение Генеральной Ассамблеи, где их право вето не действует.

2 ноября Генеральная Ассамблея потребовала положить конец военным действиям, проголосовав за это подавляющим большинством: 64 голоса против пяти. А во время заседания в ночь на 4 ноября Генассамблея приняла даже более сильную резолюцию и начала обсуждение вопроса о направлении миротворческих сил ООН в зону Суэцкого канала — символический шаг для обеспечения эвакуации британских и французских войск, так как войска ООН никогда не находятся на территории суверенной страны вопреки ее желанию, а Насер непременно потребовал бы их удаления.

К 5 ноября были сформированы миротворческие силы ООН. В тот же самый день Великобритания и Франция объявили, что их войска уйдут, как только силы ООН прибудут на место, — вероятно, не без задней мысли о том, что их войска смогут стать частью контингента ООН. В довершение к пикантности объединения Америки с Советским Союзом при унижении ее ближайших союзников советские войска в тот же самый день раздавили венгерских борцов за свободу, встретившись лишь с символическим осуждением со стороны ООН, как это можно было бы даже с большой натяжкой охарактеризовать.

В ночь на 5 ноября, через неделю после британско-французского ультиматума и через 24 часа после того, как советские танки стали крушить венгерское восстание, Советский Союз подал голос. Явный разрыв между Америкой и ее союзниками позволил Москве выступить в роли защитника Египта с минимальным риском, завалив всех настоящей лавиной рассылаемых документов. Министр иностранных дел Шепилов написал председателю Совета Безопасности; премьер-министр Булганин обратился к Идену, Молле, Эйзенхауэру и премьер-министру Израиля Давиду Бен-Гуриону. Тема всех пяти посланий была одна и та же: «разбойничья» агрессия против Египта должна быть прекращена; Организации Объединенных Наций следует предпринять совместные усилия на этот счет; Советский Союз готов сотрудничать путем предоставления своих военно-морских и военно-воздушных сил.

Как будто все эти заявления не были в достаточной степени угрожающими, в послании Булганина содержались конкретные предупреждения, сделанные с учетом особенностей каждого из адресатов. Иден, к примеру, удостоился первой четко выраженной советской угрозы применения ракет против западного союзника, пусть даже в форме риторического вопроса:

«В каком положении оказалась бы Великобритания, если бы она была атакована более сильными государствами, обладающими всеми видами современного разрушительного оружия? А ведь эти страны могут в настоящее время воздержаться от направления морских и воздушных сил к берегам Британии и воспользоваться иными средствами — например, ракетным оружием»[772].

И чтобы вопрос был правильно понят, Булганин вставил еще одно угрожающее предложение: «Мы полны решимости сокрушить агрессора силой и восстановить мир на Ближнем Востоке»[773]. Аналогичные предупреждения были направлены Ги Молле. А послание Бен-Гуриону хотя и было менее конкретным, зато еще более устрашающим, поскольку там подчеркивалось, что действия Израиля «ставят под угрозу само существование Израиля как государства»[774].

И наконец, в послании Эйзенхауэру Булганин предлагал предпринять совместную советско-американскую военную акцию, чтобы положить конец военным действиям на Ближнем Востоке. Он зашел так далеко, что намекнул на Третью мировую войну: «Если эта война не будет пресечена, то она может принести с собой опасность перерастания в Третью мировую войну»[775]. Исходящий от единственной второй страны, способной начать такого рода войну, этот намек был действительно зловещим.

Советские угрозы несли в себе небывалую браваду, которая в итоге стала отличительной чертой хрущевской дипломатии. В то самое время, когда советские войска жестоко подавляли борцов за свободу в Венгрии, Советский Союз имел наглость оплакивать судьбу неких жертв западного империализма. Только азартный характер мог позволить Хрущеву высказать угрозу развязывания Третьей мировой войны в 1956 году, когда Советский Союз был несравнимо слабее, чем Соединенные Штаты, особенно в ядерной области. Советский Союз не только не был готов к открытой схватке, но, как стало совершенно очевидно, Хрущев в таком случае был бы принужден к столь же позорному отступлению, как это на деле случилось через шесть лет в связи с Кубинским ракетным кризисом.

Эйзенхауэр с возмущением отверг предложение о совместных с Советским Союзом военных действиях и предупредил, что Соединенные Штаты выступят против любого советского одностороннего военного шага. Одновременно советское предупреждение усилило нажим Соединенных Штатов на Великобританию и Францию. 6 ноября спрос на фунт стерлингов приобрел тревожные размеры. В противоположность прежней практике Америка осталась в стороне и отказалась вмешиваться для того, чтобы успокоить рынок.

Подвергшийся нападкам в палате общин, практически лишенный поддержки в странах Содружества и полностью брошенный на произвол судьбы Соединенными Штатами, Иден капитулировал, выбросив белое полотенце. 6 ноября он согласился на прекращение огня, начиная со следующего дня. Британские и французские войска находились на месте менее 48 часов.

Британо-французская экспедиция была продумана через пень-колоду и непрофессионально осуществлена; будучи запланированной от отчаяния и лишенной четкой политической цели, она была обречена на неудачу. Соединенные Штаты никогда не поддержали бы такое непроработанное дело. И все же терзает один вопрос: должна ли была Америка отмежевываться от союзников так грубо? Действительно ли у Соединенных Штатов не было иного выбора, как поддержать британо-французскую авантюру или выступить открыто против нее? С юридической точки зрения у Соединенных Штатов не было обязательств перед Великобританией и Францией за пределами четко определенной зоны действия НАТО. Но вопрос не носил строго юридический характер. Действительно ли национальный интерес Соединенных Штатов заключался в том, чтобы в такой безжалостной форме довести до ума двух незаменимых союзников Америки, что они полностью утратили все возможности совершать самостоятельные действия?

Соединенные Штаты вовсе не были обязаны подталкивать проведение разбирательств в рамках Организации Объединенных Наций с такой чрезвычайно высокой скоростью, с какой они это проделали, или поддерживать резолюции, игнорировавшие источники провокации и целиком сконцентрированные на безотлагательных вопросах. Соединенные Штаты могли бы обратить внимание на различные аспекты международного характера, чтобы защитить работу канала, на незаконную арабскую блокаду Акабского залива или на подстрекаемые Насером террористические акции против Израиля. Более того, они могли и были обязаны увязать осуждение британских и французских действий с осуждением советских действий в Венгрии. Действуя так, словно Суэцкий вопрос носил исключительно морально-правовой характер и не имел никакой геополитической основы, Соединенные Штаты уходили от реальности, суть которой заключалась в том, что безусловная победа для Насера — исход, при котором Египет не давал абсолютно никаких гарантий в отношении функционирования канала — была также победой радикальной политики, поощряемой поставками советского оружия и поддерживаемой советскими угрозами.

Суть проблемы носила концептуальный характер. Американские руководители во время Суэцкого кризиса выдвинули три принципа, каждый из которых отражал старые истины: что обязательства Америки в отношении своих союзников определялись конкретными документами юридического характера; что обращение к силе со стороны любой нации недопустимо, за исключением случаев самозащиты в узком смысле этого слова; и самое главное, что Суэцкий кризис предоставил Америке возможность реализовать на деле свое истинное призвание, а именно: быть лидером развивающегося мира.

Первое было подчеркнуто в обращении Эйзенхауэра 31 октября, в котором он обрушил на Великобританию и Францию всю дипломатическую мощь Америки. «Не может быть мира — без соблюдения закона. И не может быть такого закона — если мы будем требовать от тех, кто противостоит нам, одного кодекса международного поведения, а другого — от наших друзей»[776]. Представление о том, что международные отношения могли быть всесторонне определены в рамках международного права, глубоко коренится в американской истории. Утверждение о том, что Америке следует вести себя как базирующемуся только на нормах морали беспристрастному арбитру поведения стран, независимо от собственного национального интереса, геополитики или союзных обязательств, является частью тоски по тем давно прошедшим временам. В реальном же мире, однако, дипломатия включает в себя, хотя бы отчасти, способность видеть различия в каждом отдельном случае и отличать друзей от врагов.

Точка зрения строгого соблюдения законности, состоящая в том, что единственным законным поводом для войны является самооборона, была выдвинута в декабре 1956 года Джоном Фостером Даллесом, который толковал статью 1 договора о создании НАТО именно как создающую подобное обязательство: «…вопрос заключался в том, что мы воспринимаем данное нападение при данных обстоятельствах как нарушающее Устав Организации Объединенных Наций и статью 1 собственно Североатлантического договора, требующую от всех договаривающихся сторон отказаться от применения силы и разрешать все свои споры мирным путем. В этом и заключается суть нашей жалобы: в том, что был нарушен договор, а не в том, что отсутствовали консультации»[777].

Никто до этого никогда не интерпретировал статью 1 Североатлантического договора в такой пацифистской форме; никто больше этого и не делал. Само представление о том, что устав военного союза предусматривает обязательное для его членов требование разрешать все споры мирным путем, было, несомненно, поразительным. В любом случае вопрос не был сугубо юридическим. Тут следовало уяснить, предполагает ли союз автоматическое обязательство демонстрировать какое-то понимание выражения каким-либо союзником иметь свои собственные жизненно важные интересы даже за пределами строго определенной договором зоны и, возможно, некоторое сострадание в случае возникновения расхождения во взглядах по тому или иному поводу.

Джордж Кеннан и Уолтер Липпман, эти два великих оппонента в споре в Америке на раннем этапе зарождения политики сдерживания, со всей очевидностью полагали именно так. Джордж Кеннан призывал проявить терпение:

«Мы неловко себя вели в ряде случаев в прошлом; но наши друзья не использовали это против нас. Более того, на нас лежит тяжкая доля ответственности за то отчаяние, которое сподвигло французское и британское правительства на эту плохо продуманную и жалостную акцию»[778].

Уолтер Липпман пошел дальше и заявил, что Америка заинтересована в успехе Великобритании и Франции:

«Франко-британскую акцию будут оценивать по конечным результатам. …Американский интерес, хотя мы дистанцировались от принятия самого решения, заключается в том, чтобы Франция и Британия теперь добились успеха. Как бы нам ни хотелось, чтобы они вовсе не начинали это дело, мы не можем теперь желать, чтобы их постигла неудача»[779].

Третья предпосылка политики Америки, ее тайная мечта стать лидером мира развивающихся стран, оказалась неосуществимой. Ричард Никсон, который, вероятно, лучше всех из числа послевоенных американских руководителей изучил национальный интерес, поставил Америку в авангард антиколониальной борьбы 2 ноября, за четыре дня до выборов, когда провозгласил:

«Впервые в истории мы продемонстрировали независимость от англо-французской политики в отношении Азии и Африки, которая представляется нам отражением колониальной традиции. И эта декларация независимости имела электризующий эффект во всем мире»[780].

В свете более поздних заявлений Никсона трудно поверить, что это отражало нечто большее, чем следование указаниям.

Однако Насер вовсе не стал вести более умеренную политику ни в отношении Запада, ни в отношении своих арабских союзников. Его радикальная клиентура не позволила бы ему признать, что он был спасен лишь благодаря американскому нажиму, даже если бы он и был склонен так поступить. Напротив, чтобы произвести впечатление на свое радикальное окружение, Насер ужесточил нападки на умеренные прозападные правительства на Ближнем и Среднем Востоке. В течение двух лет с момента Суэцкого кризиса было свергнуто прозападное правительство Ирака, и на его месте возник один из самых радикальных режимов арабского мира, в конечном счете выдвинувший Саддама Хусейна. Сирия также становилась все более и более радикальной. В течение пяти лет египетские войска вступили в Йемен, как оказалось, в бесплодной попытке свергнуть существующий режим. А поскольку в итоге стратегические позиции, оставленные Великобританией, унаследовала Америка, именно на Америку обрушилась вся ярость насеровского радикализма, кульминацией чего явился разрыв дипломатических отношений в 1967 году.

Не улучшила Америка и своего положения среди остальной части неприсоединившихся стран. В течение нескольких месяцев с момента Суэцкого кризиса Америка была ничем не лучше Великобритании среди неприсоединившихся стран. Дело было не в том, что большинство неприсоединившихся стран вдруг почему-то стали проявлять враждебность по отношению к Соединенным Штатам, как только они осознали свои возможности в плане рычага воздействия. Эти страны, если говорить о Суэцком кризисе, помнили не то, что Соединенные Штаты поддержали Насера, а то, что Насер добился успеха благодаря своей ловкости в натравливании сверхдержав друг на друга. Суэцкий кризис также впервые послужил неприсоединившимся странам базовым уроком основополагающих истин холодной войны. Они поняли, что оказание давления на Соединенные Штаты обычно приводило к заверениям с их стороны в добром отношении и к попыткам снять источник недовольства, в то время как попытки давления на Советский Союз могли оказаться рискованными, так как неизменным ответом Советского Союза была мощная порция противодействия.

На протяжении десятилетий после Суэцкого кризиса эти тенденции в значительной степени усилились. Суровое осуждение американской политики превратилось в ритуал конференций неприсоединившихся стран. Осуждение советских действий в заключительных декларациях периодически проводимых встреч неприсоединившихся стран было весьма редким и осмотрительным. Поскольку статистически невероятно, что Соединенные Штаты всегда были неправы, направленность Движения неприсоединения должна была отражать расчет интересов, а не моральное осуждение.

Наиболее глубокие последствия Суэцкий кризис вызвал по обеим сторонам разграничительной линии в Центральной Европе. Анвар Садат, главный пропагандист Египта того времени, писал 19 ноября:

«Сегодня в мире есть только две великие державы, Соединенные Штаты и Советский Союз. …Ультиматум поставил Великобританию и Францию на свое место как держав и не крупных, и не сильных»[781].

Союзники Америки сделали тот же вывод. Суэцкий кризис заставил их осознать, что один из основополагающих принципов Североатлантического альянса — совпадение интересов Европы и Соединенных Штатов — верен в лучшем случае лишь частично. С этого момента довод в пользу того, что Европе не нужно ядерное оружие, поскольку она всегда может рассчитывать на американскую поддержку, наталкивался на воспоминания о Суэцком канале. Конечно, Великобритания всегда имела независимый потенциал сдерживания. Что же касается Франции, то статья во французской ежедневной газете «Ле попюлер» от 9 ноября 1956 года отразила то, что потом стало твердым убеждением Франции: «Французское правительство, без сомнения, вскоре примет решение о производстве ядерного оружия. …Советская угроза применения ракет рассеяла все выдумки иллюзии»[782].

Не только участники событий в Суэце ощутили на себе удары от чересчур резкого размежевания Америки со своими союзниками. Канцлер Аденауэр, лучший из друзей Америки в послевоенной Европе, какого только можно себе представить, откровенно восхищался Даллесом. Но даже он рассматривал дипломатическую деятельность Америки вокруг Суэцкого канала как потенциальное предостережение относительно возможности достижения глобальной договоренности между Соединенными Штатами и Советским Союзом, платить за которую придется в конце концов Европе.

Аденауэр оказался в Париже 6 ноября, в тот самый день, когда Иден и Ги Молле решили уступить американскому давлению. Как сообщает французский министр иностранных дел Кристиан Пино, Аденауэр сказал:

«Франция и Англия никогда не будут державами, сравнимыми с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Германия тоже не будет. Для них остается единственный способ играть определенную роль в мире; а именно объединиться, чтобы появилась единая Европа. Англия для этого еще не созрела, но история с Суэцем поможет укрепить ее дух. Нам нельзя терять время: Европа станет вашим реваншем»[783].

Это заявление объясняет причины, стоящие за последующей выработкой совместной франко-германской политики, кульминацией которой явился заключенный в 1963 году договор о дружбе и консультациях де Голля с Аденауэром.

Великобритания, сделав в значительной степени те же выводы из анализа своей относительной слабости, что и Франция, поставила их на службу совершенно иной политике. Отвернувшись от европейского единства, Великобритания предпочла постоянное подчинение американцам. Еще до Суэца Великобритания вполне осознала свою зависимость от Соединенных Штатов, хотя и продолжала вести себя как великая держава. После Суэца она стала толковать «особые отношения» с Америкой как средство получения максимального влияния на решения, принимаемые в основном в Вашингтоне.

Наиболее пагубно Суэцкий кризис отразился на Советском Союзе. В течение года с момента зарождения «духа Женевы» Советский Союз умудрился проникнуть на Ближний Восток, подавить восстание в Венгрии и начать угрожать ракетным нападением на Западную Европу. На протяжении всего этого времени международное недовольство фокусировалось на Великобритании и Франции, в то время как гораздо более жестокое поведение Советского Союза в Венгрии нашло в лучшем случае лишь формальное осуждение.

Идеологические воззрения и личные качества Хрущева вынуждали его объяснять поведение Америки скорее слабостью, чем приверженностью высоким принципам. То, что началось как пробная продажа советского оружия Египту через Чехословакию, превратилось в крупный советский стратегический прорыв, который внес разлад в Североатлантический альянс и вызвал поворот развивающихся стран в сторону Москвы с целью добиться максимальных переговорных выгод. Хрущев был в эйфории. Приподнятое настроение кремлевского лидера влекло его в ошеломляющие гонки от одной конфронтации к другой, начиная с его Берлинского ультиматума 1958 года и кончая его унижением во время Кубинского ракетного кризиса 1962 года.

Но, несмотря на всю причиненную Суэцким кризисом боль, он стал знаком восхождения Америки по ступеням мирового лидерства. С чувством облегчения Америка воспользовалась Суэцем, чтобы отделить себя от союзников, которых она всегда считала ответственными за внесение неприятных для нее тенденций Realpolitik и за их ошибочную, с ее точки зрения, приверженность концепции баланса сил. Но жизнь такова, какая она есть, и Америке не позволяли оставаться непорочной. Суэц оказался посвящением Америки в реальное принятие на себя роли глобальной державы, одним из уроков которого стал тот факт, что свято место пусто не бывает, главный вопрос при этом не в том, так ли это, а в том, кем оно заполняется. Освободив Великобританию и Францию от их исторической роли на Ближнем Востоке, Америка обнаружила, что теперь ответственность за баланс сил в том регионе ложится прямо на ее плечи.

29 ноября 1956 года правительство Соединенных Штатов, приветствуя недавнюю встречу на высшем уровне Багдадского пакта руководителей стран Пакистана, Ирака, Турции и Ирана, заявило: «Угроза территориальной целостности или политической независимости странам́—членам пакта будет рассматриваться Соединенными Штатами со всей серьезностью»[784]. Это был способ дипломатов сказать, что Соединенные Штаты возьмут на себя роль защитника государств, входящих в организацию Багдадского пакта, роль, для которой Великобритания стала слишком слаба и слишком дискредитирована.

5 января 1957 года Эйзенхауэр направил послание конгрессу, запрашивая одобрение того, что стало известно под названием «доктрины Эйзенхауэра». Речь шла о тройственной программе для Ближнего и Среднего Востока, охватывающей экономическую помощь, содействие в военном отношении и защиту от коммунистической агрессии[785]. В послании о положении в стране от 10 января 1957 года Эйзенхауэр пошел еще дальше, объявив об обязанности Америки защищать весь свободный мир:

«Во-первых, жизненно важные интересы Америки распространяются на весь земной шар, охватывая оба полушария и каждый континент.

Во-вторых, у нас имеется общность интересов с каждой страной свободного мира.

В-третьих, взаимозависимость интересов требует приличествующего уважения прав и мира для всех народов»[786].

Попытка Америки дистанцироваться от Европы привела ее к необходимости принять на себя бремя защиты каждой свободной (то есть некоммунистической) страны в любом регионе земного шара. И хотя во время Суэцкого кризиса Америка по-прежнему пыталась справиться с двойственным характером равновесия в развивающемся мире через Организацию Объединенных Наций, в течение двух лет американские войска будут высажены в Ливане во исполнение «доктрины Эйзенхауэра». Десятилетием позже Америка будет сражаться в одиночку во Вьетнаме, причем большинство союзников дистанцируются от нее, прикрываясь в значительной степени аргументацией времен Суэцкого кризиса, составленной самой же Америкой.

Глава 22

Венгрия: бунт на корабле империи

В 1956 году два хронологически совпавших события трансформировали послевоенную схему международных отношений. Суэцкий кризис ознаменовал конец эры невинности в рамках Западного альянса; с этого момента западные союзники никогда более не примут на веру свои же собственные декларации о некоей идеальной симметрии интересов. В то же самое время кровавое подавление венгерского восстания продемонстрировало, что Советский Союз намерен сохранить сферу собственных интересов, причем и силой, если понадобится, и разговоры об освобождении были всего лишь пустой болтовней. Не оставалось более сомнений, что холодная война будет продолжительной и преисполненной горечи, а враждебные друг другу армии так и будут стоять по обеим сторонам разграничительной линии в предвидимом будущем.

Обреченная на неудачу борьба венгров против советского господства выросла из взрывчатой смеси традиционного русского империализма, советской идеологии и сильнейшего венгерского национализма. В определенном смысле Венгрия была одной из многочисленных жертв русского экспансионизма, который безудержно рос со времен Петра Великого. В историческом плане Российское государство стремилось подчинять себе приграничные с Россией страны, пытавшиеся вести на деле независимую политику, — это искушение сохранилось и в период после окончания холодной войны. Но это было, как правило, началом возникновения проблем для самой России. После удушения независимости той или иной сопредельной страны русские были вынуждены обеспечивать там дорогостоящее военное присутствие, что истощало материальные ресурсы России, не прибавляя ей безопасности. Как писал Джордж Кеннан, «…царский режим фактически погиб от несварения желудка, наглотавшись западных меньшинств в Европе, которые он имел глупость откусить»[787].

Тот же пример повторился и при коммунистическом правлении. Сталин восстановил всю территорию, принадлежавшую царям и утраченную в конце Первой мировой войны, а также добавил к ней то, что стало называться орбитой сателлитов в Восточной Европе, оккупированных Красной Армией и контролируемых правительствами, навязанными Москвой. Имперское правление, бывшее и при царях не простым, становилось еще более проблемным при коммунистах, которые усугубили ненависть подвластного им местного населения к иностранному правлению путем навязывания ему нежизнеспособной экономической системы.

Централизованное планирование в советском стиле стало в долгосрочной перспективе нетерпимым даже в самом Советском Союзе, а в странах-сателлитах оно было катастрофичным с самого начала. Перед Второй мировой войной уровень жизни в Чехословакии был сопоставим с уровнем жизни в Швейцарии. Затем он был низведен до серого, монотонного уровня, характерного для всей коммунистической сферы. Польша обладала такой же крупной, как и Италия, промышленной базой и гораздо более значительными природными ресурсами, но была приговорена влачить существование на восточноевропейском уровне узаконенной бедности. Восточные немцы видели в коммунистической системе единственное препятствие к достижению такого же экономического благополучия, как в Федеративной Республике Германии. Население любой из восточноевропейских стран было убеждено в том, что оно жертвует собственным благополучием ради коммунистической идеологии и советской гегемонии.

В то время как в Советском Союзе коммунизму удалось представить себя как естественное внутреннее явление, Восточной Европе он, без всяких сомнений, был навязан со стороны силой и задушил давние национальные традиции. Даже обладая полнейшим контролем над полицией, средствами массовой информации и системой образования, коммунисты в странах-сателлитах ощущали себя — и не могли не осознавать этого — осажденным меньшинством. Ленин писал, что со стороны большевиков было бы глупостью следовать политике царя Николая II и навязывать свой образ жизни своим соседям. Однако к моменту смерти Сталина основным различием между коммунистическим правлением и правлением царя-самодержца являлось лишь то, что Сталин на деле оказался гораздо более жесток и деспотичен. В итоге советская политика столкнулась с той же проблемой, которая осложняла существование России в более ранний исторический период: Восточная Европа, коммунизированная ради усиления безопасности советского государства, поглощала ресурсы и требовала внимания на самом высоком уровне до такой степени, что становилась скорее бременем, чем стратегическим приобретением.

Сталин полагал, что восточноевропейских сателлитов можно удержать на месте только посредством полного и всеобъемлющего контроля из Москвы. В 1948 году Тито, единственный коммунистический правитель в Восточной Европе, пришедший к власти в основном благодаря собственным усилиям, дал понять, что Белград будет следовать собственным курсом, независимым от указаний из Москвы. Сталин нанес ответный удар, исключив Югославию из Коминформа. Вопреки сталинским ожиданиям быстрого его краха, Тито выжил благодаря помощи западных демократий, которые временно отложили в сторону свои идеологические возражения и прибегли к устаревшим, но верным соображениям учета баланса сил.

Сталин отреагировал на демонстрацию независимости со стороны Тито испытанным способом восстановления дисциплины — показательными процессами по всей орбите стран-сателлитов, ведущими к юридическому убийству любого человека, способного мыслить независимо. Как и пострадавшие во время московских чисток предыдущего десятилетия, лишь немногие — если вообще таковые были — из жертв этого новейшего террора занимались оппозиционной деятельностью. Ведь они в первую очередь всю свою жизнь были коммунистами, которые служили инструментом практического осуществления навязанной Советами коммунистической политики: Рудольф Сланский в Чехословакии, Ласло Райк в Венгрии, Трайчо Костов в Болгарии, Владислав Гомулка в Польше (единственный, кто уцелел). Чистка этих людей, которых общественность их стран считала ставленниками Москвы, заставила даже тех немногих, кто по-прежнему верил в постулаты коммунизма, увидеть моральное банкротство коммунистической системы.

Слишком неуверенные в себе, чтобы продолжать репрессии в духе тирана, преемники Сталина были к тому же разъединены, дабы позволить неортодоксальность внутри советского блока. Они становились жертвами двух противоречивых страхов: с одной стороны, что репрессии в Восточной Европе грозили бы разрушить столь желанное ослабление напряженности в отношениях с Западом, и с другой стороны, что либерализация в странах-сателлитах могла бы привести к тому, что рухнет все здание коммунизма. (Страх перед реакцией Запада, однако, не удержал их от того, чтобы бросить танки на подавление восстания в Восточной Германии в июле 1953 года.) К 1955 году они смирились с восточноевропейским национализмом при условии, что руководство той или иной страной будет благополучно оставаться коммунистическим, и они предпочли примирение с Тито в качестве подходящего символа своего нового подхода. В мае 1955 года Хрущев и Булганин посетили Белград, чтобы залатать дыры. Однако, как это бывало с каждой очередной попыткой реформ, усилия по либерализации лишь помогали открывать шлюзы.

После речи Хрущева на XX съезде партии в феврале 1956 года, где конкретно были названы сталинские преступления, коммунизм был дискредитирован в еще большей степени. Исключением оставалась Югославия, где он был приспособлен к делу национализма. Вскоре стало ясно, что Сталин правильно осознал угрозу Советскому Союзу со стороны Тито. Поскольку руководители стран-сателлитов оказались перед лицом парадоксальной ситуации: чтобы добиться хотя бы какого-то общественного одобрения, они должны были заручиться своего рода верительными грамотами национализма. Они должны были представлять себя скорее коммунистами польскими, чешскими или венгерскими, нежели марионетками Кремля. В результате визита Хрущева в Белград контроль Кремля над режимами стран-сателлитов Восточной Европы оказался под возросшим давлением.

Во время всех этих событий Соединенные Штаты сохраняли преимущественно пассивную позицию. Главной предпосылкой сдерживания была выбрана политика, направленная на то, чтобы дело освобождения Восточной Европы решалось с течением времени, а не фронтальным противостоянием советскому контролю. Во время президентской кампании 1952 года Джон Фостер Даллес в опубликованной в журнале «Лайф» статье «Политика смелости» критиковал подобную политику как пассивную. Даллес утверждал, что страны Восточной Европы — для которых он изобрел термин «порабощенные народы» — близки к отчаянию, «потому что Соединенные Штаты, исторический лидер сил свободы, кажется, сосредоточились на негативной политике «сдерживания» и «тупика». Он настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты «публично заявили о том, что они желают и ожидают освобождения»[788].

И тем не менее как это «освобождение» понимать в действии? Даллес слишком серьезно изучал советскую политику, чтобы усомниться в готовности Советского Союза подавить любой бунт. В конце концов, когда он писал свою статью, Сталин был еще жив. И потому Даллес открыто отрицал поддержку «серии кровавых восстаний и ответных мер». По словам Даллеса, он имел в виду «мирное отделение от Москвы» по примеру Тито при поддержке со стороны американской пропаганды и при помощи иных мер невоенного характера.

В то время как Ачесон поддержал Тито после его разрыва с Москвой на основе принципов Realpolitik, Даллес, будучи, по существу, приверженцем той же политики, добавил в нее элемент универсального идеализма, назвав ее «освобождением». На практике даллесовская теория «освобождения» была лишь попыткой заставить Москву платить более высокую цену за усилия по консолидации собственных завоеваний, не увеличивая при этом риск для Соединенных Штатов. Даллес поддерживал титоизм, а не демократию, и разница между его идеями и идеями Ачесона сводилась в итоге всего лишь к риторическому нюансу.

Несомненно, критики Даллеса приписывали ему наличие конкретных идей относительно освобождения Восточной Европы, в то время как он таковых никогда не высказывал. Симптоматично, однако, что он подобные заявления не исправлял. Даллес являлся основным покровителем таких учреждений, как «Радио «Свободная Европа» и «Радио «Свобода», главной задачей которых было поддерживать принципы свободы в Восточной Европе, поощряя чувства, способные воспламенить бунт. В подходе радиостанции «Свободная Европа» к больной проблеме не было ничего утонченного. Теоретически ее заявления не носили официального характера, она выступала за «освобождение» в самом буквальном и воинственном смысле этого слова. К сожалению, различия между высказываниями «частного» и «официального» характера со стороны финансируемого правительством американского учреждения оказались слишком слабо уловимыми, чтобы их могли понять восточноевропейские борцы за свободу.

Случилось так, что как раз тогда, когда западные демократии были целиком и полностью заняты Суэцем, Советский Союз оказался в очень затруднительном положении в отношениях со своими двумя ключевыми сателлитами — Польшей и Венгрией.

Польша воспламенилась первой. В июне бунты в промышленном городе Познань были кроваво подавлены, в результате чего имели место десятки убитых и сотни раненых. В октябре те из руководящих деятелей Центрального комитета Польской коммунистической партии, кому удалось уцелеть во время сталинских чисток прошлых лет, решили связать себя с делом польского национализма. Гомулка, став жертвой чистки и разжалованный в 1951 году, был призван вернуться и занять пост первого секретаря коммунистической партии. 13 октября 1956 года он провел первое заседание политбюро. Советский маршал Константин Рокоссовский, в свое время назначенный министром обороны и навязанный в качестве члена политбюро еще в 1949 году, был снят со своего поста, покончив с унизительным символом советской опеки. Польская коммунистическая партия выступила с декларацией, согласно которой Польша с того момента будет следовать «национальным путем к социализму», то есть с заявлением, которое, с учетом страстных националистических чувств и безразличия к социализму в Польше, вряд ли звучало успокаивающе для Москвы.

Какое-то время Кремль вынашивал идею военного вмешательства. Советские танки начали движение по направлению к главным городам страны, когда 19 октября Хрущев в сопровождении своих коллег по политбюро Кагановича, Микояна и Молотова приземлился в Варшаве.

Польские руководители в Варшаве и глазом не моргнули. Они проинформировали советского генерального секретаря, что его визит воспринимается не в порядке межпартийных встреч и потому он не будет принят в резиденции Центрального комитета Польской коммунистической партии. Вместо этого советской делегации было предложено разместиться в Бельведерском дворце, который служил местом приема государственных делегаций.

В последний момент Хрущев дал отбой. 20 октября советским войскам было приказано вернуться на свои базы. 22 октября Хрущев одобрил назначение Гомулки генеральным секретарем коммунистической партии в обмен на обещание новых руководителей сохранить социалистическую систему и членство Польши в Варшавском договоре. Формально советская оборонительная система оставалась в целости. Тем не менее надежность польских войск на случай какой-либо войны с Западом больше не могла, мягко говоря, считаться безоговорочной.

Советский Союз отступил и позволил национальному коммунизму воцариться в Польше отчасти потому, что репрессии означали бы противодействие со стороны более чем 30-миллионного населения. Его подтвержденная смелость и готовность оказывать сопротивление иностранцам были усилены памятью об историческом угнетении со стороны России и о советских преступлениях. Но самым главным оказалось то, что в то же самое время Кремль подвергся еще более суровому испытанию в Венгрии.

Венгрия, с ее населением в девять миллионов человек, прошла тот же цикл советского угнетения, что и ее соседи. С 1940-х годов ею правил безжалостный Матьяш Ракоши, убежденный сталинист. В 1930-е годы Сталин буквально выкупил его из будапештской тюрьмы в обмен на венгерские знамена, взятые в качестве трофея царскими войсками в 1849 году. Многие из венгров имели все основания сожалеть о свершившейся сделке, когда Ракоши вернулся вместе с Красной Армией и установил такую систему репрессий, которая считалась суровой даже по сталинским меркам.

Вскоре после берлинского восстания 1953 года время Ракоши, наконец, прошло. Будучи вызван в Москву, он услышал от Берии в неповторимой грубой сталинской манере, что, хотя Венгрией правили люди самых разных национальностей, ею до сих пор никогда не правил еврейский король и советское руководство этого не собиралось допустить сейчас[789]. Ракоши был заменен Имре Надем, пользовавшимся репутацией коммуниста-реформатора. Через два года, после свержения Георгия Маленкова в Москве, Надь был снят, и на пост премьер-министра вернулся Ракоши. И опять была навязана строжайшая коммунистическая ортодоксия. Начались репрессии против художников и интеллектуалов, а Имре Надь был исключен из коммунистической партии.

Преемники Сталина, однако, не обладали его неумолимой целеустремленностью. Надю не только было позволено выжить, он опубликовал научную статью, ставившую под сомнение право Советского Союза вмешиваться во внутренние дела братских коммунистических государств. В то же время Ракоши, пришедший к власти во второй раз, оказался не более восприимчив к чаяниям собственного народа, чем это было в первый раз. После осуждения Хрущевым Сталина на XX съезде партии Ракоши вновь был замеен, на этот раз близким соратником, Эрне Гере.

И хотя Гере объявил себя националистом, он настолько тесно был связан с Ракоши, что не сумел остановить патриотическое течение, охватившее страну. 23 октября, на следующий день после официального возвращения Гомулки к власти в Польше, в Будапеште закипело общественное возмущение. Студенты распространяли список требований, выходивших далеко за рамки реформ, которых добились в Польше; в него, в частности, входила свобода слова, проведение суда над Ракоши и его окружением, вывод советских войск и возвращение Надя к власти. Когда Надь появился перед огромной толпой на площади у парламента, он все еще был коммунистом-реформатором, а его программа состояла в дополнении коммунистической системы рядом демократических процедур. Он призвал разочарованную толпу сохранять уверенность в том, что коммунистическая партия осуществит все необходимые реформы.

Но было уже слишком поздно просить венгерский народ доверить ненавистной коммунистической партии исправление собственных прегрешений. А далее случилось то, что показывают в кино, когда главного героя склоняют принять на себя миссию, которую сам для себя не выбирал, но которая становится его судьбой. Стойкий, хотя и реформист, коммунист на протяжении всей своей жизни, Надь, казалось, на ранних этапах восстания был преисполнен решимости спасти и сохранить коммунистическую партию во многом так, как это сделал Гомулка в Польше. Но с каждым днем всенародные страсти преображали его в живой символ истины, описанный де Токвилем столетием ранее: «…опыт показывает, что самый опасный момент для плохого правительства наступает, как правило, тогда, когда оно начинает реформироваться. Только гений может спасти государя, предпринявшего попытку облегчить положение своих подданных после длительного угнетения. Зло, которое долго терпели как неизбежное, становится непереносимым от одной только мысли, что его можно избежать. И, кажется, что устраняемые злоупотребления лишь еще сильнее подчеркивают оставшиеся и делают их еще более жгучими: зло действительно становится меньшим, но ощущается острее»[790].

Надю предстояло заплатить жизнью за пришедшее с опозданием прозрение в отношении демократии. После того как Советы сокрушили революцию, они предоставили ему возможность покаяться. Отказ от покаяния и последующая казнь обеспечили ему место в пантеоне мучеников за дело свободы в Восточной Европе.

24 октября уличные демонстрации превратились в полномасштабную революцию. Советские танки, поспешно вступившие в бой, поджигались, а правительственные здания были захвачены. В тот же день Надь был назначен премьер-министром, а два члена советского политбюро, Микоян и Суслов, прибыли в Венгрию для оценки ситуации на месте. К 28 октября советские гости, похоже, пришли к выводу, сходному с тем, какой сделал Хрущев в Варшаве, — то есть, по существу, пойти на компромисс и на создание Венгрии в духе титоизма. Советские танки стали покидать Будапешт. Но даже этот шаг не смог, в отличие от Польши, привести к умиротворению. Демонстранты теперь требовали ни больше ни меньше, как установления многопартийной системы, вывода советских войск со всей территории Венгрии и выхода из Варшавского пакта.

По мере развития этих событий американская политика оставалась демонстративно осмотрительной. Несмотря на все разговоры об «освобождении», Вашингтон оказался явно не готов к такой элементарной вещи, как этот взрыв. Он, казалось, разрывается между желанием максимально помочь развернувшемуся процессу и страхом перед тем, что чересчур прямолинейная политика может дать Советам предлог для интервенции. Самое же главное, Вашингтон продемонстрировал, что он редко бывает в состоянии справиться с двумя крупномасштабными кризисами одновременно. Когда венгерские студенты и рабочие сражались на улицах с советскими танками, Вашингтон хранил молчание. Москва так и не получила ни единого предупреждения на тот счет, что угроза или применение силы могут испортить ее отношения с Вашингтоном.

Соединенные Штаты обратились-таки в Совет Безопасности 27 октября в свете «ситуации, созданной деятельностью иностранных военных сил в Венгрии»[791]. Но делалось это столь сумбурно, что последовавшая за этим обращением резолюция Совета Безопасности была принята только 4 ноября, то есть тогда, когда советская интервенция уже свершилась.

Пустоту заполнила радиостанция «Свободная Европа», которая взяла на себя трактовку американского отношения к ситуации, призывая венгров ускорить шаги их революции и отвергнуть любой компромисс. Например, 29 октября радиостанция «Свободная Европа» приветствовала введение Имре Надя в должность премьер-министра этой враждебной радиопередачей:

«Имре Надь и его сторонники хотят пересмотреть и осовременить эпизод с троянским конем. Им требуется перемирие для того, чтобы правительство, стоящее ныне у власти в Будапеште, могло удерживать позиции как можно дольше. Те, кто борется за свободу, не должны ни на минуту упускать из виду планы противостоящего им правительства»[792].

Когда же Надь 30 октября отменил однопартийную систему и назначил коалиционное правительство, состоящее из представителей всех демократических партий, участвовавших в последних свободных выборах 1946 года, радиостанция «Свободная Европа» оставалась полной сомнений:

«Министерство обороны и Министерство внутренних дел по-прежнему находятся в коммунистических руках. Борцы за свободу, не позволяйте, чтобы это сохранялось. Не вешайте свое оружие на стенку»[793].

Хотя «Свободная Европа» финансировалась американским правительством, управлялась она независимым советом директоров и руководителями программ, не получавшими официальных указаний от администрации. Однако наивно было бы ожидать от венгерских борцов за свободу умения делать различие между политикой правительства Соединенных Штатов и заявлениями радиостанции, специально созданной в качестве механизма проведения в жизнь политики «освобождения», которая, по утверждениям государственного секретаря, была его детищем.

В те редкие случаи, когда администрация Эйзенхауэра позволяла себе высказаться, она как будто более всего хотела успокоить Советы. Хотя и непреднамеренно, но ее высказывания явились почти такими же зажигательными, словно и передачи радиостанции «Свободная Европа». 27 октября, когда, казалось, советские войска выводились из венгерской столицы, Даллес произнес речь в Далласе. Из нее могло сложиться впечатление о том, что Соединенные Штаты пытаются хитростью вывести Венгрию с советской орбиты так, чтобы Москва этого не заметила. Любая восточноевропейская страна, которая порывала с Москвой, как заявил Даллес, могла рассчитывать на американскую помощь. При этом помощь не будет обусловлена «принятием этими странами какой-то конкретной формы общественного устройства». Другими словами, для того, чтобы претендовать на американскую помощь, восточноевропейская страна не обязательно должна превращаться в демократическую; ей достаточно следовать титоистской модели и выйти из Варшавского договора. Сделав типично американское заявление, Даллес присовокупил к этому заявлению заверение об отсутствии у Соединенных Штатов своекорыстных интересов. По словам государственного секретаря, Соединенные Штаты «не исходили из скрытых мотивов, желая независимости странам-сателлитам», и не рассматривали их как «потенциальных военных союзников»[794].

Будучи далеко не таким уж убедительным, этот избитый прием американской дипломатической риторики — утверждение об отсутствии скрытых мотивов — обычно истолковывается как признак политически непредсказуемого, произвольного поведения, причем даже немарксистскими руководителями. В любом случае Москву в гораздо большей степени беспокоили действия Америки, а не ее мотивы. Восемью годами ранее Москва наложила вето на участие Восточной Европы в «плане Маршалла», так как видела в американской экономической помощи своеобразную капиталистическую западню. Предложение Даллеса об оказании помощи беглецам из числа стран — членов Варшавского договора с неизбежностью должно было бы подтвердить этот спектр. Потенциальное политическое землетрясение могло стать вполне реальным из-за безапелляционного намека Даллеса на то, что переход Венгрии в другой военный блок не состоялся в первую очередь из-за американской сдержанности в этом вопросе.

Параллельно курсу поджигательских заверений в адрес Советов в речи Даллеса 31 октября выступил Эйзенхауэр с речью, которая особо блистает отсутствием даже малейшего намека на то, что Советский Союз может столкнуться с санкциями, если прибегнет к репрессиям. Эйзенхауэра, не исключено, убедили придерживаться примирительного тона, потому что за день до этого Советский Союз объявил о выработке им перспективных, хотя и двусмысленных, критериев для размещения советских войск в Восточной Европе. В то же время Эйзенхауэр наверняка уже знал о масштабном укреплении советских войск в остальной части Венгрии, начатом повсюду одновременно. Сдержанность Эйзенхауэра по отношению к Советскому Союзу была тем более примечательна в сравнении с сильнейшими нападками на Великобританию и Францию в связи с Суэцем, содержавшимися в той же радиопередаче.

В том, что касается Венгрии, Эйзенхауэр подчеркнул, что, хотя Соединенные Штаты и надеются на окончание господства Советского Союза в Восточной Европе, «мы, конечно, не можем осуществлять политику такого рода при помощи силы»[795]. Поскольку подобный курс «противоречил бы истинным интересам восточноевропейских народов и обязывающих принципов Организации Объединенных Наций»[796], причем эта истина в равной степени ускользнула от внимания и радиостанции «Свободная Европа», и борцов за свободу, моливших в тот момент об американской помощи. Тем временем, как далее сказал Эйзенхауэр, он стремится «снять необоснованные страхи по поводу того, что мы-де рассматриваем новые правительства в указанных восточноевропейских странах как потенциальных военных союзников. У нас нет подобных скрытых целей. Мы смотрим на эти народы как на друзей и просто желаем, чтобы эти наши друзья были свободными»[797].

То, что Америка отрицала наличие у нее скрытых мотивов, для Кремля звучало из уст президента не более убедительно, чем до того из уст государственного секретаря. Советы, чья внешняя политика представляла собою смесь из марксистской идеологии и русских национальных интересов, просто не могли понять отрицания Америкой наличия у нее каких-либо эгоистических мотивов. Однако отказ от применения силы политбюро могло понять, поскольку это устраняло его самый большой страх в решении разобраться с Восточной Европой, чем оно со всей очевидностью готовилось заняться.

Ирония двух официальных заявлений администрации Эйзенхауэра в разгар революции в Венгрии состояла в том, что оба они оказались непреднамеренно провокационными. Заверение в том, что Америка не ищет союзников в Восточной Европе, обеспокоило кремлевских руководителей, потому что оно звучало так, будто Восточная Европа получала возможность поменять членство в союзе. Отказ Америки от применения силы подливал масло в огонь кризиса тем, что снимал опасения Советского Союза по поводу американской реакции на подавление восстания Красной Армией.

Тем временем события в Будапеште вышли из-под контроля даже реформаторского политического руководства. 30 октября революционеры захватили Будапештский горком коммунистической партии и зверски убили всех находившихся внутри, включая, как это ни странно, одного из ближайших сподвижников Надя. Во второй половине того же дня Надь объявил о формировании нового правительства на возникшей в 1945 году основе, во время правления коалиции демократических партий. Конец однопартийной коммунистической власти символически проявился присутствием в составе кабинета Белы Ковача в качестве представителя буржуазной партии мелких сельских хозяев. За несколько лет до этого Ковач был осужден за измену. Вдобавок кардинал Миндсенти, долгое время являвшийся символом оппозиции коммунизму, был выпушен из тюрьмы и выступал перед восторженными толпами. Требуя вывода советских войск со всей территории Венгрии, Надь повел переговоры с двумя эмиссарами политбюро, Микояном и Сусловым, по этому вопросу. Масса политических партий открыла свои представительства и приступила к изданию газет и брошюр.

Создав у Надя впечатление о том, что его предложения могут быть предметом переговоров, Микоян и Суслов отбыли в Москву, под предлогом подготовки к следующему раунду переговоров. В тот же самый вечер, 31 октября, и «Правда», и «Известия» опубликовали официальное заявление Кремля, объявленное за день до этого, где говорилось, что размещение иностранных войск в братской коммунистической стране требует одобрения самой страны и всех членов Варшавского договора: «…размещение войск того или иного государства — участника Варшавского договора — на территории другого государства — участника Варшавского договора — производится по договоренности между всеми его участниками и только с согласия того государства, на территории которого по его просьбе размещены или имеется в виду разместить эти войска»[798].

Исходя из этих слов, Эйзенхауэр включил в свое упомянутое выше выступление по радио 31 октября в высшей степени оптимистическую интерпретацию заявления советского правительства: «…если Советский Союз действительно будет честно действовать в соответствии с провозглашенным им намерением, мир станет свидетелем огромнейшего шага вперед к справедливости, доверию и взаимопониманию между народами при жизни нашего поколения»[799].

Вашингтон, опираясь на то, что советское заявление по вопросу общего принципа будет выполняться в будущем, проигнорировал два критически важных момента. Во-первых, утверждение, что вывод войск требует той же процедуры, что и их размещение. Это предоставляло Советскому Союзу право вето. Во-вторых, абзацы, конкретно относящиеся к Венгрии со зловещим предостережением относительно того, что Советский Союз «не позволит» поколебать то, что определялось как «социалистическими завоеваниями» в Венгрии, и будет защищать их вместе с другими социалистическими странами в случае необходимости:

«Защита социалистических завоеваний народно-демократической Венгрии является в данный момент главной и священной обязанностью рабочих, крестьян, интеллигенции, всего трудового венгерского народа.

Советское Правительство выражает уверенность, что народы социалистических стран не позволят внешним и внутренним реакционным силам поколебать основы народно-демократического строя. …Они будут укреплять братское единство и взаимопомощь социалистических стран для упрочения великого дела мира и социализма»[800].

Страна, которая в заявлении названа «народно-демократической Венгрией», к тому моменту уже перестала себя так именовать и была на деле не способна защитить ни саму себя, ни так называемые социалистические завоевания. Надь, всю свою жизнь являвшийся кадровым работником компартии, не мог не понять всей важности советского предупреждения, а также тех перемен, которым он способствовал. И тем не менее Надь, оказавшись к этому времени зажатым между гневом собственного народа и неуступчивостью своих коммунистических союзников, поплыл по течению, которое он не мог ни контролировать, ни корректировать. В отличие от польского народа, венгры требовали не либерализации коммунистического режима, а его ликвидации, не равноправия с Советским Союзом, а полного с ним разрыва.

1 ноября, уже сформировав то, что, по существу, представляло собой коалиционное правительство, Надь предпринял последний, решающий шаг и объявил о нейтралитете Венгрии и выходе ее из Варшавского договора. Это также далеко переступало за пределы того, что предпринял Гомулка в Польше. В преисполненном достоинства заявлении, ставшем для него смертным приговором, Надь объявил по венгерскому радио следующее:

«Венгерское национальное правительство, преисполненное глубочайшим чувством ответственности перед венгерским народом и венгерской историей, выражая единодушную волю миллионов венгров, объявляет о нейтралитете Венгерской Народной Республики.

Венгерский народ, основываясь на собственной независимости и равенстве и в соответствии с духом Устава ООН, желает поддерживать истинно дружественные отношения со своими соседями, с Советским Союзом и всеми народами мира. Венгерский народ желает упрочения и дальнейшего углубления завоеваний национальной революции, не присоединяясь ни к какому военному блоку»[801].

Одновременно Надь обратился к Организации Объединенных Наций с просьбой о признании нейтралитета Венгрии. Ответа он никогда не получал.

Пафос обращения Надя был сравним с безразличием, с которым оно было встречено так называемым мировым сообществом. Ни Соединенные Штаты, ни их европейские союзники не предприняли никаких шагов, чтобы побудить Организацию Объединенных Наций рассмотреть послание Надя в срочнейшем порядке. А Советы не поддавались никаким призывам к умеренности. Утром 4 ноября советские войска, стягивавшиеся в Венгрию в течение ряда дней, ударили без предупреждения и жестоко подавили венгерскую революцию. Янош Кадар, бывшая жертва сталинских чисток, которого Надь возвысил до уровня генерального секретаря коммунистической партии и который загадочным образом исчез за несколько дней до этого, вернулся вместе с советскими войсками, дабы установить новое коммунистическое правительство. Пал Малетер, командующий венгерской армией, был арестован в ходе переговоров о выводе советских войск с командующим советскими вооруженными силами в Венгрии. Надь, нашедший убежище в югославском посольстве, согласился с обещанием безопасного проезда в Югославию, но был арестован, как только покинул здание. Кардинал Миндсенти нашел убежище в американской миссии, где и оставался до 1971 года. Надь и Малетер были позднее казнены. Дух Сталина пребывал в добром здравии в Кремле.

И лишь 4 ноября Организация Объединенных Наций, в течение всего критического периода наращивания советских сил занимавшаяся исключительно осуждением Великобритании и Франции по поводу Суэца, обратилась, наконец, к тому, что уже стало венгерской трагедией. На резолюцию Совета Безопасности, призывающую Советский Союз к выводу своих войск, советский посол в ООН мгновенно наложил вето. На специальной сессии Генеральной Ассамблеи поставили на голосование аналогичную резолюцию, подтверждающую право Венгрии на независимость и требующую направления наблюдателей ООН в Венгрию. Это была вторая резолюция столь судьбоносного дня, тем временем Генеральная Ассамблея сформировала чрезвычайные силы ООН для Ближнего Востока. Резолюцию по Ближнему Востоку приняли единогласно, причем к консенсусу присоединились даже Великобритания и Франция. Резолюция по Венгрии была принята пятьюдесятью голосами против восьми при пятнадцати воздержавшихся. Советский блок голосовал против нее, в то время как лидеры группы неприсоединившихся стран, Индия и Югославия, воздержались, как и все арабские страны. Резолюция по Ближнему Востоку была претворена в жизнь, резолюция по Венгрии была проигнорирована.

После жестокого подавления венгерского восстания встал вопрос, могла ли более сильная и прозорливая западная дипломатия предотвратить или облегчить трагедию. Несомненно, советские войска в Венгрии получали в течение нескольких дней мощные подкрепления. Было ли по силам демократическим странам удержать их от удара? Американское правительство первым подняло знамя освобождения. Его пропаганда посредством радиостанции «Свободная Европа» породила взлет надежды, превзошедший даже то, что предсказывал Даллес в своей статье 1952 года в журнале «Лайф». Когда в Венгрии произошел взрыв, американское дипломатическое представительство в Будапеште, должно быть, передавало в Государственный департамент то, что знал каждый журналист: то, что политическая структура коммунистической Венгрии разваливается. Имея в своем распоряжении замечательную группу таких кремленологов, как Чарлз Болен, Ллевелин Томпсон, Фой Колер и Джордж Кеннан, которые могли бы давать советы, Государственный департамент (в противоположное трудно поверить) не мог не рассматривать хотя бы перспективную возможность советского военного вмешательства. В любом случае администрация Эйзенхауэра не сделала ни малейших попыток повысить издержки советской интервенции.

Во время венгерского бунта Америка вела себя не так, как требовала ее риторика. Нежелание пойти на риск начала войны ради уничтожения коммунистического контроля над Восточной Европой было четко выраженной американской политикой в течение десятилетия. Но нежелание Вашингтона всерьез рассмотреть любой вариант, не связанный с войной, с тем чтобы повлиять на ход событий, открыло огромную пропасть между тем, что Вашингтон провозглашал, и тем, что он на деле готов был поддерживать. Соединенные Штаты никогда не объясняли пределы поддержки еще не оперившемуся и не имеющему опыта венгерскому правительству. Ни по одному из имеющихся в их распоряжении каналов они не дали совета венграм, как закрепить свои завоевания, прежде чем предпринимать дальнейшие, уже необратимые, шаги. В своих контактах с советским руководством Соединенные Штаты в значительной степени полагались на официальные заявления, заканчивавшиеся тем, что создавались стимулы к свершениям совершенно противоположного свойства, чем те, на которые надеялась администрация Эйзенхауэра.

Более твердый и ясный американский подход наверняка оказался бы существенным фактором, сделал бы советское решение вмешаться менее предсказуемым или, по крайней мере, не выглядящим так, как будто оно не будет иметь каких-либо последствий. Кремль был бы предупрежден, что репрессии в Венгрии могут повлечь за собой крупные политические и экономические потери и заморозить отношения между Востоком и Западом на обозримое будущее. Позиция Америки и Организации Объединенных Наций по Венгрии могла бы больше соответствовать реакции на Суэц. Вместо этого Америка и ее союзники вели себя так, словно они являются сторонними наблюдателями, совершенно никак не заинтересованными в характере исхода.

Демократические страны были не в состоянии начать войну из-за Венгрии, но они могли расширить спектр политических и экономических затрат из-за советских репрессий. Получилось же так, что Кремлю совершенно ничего не стоили его действия, даже в экономическом плане. Немногим более чем через два года с момента венгерской трагедии, и несмотря на советский ультиматум по Берлину, британский премьер-министр Гарольд Макмиллан посетил Москву, что было первым визитом премьер-министра туда после войны; через три года Эйзенхауэр и Хрущев будут отмечать «дух Кэмп-Дэвида».

Суэц предоставил возможность арабским нациям, а также таким лидерам Движения неприсоединения, как Индия и Югославия, лишний раз наброситься на Великобританию и Францию. Тем не менее, когда речь зашла о Венгрии, эта группа стран отказалась критиковать советские действия и уж тем более осуждать их в Организации Объединенных Наций. А ведь была бы желательна определенная взаимосвязь между голосованиями по Венгрии и по Суэцу. По меньшей мере, американские меры против Великобритании и Франции должны были бы быть увязаны с ответными шагами неприсоединившихся стран в отношении советских действий в Венгрии. Как оказалось, действия Советского Союза в Венгрии никак не повлияли на его влияние среди Движения неприсоединения, в то время как Соединенные Штаты не приобрели дополнительного влияния на эту группу в результате занятой ими позиции по Суэцкому каналу.

В 1950-е годы так называемое Движение неприсоединения олицетворяло новый подход к международным отношениям. Разумеется, нейтральные страны существовали всегда, но их отличительной чертой была пассивная внешняя политика. В противоположность им неприсоединившиеся периода холодной войны не воспринимали свою нейтральность как невовлеченность. Они были активными, а иногда и шумливыми игроками, требовательно проводящими в жизнь повестки дня, разработанные на форумах, целью которых являлось накапливание сил и расширение сфер влияния, фактически же формирование альянса неприсоединившихся. Хотя они были весьма громогласными в своих жалобах на международную напряженность, они знали, как извлекать из нее выгоду. Они научились натравливать сверхдержавы друг на друга. А поскольку они боялись Советского Союза больше, чем Соединенных Штатов, то, как правило, выступали на стороне коммунистов, не считая при этом нужным применять к Советскому Союзу те же самые моральные критерии самого строгого характера, какие применяли к Соединенным Штатам.

16 ноября премьер-министр Джавахарлал Неру представил индийскому парламенту свои собственные напыщенные рассуждения по поводу того, почему Индия отказалась одобрить резолюцию Организации Объединенных Наций, осуждающую советские действия в Венгрии[802]. Факты, как он сказал, были «неточными», резолюция была неправильно составлена, а призыв к свободным выборам под наблюдением Организации Объединенных Наций был нарушением национального суверенитета Венгрии.

Факты были какими угодно, но только не неточными, а реакция Индии целиком и полностью вписывалась в рамки реальной политики. Просто Индия не желала лишаться поддержки СССР на международных форумах; она не видела смысла в том, чтобы навлекать на себя советский гнев и жертвовать потенциальными поставками оружия ради какой-то отдаленной европейской страны, в то время как Китай и Пакистан стояли на ее границах, да и сам Советский Союз находился не так уж далеко.

Индия вовсе не представляла себе внешнюю политику в виде дебатов в дискуссионном обществе Оксфордского университета, хотя ее дипломаты, возможно, думали, что находятся среди ценителей, имеющих право избирать победителей исключительно в силу их моральных заслуг. Индийские лидеры обучались в английских школах и читали американскую классику. Они сочетали риторику Вильсона и Гладстона с практикой Дизраэли и Теодора Рузвельта. С точки зрения индийцев, это было само собой разумеющимся, потому что их партнеры не обольщались тем, что индийская риторика была ключом к индийской практике или что внешняя политика Индии руководствовалась нормами абстрактной, высшей нравственности.

18 декабря, через полтора месяца после венгерской трагедии, Даллес на пресс-конференции разъяснил мотивировку, лежавшую в основе реакции Америки на восстание. Поразительно, но он все еще пытался заверить Советский Союз в мирных устремлениях Америки: «…мы не имеем ни малейшего желания окружить Советский Союз полосой враждебных ему государств и возродить к жизни так называемый «санитарный кордон», который в основном был создан французами по окончании Первой мировой войны в целях окружения Советского Союза враждебными силами. Мы ясно обозначили нашу политику по этому вопросу в надежде на осуществление тем самым эволюции — мирной эволюции — государств-сателлитов в направлении подлинной независимости»[803].

По смыслу это было удивительное заявление. Что же такое, в конце концов, представляла собой политика сдерживания, как не попытку окружить Советский Союз силами, способными противостоять его экспансионизму? В равной степени примечательным был извиняющийся тон Даллеса непосредственно сразу же за демонстрацией советской жестокости в Венгрии и одновременным бряцанием оружием на Ближнем Востоке. На пресс-конференции в Австралии 13 марта 1957 года Даллес прямо обобщил американский подход. Юрист в глубине души, он аргументировал свои доводы на факте отсутствия каких бы то ни было юридических обязательств: «…не было никакого основания для оказания нами военной помощи Венгрии. У нас не имелось обязательств совершать это, и мы не думаем, чтобы подобные действия оказали бы помощь народу Венгрии или народам Европы или всем остальным в мире»[804].

Даллес продолжал не замечать сути дела. Вопрос не носил юридического характера; он заключался не в том, выполнила ли Америка свои обязательства, а в том, действовала ли она в соответствии со своими собственными заявлениями.

Провозгласив универсальную миссию, Америка неизбежно должна была столкнуться с нестыковками своих принципов и своего национального интереса. Пересечение Суэца и Венгрии стало одним из подобных случаев. Величайшей американской мечтой всегда была внешняя политика, которая преодолевает все препятствия путем убеждения и ставит во главу угла универсальные принципы. Тем не менее на протяжении десятилетия американские политические деятели были в отчаянии из-за противоречивости, порождаемой мировым лидерством, — из-за уступок ради сомнительных предприятий, составляющих основу повседневной дипломатии, а также из-за внимания, которое следует уделять мнению союзников с совершенно иными историческими перспективами. Суэц, казалось бы, предоставил возможность исправить этот недостаток и привести политику в соответствие с принципом. Сама по себе боль, связанная с выступлением против ближайших союзников, послужила своего рода покаянием, поскольку содействовала возврату к изначальной моральной чистоте помыслов Америки.

Венгрия оказалась более сложным случаем, так как требовала применения силы в любой форме. И все же американские руководители не желали рисковать жизнями американцев ради дела, как бы сильно не бившего по их совести, но не связанного непосредственно с защитой интереса американской безопасности. Принцип не допускает двусмысленности и не имеет градаций. Применительно к Суэцу Америка могла настаивать на применении моральных заветов, поскольку последствия не таили для нее прямого риска. В Венгрии пришлось учитывать факторы реальной политики, как это сделала бы на месте Америки любая другая страна, потому что настоятельное требование соблюдения принципов могло бы повлечь за собой неизбежный риск возникновения войны, быть может, даже ядерной. А когда на карту ставятся человеческие жизни, то государственный деятель обязан объяснить своему народу и самому себе, как соотносятся риски и интересы, как бы расширительно они ни толковались. Советский Союз был, бесспорно, готов идти на бо́льшие риски ради сохранения своих позиций в Восточной Европе, чем те, на которые были готовы отважиться Соединенные Штаты ради освобождения Венгрии. Уйти от этого уравнения было невозможно. С точки зрения риторики перед восстанием американская политика по отношению к Венгрии была, безусловно, слабой. С точки зрения национальных интересов отказ пойти на риск возникновения войны был одинаково неизбежен и уместен, — хотя он и не объясняет нежелания повысить издержки советской интервенции невоенными средствами.

Наслоение вопросов о Венгрии и о Суэцком канале установило координаты следующей фазы холодной войны. Советский Союз сумел сохранить свои позиции в Восточной Европе; демократические страны — включая и Соединенные Штаты — несколько ослабили свои позиции на Ближнем Востоке. Советский Союз нашел путь обойти сдерживание. В тот самый день, когда его войска громили Будапешт и бои по-прежнему продолжались, Хрущев угрожал Западной Европе ядерным нападением и призывал Соединенные Штаты к совместным военным действиям на Ближнем Востоке против их ближайших союзников. Соединенные Штаты бросили Венгрию на произвол судьбы в море исторической эволюции, а своих союзников — с чувством беспомощности.

Одно было неясно в то время — присущая Советскому Союзу слабость. По иронии судьбы, коммунистические сторонники соотношения сил вовлекли себя в некое дело, осуществлять которое, как оказалось, они были не в состоянии. Коммунистические лидеры могли разглагольствовать об объективных факторах сколько их душе было угодно, но факт остается фактом: единственные революции, имевшие место в развитых странах, совершались лишь в пределах коммунистической сферы влияния. В долгосрочном плане Советский Союз был бы в большей безопасности и экономически сильнее, если бы окружил себя в Восточной Европе правительствами финского типа, так как тогда ему не надо было бы брать на себя ответственность за внутреннюю стабильность и экономический прогресс этих стран. Вместо этого осуществление имперской политики в Восточной Европе истощало советские ресурсы и страшило западные демократии, не укрепляя советского могущества. Коммунизм никогда не мог, имея контроль над органами управления и средствами массовой информации, добиться общественного признания. Если коммунистическим руководителям Восточной Европы не хотелось сидеть исключительно на советских штыках, они вынуждены были подстраивать свои программы под своих националистических оппонентов. В силу этого после начального периода кровавого террора Кадар постепенно стал сдвигаться в направлении целей, начертанных Надем, хотя и не пошел на выход из Варшавского договора. Поколением позднее скрытая советская слабость приведет к тому, что венгерское восстание будет считаться предвестником окончательного банкротства коммунистической системы. Несмотря на все случившееся, через десять лет Венгрия станет внутренне намного свободнее, чем Польша, а ее внешняя политика будет в большей степени независима от Советского Союза. А еще через 35 лет, во время очередной фазы московских попыток либерализации, Советы полностью потеряют контроль над ходом событий.

Итог 1956 года способствовал продолжению страданий и гнета для еще одного поколения. Каким бы кратким ни казался историкам промежуток времени, оставшийся до окончательного краха, им нельзя измерить те муки, которые тоталитарный характер системы навязал своим бесчисленным жертвам. Непосредственным следствием случившегося было то, что Москва, — неправильно рассчитавшая соотношение сил, как это сделали и капиталисты, — имела все основания быть довольной. Истолковывая события того года как сдвиг в соотношении сил в свою пользу, политбюро решилось на самый серьезный вызов холодной войны — ультиматумы вокруг Берлина.

Глава 23

Ультиматум Хрущева. Берлинский кризис 1958–1963 годов

На Потсдамской конференции тройка победителей решила, что Берлин будет управляться четырьмя оккупирующими державами: Соединенными Штатами, Великобританией, Францией и Советским Союзом, которые совместно будут также управлять Германией. Как оказалось на деле, четырехстороннее управление Германией продолжалось чуть более года. В 1949 году западные зоны объединились в Федеративную Республику, а русская зона стала Германской Демократической Республикой.

Согласно четырехсторонней договоренности по Берлину, этот город не являлся частью Германии — Восточной или Западной, — а официально находился под властью четырех победоносных союзников во Второй мировой войне. Советы оккупировали большой сектор в восточной части города, у американцев был сектор на юге, а британцы и французы имели свои сектора на западе и севере. Весь Берлин превратился в остров внутри того, что стало Германской Демократической Республикой. Тянулись годы, и восточные немцы вместе с Советами стали воспринимать три западных сектора Берлина как занозу в теле, витрину процветания посреди удручающей серости жизни коммунистического блока. Что еще важнее, Западный Берлин служил сборным пунктом для тех восточных немцев, которые желали эмигрировать на Запад: им просто надо было сесть на метро и проехать в один из западных секторов города, а потом подать заявление об эмиграции.

Поразительно, но, несмотря на совершенно очевидный четырехсторонний статус города, не были выработаны не вызывающие двусмысленных толкований договоренности по доступу в город. Хотя четыре державы выделили разнообразные дороги и воздушные коридоры для того, чтобы попасть в Берлин, они не договорились четко и ясно о механизме прохода. В 1948 году Сталин попытался воспользоваться этим пробелом для того, чтобы ввести блокаду Берлина на том техническом основании, что выделенные для доступа в Берлин дороги ставятся на ремонт. После того как в течение года действовал налаженный Западом воздушный мост, доступ в Берлин был возобновлен, но юридические основания оставались по-прежнему неопределенными.

В годы, непосредственно последовавшие за блокадой, Берлин превратился в крупный индустриальный центр, потребности которого в случае возникновения экстренных ситуаций более не могли быть удовлетворены при помощи воздушного моста. Хотя Берлин формально все еще оставался городом под четырехсторонним управлением, а за доступ в него нес ответственность Советский Союз, фактически трассы из столицы контролировал восточногерманский сателлит из своей столицы — Восточного Берлина. В силу этого положение Берлина было в высшей степени уязвимым. Линии шоссейных, железнодорожных и воздушных сообщений представлялись легкой добычей для самых тривиальных попыток прервать их функционирование. Этому было очень трудно противостоять силой, даже если бы в совокупности речь шла об угрозе свободе города. Теоретически весь военный транспорт проходил через находящийся под советским контролем пропускной пункт, но это было всего лишь фикцией: контролировал все проходы восточногерманский часовой, а советские офицеры находились в расположенной неподалеку дежурке на случай возникновения споров.

Неудивительно, что Хрущев, заинтересованный поиском места, где можно было бы продемонстрировать необратимый сдвиг в соотношении сил, решил воспользоваться уязвимостью Берлина. В своих мемуарах он отметил: «Грубо говоря, на ноге Соединенных Штатов в Европе имелась болезненная мозоль, на которую мы всегда могли наступить в зависимости от своих потребностей и оказать нажим: связь западных держав, наших бывших союзников, через территорию ГДР с Западным Берлином»[805].

Вызов со стороны Хрущева позициям Запада в Берлине случился именно в тот самый момент, когда демократии вновь убедили себя в том, что нынешний генеральный секретарь является их единственной надеждой на мир. Даже такой скептический наблюдатель за происходящим на советской политической арене, как Джон Фостер Даллес, отреагировал на речь Хрущева на XX съезде партии в феврале 1956 года, открыто признав, что он увидел «значительный сдвиг» в советской политике. По его словам, советские руководители сделали вывод, что «настало время коренным образом изменить свой подход к некоммунистическому миру. …Теперь они стремятся к достижению своих внешнеполитических целей с меньшими проявлениями нетерпимости и меньшим упором на насилие»[806]. По той же самой модели в сентябре 1957 года, менее чем через год после кризисов в Суэце и Венгрии, посол Ллевелин Томпсон докладывал из Москвы, что Хрущев «действительно хочет и почти вынужден идти на разрядку в отношениях с Западом»[807].

Поведение Хрущева не подтверждало подобный оптимизм. Когда в октябре 1957 года Советы запустили «спутник», искусственный сателлит, на околоземную орбиту, Хрущев истолковал это, по существу, разовое достижение как доказательство того, что Советский Союз перегоняет демократические страны в научном и военном отношении. Даже на Западе стало набирать силу утверждение о том, что плановая система, дескать, оказывается выше рыночной экономики.

Президент Эйзенхауэр оказался почти в одиночестве в своем отказе разделить всеобщую панику. Будучи военным человеком, он понимал разницу между опытным образцом и оружием, взятым на вооружение. С другой стороны, Хрущев, воспринимая собственное хвастовство всерьез, начал дипломатическое наступление на широком фронте, чтобы превратить предполагаемое советское ракетное превосходство в некий дипломатический прорыв долгосрочного характера. В январе 1958 года Хрущев сказал датскому журналисту:

«Запуск советских спутников в первую очередь показывает… что произошли серьезные изменения в балансе сил между странами социализма и капитализма в пользу стран социализма»[808].

В воображении Хрущева, Советский Союз помимо того, что находится впереди Соединенных Штатов в военной и научной отраслях, должен был вскоре также превзойти их и по объему промышленного производства. 4 июня 1958 года он заявил на VII съезде Болгарской коммунистической партии: «Мы твердо убеждены, что близится время, когда социалистические страны перегонят наиболее развитые капиталистические страны не только по темпам роста, но и по объему промышленного производства»[809].

Будучи искренним коммунистом, Хрущев практически не мог не пытаться получить какие-то дипломатические выгоды от предполагаемого изменения соотношения сил. Берлин стал первой его целью. Хрущев бросил открытый вызов тремя инициативами. 10 ноября 1958 года он произнес речь, потребовав прекращения четырехстороннего статуса Берлина и предупредив, что Советский Союз намеревается передать контроль над доступом в город своему восточногерманскому сателлиту. Начиная с этого дня Хрущев постоянно заявлял: «Пусть США, Франция и Англия сами строят отношения с Германской Демократической Республикой, сами договариваются с ней, если их интересуют какие-либо вопросы, касающиеся Западного Берлина»[810]. 27 ноября Хрущев трансформировал суть этой речи в официальные ноты Соединенным Штатам, Великобритании и Франции, объявив соглашение четырех держав по Берлину утратившим силу и потребовав превращения Западного Берлина в демилитаризованный «вольный город». Если в течение полугода не будет достигнуто какое-то соглашение, то Советский Союз подпишет мирный договор с Восточной Германией и передаст свои оккупационные права и контроль над коммуникациями Германской Демократической Республике[811]. Так Хрущев предъявил западным союзникам некое подобие ультиматума.

10 января 1959 года Хрущев передал трем остальным оккупационным державам проект мирного договора, в котором определялся новый статус как Берлина, так и Восточной Германии. В конце того же месяца Хрущев высказал обоснование подобной политики на XXI съезде коммунистической партии. Как мошенник, расхваливающий свой товар, он по ходу дела еще больше завысил оценку советской мощи, заявив, что в совокупности с Китайской Народной Республикой Советский Союз уже производит половину всей мировой промышленной продукции; отсюда следовало, что «международное положение изменится радикальным образом»[812].

Хрущев выбрал место атаки с величайшим мастерством. Вызов, содержащийся в передаче Восточной Германии права контроля над подъездами в Берлин, был косвенным. Он ставил демократические страны перед выбором между признанием восточногерманского сателлита или войной по техническому вопросу о том, кто должен будет ставить штемпель на проездные документы. Так или иначе, но хрущевская бравада, к которой он был склонен по натуре, скрывала истинную слабость советской позиции. Восточная Германия теряла людские ресурсы сотнями тысяч, поскольку ее граждане, чаще всего наиболее талантливые профессионалы, бежали в Западную Германию через Берлин. Берлин превращался в гигантскую дыру в «железном занавесе». Если бы эта тенденция продолжалась, то в Восточной Германии, провозгласившей себя «раем для рабочих», рабочих бы вообще не осталось.

Восточногерманское государство было самым слабым звеном в цепи советской сферы влияния. Имея на своих границах гораздо большую по размерам, гораздо более процветающую Западную Германию и будучи признанной только такими же советскими сателлитами, Восточная Германия нуждалась в легитимизации своего существования. Утечка рабочей силы через Берлин ставила под угрозу само ее выживание. Если что-то не будет срочно сделано, как рассуждали восточноберлинские руководители, через несколько лет государство рухнет. Это означало бы сокрушительный удар по советской сфере влияния, которую Хрущев пытался сплотить. Перерезая пути побега, Хрущев надеялся дать восточногерманскому сателлиту новую путевку в жизнь. А вынуждая Запад отступить, он надеялся ослабить связи с ним Федеративной Республики.

Ультиматум Хрущева затронул основы политики Аденауэра. В течение почти десятилетия Аденауэр систематически отвергал все предложения об ускорении объединения, жертвуя связями с Западом. Советский Союз манил нейтрализмом германскую общественность еще в «мирном плане» Сталина 1952 года, а внутренние оппоненты Аденауэра его поддерживали. Аденауэр ставил на карту будущее Германии, исходя из той предпосылки, что американские и германские интересы совпадают. Молчаливая сделка заключалась в том, что Федеративная Республика присоединится к атлантической оборонительной системе и что союзники сделают объединение Германии неотъемлемой частью своей дипломатии между Востоком и Западом. В силу этого для Аденауэра Берлинский кризис был гораздо большим, чем просто вопросом процедуры доступа в город. Он стал испытанием на мудрость ориентации Федеративной Республики на Запад.

В том, что касалось лично Аденауэра, нельзя было обойти тот факт, что любое поднятие статуса Восточной Германии подкрепляло советское требование относительно того, чтобы вопросы объединения непременно решались путем прямых переговоров между двумя германскими государствами. В те времена, когда социал-демократическая партия еще стояла на нейтралистских позициях, такого рода признание де-факто Германской Демократической Республики со стороны союзников революционизировало бы всю внутреннюю политику Германии. По словам де Голля, Аденауэр на встрече руководителей западных стран в декабре 1959 года сказал следующее:

«Если Берлин будет потерян, моя политическая позиция сразу же утратит все основания. К власти в Бонне придут социалисты. Они продолжат предпринимать прямые договоренности с Москвой, а это будет означать конец Европы»[813].

По мнению Аденауэра, ультиматум Хрущева был в первую очередь задуман как средство изоляции Федеративной Республики. Советская повестка дня переговоров ставила Бонн в безвыходную ситуацию. В ответ на любые возможные уступки Запад в лучшем случае получал то, что уже имел: доступ в Берлин. В то же самое время восточногерманский сателлит обретал право вето в вопросах объединения Германии, что могло привести либо к тупиковой ситуации, либо к результату, так описанному в мемуарах Аденауэра: «…мы не могли заплатить за объединение Германии высокую цену ослабления связей Германии с западным блоком и отказа от завоеваний европейской интеграции. Поскольку в результате в центре Европы была бы создана беззащитная, не связанная никакими союзами страна, у которой обязательно появился бы соблазн стравливать Восток против Запада»[814].

Короче говоря, Аденауэр не видел ни малейшей выгоды в проведении любых переговоров на обрисованных Хрущевым условиях. Однако, если переговоры окажутся неизбежными, он бы хотел, чтобы они послужили доказательством мудрости его опоры на Запад. Он категорически возражал против ответа на ультиматум Хрущева уступками и предпочитал, чтобы Запад основывал свои планы воссоединения Германии на свободных выборах.

Мнение Аденауэра не разделялось, однако, его англо-американскими союзниками и в наименьшей степени Великобританией. Премьер-министр Гарольд Макмиллан и британский народ не хотели идти на риск возникновения войны из-за столицы поверженного врага, который в значительной степени был виноват в потере своей страной превосходства как великой державы. В отличие от Франции Великобритания не отождествляла собственную безопасность в долгосрочном плане с будущим Германии. Дважды в пределах жизни одного поколения Великобритания оказалась благодаря вмешательству Америки буквально в последний момент спасена от нападения Германии, покорившей почти всю Европу. Хотя Великобритания предпочла бы сохранить Североатлантический альянс, если бы была вынуждена выбирать, она скорее согласилась бы на изоляцию от Европы, чем на отдаление от Америки. Внутриполитические дилеммы Аденауэра интересовали британских руководителей в гораздо меньшей степени, чем проблемы Эйзенхауэра; в случае, в конечном счете, наступления кризиса способность последнего обеспечить внутреннюю поддержку своей внешней политике имела бы гораздо более значимое воздействие на выживание самой Великобритании. В силу всех этих причин британские руководители отказывались серьезно рассматривать вопрос об объединении Германии и толковали сомнения Аденауэра как национализм, прячущийся за юридической педантичностью.

Прагматики в душе, британские руководители полагали странным идти на риск возникновения ядерной войны по поводу передачи полномочий советских должностных лиц восточногерманским суррогатным заместителям в деле постановки транзитного штампа. В свете катастрофических последствий ядерной войны старый лозунг «Pourquoi mourir pour Danzig?» («Зачем умирать за Данциг?»), сыгравший огромную роль в деморализации Франции 1940 года, безусловно, потускнел бы по сравнению с гораздо более возмутительным лозунгом: «Зачем умирать за транзитный штамп?»

Макмиллан, таким образом, стал активным пропагандистом идеи переговоров — любых переговоров, — которые могли бы «усовершенствовать» процедуру доступа в Берлин и как минимум протянули бы время: «Если бы все главы государств разгуливали по территории друг друга, трудно было бы поверить в возможность внезапного и фатального взрыва»[815], — позднее вспоминал он.

Из всех глав союзных государств Эйзенхауэр нес на себе самое тяжкое бремя ответственности, так как решение пойти на риск возникновения ядерной войны ложилось в конечном счете на его плечи. Берлинский кризис заставил почувствовать Соединенные Штаты, что ядерное оружие, представлявшееся на протяжении десятилетия американской ядерной монополии или полумонополии как, казалось бы, обеспечивавшее наиболее быстрый и относительно недорогой путь к безопасности, в эпоху приближения к ядерному паритету во все большей степени снижало готовность Америки идти на риски и тем самым ограничивало свободу ее дипломатического маневра.

Пока Америка оставалась, по сути, застрахованной от нападения, ядерное оружие давало ей преимущество, которого никогда не было ни у одной страны. И, как это часто бывает, наиболее развернутый анализ этого преимущества был произведен как раз в тот момент, когда оно оказалось на грани исчезновения. Примерно в конце периода американской ядерной монополии, или полумонополии, Даллес разработал концепцию «массированного возмездия» для отражения советской агрессии и исключения на будущее затянувшегося периода застоя типа корейского. И тогда, вместо того чтобы сопротивляться агрессии в месте ее возникновения, Соединенные Штаты могли бы наносить удар по первоисточнику нарушения спокойствия в такое время и таким оружием, которое было бы им удобнее всего. Однако Советский Союз стал разрабатывать свое собственное термоядерное оружие и свои межконтинентальные стратегические ракеты как раз тогда, когда была провозглашена стратегия массированного возмездия. Таким образом, надежность такой стратегии стала очень быстро сводиться на нет — в мысленном восприятии даже еще быстрее, чем в реальности. Всеобщая ядерная война стала средством, несоразмерным с большинством возможных кризисов, включая Берлинский кризис. Несомненно, руководители демократических стран восприняли дико преувеличенные заявления Хрущева по поводу ракетной мощи чересчур буквально (единственным достойным внимания исключением был Эйзенхауэр). Но в 1958 году уже не было ни малейших сомнений в том, что всеобщая ядерная война в считаные дни даст столько жертв, которые затмят общее число погибших в обеих мировых войнах.

Такое суровое сравнение породило изначальное несоответствие между дипломатическими шагами, требующимися для того, чтобы угроза ядерной войны воспринималась как реальная, и тем, что было необходимо для сплочения общественного мнения демократических стран против апокалиптической природы упомянутого риска. А наличие уверенности в оправданности риска перед лицом Армагеддона влекло за собой моментальную ответную реакцию на вызовы и демонстрацию безрассудства, до такой степени выходящего за пределы нормы, что ни один агрессор не решится подвергнуть ее испытанию. Однако демократическое общественное мнение желало иметь и по праву должно было получить спокойную, рациональную, трезвую и гибкую дипломатию, которая также заставила бы противника усомниться в решимости Америки пойти на столь крайнее средство, как всеобщая ядерная война.

Еще в самом начале Берлинского кризиса Эйзенхауэр решил, что важнее успокоить американскую общественность, чем шокировать советских руководителей. На пресс-конференциях 18 февраля и 11 марта 1959 года он выдвинул ряд предложений с целью сглаживания угрозы ядерной войны, лежавшей в основе американской стратегии. «Мы, разумеется, не собираемся вести наземную войну в Европе»[816], — заявил он и конкретно поставил защиту Берлина под эту категорию. Он открыто признал, что вряд ли Соединенные Штаты стали бы «пробивать огнем себе дорогу в Берлин»[817]. Чтобы не оставалось лазейки, он также исключил защиту Берлина при помощи ядерного оружия: «Не знаю, как можно освободить что-либо при помощи ядерного оружия»[818]. Эти заявления, несомненно, выражали впечатление о том, что готовность Америки пойти на риск ядерной войны в связи с Берлином была очень ограниченной.

Мягкость реакции Эйзенхауэра частично объясняется тем, как он оценивал личность Хрущева, которого по-прежнему считал вместе с большинством американских лидеров главной надеждой Запада на мир. Ультиматум Хрущева по Берлину не изменил взгляды посла Томпсона, высказанные им два года назад. 9 марта 1959 года Томпсон подтвердил свое впечатление о том, что главные озабоченности Хрущева носят внутренний характер. По словам посла, политика балансирования на грани войны Хрущева была его способом выработки некоего образца сосуществования, который служил бы предпосылкой к экономической реформе и внутренней либерализации[819]. Как может угроза войны создавать некий образец сосуществования, не объяснялось.

Такого рода анализ не произвел ни малейшего впечатления на еще одного участника международного квартета — французского президента Шарля де Голля, который только что вернулся к власти после 12 лет политического забвения. Он не соглашался с англо-американским анализом хрущевских мотивировок и был убежден в том, что Берлинский кризис должен продемонстрировать Аденауэру, что Франция является незаменимым партнером Федеративной Республики. Он больше опасался нового пробуждения германского национализма, чем угроз Хрущева. Как минимум Шарль де Голль хотел снабдить Аденауэра якорем на Западе; если это окажется возможным, он хотел бы постараться вовлечь лишившегося иллюзий Аденауэра в европейскую структуру, в которой Америка доминировала бы не так сильно.

В то время как Эйзенхауэр и Макмиллан пытались отыскать какое-либо из советских требований, которое могло бы быть удовлетворено с минимальным ущербом в долгосрочном плане или при полном его отсутствии, де Голль решительнейшим образом выступал против подобной стратегии. Он отвергал «зондажные переговоры», на которые его подталкивали англо-американские партнеры, так как не видел никакой выгоды для Запада от подобного зондажа. Он отрицательно относился к планам процедурных перемен, разрабатываемым в Вашингтоне и Лондоне, и отвергал аргументацию касательно того, что эти планы будто бы «облегчат» доступ в Берлин. Хрущев, в конце концов, предъявил этот ультиматум вовсе не для того, чтобы облегчить западным державам доступ в город. По мнению де Голля, проблема коренилась в советской внутренней структуре, а не в каких-либо конкретных советских претензиях. Эйзенхауэр понимал так, что в военном отношении Советский Союз уступает; де Голль сделал шаг дальше и увязал ультиматум Хрущева с изначально дефектной, слабой и стоящей на исключительно низком уровне политической системой: «…в этом шуме проклятий и требований, устроенном Советами, есть нечто такое двусмысленное и такое искусственное, что поневоле тянет обосновать это либо преднамеренной демонстрацией безумных амбиций, либо желанием отвлечь внимание от огромных затруднений. Эта вторая гипотеза представляется мне более соответствующей истине, поскольку, несмотря на принуждение, изоляцию от остального мира и силовые действия, благодаря которым коммунистическая система осуществляет господство над странами, попавшими под ее иго… на самом деле провалы, недостатки, внутренняя ущербность системы и, что самое главное, характер осуществляемого системой бесчеловечного гнета ощущаются теперь во все большей степени и элитой, и массами, которых становится все труднее и труднее обманывать и порабощать»[820].

Советская военная мощь, таким образом, была всего лишь фасадом, прикрывающим бесконечную внутреннюю борьбу, присущую советской системе: «…в их лагере борьба между политическими течениями, межклановые интриги, соперничество отдельных лиц периодически приводили к неразрешимым кризисам, последствия которых — или даже предваряющие их признаки — не могут не расшатывать его…»[821]

Уступка советскому давлению лишь поощрит Хрущева на расширение его зарубежных авантюр с целью отвлечь внимание от коренного внутреннего кризиса системы, что может заставить Германию «…искать на Востоке то самое будущее, гарантий которого она не может получить на Западе»[822].

Де Голль вполне мог себе позволить столь непримиримую прозорливость, поскольку в отличие от американского президента на нем не лежала конечная ответственность за развязывание ядерной войны. Когда дело дошло бы до нажатия кнопки, в высшей степени сомнительно, чтобы де Голль был готов рискнуть возможностью возникновения ядерного столкновения больше, чем Эйзенхауэр, а с учетом уязвимости его страны он, вероятно, был бы в гораздо меньшей степени, чем американский президент, готов пойти на это. И все же именно в силу своей убежденности в том, что основная опасность возникновения войны коренится в нерешительности Запада и что Америка является единственной страной, способной удержать Советы, де Голль мог себе позволить такую свободу маневра, которая заставила бы Америку твердо стоять на своем или принять на себя всю полноту ответственности за все уступки, которые, не исключено, могли бы быть сделаны. Игра была не самая красивая, но интересы государства, raison d’etat, преподают трудные уроки. И именно на основе raison d’etat де Голль изменил традицию Ришелье держать подле себя Германию слабой и расчлененной, что в течение 300 лет составляло суть французской политики в Центральной Европе.

Де Голль не стал ревностным сторонником франко-германской дружбы в неожиданном порыве внезапного приступа сентиментальности. Со времен Ришелье целью французской политики было держать грозного германского соседа в состоянии либо слабости, либо раздробленности, предпочтительно в том и другом одновременно. В XIX веке Франция поняла, что она бессильна сдерживать Германию в одиночку; следствием этого были союзы с Великобританией, Россией и множеством малых стран. После окончании Второй мировой войны даже такие варианты исчезли. Совместных усилий Великобритании и Франции оказалось недостаточно, чтобы победить Германию в двух мировых войнах. С учетом того, что советские войска находятся вдоль Эльбы, а Восточная Германия превратилась в советского сателлита, союз с Москвой мог скорее закончиться советским господством в Европе, чем сдерживанием Германии. Именно по этой причине де Голль отказался от традиционных антагонистических отношений с Германией и увязал будущее Франции с дружбой с исконным врагом.

Берлинский кризис предоставил де Голлю возможность выдвинуть свою стратегию. Он осмотрительно позиционировал Францию в роли защитника европейской самобытности и использовал Берлинский кризис, чтобы продемонстрировать понимание Францией европейских реалий и ее восприимчивость по отношению к национальным озабоченностям Германии. Подход де Голля носил комплексный характер, требовавший точнейшего балансирования между открытой поддержкой немецких национальных целей и отказом от поддержки их достижения немцами в одиночку или посредством сговора с Советским Союзом. У де Голля возникли опасения того, что мертвая хватка, с которой Москва вцепилась в Восточную Германию, дала бы возможность советским руководителям выступить в роли поборников германского единства или создать на французской границе Германию, находящуюся в свободном плавании. Немецкий многовековой кошмар Франции превращался в кошмар вероятной германо-советской сделки.

Де Голль отреагировал с характерной для него смелостью. Франция допустит наличие у Германии военной и экономической мощи и даже ее превосходства в этих областях, а также поддержит объединение Германии в обмен на признание Бонном Франции в качестве политического лидера Европы. Это был холодный расчет, а не великая страсть; де Голль, безусловно, скончался с чувством исполненного долга, так как на его веку Германия так и не объединилась.

Пытаясь найти баланс между яркой непримиримостью де Голля и стремлением Макмиллана к бурным переговорам, Даллес прибег к своей привычной тактике внесения сумятицы в проблему путем запутывания в юридических деталях, что, по его мнению, так сработало в его пользу во время Суэцкого кризиса. 24 ноября 1958 года, через две недели после угрожающей речи Хрущева, Даллес начал изучать варианты смены процедуры доступа, в главном, однако, не идя на уступки. Он написал Аденауэру, что постарается «заставить Советский Союз придерживаться своих обязательств», одновременно «фактически имея дело с мелкими функционерами (из ГДР), пока они просто осуществляют внешне нынешние договоренности»[823]. На пресс-конференции 26 ноября Даллес выдвинул положение о том, что восточногерманские официальные лица, не исключено, действуют в качестве «агентов» Советского Союза, — эта уловка напоминает историю с его «Ассоциацией пользователей каналом» времен Суэцкого кризиса (см. двадцать первую главу)[824].

На пресс-конференции 13 января 1959 года Даллес сделал еще один шаг и дал понять об исторической смене позиции Америки в отношении воссоединения Германии. После утверждения о том, что свободные выборы являются «естественным способом» объединения Германии, он добавил: «Но я не сказал бы, что это единственный способ, которым могло бы быть достигнуто объединение»[825]. Он даже сделал намек на приемлемость какой-то формы конфедерации обоих германских государств: «Существуют самые разнообразные способы, при помощи которых соединяются вместе страны и народы…»[826] И Даллес твердо дал понять, что ответственность за воссоединение Германии могла бы быть переложена с союзников на самих немцев, подрубая тем самым саму суть политики Аденауэра.

Немецкая реакция была предсказуемой, хотя никто не предсказывал ее. Вилли Брандт, тогдашний обер-бургомистр Берлина, заявил, что испытывает «потрясение и разочарование». Теория Даллеса об «агентах», как сказал Брандт, побудит Советы занять еще более «бескомпромиссную» позицию[827].

Грубость не являлась нормальным стилем поведения Аденауэра. Он также в высшей степени восхищался Даллесом. Тем не менее он отреагировал на словесные упражнения Даллеса во многом схоже с тем, как Иден во времена Суэцкого кризиса. В беседе с послом Дэвидом Брюсом Аденауэр сделал эмоциональное заявление, утверждая, что высказывания Даллеса подрывают политику его правительства, стремящегося к объединению через Запад и на основе свободных выборов. «…Конфедерация в любой форме», как настаивал он, будет «абсолютно неприемлемой»[828].

Разница в перспективном видении стала болезненно очевидна в середине января 1959 года, когда Аденауэр направил заместителя постоянного статс-секретаря по политическим вопросам Министерства иностранных дел Герберта Диттмана в Вашингтон, чтобы выразить «потрясение» по поводу советского предложения о мирном договоре с Германией и настоять на переговорной позиции, основанной на установившейся практике Запада. Коллега Диттмана, заместитель государственного секретаря Соединенных Штатов Ливингстон Мерчант, дал ясно понять, что в данном кризисе Аденауэр не может рассчитывать на традиционную для Даллеса всестороннюю поддержку. Даллес, как настаивал он, хочет избежать каких-либо «крайностей» и «усадить русских за стол переговоров». Немцам лучше всего было бы помочь нам «обеспечением нас новыми идеями»[829]. По мере расширения кризиса, всякий раз, как только Америка и Великобритания просили высказать «новые идеи», они тем самым выдвигали эвфемизм, некое новое слово, означающее повышение статуса восточногерманского режима или поиск формулы удовлетворения некоторых советских требований.

Весьма странно, что Великобритания и Соединенные Штаты должны были бы подталкивать Германию на курс, почти наверняка ведущий к росту немецкого национализма, в то время как Аденауэр, в значительно меньшей степени доверявший своим согражданам, сохранял твердую решимость не подвергать их подобному искушению. Эйзенхауэр и Макмиллан полагались на смену убеждений немцев; Аденауэр же не мог забыть об их первородном грехе.

Макмиллан был первым, кто нарушил ряды. 21 февраля 1959 года он отправился самостоятельно в поездку в Москву для «переговоров зондирующего характера». Поскольку Аденауэр не одобрял все это предприятие с самого начала, да и среди союзников на этот счет консенсуса не существовало, «зондаж» Макмиллана по поводу возможных уступок, должно быть, сводился к уже знакомому набору «улучшений» в процедуре доступа вместе с обычным для британского премьера призывом к миру, основанным на личных отношениях между мировыми лидерами.

Хрущев истолковал визит Макмиллана как лишнее подтверждение сдвига в балансе сил и предзнаменование еще более благоприятных грядущих перемен. Во время визита Макмиллана Хрущев выступил с хвастливой речью, утверждая свои требования в бескомпромиссной форме. В последующей речи, уже после отбытия премьер-министра, он отклонил предположение Макмиллана о том, что хорошие личные взаимоотношения между мировыми лидерами облегчают путь к миру: «История учит, что границы государств меняются не на конференциях. Решения, принятые на конференциях, могут лишь отражать новый баланс сил. А он является результатом победы или поражения в конце войны или следствием других обстоятельств»[830]. Это была неприкрытая пропаганда принципов Realpolitik, которая вполне могла прозвучать из уст Ришелье или Бисмарка.

После вспышки гнева со стороны Аденауэра Даллес отступил. 29 января он отказался от теории «агентов» и перестал намекать на то, что конфедерация может оказаться путем к германскому единству. Отход Даллеса от прежних позиций был, однако, по преимуществу тактическим. Не переменились ни убеждения, ни действующие лица. Как и во время Суэцкого кризиса двумя годами ранее, американская политика зависела от сведения воедино тончайших нюансов в различиях подходов Эйзенхауэра и Даллеса. Имея собственный анализ советской системы, Даллес, по всей вероятности, понимал точку зрения Аденауэра и, должно быть, в значительной степени ее разделял. Но, как и ранее, Даллес вынужден был представлять, каким именно образом соотносить свою стратегию с гораздо более упрощенным подходом со стороны Эйзенхауэра.

Причина в том, что, независимо от сказанного и сделанного, большинство вопросов, бывших предметом заботы Аденауэра, воспринимались Эйзенхауэром как сугубо теоретические, если не просто не относящиеся к делу. Повезло еще, что Хрущев не имел доступа к частным рассуждениям Эйзенхауэра по этому поводу. Не далее как 28 ноября 1958 года — то есть в день официального ультиматума Хрущева — Эйзенхауэр в телефонном разговоре с Даллесом отметил, что он положительно отнесся бы к идее вольного города без американских войск при условии, что Берлин и доступ в него находились бы под юрисдикцией Организации Объединенных Наций.

Когда президентские советники или члены кабинета расходятся в мнении со своим шефом, то они обязаны решить, настаивать ли на своем, пока расхождение еще носит чисто теоретический характер, или подождать момента принятия решения по существу. От ответа на этот вопрос зависит степень будущего влияния, поскольку президенты, как правило, являются лицами с сильной волей, расходиться с которыми можно лишь определенное число раз. Если советники предпочтут сделать предметом спора гипотетические случаи, то могут вызвать ненужное к себе предубеждение, так как президент способен передумать самостоятельно. С другой стороны, если они будут ждать самих событий, то эти советники рискуют вылететь с треском. Даллес выбрал срединный путь. Предостерегая Эйзенхауэра относительно «формальных соглашений», он предупредил, что для того, чтобы Берлин оставался свободным, необходимо присутствие американских войск[831]. Как выяснилось, повода для принятия конкретного решения так и не настало. К тому времени Даллес был неизлечимо болен и через полгода, 24 мая 1959 года, скончался.

1 июля Эйзенхауэр вернулся к теме разрешения противоречий. На встрече с заместителем председателя советского правительства Фролом Козловым он так ответил на советскую жалобу по поводу того, что американская позиция по Берлину была лишена логики: «Мы согласны, что она нелогична, но мы не откажемся от своих прав и от лежащей на нас ответственности — до тех пор, пока не найдется способ, при помощи которого мы бы смогли сделать это»[832]. Отстаивать свои права, пока не будет найден способ от них отказаться, вряд ли похоже на вдохновенный боевой клич.

В Кэмп-Дэвиде в сентябре 1959 года Эйзенхауэр сказал Хрущеву, что Америка не намерена оставаться в Берлине вечно. «Совершенно ясно, — сказал он, — мы не собираемся ждать там 50 лет в качестве оккупантов»[833]. Иметь в виду риск возникновения ядерной войны из-за города, который с таким нетерпением стремятся покинуть, тоже мало напоминает великий боевой клич.

28 сентября Эйзенхауэр пошел даже дальше, по существу признав базовую предпосылку советского вызова — что ситуация в Берлине является действительно «ненормальной»:

«Она была порождена концом войны, прекращением огня по завершении военных действий, перемирием, и странным образом поставила некоторое число — или ряд свободных людей в весьма затруднительное положение»[834].

Что могло бы случиться, если бы Хрущев либо настоял на советских требованиях, либо сформулировал какой-нибудь «компромисс» на базе многочисленных намеков, трудно и больно себе представить. К счастью, ограниченность поля обзора у Хрущева, сделанная им ошибочная оценка своей относительной мощи и, возможно, раскол среди советского руководства так сложились в некоем калейдоскопе, что это придало советскому образу действий странную незавершенность. Хрущевские ультиматумы чередовались с затишьем, во время которого сроки ультиматумов истекали и вновь устанавливались, а советские руководители и не думали при этом настаивать или на исполнении своих требований, или на переговорах. Первое выявило бы истинную степень решимости союзников; второе подвергло бы испытанию наличие, по крайней мере, у Великобритании и Соединенных Штатов готовности изменить порядок доступа в Берлин и статус города. Неспособность Хрущева настоять на поставленных им же самим требованиях спасла Североатлантический альянс от вероятного величайшего кризиса.

Хрущев не был последователен ни в отношении конфронтации, ни применительно к переговорам. Уже одно это должно было бы породить в западных умах сомнение в согласованности функционирования советской системы. Угрожать ядерной войной и бросать вызов европейскому статус-кво, не имея на этот счет разработанной стратегии, ведущей к хотя бы дипломатическому противостоянию, все это оказалось предвестником паралича, охватившего советскую систему через 20 лет. Хрущев, по всей видимости, был зажат в тиски между «ястребами» в своем политбюро, члены которого, поверив в его хвастливые заявления относительно сдвига в балансе сил, считали, что Запад предлагает не так уж много, и «голубями», которые, зная истинные реалии военного характера, не желали возникновения даже малейшего риска войны с Соединенными Штатами.

В середине столь странного процесса Хрущев позволил истечь сроку первого своего ультиматума, не подкрепив его ничем, кроме конференции министров иностранных дел, назначенной за две недели до наступления этой даты. На встрече не было достигнуто никакого прогресса, поскольку Андрей Громыко, только что назначенный министром иностранных дел, использовал это мероприятие, чтобы довести до совершенства и без того недюжинное умение воздвигать препоны, при помощи которого он терзал министров иностранных дел демократических стран на протяжении жизни целого поколения. На деле Советам вовсе и не требовался тупик к моменту истечения срока ультиматума. Тупик этот, однако, позволил Эйзенхауэру выиграть время посредством приглашения Хрущева в Соединенные Штаты.

Советский правитель путешествовал по Соединенным Штатам с 15 по 27 сентября 1959 года, вызвав точно такую же общественную эйфорию, которую породила четырьмя годами ранее Женевская встреча на высшем уровне. И вновь встреча двух глав правительств больше подчеркнула собственно атмосферу, нежели суть, как это символизировалось лозунгом «дух Кэмп-Дэвида». Журнал «Ньюсуик» опубликовал карточку подсчета очков, из которой следовало, что количество достижений от визита в значительной степени превышает количество неудач. А какими бы ни были эти неудачи, говорилось в отчете, они в основном касались неспособности лидеров добиться прогресса по поводу Берлина, точно это был какой-то мелкий вопрос. Перечень достижений включал культурные обмены, рост объемов торговли, расширение научного сотрудничества, ни одно из которых не требовало встречи глав правительства. Чаще всего положительным следствием визита называлось то, что советский лидер предположительно лучше узнает пригласивших его хозяев. Это отражало стандартное американское суждение о том, что конфликты между странами порождаются не столкновением интересов, а скорее отсутствием взаимопонимания и что никто не мог, приехав в Америку, увидев ее, уехать, сохранив враждебное к ее образу жизни отношение.

Согласно проведенному журналом «Ньюсуик» опросу, американцы считали, что Хрущев в итоге понял, «что американцы, начиная с самого президента, действительно хотят мира»[835]. И если Хрущев на самом деле пришел к подобному выводу, то эффект оказался разноплановым. В любом случае он сделал свое открытие государственной тайной. Выступая через несколько недель, в начале декабря, Хрущев хвастал, что «капиталистический мир трещит под ударами социалистического лагеря. …У нас есть воля к победе»[836].

Эйзенхауэр тоже остался от встречи на высшем уровне примерно с тем же убеждением, с каким пришел на нее: он продолжал хотеть, если не желать, изменить статус Берлина. В конце встречи на высшем уровне, 1 октября, Эйзенхауэр обрисовал свою идею надлежащего выхода из кризиса своему советнику по национальной безопасности Гордону Грею:

«Мы должны помнить, что Берлин представляет собой ненормальную ситуацию, что мы считаем необходимым с ней смириться и что она была порождена некоторыми ошибками наших руководителей — Черчилля и Рузвельта. Однако он (Эйзенхауэр) считает, что должен быть какой-то способ создания свободного города, который каким-то образом должен быть частью Западной Германии. Это, возможно, потребует, чтобы ООН стала стороной, гарантирующей свободу, безопасность и неприкосновенность города, который имел бы невооруженный статус, за исключением полицейских сил. Он повторил, что настанет время, и, возможно, скоро, когда мы просто выведем оттуда свои войска»[837].

При том, что Хрущев, к счастью, проявил нежелание прорабатывать эти или какие-либо еще идеи, западные союзники добились по умолчанию своей главной цели, заключавшейся в выигрыше времени. В 1955 году Женевское совещание позволило Хрущеву добиться ослабления напряженности без каких-либо существенных уступок с его стороны; в 1959 году Эйзенхауэр добился точно такого же результата, задействуя так называемый «дух Кэмп-Дэвида».

Принципиальным результатом Кэмп-Дэвида была еще одна отсрочка. Эйзенхауэр и Хрущев договорились организовать встречу четырех держав, оккупирующих Берлин. Но Эйзенхауэр сначала хотел посоветоваться со своими союзниками. Де Голль отказывался от приглашения на встречу до тех пор, пока Хрущев не нанесет государственный визит в Париж. С учетом всех этих предварительных условий самым ранним сроком проведения встречи оказывался май 1960 года, а местом проведения Париж. В итоге за две недели до встречи над Советским Союзом был сбит американский самолет-шпион У-2. Полет этого самолета дал Хрущеву предлог разрушить всю конференцию, которая к тому времени готовилась уже более года. Но все это, как выяснилось, было только к лучшему, так как американским резервным вариантом по Берлину был план создания «гарантированного города», в который входило множество размышлений, высказанных Эйзенхауэром Гордону Грею. На практике эта схема отличалась от хрущевского предложения о «вольном городе» в первую очередь ярлыком, обозначающим новый статус для этого города.

Хотя в течение нескольких дней западные союзники были озабочены тем, что Хрущев в конечном счете получает предлог для открытого конфликта, весьма скоро стало очевидным, что советский лидер жаждал как раз противоположного — предлога, чтобы избежать конфликта. И жесткость на словах подменила ту самую конфронтацию, которой Хрущев угрожал так же постоянно, как и постоянно отказывался от нее. Вопреки всем ожиданиям, когда Хрущев остановился в Берлине по пути с сорванной Парижской встречи на высшем уровне, то он объявил о переносе своего очередного крайнего срока, на этот раз до времени после проведения в Америке президентских выборов.

К тому моменту, когда Джон Ф. Кеннеди приступил к исполнению своих президентских обязанностей, прошло уже почти три года с выдвижения Хрущевым своего первого ультиматума. С течением времени постепенно снижалась реальность его угрозы и пропадало общее ощущение опасности. Но когда, казалось, берлинский вопрос успокаивался сам собой, администрация Кеннеди совершила неудачную попытку свергнуть Кастро путем высадки в Заливе Свиней, а ее нерешительность по поводу Лаоса, очевидно, убедила Хрущева в том, что Кеннеди был несерьезным противником. На встрече в верхах с Кеннеди в Вене в начале июня 1961 года Хрущев установил очередной полугодовой срок, начав тем самым один из наиболее интенсивных периодов конфронтации за все время холодной войны.

Высказываясь о встрече в верхах 15 июня, Хрущев объявил миру, что заключение мирного договора с Германией нельзя больше откладывать: «Мирное урегулирование в Европе должно быть достигнуто в этом году». Во время одной из своих речей Хрущев появился в форме генерал-лейтенанта, это почетное звание во время войны было пожаловано ему Сталиным. В другом случае Хрущев заявил британскому послу, что потребуется лишь шесть атомных бомб, чтобы уничтожить Англию, и девять, чтобы стереть с лица земли Францию[838]. В сентябре 1960 года Хрущев покончил с неофициальным запретом на ядерные испытания, который обе стороны соблюдали уже три года. Советский Союз произвел в порядке своей испытательной программы мощнейший взрыв в 50 мегатонн[839].

Требования Хрущева в отношении послевоенного урегулирования были не новы. Черчилль настаивал на послевоенном урегулировании еще в 1943 году; Сталин предлагал таковое в «мирной ноте» 1952 года; Джордж Кеннан предлагал свой вариант германского урегулирования в середине 1950-х годов. Но в отличие от всех других войн Вторая мировая война не повлекла за собой послевоенного урегулирования. Создавались шаг за шагом американская и советская сферы влияния, причем делалось это не путем официальных соглашений, а путем молчаливого признания свершившихся фактов.

Заключительный акт разграничения европейских сфер влияния начался в утренние часы 13 августа 1961 года. Западноберлинские жители проснулись и обнаружили, что в буквальном смысле находятся в тюрьме. Восточные немцы выстроили проволочные заграждения между советским сектором Берлина и секторами, оккупированными западными державами, и соорудили ограду вокруг всего города. Семьи по обеим сторонам стены оказались разделены. Со временем стена была укреплена; бетон, фугасы и сторожевые собаки стали символами разделенного города и коммунистической антигуманности. Всему миру было продемонстрировано банкротство коммунистического режима, неспособного убедить собственных граждан оставаться в границах своей страны. Тем не менее коммунистическим лидерам удалось заделать дыру в плотине советского блока — по крайней мере временно.

Сооружение стены заставило демократические страны обратить внимание на берлинскую дилемму. Они были готовы защищать свободу Берлина против откровенной агрессии, но не решили, как реагировать, если угроза окажется на более низком уровне, или, фактически, как определять агрессию. Кеннеди почти сразу же заявил, что строительство стены не подпадает под американское понимание агрессии, и решил не реагировать на это мерами военного характера. Американская попытка спустить на тормозах сооружение стены нашла себе наглядное подтверждение в том, что в день ее возведения Кеннеди отправился плавать на яхте, а государственный секретарь Раск присутствовал на бейсбольном матче. Атмосферы кризиса в Вашингтоне не было.

И действительно, у Кеннеди были весьма ограниченные военные возможности. Если бы американские войска убрали заграждения на границе сектора, то восстановленная стена могла бы появиться в глубине всего в нескольких сотнях метров от этого места. Вошли бы они тогда в Восточный Берлин, чтобы ее срыть? Поддержало бы общественное мнение Запада войну за право свободного передвижения внутри Берлина — в то время как на деле Восточный Берлин уже давно был уступлен в качестве столицы восточногерманского коммунистического сателлита?

Когда стало ясно, что Америка не будет сопротивляться сооружению стены посредством применения силы, Западный Берлин и Федеративная Республика испытали некое подобие шока, произведенного столкновением с реальностью, существование которой предполагалось подсознательно, но не признавалось открыто. Не позднее чем после венгерской революции, должно было бы стать ясно, что Запад не будет бросать военный вызов существующим сферам влияния. Брандт должен был заявить позже, что его «восточная политика», приведшая к признанию восточногерманского режима, была порождена разочарованием в реакции Америки на строительство стены. Однако, по всей вероятности, шок в Германии был бы еще сильнее, если бы усилия срыть стену привели к войне. Даже Аденауэр заявил Ачесону, что он не желал бы, чтобы Берлин защищали при помощи ядерной войны, прекрасно отдавая себе отчет в том, что не существует другого средства защитить его.

Обе сверхдержавы продолжали маневрировать, пытаясь уточнить как свои обязательства, так и их пределы. В июле Кеннеди, значительно увеличив американский оборонный бюджет, призвал резервистов и отправил дополнительные силы в Европу. В августе 1961 года, когда стена была уже построена, Кеннеди направил 1500 военнослужащих по «автобану» через советскую зону, провоцируя Советы на то, чтобы они их остановили. Прибыв беспрепятственно, войска были встречены восторженной речью вице-президента Джонсона, который прилетел заранее, чтобы их приветствовать. Генерал Люсиус Клей, герой Берлинской блокады, отец воздушного моста 1948 года, был назначен личным представителем президента в Берлине. Кеннеди ставил на карту авторитет Америки в вопросе о свободе Берлина.

Хрущев вновь собственными маневрами загнал себя в такой же тупик, как и во времена администрации Эйзенхауэра. Его пустые угрозы вызвали такую американскую реакцию, которой он, как оказалось, уже не в состоянии противостоять. Сообщения от полковника Олега Пеньковского, знаменитого американского «крота» в системе советской военной разведки, раскрывали тот факт, что высокопоставленные советские офицеры были целиком и полностью осведомлены об отсутствии надлежащей боевой готовности и часто ворчали в обществе друг друга по поводу безрассудных выходок Хрущева[840]. Еще в 1960 году Эйзенхауэр раскусил хрущевский блеф, сказав как-то посетителю, что в случае войны его гораздо больше заботило бы радиоактивное заражение местности от собственного оружия, чем возможность ответного удара со стороны Советского Союза. Став президентом, Кеннеди быстро понял, что Советский Союз уступает в общей стратегической мощи.

Состояние дел шло на пользу той стороне, которая желала бы сохранить статус-кво. В то же время Кеннеди был еще более откровенен, чем Эйзенхауэр, высказываясь по поводу нежелания идти даже на самый незначительный риск возникновения ядерной войны из-за Берлина. По пути домой после встречи с Хрущевым в Вене он выступил со следующими размышлениями: «…представляется особенно глупым рисковать гибелью миллиона американцев по поводу спора за право доступа по автобану… или в связи с тем, что немцы хотят воссоединения Германии. Если бы я собирался угрожать России ядерной войной, то по гораздо более крупным и важным поводам, чем эти»[841].

Стратегия Эйзенхауэра бралась из первоначального сценария сдерживания. Он стремился блокировать Советы в любой ситуации, когда они бросали бы вызов Западу. Цели Кеннеди были более амбициозными. Кеннеди надеялся положить раз и навсегда конец советско-американскому конфликту путем прямых переговоров сверхдержав — и использовать Берлинский кризис как поворотный пункт. Таким образом, Белый дом при Кеннеди настаивал на большей гибкости дипломатии по Берлину и, в случае необходимости, даже на ее одностороннем характере. Для Эйзенхауэра Берлин был вызовом, который надо было выдержать и перетерпеть; для Кеннеди это была промежуточная станция на пути осуществления его плана достижения нового мирового порядка. Эйзенхауэр или Даллес выступили бы с рецептами, как отвести конкретную угрозу; Кеннеди желал ликвидировать постоянное препятствие к миру.

Различным было также и отношение обоих президентов к НАТО. В то время как Эйзенхауэр командовал объединенными силами в Европе в военный период, Кеннеди участвовал в войне на Тихом океане, где американские усилия носили в гораздо большей степени национальный и односторонний характер. Кеннеди не был готов предоставлять союзникам право вето на переговорах и, поистине, предпочитал иметь дело непосредственно с Советским Союзом, что со всей очевидностью следует из президентской директивы государственному секретарю Дину Раску, датированной 21 августа 1961 года, то есть через неделю после возведения Берлинской стены:

«Как график переговоров, так и суть позиции Запада остаются неурегулированными, и я больше не верю в то, что удовлетворительный прогресс может быть достигнут на одних лишь четырехсторонних переговорах. Полагаю, что нам следует срочно выработать твердую позицию США по обоим этим вопросам и дать ясно понять, что мы не потерпим вето со стороны любой другой державы.

…Мы должны на этой неделе недвусмысленно довести до сведения трех наших союзников, что именно это мы намереваемся сделать, а они могут либо согласиться с нами, либо отойти в сторону»[842].

Во исполнение этой директивы Дин Раск отказался от четырехсторонних переговоров в пользу прямого диалога с Москвой. Раск и Громыко той осенью встречались несколько раз в Организации Объединенных Наций. Другие разговоры велись между послом Томпсоном и Громыко в Москве. И тем не менее Советы ни за что не соглашались даже на повестку дня переговоров по берлинскому вопросу.

Проблема была в том, что каждая сторона находилась в свойственной ядерному веку западне. Они могли воспользоваться ядерными силами, чтобы обеспечить собственное выживание, но ядерное оружие не могло послужить целям позитивных перемен. Каким бы ни был рассчитан теоретический уровень превосходства, риск ядерной войны не шел ни в какое сравнение с достигаемыми целями. Даже пятипроцентный риск возникновения войны неприемлем, если следствием явится полное уничтожение собственного общества, а фактически — цивилизации. Тогда в итоге каждая сторона начинает отступать перед лицом риска возникновения войны.

В то же самое время ни одна из сторон не в состоянии подменить дипломатию силой. Несмотря на рост напряженности, аргументы в пользу статус-кво всегда представляются сильнее побуждений изменить его. В стане демократических стран оказалось невозможно достичь общего консенсуса; с коммунистической стороны хвастовство Хрущева, должно быть, пробудило у его коллег настолько большие ожидания, что даже крупные уступки, на которые готов был пойти Запад, могли показаться недостаточными кремлевским сторонникам жесткого курса. В конце концов Хрущев попытался выйти из тупика посредством своей катастрофичной авантюры с размещением ракет на Кубе, которая показала, насколько высоки были ставки, чтобы военная сила могла повлиять на дипломатию.

Эти ведущие к застою тенденции обрекали на неудачу усилия администрации Кеннеди вырваться из тупика посредством дипломатических инициатив. Любые уступки, по возможности приемлемые для Хрущева, ослабили бы Североатлантический альянс, а любое урегулирование, терпимо воспринимаемое демократическими странами, ослабило бы Хрущева.

Усилия администрации Кеннеди найти в перечне советских требований такие, которые можно было бы удовлетворить без всякого риска, были обречены на неудачу. 28 августа 1961 года Макджордж Банди, советник Кеннеди по национальной безопасности, подвел итог размышлениям Белого дома в памятной записке президенту: «Главная нить рассуждений тех, кто в настоящее время работает над содержанием нашей переговорной позиции, состоит в том, что мы можем и обязаны сделать существенный сдвиг в направлении признания ГДР, границы по Одеру́—Нейссе, заключения пакта о ненападении и даже принятия идеи двух мирных договоров»[843]. В памятной записке не указывалось, что Соединенные Штаты ожидают получить взамен.

Такого рода взгляды неизбежно вели к постепенному отходу Вашингтона от Аденауэра. 22 сентября администрация намеренно допустила следующую утечку информации:

«Авторитетный источник в Соединенных Штатах обратился сегодня к Западной Германии с призывом признать в своих же собственных интересах «реальность» существования двух германских государств.

Источник сообщает, что Западная Германия получила бы лучшие шансы в деле достижения воссоединения Германии путем «переговоров с восточными немцами» вместо того, чтобы их игнорировать»[844].

В декабре 1961 года Банди попытался успокоить Бонн, сославшись на «основополагающую» задачу Америки обеспечения того, чтобы немецкий народ «не имел никакой легитимной причины сожалеть о доверии к нам». Одновременно он предостерегал против того, чтобы это заверение понималось как «карт-бланш»: «Мы не можем предоставить Германии — и ни один германский государственный деятель у нас этого не просил — право вето Германии на политику Запада. Партнерство свободных людей не может приводиться в действие по призыву лишь одного из его членов»[845].

На самом же деле эти успокоительные фразы взаимно исключали друг друга. Поскольку заявленные американская и германская позиции были несовместимы и поскольку Германия полностью зависела от Соединенных Штатов в плане защиты Берлина, то отказ Бонну в праве вето мог повлечь за собой лишь два варианта выхода из положения: пойти на риск войны ради дела, в которое, как заявляла администрация Кеннеди, она сама не верила, или навязать Бонну взгляды, отвергнутые германскими руководителями. Первый вариант не прошел бы через американский конгресс и не нашел бы поддержки у общественного мнения; второй повредил бы связям Германии с Западом и нарушил бы внутреннее единство Североатлантического альянса.

В отношениях между Вашингтоном и Бонном постепенно возникало все больше раздражения. Опасаясь тупика и разрыва с Аденауэром, Государственный департамент несколько месяцев оттягивал выполнение директивы Кеннеди о продвижении прямых переговоров с Москвой, — а точнее, он предпочитал проводить встречи, но не предлагал на них никаких новых идей. Если бы Хрущев обладал чувством меры, до него, наверное, дошло бы, что настал тот самый момент, когда можно определиться, какие из многочисленных намеков Запада можно перевести в твердую политическую валюту. Вместо этого он продолжал повышать ставки и избегал переговоров.

В период этой дипломатической паузы и напряженности между союзниками я имел косвенное отношение к формированию политики в Белом доме в качестве консультанта Совета национальной безопасности. Хотя мне и были известны темы дебатов и разные подводные течения, водоворотом кружащие вокруг президента, я лично в принятии окончательных решений не участвовал. Традиционалисты в НАТО, — в частности, Ачесон, который исполнял функции внештатного консультанта в те промежутки времени, когда его острый язык не приводил к опале, — в принципе были не склонны вести переговоры вообще. Подобно де Голлю и Аденауэру, они не могли видеть какие-то возможные улучшения в новых процедурах доступа в Берлин и ничего, кроме горького осадка на душе, не ожидали от попыток обсуждения вопроса воссоединения Германии.

Как бы я ни восхищался Ачесоном, но я не верил, что стратегия саботажа может продолжаться вечно. Хрущев в любой момент мог навязать переговоры; ни один западный руководитель, даже де Голль, не пошел бы на то, чтобы поставить свою общественность перед необходимостью столкновения, если он поначалу не продемонстрирует, что использовал все имеющиеся в наличии иные средства для того, чтобы его избежать. Полагая опасным вести переговоры на базе советской повестки дня, я считал жизненно важным заранее разработать американский план относительно будущего Германии. Я опасался, способны ли союзники действовать сообща, если принятие решения будет передано конференции или окажется увязанным с вопросом установленных противоположной стороной крайних сроков. В плане решения процедурных вопросов я стоял за переговоры; для решения вопросов по существу я был ближе к традиционным позициям Аденауэра и Ачесона.

Мое недолгое пребывание в Белом доме во времена Кеннеди дало мне возможность несколько раз встретиться с Аденауэром. Эти встречи помогли помочь мне осознать ту степень недоверия, которое Берлинский кризис породил у прежде столь близких союзников. В 1958 году, вскоре после публикации моей книги «Ядерное оружие и внешняя политика»[846], Аденауэр пригласил меня приехать к нему, хотя тогда я был еще сравнительно малоизвестным младшим преподавателем. Во время состоявшейся беседы Аденауэр многозначительно советовал мне не обманываться появлением монолитного коммунистического блока от Балтики до Юго-Восточной Азии: с его точки зрения, разрыв между Китаем и Советским Союзом был неизбежен. Он надеялся, по его словам, что, когда это случится, демократические страны будут готовы извлечь из этого пользу.

Я раньше не слышал такого рода предположения и не поверил ему. Аденауэр, должно быть, истолковал мое потрясенное молчание как знак согласия, так как при встрече с Кеннеди через три года он в заключение пространного заявления на тему неминуемого китайско-советского разрыва добавил, что моя точка зрения совпадает с его собственной. Чуть позднее я получил записку от Кеннеди, где говорилось, что он был бы весьма благодарен, если бы, начиная с данного момента, я делился своими геополитическими прозрениями не только с германским канцлером, но также и с ним.

Предположив, — очевидно, в результате этого обмена мнениями Аденауэра с Кеннеди, — что я ближе к Аденауэру, чем это было на самом деле, Белый дом обратился ко мне в начале 1962 года с просьбой попытаться сгладить все более громкие претензии канцлера по поводу берлинской политики администрации Кеннеди. Я должен был ознакомить Аденауэра с американским подходом к переговорам, планами направления военных контингентов в Берлин, а также, в качестве особого знака внимания, с ядерными возможностями Америки, информация о чем, как мне объяснили, ранее никогда не передавалась никому из союзников, за исключением Великобритании.

Задача оказалась нелегкой. Я едва начал свое выступление, как Аденауэр перебил меня: «Все это мне уже говорили в Вашингтоне. Там это на меня не произвело никакого впечатления; почему они думают, что это произведет впечатление на меня здесь?» Я резко заметил, что не нахожусь на государственной службе, что меня попросили посетить его с тем, чтобы уменьшить его озабоченность, и что ему следует сначала выслушать меня, прежде чем делать выводы.

Аденауэр оказался в замешательстве. Он спросил, сколько времени я посвящаю работе в качестве консультанта Белого дома, и, услышав, что примерно 25 процентов, тихо проговорил: «В таком случае я полагаю, что вы сообщите мне 75 процентов правды». Это было сказано в присутствии американского посла Уолтера К. Доулинга, которому, согласно формуле Аденауэра, приходилось все время лгать.

Но даже в тот момент, когда германо-американские отношения находились на низком уровне, Аденауэр продемонстрировал, что для него доверие является моральным императивом. Хотя ядерная стратегия не принадлежала к сфере наиболее интересных для него вопросов, он в высшей степени оценил знак доверия, которое оказал ему Вашингтон, передав через меня ядерную информацию. Эмигрировав в возрасте 15 лет из Германии 25 годами ранее, я, естественно, не считал свой запас немецких слов достаточным для обсуждения проблем ядерного оружия и потому эту часть беседы провел по-английски. Нашим переводчиком был один из сотрудников аппарата канцлера. 25 лет спустя этот чиновник, который к тому времени был уже пожилым человеком, вышедшим на пенсию, написал мне, что, как любой достойный переводчик, он сделал запись ядерной части беседы и представил ее Аденауэру. Реакция канцлера была такой: он дал слово, что эта информация будет считаться конфиденциальной, поэтому даже единственный экземпляр подобной записи, подшитый в дело, явится нарушением данного обещания. И он распорядился, чтобы все письменные документы, относящиеся к этому разделу беседы, были уничтожены.

Тем не менее к апрелю 1962 года германо-американские отношения вышли из-под контроля. 21 апреля имела место утечка информации об американском плане создания Международного органа по обеспечению доступа, который регулировал бы въезд в Берлин и выезд из него. В него должны были входить пять западных сторон (три западные оккупационные державы плюс Федеративная Республика и Западный Берлин), пять коммунистических участников (Советский Союз, Польша, Чехословакия, Германская Демократическая Республика и Восточный Берлин), а также три нейтральные страны (Швеция, Швейцария и Австрия). Объединению будет способствовать создание ряда комитетов при равном представительстве западно- и восточногерманских официальных лиц.

Неудивительно, что Аденауэр стал ярым противником создания органа по обеспечению доступа, особенно с учетом того, что Восточная и Западная Германия имели бы в нем равный статус. Более того, наличие представителей как от Восточного, так и от Западного Берлина подрывало бы и без того зыбкий четырехсторонний статус города и еще больше повышало бы роль Восточной Германии. Поскольку число коммунистов в международном Органе по обеспечению доступа равнялось бы числу представителей от демократических стран, три слабые нейтральные страны, которые легко могли бы стать объектом советского шантажа, получили бы решающий голос. Канцлер счел все это весьма скверным заменителем американских обязательств.

Аденауэр решил вскрыть нарыв, совершив беспрецедентный для себя шаг и выступив с критикой своего главного союзника. На пресс-конференции 7 мая 1962 года он решительно отверг идею создания Международного органа по обеспечению доступа:

«Мне представляется, что весь этот план не может быть осуществлен. Вам известно, что в итоге решающим голосом будут обладать три страны, а именно: Швеция, Австрия и Швейцария, поскольку голоса с Востока и Запада, по-видимому, будут взаимопогашаться. Что ж, тогда мне следует спросить вас, ответят ли эти страны утвердительно, если им зададут вопрос, нравится ли им подобная роль. Я так не думаю!»[847]

Чтобы подчеркнуть степень своего недовольства, Аденауэр зло посмеялся над попыткой администрации Кеннеди придать больший приоритет проблемам развивающегося мира:

«Я тоже против колоний, и я целиком за оказание помощи на развитие. Но я также требую, чтобы 16 миллионам немцев (в Восточной Германии) было позволено жить их собственной жизнью. Мы будем говорить об этом и нашим друзьям, и нашим врагам»[848].

Эти разногласия так и не были преодолены. 17 июля 1962 года Кеннеди по-прежнему говорил Анатолию Добрынину, новому советскому послу, что «также возможны и другие вопросы, по которым мы могли бы быть готовы оказать весьма сильное давление на немцев, например, по вопросу структуры Международного органа по обеспечению доступа»[849]. Поскольку Аденауэр уже открыто и весьма подробно пояснил, почему он возражает против как состава, так и функций такого органа, Хрущев не мог не понимать, что он держит в своих руках ключ к развязыванию крупнейшего кризиса внутри Североатлантического альянса.

Поразительно, что именно тогда, когда советский успех казался неизбежным, Хрущев изменил взятый ранее курс. Пытаясь одним махом осуществить прорыв, которого он так и не сумел совершить последние три года, Хрущев разместил на Кубе советские ракеты средней дальности. Очевидно, Хрущев рассчитывал, что, если ему удастся эта авантюра, его позиции на возможных переговорах по Берлину будут подавляющими. По той же самой причине Кеннеди не мог допустить распространения советской стратегической мощи на Западное полушарие. Его отважное и умелое поведение во время кризиса не только вынудило Хрущева убрать советские ракеты, но в процессе дела лишило его дипломатические усилия вокруг Берлина какой бы то ни было степени доверия, еще остававшейся до этого.

Понимая, что ему не хватает средств для достижения своей цели, Хрущев объявил в январе 1963 года, что «успех», связанный с сооружением Берлинской стены, сделал сепаратный мирный договор с Берлином ненужным. Берлинский кризис подошел к концу. Он продолжался пять лет. В ходе этого кризиса союзники сохранили свои позиции по большинству главнейших вопросов, — несмотря на целый ряд колебаний. Со своей стороны Хрущев добился лишь постройки стены, чтобы не позволить восточногерманским гражданам удрать из коммунистической утопии.

Западу повезло, что Хрущев переоценил свои возможности, так как Североатлантический альянс был близок к развалу. Американская позиция, как при Эйзенхауэре, так и при Кеннеди, базировалась на традиционном принципе противодействия со стороны Америки переменам под угрозой силы, а не переменам как таковым. В качестве чисто теоретического заявления в этом не было ничего необычного, но лишь при условии единодушного понимания того, что об исходе кризиса следует судить по содержанию, а не по методам.

И если говорить о содержании, то разнообразные планы, рассматривавшиеся администрацией как Эйзенхауэра, так и Кеннеди, были исключительно рискованными. У всех у них был общий недостаток, состоящий в перемене существующего порядка вещей в направлении, на котором настаивали Советы. А по-другому и быть не могло, поскольку Советский Союз, безусловно, не начал бы кризиса для того, чтобы ухудшить собственное положение. Любое предлагаемое quid pro quo обязывало бы Советский Союз снять очередную заведомо невыполнимую угрозу, а в обмен получить вполне реальное улучшение статуса восточногерманского сателлита и выгодное для себя изменение существующих процедур доступа в Берлин. Двойной кошмар Аденауэра — что восточногерманские коммунисты могли бы обрести средства для использования уязвимости Берлина и что мог бы произойти разрыв между обязательствами Бонна перед Североатлантическим альянсом и его устремлениями в отношении национального единства — был присущ каждому из предполагаемых планов переговоров.

Дин Ачесон, который, по его собственному выражению, «присутствовал при акте творения» послевоенной системы альянсов, ясно это видел. В письме Трумэну 21 сентября 1961 года он предсказывал унизительное поражение Запада в вопросе о Берлине, «прикрытое под видом государственного созидания нового порядка»[850]. Если такого рода поражение становилось неизбежным, по утверждениям Ачесона, будущее Западного альянса будет зависеть от того, кто возьмет на себя ответственность за это поражение. «Лучше, — писал он генералу Люсиусу Клею в январе 1962 года, — чтобы последователи покинули лидера, чем лидер бросит последователей. Кто же тогда соберет осколки? Кому можно будет доверить руководство в новом старте?»[851] Это была стратегия де Голля в обратном отсчете.

В ходе Берлинского кризиса сдвинулись германские приоритеты. В течение всего послевоенного периода главной опорой и ориентиром Аденауэра были Соединенные Штаты. Через год после ультиматума Хрущева это уже было не так. В отчете разведывательной службы Государственного департамента от 26 августа 1959 года отмечалось разочарование Аденауэра отсутствием единодушия среди союзников. Согласно этому документу, Аденауэр все еще надеялся на восстановление единства союзников. Но если «комбинация США — Великобритания, как окажется, будет явно двигаться в направлении взаимопонимания с Хрущевым, Аденауэр будет вынужден перенести свою главную опору на Францию»[852].

В продолжение всего кризиса Хрущев вел себя, как шахматист, который, совершив блестящий дебют, сидит и ждет, что его противник сдастся, продумав стоящую перед ним дилемму, и не доиграет партию до конца. Читая дипломатические документы, трудно понять, почему Хрущев так и не воспользовался ни одной из многочисленных возможностей переговоров, которые предлагались, обсуждались или о которых ему так часто намекалось. Таких, к примеру, как Международный орган для обеспечения доступа в Западный Берлин, два мирных договора и концепция «гарантированного города». В итоге Хрущев ни разу не предпринял никаких действий по истечении им же самим назначенных сроков ультиматумов, а также по возникавшим вариантам вовлечения западных союзников в переговоры. Через три года ультиматумов и ужасающих угроз единственным реальным «успехом» Хрущева стало строительство Берлинской стены, которая в итоге стала символом провала советской политики по Берлину.

Хрущев запутался в сотканной им же самим многослойной паутине. Очутившись в западне, он обнаружил, что не может рассчитывать на выполнение своих требований без войны. Но для этого, как оказалось, он никогда не был готов, и тем не менее он не решался вступить в переговоры с Западом, не боясь быть обвиненным «ястребами» в Кремле и китайскими последователями в том, что пошел на слишком малое. Слишком слабый, чтобы направить «голубей» на более конфронтационный курс, слишком неуверенный в себе, чтобы вынудить «ястребов» пойти ему на уступки, Хрущев тянул время столько, сколько мог, а потом в отчаянии поставил сразу все на кон, разместив ракеты на Кубе.

Берлинский кризис — вместе с его кульминацией в виде Кубинского ракетного кризиса — обозначил поворотный пункт в холодной войне, хотя тогда этого не осознавали. Если бы демократические страны не были столь сильно поглощены спорами между собой, они, возможно, истолковали бы Берлинский кризис так, как надо, — как демонстрацию изначальной советской слабости. В конце концов Хрущев вынужден был мириться с существованием западного аванпоста в глубине советской территории, так и не сумев достичь ни одной из целей, о которых трубил, начиная этот кризис. Таким образом, вновь было подтверждено разделение Европы на два блока, как это было во время венгерской революции 1956 года. Обе стороны могли сетовать по поводу такого положения вещей, но ни одна не пыталась изменить его силой.

Совокупный результат провала хрущевских инициатив по Берлину и Кубе заключался в том, что Советский Союз больше ни разу не рискнул бросить прямой вызов Соединенным Штатам, за исключением периода короткой вспышки войны на Ближнем Востоке 1973 года. Хотя у Советов накопилась значительная мощь ракет дальнего радиуса действия, Кремль не считал этого количества достаточным, чтобы напрямую угрожать уже установившимся американским правам. Вместо этого советское военное давление уходило в сторону поддержки так называемых войн за национальное освобождение в таких районах развивающегося мира, как Ангола, Эфиопия, Афганистан и Никарагуа.

В течение десятилетия Советы не делали больше попыток помешать доступу в Берлин, который продолжался согласно установленной процедуре. За это время постепенно был признан восточногерманский режим, причем это было решением Западной Германии, поддержанным всеми крупными партиями страны, а не инициативой, навязанной Соединенными Штатами. Со временем союзники, воспользовавшись стремлением Советов к признанию ими Восточной Германии, настояли, как на обязательном предварительном условии, на том, чтобы Советский Союз строжайшим образом обеспечил точнейшее выполнение процедуры доступа в Берлин и подтвердил его четырехсторонний статус. Советы официально приняли все эти условия и подписали Четырехстороннее соглашение по Берлину 1971 года. В дальнейшем больше не было никаких вызовов в отношении Берлина или путей доступа в город вплоть до падения стены в 1989 году, приведшему к объединению Германии. Политика сдерживания в конце концов сработала.

Глава 24

Концепции западного единства. Макмиллан, де Голль, Эйзенхауэр и Кеннеди

Берлинский кризис обозначил окончательное укрепление двух сфер влияния, которые в течение почти двух десятилетий соприкасались друг с другом на разграничительной линии, разделившей Европейский континент. В течение первой фазы процесса, с 1945 по 1948 год, Сталин установил советскую сферу влияния, превратив страны Восточной Европы в государства-сателлиты и скрыто угрожая Западной Европе. Во время второй фазы, с 1949 по 1956 год, демократии отреагировали созданием НАТО, объединением своих оккупационных зон в Федеративную Республику и началом процесса западноевропейской интеграции.

В продолжение периода укрепления сфер влияния имели место периодические попытки со стороны каждого лагеря нарушить границы сфер влияния друг друга. Все эти планы потерпели неудачу. «Мирная нота» Сталина 1952 года, целью которой было выманить Федеративную Республику из западного лагеря, ни к чему не привела — отчасти из-за смерти Сталина. Неподкрепленность ничем даллесовской стратегии «освобождения» Восточной Европы была наглядно продемонстрирована во время неудачного Венгерского восстания 1956 года. Берлинский ультиматум Хрущева 1958 года представлял собой еще одну попытку отколоть Федеративную Республику от Запада. Но в итоге Советы вынуждены были довольствоваться тем, что окончательно прибрали к рукам восточногерманского сателлита. А после Кубинского ракетного кризиса Советы сконцентрировали свои усилия на проникновении в мир развивающихся стран. Результатом стала биполярная стабильность в Европе, парадоксальный характер которой был подытожен в 1958 году великим французским философом и политологом Раймоном Ароном:

«Нынешняя ситуация в Европе ненормальна или абсурдна. Но она имеет четкие очертания, и все знают, где проходит демаркационная линия, и никто особенно не боится того, что может произойти. Если что-нибудь случится по ту сторону «железного занавеса», — а мы уже испытали подобный опыт год назад, — на этой стороне не произойдет ничего. Таким образом, четкое разделение Европы воспринимается, правильно или нет, как менее опасное, чем какое бы то ни было иное устройство»[853].

Именно эта стабильность и позволила латентным разногласиям внутри так называемого Североатлантического сообщества всплыть на поверхность. Сразу же по окончании Берлинского кризиса Макмиллан в Великобритании, де Голль во Франции и Кеннеди в Соединенных Штатах вынуждены были примирить друг с другом свои столь несхожие планы и прогнозы по поводу будущего характера альянса, роли ядерных вооружений и перспектив для Европы.

Макмиллан был первым британским премьер-министром, который столкнулся с болезненной реальностью, говорящей о том, что его страна больше не является мировой державой. Черчилль имел дело с Америкой и Советским Союзом на равных. Хотя даже его положение не отражало истинного соотношения сил, Черчилль благодаря своей гениальности и способности возглавить героические усилия Великобритании в годы войны сумел заполнить брешь между благопожеланиями и действительностью. Когда Черчилль настаивал на проведении переговоров с Москвой непосредственно по окончании войны, будучи лидером оппозиции, и вновь уже после смерти Сталина в 1953 году, став опять премьер-министром, он выступал от имени великой державы, которая хотя больше и не стояла в самых первых рядах, но тем не менее была способна повлиять на расчеты всех других. На протяжении Суэцкого кризиса Иден все еще вел себя как глава правительства в достаточной степени автономной великой державы, способной на односторонние действия. Но к тому моменту, когда Макмиллан столкнулся с Берлинским кризисом, поддерживать иллюзию о том, что Великобритания может сама по себе менять стратегические расчеты сверхдержав, было больше уже невозможно.

Светски-изысканный, элегантный, скептик Макмиллан представлял собой последнего представителя старомодных тори. Он был продуктом Эдвардианской эпохи, когда Великобритания была доминирующей державой мира, а британский флаг Юнион Джек развевался буквально в каждом уголке земного шара. Несмотря на то что Макмиллан обладал отличным чувством юмора, в его облике присутствовала какая-то меланхолия, неотделимая от необходимости соучастия в неуклонном падении роли Англии, начиная с мучительного опыта Первой мировой войны, когда страна находилась еще в зените славы. Макмиллан имел обыкновение трогательно вспоминать встречу четверых уцелевших из его класса в колледже Крайст-Черч Оксфордского университета. Во время забастовки британских шахтеров в 1984 году Макмиллан — к тому времени уже 20 лет как отошедший от дел — говорил мне, что, хотя он в высшей степени уважает миссис Тэтчер и понимает, что она старается делать, сам никогда не был бы в состоянии вести войну до победного конца с сыновьями людей, которых он вынужден был посылать в атаку в Первую мировую войну и которые так беззаветно жертвовали собой.

Макмиллана в дом по Даунинг-стрит, 10, привела катастрофа, связанная с Суэцким каналом, событие, послужившее поворотным пунктом падения глобальной роли его страны. Он играл свою партию в особом стиле, но не без определенной сдержанности. Как бывший канцлер казначейства, Макмиллан великолепно знал, что экономика Великобритании идет на спад, а ее военная роль никогда не сравнится с огромными арсеналами ядерных сверхдержав. Великобритания отвергла первое предложение о вступлении в «Общий рынок». Характеристика Чемберленом в 1938 году Чехословакии как маленькой, далекой страны, о которой британцы почти ничего не знали, была точным описанием отрыва, заставившего страну, которая провела полтора столетия в колониальных войнах на другой стороне мира, так отнестись к кризисам в Европе всего в нескольких сотнях километров от себя.

Но к концу 1950-х годов Великобритания больше не могла взирать на Европу как будто издалека и видеть в ней лишь место, куда время от времени направлялись британские вооруженные силы, чтобы избавиться от очередного потенциального тирана. Макмиллан в силу этого отказался от позиции отстраненности от Европы и обратился с просьбой о принятии Великобритании в члены Европейского экономического сообщества. И тем не менее, несмотря на суэцкую катастрофу, главной заботой Макмиллана оставалось культивирование «особых отношений» с Соединенными Штатами.

Великобритания не считала себя исключительно европейской державой. В конце концов, угрожавшие ей опасности чаще всего зарождались в Европе, в то время как спасение приходило с того берега Атлантического океана. Макмиллан не принял предположений голлистов о том, что европейская безопасность станет крепче в результате дистанцирования от Соединенных Штатов. В конечном счете Великобритания, возможно, меньше всего была бы готова воевать за Берлин, в отличие от Франции, хотя ее мотивом являлась бы не столько защита весьма зыбкой концепции оккупационных прав союзников, сколько поддержка Америки в ее утверждении того, что глобальный баланс сил находится под угрозой.

После Суэца Франция и Великобритания сделали диаметрально противоположные выводы из перенесенного ими унижения со стороны Америки. Франция пошла по пути укрепления своей независимости; Великобритания предпочла усиление партнерства с Америкой. Мечты об англо-американском партнерстве на самом-то деле относятся еще к периоду, предшествовавшему Второй мировой войне, и с тех пор находили подпитку. Еще в 1935 году, выступая в Альберт-холле, премьер-министр Стэнли Болдуин обрисовал их следующим образом:

«Я всегда полагал, что наибольшая безопасность в случае войны в любой части света, будь то в Европе, на Востоке или где-либо еще, обеспечивалась бы тесным сотрудничеством Британской империи и Соединенных Штатов Америки. …Пока не будет достигнута желанная цель, может пройти сотня лет; этого может никогда и не случиться. Но иногда мы предаемся своим мечтам. Я вглядываюсь в будущее и вижу, как в мире возникает союз сил мира и справедливости, и я не могу не думать, пусть даже сегодня подобное еще нельзя отстаивать открыто, что в недалеком будущем настанет время, когда те, кто будет жить после нас, возможно, увидят это…»[854]

Не прошло и 100 лет, как мечта Стэнли Болдуина стала былью. Начиная с Второй мировой войны, Великобритания и Соединенные Штаты были связаны общими потребностями, даже если эти потребности прошли через фильтры различного исторического опыта.

Одним важным фактором в деле установления прочной связи между двумя странами была исключительная способность Великобритании приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Дело тут, быть может, как подчеркивал Дин Ачесон, в том, что Великобритания слишком долго цеплялась за иллюзию своей имперскости и не смогла определить для себя современной роли внутри Европы[855]. С другой стороны, в своих взаимоотношениях с Вашингтоном Великобритания демонстрировала практически повседневно, что такая старая страна, какой она была, не обманывалась по поводу фундаментальных проблем. Проницательно предположив, что они не смогут больше рассчитывать на формирование американской политики традиционными методами уравновешивания выгод и рисков, британские руководители предпочли — особенно после Суэца — проложить дорогу для большего своего влияния. Британские лидеры из обеих партий сумели сделать себя до такой степени незаменимыми для процесса принятия Америкой решений, что президенты и их окружение стали рассматривать консультации с Лондоном не как особое снисхождение по отношению к более слабому союзнику, а как жизненно важный компонент осуществления ими функций управления.

Это, однако, вовсе не означало, что Великобритания соглашалась с американскими философскими воззрениями на международные отношения. Британцы никогда не разделяли американской точки зрения на человека как на совершенное творение и вовсе не были склонны пропагандировать моральные принципы. С точки зрения их философии британские руководители, как правило, придерживались взглядов Гоббса[856]. Ожидая от человека худшего, они редко бывали разочарованы. Во внешней политике Великобритания всегда склонялась к применению на практике удобной для себя формы нравственного эгоизма: что хорошо для Великобритании, считалось хорошим также и для всего остального мира.

Нужна была значительная доля уверенности в себе, не говоря уже о врожденном чувстве превосходства, для того чтобы проводить в жизнь подобную концепцию. Когда в XIX веке один французский дипломат сказал британскому премьер-министру Пальмерстону, что Франция уже привыкла к тому, что Пальмерстон в последний момент дипломатической игры вынимает карту из своего рукава, смелый англичанин ответил: «Карты туда кладет сам Господь». И все же Великобритания прибегала к национальному эгоизму на практике с таким интуитивным чувством меры, что ее претензия на воплощение всеобщего блага часто была оправдана.

Именно при Макмиллане завершился переход Великобритании от могущества к влиянию. Он решил ввести британскую политику в русло американской политики и расширить для Великобритании рамки выбора, умело строя отношения с Вашингтоном. Макмиллан никогда не оспаривал философские или концептуальные вопросы и редко бросал открытый вызов ключевым направлениям американской политики. Он с готовностью уступал Вашингтону центральное место на сцене, но зато стремился влиять на ход драмы из-за кулис. Де Голль часто вел себя шумно, чтобы игнорировать его было болезненно; Макмиллан же сделал для Соединенных Штатов процесс улаживания дел в связи с мнением Великобритании настолько легким, что игнорировать его было бы просто неловко.

Тактика Макмиллана в период Берлинского кризиса включала в себя и этот подход. Доступ в Берлин не казался ему стоящим ядерной катастрофы. С другой стороны, риск потери связей с Америкой оказался бы еще большим проклятием. Он встал бы плечом к плечу с Америкой даже в случае ядерного противостояния, что в плане гарантий было бы слишком для большинства других союзников. Однако, прежде чем пришлось бы сделать окончательный выбор, Макмиллан был полон решимости выявить все имеющиеся в наличии альтернативы. Делая вид, что действует добровольно, он принял на себя роль главного на Западе глашатая мира, сдерживающего поспешные американские действия и демонстрирующего британской общественности, что «ее руководители не жалеют усилий для достижения взаимопонимания и договоренности»[857].

Средство быстро превратилось в самоцель. Макмиллан был в достаточной степени уверен в своих способностях, чтобы попытаться вырвать жало у советского вызова путем вовлечения в умело организованные переговоры. По мнению Макмиллана, сам по себе дипломатический процесс мог бы послужить обезвреживанию содержащихся в ультиматумах Хрущева угроз, используя безрезультатные переговоры, проводя их несколько раз подряд один за другим, чтобы отодвинуть любые крайние сроки, назначенные импульсивным советским лидером.

К крайнему неудовольствию Аденауэра, Макмиллан предпринял 11-дневную поездку в Советский Союз в феврале — марте 1959 года, даже несмотря на то, что к тому моменту Хрущев уже повторил свой ультиматум несколько раз. Макмиллан не добился ничего существенного, зато Хрущев воспользовался его приездом, чтобы повторить изначальные угрозы. Тем не менее премьер-министр неутомимо и целенаправленно добивался установления графика проведения серии конференций в качестве наиболее практичного средства обхода установленных Хрущевым крайних сроков. Он так вспоминал в своих мемуарах:

«Я очень хотел продвинуть концепцию серии встреч, постепенно переходящих от рассмотрения одного пункта к рассмотрению другого пункта, чтобы «мирное сосуществование» (пользуясь жаргоном того времени) — если не мир как таковой — безраздельно царствовало в мире»[858].

Однако когда переговоры становятся самоцелью, то отдаются на милость той стороны, которая в наибольшей степени готова их прервать или, по крайней мере, способна создать подобное впечатление. Именно таким образом Хрущев оказался в состоянии определять, что конкретно может «быть предметом переговоров». Желая не прекращать диалога, Макмиллан проявлял чудеса изобретательности, умело выискивая в советской повестке дня какие-то темы, которыми можно было бы относительно безопасно заниматься. На следующий день после получения официальной ноты Хрущева по Берлину от 27 ноября 1958 года Макмиллан писал своему министру иностранных дел Селвину Ллойду: «Мы не сумеем избежать переговоров. Как их следует вести? Обязательно ли они приведут к обсуждению будущего объединенной Германии и возможных «планов разъединения»?»[859]

Общей чертой различных планов разъединения было установление зон ограничения вооружений в Центральной Европе, в которые определили Германию, Польшу и Чехословакию, и вывод из этих стран ядерного оружия. Для Макмиллана и в меньшей степени для американских руководителей размещение такого оружия носило в первую очередь символический характер. Поскольку в основе ядерной стратегии лежало положение об опоре на американский ядерный арсенал (подавляющая часть которого располагалась за пределами Европейского континента), обсуждение плана разъединения сил с Советами представлялось для Макмиллана относительно безобидным способом выигрыша времени.

Аденауэр выступал против любого из этих планов, поскольку, если бы ядерное оружие было выведено из Германии, оно должно было бы вернуться в Америку, и тем самым разрывалось бы то, что Аденауэр считал критически важным политическим связующим элементом ядерной обороны между Европой и Америкой. Его доводы — или, по крайней мере, доводы его экспертов по вопросам обороны — состояли в том, что до тех пор, пока ядерное оружие размещено на немецкой земле, Советский Союз не рискнет напасть на Центральную Европу, не разрушив этого вида вооружений. А так как это потребует ядерной атаки, то американский ответный удар последовал бы автоматически.

А вот если бы американское ядерное оружие было вывезено из Германии в Америку, то это, так или иначе, открывало бы возможность нападения на Германию при помощи обычных вооружений. Аденауэр не был уверен, ответят ли американские руководители в таком случае ядерной войной в свете возможных опустошений в собственной стране. И проверка переговорных возможностей применительно к Берлину становилась подменой непрекращающихся дебатов относительно военной стратегии Североатлантического альянса.

Стоило Макмиллану или Эйзенхауэру предпринять какую-либо личную политическую инициативу, как реакция партнера часто становилась наглядной иллюстрацией того, что тщеславие никогда не было чуждо государственным деятелям. Хотя они оба были хорошими близкими друзьями, но в начале 1959 года Эйзенхауэр был раздражен вылазкой Макмиллана в Москву; а осенью того же года Макмиллан проявил неучтивость, когда узнал, что Эйзенхауэр пригласил Хрущева в Кэмп-Дэвид:

«Президент, ранее связавший себе руки доктриной «никакой встречи на высшем уровне, если не будет прогресса на встрече министров иностранных дел», теперь пытается от нее отстраниться. И не мог ничего лучшего придумать, как заменить дискуссии приятным времяпрепровождением. Поэтому он приглашает Хрущева провести время с ним в Америке и обещает в ответ посетить с визитом Россию. Все это выглядит довольно странной дипломатией»[860].

Это было не столько странно, сколько неизбежно. Как только Хрущев понял, что Великобритания не станет отдаляться от Америки, он сконцентрировал все свое внимание на Эйзенхауэре. С точки зрения Хрущева, Макмиллан сыграл свою роль, побудив Вашингтон вести переговоры. Поскольку, в конечном счете, единственным собеседником, способным дать то, что искал Хрущев, являлся американский президент. В силу этого главными и существенными оказались дискуссии между Хрущевым и Эйзенхауэром в Кэмп-Дэвиде и между Хрущевым и Кеннеди в Вене. И все же, чем больше Америка и Советский Союз монополизировали международный диалог, тем больше они создавали стимулы среди некоторых членов НАТО для поиска достижения для себя определенной свободы маневра. Поскольку советская угроза Западной Европе уменьшалась вместе с исчезновением общего страха перед Москвой, то и разногласия внутри Североатлантического альянса становились менее рискованными, а де Голль попытался использовать сложившееся положение вещей для поддержки более независимой европейской политики.

Но для Великобритании выбор ведущего не представлял проблемы. Поскольку Макмиллан предпочитал подчинение Америке подчинению Европе, у него не было побудительных мотивов поощрять замыслы де Голля, и он никогда не поддерживал шаги, направленные на отделение Европы от Америки, ни под каким предлогом. Тем не менее, защищая жизненно важные британские интересы, Макмиллан был до мозга костей столь же стоек, как и де Голль. Это стало очевидным во время так называемого «кризиса из-за Скайболта».

Чтобы продлить жизнь своему устаревающему флоту бомбардировщиков, Великобритания решила закупить ракету «Скайболт», тип американской баллистической ракеты воздушного базирования, которая тогда находилась в стадии разработки. Осенью 1962 года без предварительного предупреждения администрация Кеннеди прекратила работу над «Скайболтом» якобы по техническим соображениям, а на самом деле для того, чтобы уменьшить зависимость от самолетов, которые тогда полагали более уязвимыми, чем ракеты, и почти точно для того, чтобы не поддерживать развитие самостоятельного ядерного потенциала Великобритании. Одностороннее американское решение, принятое без предварительных консультаций с Великобританией, обрекало британскую бомбардировочную авиацию на быстрое моральное старение. Похоже, сбывались французские предупреждения относительно зависимости от Вашингтона.

Однако последующая фаза дела со «Скайболтом» продемонстрировала выгоды наличия «особых отношений» с Америкой. Макмиллан призвал некоторые из заделов, накопленных им за время терпеливого пестования связей с Америкой, и он не особенно-то при этом церемонился:

«Если трудности, возникшие при разработке «Скайболта», используются или представляются как используемые в качестве метода принуждения Британии отказаться от развития собственных независимых ядерных возможностей, результаты будут поистине очень серьезными. Такой подход будет встречен с огромным возмущением теми у нас, кто ратовал за независимый ядерный потенциал, и теми, кто выступает против этого. Такой подход будет воспринят как удар по чувству национальной гордости, и ему будут оказано сопротивление всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами»[861].

Кеннеди и Макмиллан встретились в Нассау, и там 21 декабря они договорились усовершенствовать англо-американское ядерное партнерство. Америка взялась компенсировать Великобритании отсутствие ракет «Скайболт» путем продажи пяти подводных лодок «Поларис» с комплектом ракет, для которых Великобритания разработает собственные боеголовки. А чтобы пойти навстречу озабоченности Америки по поводу сохранения централизованного контроля над ядерной стратегией, Великобритания дала согласие «передать» эти подводные лодки НАТО, исключая, однако, случаи, когда «на карту ставится высший национальный интерес»[862].

Интеграция британских сил в НАТО оказалась в основном чисто символической. Поскольку Великобритания могла свободно использовать подводные лодки в любое время во имя своего «высшего национального интереса» и поскольку, по определению, применение ядерного оружия никогда не рассматривалось бы, за исключением случаев, когда на карту ставился высший национальный интерес, «пакт Нассау» фактически передал Великобритании, путем консультаций, те же самые права на свободу действий, какие Франция пыталась вымогать путем конфронтации. Разница в отношении Великобритании и Франции к ядерному оружию заключалось в том, что Великобритания была готова пожертвовать формой ради содержания, в то время как де Голль, стремясь подтвердить самостоятельность Франции, ставил знак равенства между формой и содержанием.

Франция, конечно, была в совершенно иной ситуации, так как она не имела ни малейших перспектив обретения такого же влияния на американские решения, каким обладала Великобритания. В силу этого Франция под руководством де Голля поднимала философский вопрос относительно характера атлантического сотрудничества в такой форме, которая превращала все это в соперничество за лидерство в Европе, а для Америки — в возобновление знакомства с историческим стилем европейской дипломатии.

Соединенные Штаты с конца Второй мировой войны фактически руководили миром таким способом, который прежде не был доступен ни одной другой стране. Имея только малую долю населения в мире, они производили почти треть мирового объема товаров и услуг. Усиленная огромным опережением в области ядерной технологии, Америка обладала подавляющим превосходством над любым возможным противником или группой противников в любой комбинации.

На протяжении нескольких десятилетий этот переизбыток благ побуждал американских руководителей забыть о том, насколько отличается поведение опустошенной, временно обессиленной, а потому склонной к уступкам Европы от Европы тех времен, когда она в продолжение двух столетий играла доминирующую роль в мировых делах. Они не вспоминали о европейском динамизме, позволившем запустить промышленную революцию, о политической философии, породившей понятие суверенитета отдельной нации; или о дипломатии европейского стиля, на протяжении почти трех столетий позволявшей оперировать сложнейшей системой баланса сил. По мере возрождения Европы при незаменимой помощи Америки некоторые из традиционных моделей дипломатии обязательно должны были возродиться, особенно во Франции, в которой при Ришелье возникло современное представление о государственной политике.

Никто не ощущал этой потребности более остро, чем Шарль де Голль. В 1960-е годы, в период наибольшего обострения его противоречий с Соединенными Штатами, стало модным обвинять французского президента в мании величия. На самом же деле стоявшая перед ним проблема была прямо противоположного характера: как восстановить ощущение собственной значимости у страны, страдающей от горечи поражения и ощущения уязвимости. В отличие от Америки Франция не обладала всеподавляюшей мощью; в отличие от Великобритании она не рассматривала Вторую мировую войну как опыт национального сплочения и даже как поучительный опыт. Мало стран оказывалось в столь же трудном положении, как Франция, после потерь значительной части ее молодежи во время Первой мировой войны[863]. Пережившие катастрофу осознавали, что Франция второго такого испытания не перенесет. И в этом смысле Вторая мировая война стала реализованным кошмаром, превратив крах Франции в 1940 году в катастрофу не только психологического, но и военного характера. И хотя формально Франция вышла из войны в качестве одного из победителей, французские руководители слишком хорошо знали, что она в основном была спасена благодаря усилиям других.

Мир не принес передышку. Четвертая республика испытывала точно такую же правительственную нестабильность, как и Третья, и в довершение к этому ей надо было пройти изнурительный путь деколонизации. После унижений 1940 года французская армия едва только была восстановлена, как ей пришлось в течение двух десятилетий вести обескураживающие колониальные войны, вначале в Индокитае, а затем в Алжире, каждая из которых закончилась поражением. Благодаря наличию стабильного правительства и благословенной уверенности в себе, подкрепленной полной победой, Соединенные Штаты могли безоглядно предаваться выполнению любой задачи, продиктованной их ценностями. Управляя страной, на протяжении целого поколения разрываемой конфликтами и пережившей десятилетия унижения, де Голль судил о политике, руководствуясь не столько прагматическими критериями, сколько тем, может ли она способствовать восстановлению самоуважения Франции.

Возникший в результате конфликт между Францией и Соединенными Штатами был преисполнен еще большей горечью от того, что обе стороны, испытывая глубочайшее взаимное недопонимание, казалось, никогда не говорили об одной и той же теме. Хотя как личности американские руководители обычно были людьми непритязательными, они страдали избытком самоуверенности в отношении своих практических рекомендаций. Де Голль, народ страны которого стал скептиком после стольких разбитых надежд и стольких рассеявшихся, как дым, мечтаний, счел необходимым компенсировать глубоко укоренившееся в обществе чувство ненадежности надменным и даже властным поведением. Взаимодействие между личной скромностью американских руководителей и их историческим высокомерием, с одной стороны, и личным высокомерием де Голля и исторической скромностью — с другой, стало определяющим фактором возникновения психологического барьера между Америкой и Францией.

Поскольку Вашингтон считал совпадение интересов членов Североатлантического альянса не вызывающей сомнений предпосылкой, то он рассматривал консультации как панацею при любых разногласиях. С точки зрения Америки альянс представлялся неким подобием акционерного общества с широкими правами акционеров; влияние внутри него определялось пропорциональной долей имущества, которым владела каждая сторона-участница и которое должно было быть рассчитано в прямой пропорции к материальному взносу каждой страны на совместные усилия.

Ничто в многовековой французской традиции дипломатической деятельности не могло привести к таким выводам. Еще со времен Ришелье инициативы Франции неизменно вытекали из расчетов собственных рисков и выгод. Будучи порождением той традиции, де Голль меньше всего интересовался механизмом консультаций, его больше беспокоили разные варианты на случай возникновения разногласий. Де Голль считал, что эти варианты будут определять соответствующие переговорные позиции. Для де Голля здоровые отношения между странами зависели от расчета взаимных интересов, а не от формальных процедур урегулирования споров. Он не считал гармонию естественным состоянием, но чем-то, что должно было бы вытекать из столкновения интересов:

«Человек, «ограниченный по своей природе», «безграничен в своих желаниях». Мир, таким образом, полон противостоящих друг другу сил. Конечно, человеческой мудрости часто удается не дать подобному соперничеству перерасти в чреватые тяжкими убийствами конфликты. Но конкуренция является условием жизни. …В конечном счете, как и всегда, только находясь в равновесии, мир обретет мир»[864].

Мое краткое знакомство с де Голлем дало мне возможность напрямую приобщиться к его принципам. Наша первая встреча состоялась во время визита Никсона в Париж в марте 1969 года. В Елисейском дворце, в котором де Голль устроил большой прием, его помощник специально разыскал меня в толпе и сказал, что французский президент желает со мной поговорить. Несколько потрясенный, я приблизился к возвышающейся над всеми фигуре. Завидев меня, он отослал прочь собравшуюся вокруг него группу и, не поздоровавшись и не обменявшись со мной какими бы то ни было общепринятыми приветствиями, приветствовал меня вопросом: «Почему вы не уходите из Вьетнама?» Я ответил не вполне уверенно, что односторонний уход подорвет доверие к Америке. На де Голля это не произвело впечатления, и он спросил, где именно такая утрата доверия может произойти. Когда я назвал Ближний Восток, его отстраненность сменилось меланхолией, и он заметил: «Как странно. А я думал, что как раз на Ближнем Востоке проблема доверия возникла именно у ваших врагов».

На следующий день после встречи с французским президентом Никсон позвал меня к себе, чтобы обсудить со мной заявление де Голля относительно видения им Европы как состоящей из национальных государств — знаменитой «Европы отечеств». С безрассудной храбростью, так как де Голль не снисходил до дебатов с помощниками, — или, в данном конкретном случае, находясь в присутствии помощников, — я спросил, как Франция предлагает предотвратить господство Германии в Европе, которую он только что нарисовал. Де Голль явно не считал этот вопрос заслуживающим пространного ответа. «Par la guerre» (Путем войны), — коротко ответил он — всего через какие-то шесть лет после подписания им договора о вечной дружбе с Аденауэром.

Целеустремленная преданность национальным интересам Франции формировала отчужденно-бескомпромиссный стиль дипломатии де Голля. В то время как американские руководители подчеркивали принцип партнерства, де Голль выделял обязанности государств самостоятельно обеспечивать собственную безопасность. В то время как Вашингтон хотел бы разложить на всех членов союза выполнение этой задачи общего характера, де Голль считал, что подобное разделение труда низведет Францию до роли подчиненного и разрушит чувство самобытности:

«Недопустимо, чтобы великое государство оставляло собственную судьбу в зависимость от решений и действий другого государства, каким бы дружественным оно ни было. …Интегрированная страна теряет интерес к национальной обороне, поскольку она не несет за нее ответственность»[865].

Это объясняет почти стереотипную для де Голля дипломатическую процедуру выдвижения предложений при минимуме объяснений и, если они отвергались, реализацию их в одностороннем порядке. Для де Голля ничто не значило больше, чем возможность для французов видеть себя и быть расцененными другими как совершающих любое действие исключительно по собственной воле. Де Голль воспринимал унижение 1940 года как временное отступление, которое должно быть преодолено путем строгого и бескомпромиссного руководства. По его мнению, Франция никогда не согласится ни с малейшим намеком на подчиненность, даже такому уважаемому американскому союзнику, которого все боятся: «…в отношении Соединенных Штатов — богатых, активных и могущественных — Франция оказалась в положении подчиненности. Франции постоянно требовалось их содействие, чтобы избежать денежного краха. Именно из Америки она получила вооружение для своих солдат. Безопасность Франции целиком и полностью зависела от их защиты. …Предпринимаемые под видом интеграции начинания автоматически превращали авторитет Америки в непременное условие. Это относится и к проекту создания так называемой наднациональной Европы, в которой Франция как таковая исчезла бы… Европы без политической реальности, без экономических стимулов, без способности обороняться и, следовательно, обреченной, перед лицом советского блока, ни на что иное, как на неизбежное подчинение великой западной державе, имеющей и собственную политику, и собственную экономику, и собственную систему обороны, — Соединенным Штатам Америки»[866].

Де Голль не был антиамериканцем в принципе. Он был готов к сотрудничеству в любой ситуации, когда, как ему казалось, французские и американские интересы совпадают на самом деле. Так, во время Кубинского ракетного кризиса американские официальные лица были потрясены всесторонней поддержкой де Голля — самой ничем не обусловленной поддержкой в их адрес из числа союзных лидеров. Он также решительно выступал против любого из планов разграничения в Центральной Европе, в первую очередь потому, что в результате американские вооруженные силы оказывались далеко, а советские вооруженные силы слишком близко: «…это «извлечение» или «разграничение» как таковое для нас бессмысленно, не неся в себе ничего ценного. Поскольку, если разоружение не распространяется на зону, столь же близкую к Уралу, как и к Атлантике, как Франция будет защищена? Что же тогда, в случае конфликта, остановит агрессора от прыжка или перелета через незащищенную германскую ничейную землю?»[867]

Отстаивание де Голлем независимости оставалась бы сугубо теоретическим делом, если бы он не связывал его с рядом предложений, практическим последствием которых было ослабление роли Америки в Европе. Первым из них было утверждение, что нельзя положиться на вечное американское присутствие в Европе. Европа обязана подготовиться — под французским руководством — к тому, чтобы справляться со своим будущим в одиночку. Де Голль не утверждал, что предпочел бы такой исход, и, казалось, оставался равнодушен к тому, что его оценки могут превратиться в автоматически претворяющиеся в жизнь пророчества.

Во время визита в Париж в 1959 году президент Эйзенхауэр напрямую решил эту проблему, когда спросил французского руководителя: «Почему вы сомневаетесь в том, что Америка свяжет свою судьбу с Европой?»[868] В свете поведения Эйзенхауэра во время Суэцкого кризиса этот вопрос звучал странно и в какой-то мере лицемерно. Де Голль вежливо ответил, напомнив Эйзенхауэру о более отдаленных уроках истории Франции. Америка пришла на помощь Франции во время Первой мировой войны только по истечении трех лет смертельной опасности для страны, а во Вторую мировую войну Америка вступила только тогда, когда Франция была уже оккупирована. В ядерный век оба вступления оказались бы запоздалыми.

Де Голль не упускал ни единой возможности лишний раз показать, что по конкретным вопросам суждения Америки выглядят менее европейскими, чем оценки Франции, и он безжалостно эксплуатировал берлинский ультиматум Хрущева. Де Голль хотел, чтобы Бонн воспринимал Францию как более надежного союзника, чем Америка, и постепенно заменил бы американское лидерство французским. А когда вследствие односторонних американских инициатив отдельные до того неприкосновенные аспекты послевоенной политики западных держав по Берлину становились предметом дипломатических переговоров, растущее беспокойство Аденауэра представляло собой не только опасность, но и исключительные возможности для Франции. Опасность — в силу того, что, «если немецкий народ захочет перейти на другую сторону, европейский баланс окажется нарушенным, а это может стать сигналом для войны»; а возможности — потому, что опасения немцев могли бы увеличить французское влияние в Европе[869].

То, что имел в виду де Голль, было Европой, организованной по принципам бисмарковской Германии — то есть объединенной на основе государств, одно из которых (Франция) будет играть ведущую роль, обладая теми же функциями, какие имела Пруссия в императорской Германии. Каждый исполнял бы какую-то роль в деголлевском возрождении старинной мечты Ришелье о возвышающейся Франции: Советский Союз заботился бы о разделе Германии; Соединенные Штаты, соответственно, о безопасности Западной Европы по отношению к Советскому Союзу; Франция — о переориентации германских национальных чаяний в направлении европейского единства. Но, в отличие от Пруссии, Франция не была самым сильным государством Западной Европы; у нее не было достаточной экономической мощи, чтобы доминировать над другими, и, в конце концов, она не была в состоянии регулировать соотношение сил, сдерживая две сверхдержавы.

Эти разногласия вполне могли бы пройти со временем, особенно с учетом того, что Аденауэр отчаянно жаждал быть как можно ближе к Соединенным Штатам. Более того, все западногерманские руководители очень хорошо понимали, до какой степени велик разрыв в мощи между Францией и Соединенными Штатами, поэтому они и не собирались менять американскую ядерную защиту на большую бдительность Франции в отношении вопросов политического характера.

Однако существовала одна проблема, где национальные несогласия между Францией и Америкой были инкорпорированы в саму суть этой проблемы и требовали немедленных действий: контроль над военной стратегией в ядерный век. Здесь американское настоятельное требование относительно интеграции и французский призыв к автономии были абсолютно непримиримы, и не существовало никакого буфера для сглаживания этого разногласия. Поскольку мощь ядерного оружия оказалась беспрецедентной, история не в состоянии была предложить надежный источник для формулирования военной стратегии. Любой политический деятель действовал вслепую, когда он пытался оценить влияние новой технологии как на политику, так и на стратегию; выводы на эту тему опирались на сугубо научные теории, для которых не было эмпирического опыта или конкретных данных.

В первое десятилетие послевоенной эры казалось, будто ядерная монополия превратила мечты Америки о всемогуществе в явь. Но к концу 1950-х годов стало очевидно, что любая ядерная сверхдержава вскоре окажется в состоянии навлечь на другую такой уровень опустошения, какое не способно было вообразить ни одно из прежде существовавших обществ, угрожая тем самым самому сохранению цивилизации.

Осознание этого стало краеугольным камнем грядущих революционных перемен самой основы международных отношений. Хотя вооружения постоянно становились все более совершенными, их разрушительный эффект все еще оставался довольно ограниченным вплоть до конца Второй мировой войны. Войны требовали широчайшей мобилизации ресурсов и живой силы, для накопления и собирания которых требовалось время. Потери росли относительно постепенно. Теоретически войну можно было остановить до того, как она выйдет из-под контроля.

Поскольку мощь можно было увеличивать в относительно малых пропорциях, само предположение о том, что в распоряжении государства может образоваться слишком много мощи для достижения разумных политических целей, показалось бы невероятным. И тем не менее именно это и произошло в ядерный век. Центральной стратегической дилеммой сверхдержав стало не накопление дополнительной мощи, а ограничение находящегося в их распоряжении огромного арсенала. Ни одной из сторон так и не удалось решить эту задачу. Политические трения, которые ранее почти обязательно привели бы к войне, сдерживались страхом ядерного столкновения, что создавало порог риска, благодаря которому мир сохранялся в течение половины столетия. Но такое положение дел также влекло за собой чувство политического разочарования и делало вызов неядерного характера более реальным и более частым. Никогда еще разрыв в военной области между сверхдержавой и неядерным государством не был так велик; никогда он не был использован. Американский ядерный арсенал не удержал ни Северную Корею, ни Северный Вьетнам от достижения поставленных целей, даже в случае противостояния американским вооруженным силам; да и афганским партизанам не помешал ядерный потенциал Советского Союза.

Впервые в истории наступление ядерной эры позволило изменять баланс сил посредством развития, происходящего исключительно в пределах территории одного суверенного государства. Обладание одной конкретной страной атомной бомбой меняло баланс сил более существенно, чем любые территориальные завоевания прошлого. И тем не менее за единственным исключением израильского удара по иракскому ядерному реактору в 1981 году, ни одна страна за всю историю холодной войны не прибегала к силе, чтобы предотвратить такого рода наращивание мощи противником.

Ядерный век превратил стратегию в сдерживание путем устрашения, а устрашение в некое тайное, эзотерическое, интеллектуальное упражнение. Поскольку сдерживание может быть апробировано только в негативном плане, посредством событий, которые на самом деле не происходят, и поскольку никогда невозможно продемонстрировать, почему именно не произошло то или иное событие, стало исключительно трудно оценивать, является ли нынешняя политика наилучшей из возможных или просто достаточно эффективной. Вполне вероятно, что сдерживание было даже не нужно, потому что невозможно было доказать, собирался ли противник атаковать изначально. И такие нюансы вызывали внутренние и международные дебаты по ядерным вопросам, варьирующиеся от пацифизма до непримиримости, от парализующих сомнений до непомерного ощущения своей силы и от недоказуемых оборонительных теорий до нереализуемых теорий относительно контроля над вооружениями.

Потенциальный источник напряжения любого союза — возможность противоречивых интересов — усиливался из-за подобной неопределенности. С исторической точки зрения нации, в общем и целом, хотя далеко не всегда, придерживались союзов, так как последствия отказа от союзника считались гораздо более рискованным, чем выполнение взятых на себя обязательств. В ядерный век это правило более не соответствует действительности; отказ от союзника был чреват риском потенциальной опасности, но обращение к ядерной войне на стороне какого-либо союзника гарантировало немедленную катастрофу.

Чтобы усилить ядерное сдерживание на основе устрашения, Америка и ее союзники имели все основания подчеркивать как неотвратимость, так и жестокость реакции на поступивший вызов. Для того чтобы сделать угрозу более достоверной, но вместе с тем уменьшить масштабы катастрофы, если стратегия сдерживания не сработает, Америка обрела даже еще больший стимул найти способ сделать ядерную войну более предсказуемой и менее катастрофичной. Выборочное определение целей, централизованное командование и управление, а также стратегия гибкого реагирования стали в высшей степени популярными в среде американских интеллектуалов, работающих в области обороны. И тем не менее все американские союзники отклоняли эти меры, так как они опасались, что, если ядерная война станет более предсказуемой и более терпимой, тогда и вероятность агрессии станет гораздо больше. В таком случае в последний момент Америка может все отыграть назад еще до того, чтобы позволить использование своего ядерного арсенала, каким бы ограниченным ни был выбор, так что Европа может оказаться лицом к лицу с худшим из обоих зол: снижением уровня сдерживания и нереализованной стратегией.

Страхи эти были далеко не пустыми. Вряд ли пустыми были и озабоченности американских руководителей проблемой наличия множества пусковых кнопок в связи с автономными французскими и английскими ядерными силами. Если европейские силы были бы использованы для удара по Советскому Союзу, то они могли бы тем самым вовлечь Америку в ядерную войну. Поскольку в высшей степени возможно нанесение Советами удара возмездия по Америке, чтобы та не извлекла выгоды из ущерба, нанесенного Советскому Союзу. Однако еще более вероятным сценарием оказался бы тот, по которому ответ Советского Союза на удар союзников Америки оказался бы таким мощным, что встал бы вопрос, может ли Америка сидеть сложа руки, когда опустошают территорию ее ближайших союзников — независимо от того, чем это спровоцировано.

Американские руководители в силу этого были полны решимости избежать вовлечения в ядерную войну против их воли. Решение пойти на риск уничтожения собственного общества было и так достаточно зловещим, чтобы в дополнение к этому еще беспокоиться, не будет ли оно навязано союзниками. С другой стороны, американское «решение» подобной дилеммы — лишить своих союзников возможности самостоятельных действий — противоречило всем историческим кошмарам европейской истории. Европейские руководители были слишком хорошо знакомы с ситуацией, когда либо им самим приходилось оставлять собственных союзников, либо те бросали их, причем по причинам, намного менее уважительным, чем ядерное разрушение. С их точки зрения, их выживание зависело от того, удастся ли им предотвратить в максимальной степени выбор Америкой варианта отмежевания от Европы в случае реальной перспективы возникновения ядерной войны — или, в случае неудачи, от наличия в их распоряжении дополнительной подстраховки в виде национальных ядерных сил.

Разница в американском и европейском подходе к вопросам ядерной стратегии представляла собой неразрешимую дилемму. Желание Великобритании и Франции сохранить определенный контроль над принятием решений, влияющих на их судьбу, было и понятно, и соответствовало их историческому опыту. Озабоченность Америки тем, чтобы не осложнить ужасы ядерного века посредством самостоятельных инициатив союзников, также имела вполне убедительный характер. С точки зрения сдерживания посредством устрашения было, бесспорно, определенное достоинство в решимости британцев и французов создать дополнительные центры принятия решений; это затрудняло бы расчеты агрессора тем, что ему пришлось бы принимать во внимание существование независимых ядерных сил. С точки зрения наличия допустимой стратегии ведения войны настойчивое требование Америки относительно установления объединенного контроля также имело определенный смысл. Конфликтный характер озабоченности каждой из сторон исключал примирение, представляя собой попытку стран предопределить собственную судьбу в беспрецедентных обстоятельствах и перед лицом невообразимых опасностей. Реакцией Америки на эту дилемму была попытка «разрешить» ее; де Голль же, полагая ее неразрешимой, стремился укрепить французскую независимость.

Американская политика принималась в два четко определенных этапа, каждый из которых отражал личностные особенности того президента, который занимал Белый дом на данный момент. Подход Эйзенхауэра заключался в том, чтобы убедить непреклонного де Голля в ненужности французских независимых ядерных сил и относиться к попыткам создать таковые как к проявлению недоверия. С типично американской смесью легализма и идеализма Эйзенхауэр искал формальное решение американского кошмара ядерной войны, развязанной союзниками Америки. В 1959 году, во время визита в Париж, он спросил у де Голля, как различные национальные ядерные силы внутри союза могли бы быть интегрированы в единое военное планирование. В этот момент Франция уже объявила о своей ядерной программе, но еще не проводила испытаний.

Этим вопросом Эйзенхауэр получил ответ, который не был готов принять. Поскольку для де Голля интеграция ядерных сил была политической, а не технической проблемой. Симптоматичным для существования пропасти между этими двумя концепциями было то, что Эйзенхауэру, похоже, не было известно, что де Голль уже ответил на этот его вопрос годом ранее, когда было сделано предложение относительно директората. Эйзенхауэр стремился к стратегическим решениям; де Голль искал политические. Эйзенхауэра в первую очередь интересовала эффективная командная структура военного времени. Де Голля в значительно меньшей степени интересовали планы ведения всеобщей войны (которые, он считал к тому времени, все так или иначе будут проиграны), чем наращивание многовариантности в дипломатической сфере путем поддержания свободы действий Франции до начала какой бы то ни было войны.

17 сентября 1958 года де Голль направил Эйзенхауэру и Макмиллану меморандум, содержащий его идеи относительно соответствующей структуры НАТО. Он предложил создать внутри Североатлантического альянса политический трехсторонний директорат, состоящий из глав правительств Соединенных Штатов, Великобритании и Франции. Директорат мог бы встречаться периодически, создать совместный штаб и планировать совместную стратегию, особенно в отношении кризисов за пределами территории НАТО: «…политико-стратегические вопросы мировой значимости должны быть поручены новому органу, состоящему из Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Франции. Этот орган должен иметь обязанность принятия совместных решений по всем политическим вопросам, влияющим на безопасность во всем мире, и за составление, а при необходимости воплощение в жизнь стратегических планов, особенно тех, что связаны с применением ядерного оружия. Он также должен будет нести ответственность за организацию обороны, где это необходимо, таких отдельных оперативных регионов, как Северный Ледовитый, Атлантический, Тихий и Индийский океаны. Эти регионы могли бы, в свою очередь, быть разделены на отдельные подрайоны в случае необходимости».

Чтобы подчеркнуть степень серьезности этих предложений, де Голль сопроводил их угрозой выхода Франции из НАТО. «Французское правительство, — отмечал он, — считает наличие подобной организации безопасности абсолютно необходимым. Впредь все расширение его нынешнего участия в НАТО будет прогнозироваться на этом»[870].

С одной стороны, де Голль требовал для Франции статус, равный «особым отношениям» Соединенных Штатов с Великобританией. На более глубинном уровне он предлагал такую организацию безопасности, которая напоминала идею Рузвельта относительно «четырех полицейских», где Франция заменяла Советский Союз как один из игроков, — радикальная концепция глобальной коллективной безопасности, базирующаяся на наличии ядерного оружия, хотя, конечно, на данный момент французский ядерный потенциал был лишь в зародыше.

Де Голль проник в самую глубину ядерной проблемы: в ядерный век не могло существовать никаких технических средств обеспечения координации. Потенциальный риск использования любого ядерного оружия был настолько огромен, что его устранение давало бы различным игрокам возможность занимать сильно националистическую и своекорыстную позицию. Единственной надеждой на совместные действия могла бы стать выработка политических отношений, до такой степени тесных, что различные участники процесса консультаций воспринимали бы друг друга как единое целое. И тем не менее как раз подобные отношения и являются наиболее труднодостижимыми для суверенных наций, а дипломатический стиль де Голля сделал их достижение в любом случае почти невозможным.

Не рассматривал ли де Голль директорат как некий паллиатив, временную меру, пока французские ядерные силы не станут достаточно мощными, чтобы угрожать автономными действиями? Или он ставил целью добиться нового, беспрецедентного сотрудничества, благодаря которому Франция обрела бы роль особого лидера на континенте? Ответа мы так никогда и не узнаем, поскольку идея создания директората встретила весьма холодный отклик со стороны как Эйзенхауэра, так и Макмиллана. Великобритания не была готова обесценить «особые отношения» с Соединенными Штатами; Америка не имела ни малейшего желания стимулировать распространение ядерного оружия путем создания директората, состоящего из одних только ядерных держав, и уж тем более не из только зарождающихся. Остальные члены НАТО отвергли идею на том основании, что она предусматривает две категории членства — одна для ядерных держав, а другая для всех прочих. А американские руководители воспринимали Североатлантический альянс как единое целое — хотя не было очевидно, как все это сочетается с недавними разногласиями по Суэцу и Берлину.

Официальная реакция Эйзенхауэра и Макмиллана была уклончивой. Привыкнув к относительно сговорчивым, исключительно недолговечным премьер-министрам Четвертой республики, они ответили де Голлю выдвижением в высшей степени бюрократических, по сути, схем в надежде на то, что со временем предложение де Голля само собой сойдет на нет. Они приняли принцип регулярных консультаций, но постарались понизить их уровень до уровня ниже глав правительств, а также указали, что предпочтительнее всего было бы, если бы повестка дня такого рода совещаний ограничивалась чисто военными вопросами.

Тактика Эйзенхауэра и Макмиллана — то есть стремление утопить суть в процедурных вопросах — только тогда имела смысл, если бы правильным оказалось предположение, что де Голль был-де человеком высокопарным и легкомысленным, и ему некуда было деваться. Но обе эти предпосылки оказались абсолютно неверными. Натолкнувшись на непонимание, де Голль прибег к тактике подписания документов путем убеждения партнеров по переговорам в том, что у него на самом деле есть и другие варианты. Он распорядился убрать с французской территории американское ядерное оружие, вывел французский флот из-под объединенного командования НАТО, а в 1966 году вообще вывел Францию из военной организации НАТО. Но прежде чем совершить тот судьбоносный шаг, де Голль успел вступить в стычку с молодым, динамичным американским президентом Джоном Ф. Кеннеди.

Кеннеди олицетворял новое поколение американских лидеров. Они воевали во Вторую мировую войну, но не руководили ею; они поддерживали создание послевоенного мирового порядка, но не входили в число его творцов. Предшественники Кеннеди, «присутствовавшие в момент творения», сосредоточили свои усилия на сохранении того, что было ими создано. Администрация Кеннеди была сторонником новой архитектоники. Для Трумэна и Эйзенхауэра целью Североатлантического альянса было отражение советской агрессии; Кеннеди же хотел, чтобы родилось атлантическое сообщество, которое проложило бы дорогу к тому, что позднее стало именоваться новым мировым порядком.

Ради достижения этой цели администрация Кеннеди разработала двухсторонний подход, пытаясь одновременно найти и рациональное применение ядерному оружию, и точное в политическом смысле понимание сущности будущего атлантического содружества. Кеннеди был потрясен разрушительными последствиями все еще господствовавшей тогда военной доктрины массированного возмездия. Под руководством своего блистательного министра обороны Роберта Макнамары он стремился разработать такую стратегию, которая создавала бы иные варианты развития военных событий, кроме Армагеддона, последней битвы добра и зла, и капитуляции. Администрация Кеннеди увеличила акцент на обычные виды вооружений и попыталась найти формулу выборочного применения ядерного оружия. Растущая уязвимость Америки по отношению к ядерному нападению со стороны Советского Союза привела к появлению так называемой стратегии гибкого реагирования, система управления при которой и варианты действий были запроектированы таким образом, чтобы Соединенные Штаты смогли определиться, до какой степени противник готов пойти на сотрудничество, как и каким оружием будет вестись война и на каких условиях она может закончиться.

Тем не менее, чтобы такого рода стратегия работала, ядерное оружие должно было находиться под централизованным — то есть американским — управлением. Кеннеди назвал французскую ядерную программу «враждебной» НАТО, а его министр обороны заклеймил саму идею европейских ядерных сил, включая и силы Великобритании, с применением ряда эмоционально окрашенных прилагательных, среди которых были и такие, как «опасных», «дорогих», «быстро устаревающих», «недостаточно надежных». Заместитель госсекретаря Джордж Болл подкрепил это доводом о том, что «у дороги к распространению ядерных вооружений нет логического конца»[871].

Поэтому администрация Кеннеди настаивала на «интеграции» всех ядерных сил НАТО и выступила с проектом для достижения этой цели — создания многосторонних ядерных сил НАТО (МЯС). Несколько сот ракет среднего радиуса действия с дальностью полета от 2400 до 3200 километров должны были быть установлены на суда под командованием НАТО. Чтобы подчеркнуть союзный характер этих сил, команды судов должны были быть многонациональными, из различных стран-участниц[872]. Но поскольку за Соединенными Штатами сохранялось право вето, МЯС не решали основной ядерной дилеммы НАТО; они оказывались бы либо избыточными, либо бесполезными.

4 июля 1962 года Кеннеди провозгласил величественную Декларацию взаимозависимости Соединенных Штатов и объединенной Европы. Политически и экономически интегрированная Европа стала бы равным партнером Соединенных Штатов, разделяя с ними бремя и обязанности мирового лидера[873]. Конкретизируя эту преисполненную символизма тему позднее в речи во франкфуртской Паульскирхе, где в 1848 году собиралось либеральное немецкое Национальное собрание, Кеннеди связал перспективы североатлантического партнерства с европейской интеграцией:

«Только полностью сплоченная Европа может защитить нас от развала альянса. Только такая Европа даст возможность обеспечить полнейшую взаимность в отношениях по обе стороны океана, когда речь идет об атлантической повестке дня. Только при наличии такой Европы для нас возможен полный компромисс между равными, равенство в распределении обязанностей и равный уровень самопожертвования»[874].

Красноречивый вызов Кеннеди угодил в трясину двойственного положения Европы, рост экономического могущества которой сочетался с ощущением военного бессилия, особенно в ядерной области. Как раз те самые качества, которые делали гибкое реагирование столь привлекательным и столь необходимым для Соединенных Штатов, порождали сомнения среди их союзников по НАТО. Практические последствия применения стратегии гибкого реагирования заключались в том, что она обеспечила бы Вашингтону бо́льшую свободу политического выбора применительно к решению о начале войны. То есть была бы достигнута та самая желанная для де Голля цель, которой он пытался добиться при помощи force de frappe, «ударных сил», как он называл французские ядерные силы, когда они, в конечном счете, появились на свет в 1960-е годы. Само качество решимости и гибкости, столь желанное для Америки, подкрепляло французские доводы в пользу автономии в ядерном отношении в качестве страховки на случай возникновения сомнений у Америки в момент кризиса. Хотя целью Америки было укрепление сдерживания путем придания большей достоверности ядерной угрозе, большинство союзников предпочитало строить стратегию сдерживания на иной основе — посредством повышения степени риска для противника, четко придерживаясь стратегии массированного возмездия, независимо от нигилистичности последствий. Вопрос о том, что делать, если блеф не сработает, никогда и не обсуждался, хотя вариант капитуляции не мог исключаться.

Дебаты относительно военной интеграции приобрели определенные теологические свойства. В мирное время командование НАТО представляет собой по преимуществу орган военного планирования: в оперативном плане вооруженные силы каждого из союзников остаются под национальным командованием, и право вывода сил из-под командования НАТО было до такой степени очевидно, что никогда не оспаривалось. Это продемонстрировал вывод французских войск для использования их в Алжире и неоднократный вывод американских войск во время ряда ближневосточных кризисов — в Ливане в 1958 году, во время очередной арабо-израильской войны в 1973 году и в период Войны в Заливе в 1991 году. Обсуждая священную суть и достоинства «интеграции», ни Соединенные Штаты, ни Франция так и не определили, какие совместные действия возможны под вывеской «интеграции», которые были бы не допустимы даже в соответствии с расширительным толкованием Францией понятия сотрудничества. Никакая договоренность относительно порядка осуществления командования не способна разрешить сугубо политическую, по сути, проблему, сформулированную де Голлем:

«Американцы, наши союзники и наши друзья, в течение длительного времени одни обладали ядерным арсеналом. Пока они были единственными его обладателями и проявляли свою волю к немедленному его использованию в случае нападения на Европу… американцы действовали таким образом, что для Франции едва ли вставал вопрос вторжения, так как такого рода атака лежала за пределами вероятности. …Но с тех пор Советы тоже обзавелись ядерным арсеналом, и этот арсенал достаточно мощен, чтобы поставить под угрозу само существование Америки. Я не делаю цифровых сравнений — если на самом деле можно найти соотношение между значимостью одной смерти и значимостью другой, — но новый, гигантский фактор налицо»[875].

Спор по поводу «Скайболта» обострил все эти подспудные конфликты. На протяжении всей своей политической жизни де Голль выступал против наличия «особых отношений» между Америкой и Великобританией как раз потому, что, по его мнению, они символизировали статус Великобритании как великой державы, равный статусу Соединенных Штатов, сводя Францию до второстепенного уровня. Конечно, Кеннеди предложил Франции точно такую же помощь в осуществлении ракетной программы, что и Великобритании. Но в понимании де Голля нюанс в различиях между интеграцией и координацией определял сущность поистине независимой политики. В любом случае тот факт, что Нассауское соглашение англо-американскими руководителями предварительно обсуждалось, а до сведения де Голля было доведено по открытым каналам через средства массовой информации, предопределил гарантированный отказ последнего. Не желал он также привязывать ядерный потенциал своей страны к технологии, разработка которой, как в случае со «Скайболтом», в любой момент могла бы быть прекращена. В силу этого де Голль на пресс-конференции 14 января 1963 года отклонил предложение Кеннеди так же по открытым каналам, как и получил его, при этом едко заметив: «Конечно, я говорю об этом предложении и соглашении лишь потому, что они опубликованы и их содержание известно»[876].

Подводя черту, де Голль также воспользовался этой возможностью, чтобы наложить вето на вступление Великобритании в Общий рынок, и одновременно отверг мнение Кеннеди о том, что европейская часть двойной опоры союза должна быть организована подобным же образом на наднациональной основе:

«Любая система, суть которой будет состоять в передаче нашего суверенитета достопочтимым международным собраниям, была бы несовместима с правами и обязанностями Французской Республики. И к тому же такая система, несомненно, оказалась бы не в состоянии заинтересовать и повести за собой народы, в первую очередь наш собственный народ, в такие дали, где само существование их души и тела оказалось бы под вопросом»[877].

Кульминация вызова де Голля, брошенного американскому руководству, наступила через несколько дней. Де Голль и Аденауэр подписали договор о взаимной дружбе, предусматривающий постоянные консультации по всем главным вопросам:

«Оба правительства будут консультироваться друг с другом до принятия каких бы то ни было решений по всем важным вопросам внешней политики, и в первую очередь по вопросам, представляющим взаимный интерес, с целью выработки в максимально возможной степени аналогичной позиции»[878].

Содержание договора не представляло собой ничего примечательного. На самом деле то был пустой сосуд, который французские и германские руководители могли бы заполнить чем угодно в продолжение последующих лет. Хотя и символично, но он имел большое значение. С момента ухода Бисмарка из власти в 1890 году Франция и Великобритания выступали против Германии во время всех международных кризисов. А теперь, когда Франция исключила Великобританию из Общего рынка, несмотря на сильное давление со стороны Америки, именно германский канцлер помог не допустить изоляции Франции. Возможно, Франция не была достаточно сильной, чтобы навязывать собственные решения по нерешенным вопросам, но при поддержке Германии она была достаточна сильна, чтобы блокировать решения других.

В конце концов дело дошло до вопроса о том, почему нации сотрудничают друг с другом. С американской точки зрения все разумные люди в итоге приходят к одному и тому же выводу; отсюда общность целей принимается более или менее как само собой разумеющееся и упор делается на механизм, при помощи которого можно воплощать на практике лежащую в основе гармонию. Европейский подход имеет в своей основе продолжительную историю конфликтов между национальными интересами; примирение этих интересов друг с другом являлось сущностью европейской дипломатии. Европейские руководители воспринимали гармонию как нечто, нуждающееся время от времени в извлечении из окружающего мира посредством целенаправленных действий со стороны государственных деятелей. Такая вера как раз и была предметом рассуждений о контроле над ядерными силами в 1960-е годы; она лежала в основе отказа де Голля от наднациональной Европы и возникла вновь во время дебатов по Маастрихтскому договору в 1990-е. Несомненно, де Голль руководствовался также и гораздо менее возвышенными философскими мотивами. Будучи учеником Ришелье, он видел угрозу руководящей роли Франции в Европейском экономическом сообществе во вступлении Англии в Общий рынок, как из-за веса, который имела Великобритания, так и из-за ее близости к Соединенным Штатам.

И все-таки какими бы эгоистичными ни были ответы де Голля, вопросы эти касались самой сути роли Америки в международном плане, ставшие особенно актуальными в эпоху после окончания холодной войны. Поскольку один из труднейших уроков, который Америке еще предстоит усвоить, заключается в том, что страны сотрудничают друг с другом в течение длительного периода лишь тогда, когда они разделяют общие политические цели. Американская политика должна сосредоточиваться преимущественно на этих целях, а не на одних лишь механизмах, используемых для их достижения. Функционирующий международный порядок должен обеспечивать свободное пространство для отличающихся друг от друга национальных интересов. И хотя в его рамках должны делаться попытки их примирения, их никогда нельзя просто так игнорировать.

Возвышенные представления Кеннеди об атлантическом партнерстве, основанные на наличии у крыши единого дома двух опор в лице Европы и Америки, вызывало неустанные противодействия со стороны де Голля, выдвинувшего свою собственную концепцию гораздо более запутанной, пусть и менее возвышенной, системы отношений. Обе концепции отражали историю и ценности своих стран. Концепция Кеннеди была современным вариантом наследия Вильсона и Франклина Делано Рузвельта; концепция де Голля была сложным вариантом классического европейского равновесия, основанного на разделенной Германии, западногерманском экономическом превосходстве, французском политическом господстве в Европейском сообществе и на американской ядерной защите как некоей подстраховке.

Тем не менее, когда все было сказано и сделано, де Голль оказался побежден самим фактом приверженности старомодному национальному интересу, который он так мощно вызвал к жизни. Мудрый государственный подход подразумевает трезвую оценку своих сил. Блестящий анализ де Голля оказался негодным из-за его неспособности принять во внимание тот факт, что французскому национальному интересу претило разжигание раздоров с Соединенными Штатами до такой степени, что это могло побудить Америку разорвать связи с Европой, — во всяком случае, пока Советский Союз оставался целым и невредимым. Франция была в состоянии сорвать американские планы, но не так сильна, чтобы навязать свои собственные.

Пренебрегал ли де Голль истиной или был чересчур горд, чтобы признать ее, но он нередко превращал чисто теоретические построения в конкретный удар по американским намерениям, как будто распространение постоянного недоверия внутри альянса являлось главной сутью французской политики. Тем временем де Голль свел на нет свой же собственный замысел. Его предположение о том, что решение по вопросу о войне и мире в самом глубоком смысле носит политический характер, было по-своему верным. А его идея относительно директората правильно обращала внимание на настоятельную необходимость наличия совместных политических целей, особенно за пределами территории деятельности Североатлантического альянса.

И тем не менее де Голль доходил до того, что доводил весомые соображения до обреченных на провал крайностей. Одно дело для него было отвергать структуры, которые превращали договоренность в нечто обязательное и имели целью процедурными средствами предотвращать автономные действия, и совсем другое дело вести атлантические взаимоотношения в форме постоянной конфронтации между Европой и Америкой. Его бесцеремонная тактика вошла в крайнее противоречие с представлением американцев о международных отношениях, особенно о союзах, и оказалась несовместима с поведением других членов НАТО, которые, когда им пришлось выбирать между Вашингтоном и Парижем, предпочитали делать выбор в пользу первого.

Это особенно было характерно для взаимоотношений Франции с Германией. Де Голль сделал франко-германское сотрудничество стержнем своей внешней политики. Но хотя он имел поддержку Германии по вопросу политики в отношении Берлина и значительную симпатию с ее стороны к его взглядам по поводу контроля над ядерными силами, существовал предел, далее которого ни один германский государственный деятель не мог бы и не хотел бы пойти в размежевании с Соединенными Штатами. Какими бы ни были их опасения в отношении конкретных политических шагов Америки, германские руководители не имели ни малейшего желания оставаться один на один с Советским Союзом при наличии одной лишь поддержки со стороны Франции. Независимо от того, как германские руководители оценивали относительные достоинства англо-американской позиции по вопросу контроля над ядерными вооружениями и европейской интеграции, никто из них не предпочел бы малые французские силы обширному американскому ядерному арсеналу или политическую поддержку Франции поддержке Соединенных Штатов. Таким образом, существовал неотъемлемый предел тому, что де Голль в состоянии был достигнуть, становясь на антиамериканский курс; его усилия по предотвращению появления националистической Германии могли породить риск появления германского национализма в какой-то иной многовариантной форме.

Особенностью кризисов 1960-х годов было то, что все они заканчивались ничем. После Берлинского кризиса 1958–1963 годов больше не было лобовых советских вызовов западным интересам в Европе. После внутриатлантического кризиса 1960–1966 годов связанные с НАТО вопросы превратились в мирное сосуществование американской и французской концепции. В 1970-е годы администрация Никсона во время так называемого «Года Европы» попыталась оживить хотя бы частично дух подхода Кеннеди на базе более скромных предложений. Однако потерпела неудачу, наткнувшись на ту же самую скалу голлистской оппозиции, причем во многом по тем же причинам. Время от времени Франция пыталась создавать независимый на деле европейский военный потенциал, но американская сдержанность и двусмысленность германского поведения не давали этим планам обрести значимость. Шли десятилетия, и как американский, так и французский подход оказался перечеркнут реальными событиями.

По иронии судьбы, в мире, существующем после окончания холодной войны, оба политических оппонента оказались в обстановке, в которой безусловное сотрудничество между ними стало ключом к продуктивным атлантическим и внутриевропейским отношениям. Вильсоновские представления относительно сообщества демократических государств, действующего на основе единства целей и разделения труда, подходили к международному порядку 1950–1960 годов, характеризовавшемуся в своей основе преобладанием внешней угрозы со стороны тоталитарной идеологии и наличием почти полной ядерной монополии и экономического превосходства Америки. Однако исчезновение единой, объединяющей угрозы и идеологический крах коммунизма вместе с появлением более равномерного распределения экономической мощи налагали на международный порядок требование более тонкого балансирования национальных и региональных интересов. Коммунизм действительно рухнул, как это предсказывали Кеннан, Ачесон и Даллес. И тем не менее в конце пути оказался не мир, построенный по законам вильсоновского идеализма, а заразная форма того самого национализма, который Вильсоном и его последователями был назван «старомодным». Де Голль не удивился бы этому новому миру. Да и вряд ли он счел бы его каким-то «новым». Он утверждал бы, что мир этот существовал всегда, только на какой-то период он был прикрыт тонким флером преходящего феномена гегемонии двух держав.

В то же самое время крах коммунизма и объединение Германии перечеркнули большинство деголлевских постулатов. Скептически относившийся ко всему, кроме международной роли собственной страны, де Голль переоценивал возможности Франции самостоятельно управлять ходом исторического процесса. «Новый мировой порядок» оказался не более милостив к мечтаниям де Голля относительно французского политического преобладания в Европе, чем к идее неоспоримого глобального лидерства Америки. Объединенная Германия более не нуждалась в подтверждении со стороны союзников своей высшей легитимности по сравнению с восточногерманским соперником. А с учетом того, что прежние восточноевропейские сателлиты Советского Союза стали равноправными участниками игры, Франция не обладает достаточными силами, чтобы в одиночку обеспечить новое европейское равновесие. Традиционный выбор Франции в деле сдерживания Германии путем сближения с Россией исключен любым из возможных вариантов эволюции бывшего Советского Союза: если результатом будет хаос и развал, то Россия окажется слишком слабой, чтобы выступать в роли противовеса Германии; если возобладает русский национализм и произойдет рецентрализация, то новое государство, все еще обладающее тысячами единиц ядерного оружия, может оказаться слишком сильным, чтобы выступать в роли партнера Франции. Совершенно не обязательно, что это новое государство предпочтет Францию. Оно, несомненно, посчитало бы вполне привлекательным для него союз с Америкой или Германией. Более того, любая попытка окружения Германии вновь возродила бы тот самый национализм, который руководителям этой страны удавалось сдерживать и который в прошлом являлся вечным кошмаром для Франции. Таким образом, Америка остается самым надежным, пусть даже концептуально самым трудным, партнером Франции, а также единственной ее подстраховкой в деле проведения абсолютно необходимой ей политики дружбы с Германией.

Итак, в конце пути, который де Голль изначально запланировал с тем, чтобы сделать отношения с Америкой незначительными, и который, как рассчитывала Америка, прочнее связал бы Францию с НАТО, сотрудничество между этими давними друзьями-соперниками — чем-то напоминающее «особые отношения» Америки с Великобританией — превратилось в ключевой элемент равновесия, каким оно и должно было стать двумя поколениями ранее, когда Вильсон появился во Франции, чтобы освободить Старый Свет от прежних глупостей и расширить его кругозор за рамки национального государства.

Глава 25

Вьетнам — путь в трясину. Трумэн и Эйзенхауэр

Все начиналось с наилучших побуждений. На протяжении двух десятилетий после окончания Второй мировой войны Америка приняла на себя ведущую роль в строительстве нового международного порядка из осколков разбитого вдребезги мира. Она вернула к жизни Европу, восстановила Японию, осадила коммунистическую экспансию в Греции, Турции, Берлине и Корее, впервые связала себя союзными договорами в мирное время и запустила программу технического содействия развивающемуся миру. Страны, находящиеся под американским зонтиком, жили в мире, процветании и стабильности.

Однако в Индокитае все прежние модели и шаблоны, определявшие вовлеченность Америки за рубежом, оказались разрушенными. Впервые в истории внешнеполитической деятельности Америки в XX веке вступили в столкновение прямые, носившие чуть ли не причинно-следственный характер отношения, которые всегда существовали между странами, когда речь зашла о столкновении между ценностями и достижениями. Чересчур универсальное применение этих ценностей заставило американцев поставить их под сомнение и задаться вопросом, почему изначально они должны были привести американцев во Вьетнам. Разверзлась пропасть между верой американцев в исключительность их национального опыта и двойственностью, присущей геополитике сдерживания коммунизма. В суровых испытаниях, связанных с Вьетнамом, американская исключительность пожрала саму себя. В американском обществе, в отличие, не исключено, от других, не дебатировались практические недостатки политики страны, акцент делался на моральное право Америки играть какую-либо роль на международной арене. Именно этот аспект споров относительно Вьетнама породил раны, оказавшиеся такими болезненными и такими труднозаживающими.

Редко когда последствия действий той или иной страны оказались бы столь далекими от первоначальных намерений. Во Вьетнаме Америка утеряла связь с основополагающим принципом внешней политики, сформулированным Ришелье еще три столетия назад: «…дело, которое должно быть поддержано, и сила, с которой надо его поддержать, должны находиться в геометрической пропорции друг к другу» (см. третью главу). Геополитический подход применительно к анализу национального интереса должен был бы отличаться по тому, что является стратегически важным, и по тому, что носит лишь периферийный характер. Следовало бы задать вопрос, почему Америка сочла для себя безопасным стоять в стороне, когда в 1948 году коммунисты завоевали значительную часть Китая, и восприняла как проблему своей национальной безопасности ситуацию в гораздо меньшей азиатской стране, лишившейся независимости 150 лет назад и никогда не обладавшей независимостью в нынешних границах.

Когда в XIX веке Бисмарк, признанный мастер Realpolitik, обнаружил, что два его ближайших союзника, Австрия и Россия, оказались на ножах из-за беспорядков на Балканах, находившихся в нескольких сотнях километров от границ Германии, то он ясно заявил, что Германия в связи с Балканами воевать не собирается. Для Бисмарка Балканы, по его словам, не стоили того, чтобы там сложил кости даже один-единственный померанский гренадер. Но Соединенные Штаты свои расчеты не поверяли подобного рода алгеброй. В XIX веке президент Джон Куинси Адамс, проницательный профессионал на внешнеполитическом фронте, предостерегал своих соотечественников, чтобы они не рисковали за рубежом в поисках «далеких монстров». И тем не менее вильсонианский подход к вопросам внешней политики не делал различия между подлежащими уничтожению монстрами. Универсалистски трактуя мировой порядок как таковой, вильсонианство не занималось анализом сравнительной важности отдельных стран. Америка была обязана сражаться за то, что являлось правым делом, независимо от местных обстоятельств и в отрыве от геополитики.

На протяжении всего XX века один президент за другим провозглашал отсутствие у Америки «эгоистических» интересов; получалось, что ее главной, если не единственной, международной целью является достижение всеобщего мира и прогресса. В этом духе Трумэн в инаугурационном обращении 20 января 1949 года торжественно подтвердил приверженность своей страны достижению цели построения мира, в котором «все страны и все народы могли бы свободно избирать для себя наиболее подходящую, с их точки зрения, систему правления…». Не преследовалось ничего похожего на национальный интерес в чистом виде: «Мы не искали для себя новых территорий. Мы никому не навязывали свою волю. Мы не просили для себя привилегий, которые бы не предоставляли другим». Соединенные Штаты «укрепляли бы свободолюбивые страны на случай опасностей агрессии» путем предоставления «военных консультаций и техники свободным нациям, желающим сотрудничать с нами в деле поддержания мира и обеспечения безопасности»[879]. Свобода каждой отдельной независимой нации становится национальной задачей для Соединенных Штатов, независимо от стратегической важности для Америки этих наций.

В своих двух инаугурационных обращениях Эйзенхауэр поднимал ту же тему, причем в еще более возвышенных выражениях. Он описывал мир, в котором опрокидывались троны, сметались с лица земли обширные империи и возникали новые нации. И посреди всего этого хаоса судьба возложила на Америку задачу защищать свободу, независимо от географических соображений и расчетов национального интереса. Поистине, Эйзенхауэр имел в виду, что подобные расчеты шли вразрез с системой американских ценностей, в рамках которой все нации и народы имеют равный статус: «Понимая, что дело защиты свободы, как и сама свобода, едино и неделимо, мы относимся ко всем континентам и народам с равным отношением и уважением. Мы отвергаем любые инсинуации о том, что та или иная раса, тот или иной народ в каком бы то ни было смысле ниже или являются одноразовым расходным материалом»[880].

Эйзенхауэр описывал внешнюю политику Америки как такую, какой нет ни у одной другой нации; она была скорее продолжением моральных обязательств Америки, чем результатом баланса рисков и выгод. Лакмусовой бумажкой американской политики была не столько ее осуществимость — считавшаяся само собой разумеющейся — сколько достойность. «Речь о том, что история не вверит на долгий срок защиту свободы нерешительным и слабым»[881]. Лидерство уже само по себе является моральным воздаянием; выгода Америки определялась в виде привилегии помогать другим стать в состоянии помочь самим себе. Подобным образом трактуемый альтруизм не мог иметь ни политических, ни географических границ.

В своем единственном инаугурационном обращении Кеннеди развивал дальше тему беззаветности и долга Америки перед миром. Объявляя свое поколение прямыми наследниками первой в мире демократической революции, он высокопарным языком обещал, что его администрация «не допустит медленного и последовательного обесценения тех самых прав человека, делу которых наша нация была предана всегда и которому мы преданы теперь как у себя в стране, так и во всем мире. Пусть знает каждая нация, независимо от того, желает она нам добра или зла, что мы заплатим любую цену, перенесем любые невзгоды, вынесем любые тяготы, поддержим любого друга и выступим против любого врага, чтобы обеспечить сохранение и успех дела свободы»[882]. Всеобъемлющие обязательства Америки, носящие глобальный характер, не были привязаны к каким-то конкретным интересам национальной безопасности и не делали исключений для какой-либо страны или региона. Красноречивые утверждения Кеннеди были прямо противоположны девизу Пальмерстона, гласившему, что у Великобритании нет друзей, а есть только интересы. Америка же в деле защиты свободы не имела интересов, а имела только друзей.

К инаугурации Линдона Б. Джонсона 20 января 1965 года превалировало устоявшееся мнение, выразившееся в предположении о том, что обязательства Америки за рубежом, естественным образом вытекающие из демократической системы правления, полностью стерли грань между внутренними и международными обязательствами. Для Америки, как утверждал Джонсон, нет чужих среди тех, кто находится в безнадежном положении: «Ужасающие опасности и беды, которые мы когда-то называли «чужими», теперь постоянно живут среди нас. И если должны быть принесены в жертву американские жизни, если должны быть потрачены американские ценности в странах, о которых нам почти ничего неизвестно, то такова цена, которую затребовала та перемена в силу нашей убежденности и наличия у нас бремени моральных обязанностей высшего плана»[883].

Много позднее стало модно цитировать подобные заявления в качестве примеров высокомерия силы или как лицемерные предлоги для претензий Америки на господство. Этакий легкий цинизм неверно толкует сущность американского политического кредо, которое является в какой-то мере как бы «наивным» и самой своей наивностью дает стимул для чрезвычайных усилий. Большинство стран вступает в войну ради отражения конкретных, четко определяемых угроз собственной безопасности. В нынешнем столетии Америка вступала в войну — начиная с Первой мировой войны и кончая войной 1991 года в Персидском заливе — в основном ради того, что ей представлялось моральными обязательствами по отражению агрессии или устранению несправедливости в качестве опекуна коллективной безопасности.

Это обязательство особенно остро ощущалось тем поколением американских руководителей, которое в юности стало свидетелем трагедии Мюнхена. Им глубоко в душу запал урок о том, что неспособность противостоять агрессии — где и когда бы она ни случилась — предопределяет с абсолютной точностью вероятность того, что ее придется отражать позднее и при гораздо худших обстоятельствах. Начиная с Корделла Халла все государственные секретари высказывались на эту тему. Это был единственный пункт, по которому существовало согласие между Дином Ачесоном и Джоном Фостером Даллесом[884]. Геополитический анализ конкретных опасностей, порождаемых коммунистическим завоеванием отдаленной страны, считался второстепенным в свете двух лозунгов абстрактного противостояния агрессии и предотвращения дальнейшего распространения коммунизма. Победа коммунистов в Китае подкрепила убежденность американских политических деятелей в том, что дальнейшее распространение коммунизма недопустимо.

Документы по вопросам внешней политики и официальные заявления того периода показывают, что такого рода убеждение в основном не вызывало возражений. В феврале 1950 года, за четыре месяца до начала Корейского конфликта, Совет национальной безопасности в директиве № 64 сделал вывод о том, что Индокитай является «ключевым районом Юго-Восточной Азии и что он находится под непосредственной угрозой»[885]. Этот меморандум представлял собой дебют так называемой «теории домино», предсказывавшей, что в случае падения Индокитая Бирма и Таиланд вскоре последуют за ним и что «баланс сил в Юго-Восточной Азии подвергнется серьезнейшей опасности»[886].

В январе 1951 года Дин Раск объявил, что «игнорировать следование нынешнему курсу на пределе возможностей окажется губительным для наших интересов в Индокитае и, соответственно, в остальной части Юго-Восточной Азии»[887]. В апреле предыдущего года в документе № 68 Совета национальной безопасности делался вывод, что глобальное равновесие сил ставится под угрозу в Индокитае: «…любое дальнейшее значительное расширение господства Кремля в данном районе усилило бы возможность того, что не удастся собрать коалицию, которая была бы в состоянии противостоять Кремлю с большими силами»[888].

Но соответствовало ли истине утверждение документа, будто бы любое завоевание коммунизма в данном районе расширяло контролируемую Кремлем сферу, — особенно при наличии опыта титоизма? И мыслимо ли было утверждать, что включение Индокитая в состав коммунистического лагеря могло само по себе нарушить глобальный баланс сил? Поскольку подобные вопросы не ставились, Америка так и не осознала геополитической реальности, состоящей в том, что в Юго-Восточной Азии она подходила к точке, в которой глобальные обязательства перерастали в перенапряжение сил — как раз так, как предостерегал ранее Уолтер Липпман (см. восемнадцатую главу).

На деле, однако, существовали огромные отличия в характере угрозы. В Европе главная угроза исходила от советской сверхдержавы. В Азии угроза американским интересам приходила от держав второстепенных, обладавших в лучшем случае лишь слабым подобием советской мощи, советский контроль над которыми был — или должен был подразумеваться как существующий — ненадежным. На самом же деле, как только разразилась война во Вьетнаме, Америке пришлось воевать с подобием подобия, каждое из которых глубочайшим образом не доверяло соответствующему старшему партнеру. Согласно американскому анализу, глобальному равновесию угрожал Северный Вьетнам, как предполагалось, контролируемый Пекином, который, в свою очередь, как представлялось, контролировался Москвой. В Европе Америка защищала исторически сложившиеся государства; в Индокитае Америка имела дело с обществами, которые в данных параметрах впервые создавали государства. Европейские страны имели давние традиции сотрудничества в области защиты сложившегося баланса сил. В Юго-Восточной Азии государственность только возникала, концепция баланса сил представлялась инородной, не было и прецедента сотрудничества среди существовавших государств.

Такие фундаментальные геополитические различия между Европой и Азией, а также в американских интересах к каждой из них оказались погребенными под универсалистским, идеологизированным подходом Америки к вопросам внешней политики. Переворот в Чехословакии, блокада Берлина, испытание советской атомной бомбы, победа коммунистов в Китае и нападение коммунистов на Южную Корею — все это было поставлено американскими руководителями на одну доску и воспринималось как единая глобальная угроза, поистине как централизованно контролируемый глобальный заговор. Realpolitik, как реальная политика, трактовала бы корейскую войну в максимально узких рамках; манихейское же восприятие этого конфликта Америкой срабатывало в противоположном направлении. Придавая Корее глобальное значение, Трумэн в дополнение к отправке туда американских войск объявил о значительном увеличении военной помощи Франции, которая вела тогда собственную войну против движения коммунистических партизан в Индокитае (именовавшегося тогда Вьетминем), и о направлении Седьмого флота на защиту Тайваня. Американские политики проводили аналогию между одновременным ударом Германии и Японии во Второй мировой войне соответственно по Европе и Азии и маневрами Москвы и Пекина в 1950-е годы, в которой Советский Союз выступал в роли Германии, а Китай подменял Японию. В 1952 году треть французских расходов в Индокитае субсидировалась Соединенными Штатами.

Вступление Америки в Индокитай вызвало к жизни совершенно новую с моральной точки зрения постановку вопроса. НАТО защищало демократические страны; американская оккупация Японии привнесла в эту страну демократические институты; корейская война велась для того, чтобы дать отпор покушению на независимость малых стран. В Индокитае, однако, дело, оправдывающее сдерживание, изначально имело почти исключительно геополитический характер, что делало еще более трудным подведение этого случая под господствовавшую в Америке идеологию. С одной стороны, защита Индокитая прямо и недвусмысленно противоречила американской традиции антиколониализма. Формально все еще оставаясь французскими колониями, государства Индокитая не были ни демократическими, ни тем более независимыми. Хотя в 1950 году Франция преобразовала свои три колонии в лице Вьетнама, Лаоса и Камбоджи в «ассоциированные государства Французского Союза», их новый статус еще не свидетельствовал о наличии у них реальной независимости, поскольку Франция опасалась, что, если этим территориям предоставить полный суверенитет, придется сделать то же самое и для трех североафриканских владений — Туниса, Алжира и Марокко.

Американские антиколониальные настроения времен Второй мировой войны особенно остро сфокусировались на Индокитае. Рузвельту не нравился де Голль, и по этой причине он не принадлежал к числу поклонников Франции, особенно после ее краха в 1940 году. На протяжении всей войны Рузвельт носился с идеей передать Индокитай под опеку Организации Объединенных Наций[889], хотя прекратил афишировать этот план уже в Ялте. А администрация Трумэна полностью от него отказалась, так как нуждалась во французской поддержке в деле создания Североатлантического альянса.

К 1950 году администрация Трумэна решила, что безопасность свободного мира требовала, чтобы Индокитай не попадал в руки коммунистов, — что на практике означало подчинение американских антиколониалистских принципов необходимости поддержки французской борьбы в Индокитае. Трумэн и Ачесон не видели иного выбора, поскольку Объединенный комитет начальников штабов пришел к выводу, что американские вооруженные силы перенапряжены до предела вследствие одновременного выполнения ими обязательств по НАТО и Корее и что следует сделать все возможное для защиты Индокитая, — даже если туда вторгнется Китай[890]. Отсюда у них не было иного выбора, как полагаться на французскую армию, которая должна была бы сдерживать индокитайских коммунистов при финансовой и материальной поддержке Америки. После победы в этой борьбе Америка намеревалась привести в соответствие свои стратегические и антиколониальные убеждения, оказав давление с тем, чтобы этим территориям была предоставлена независимость.

Как случилось потом, первоначальная вовлеченность Америки в дела Индокитая еще в 1950-е годы привела к созданию модели ее будущих обязательств: достаточно масштабных, чтобы Америка оказалась ими связанной, но недостаточно значимых, чтобы оказаться решающими. На ранних стадиях существования этой трясины сложившаяся ситуация была в основном результатом непонимания реальных условий и почти полной невозможности проводить операции при наличии двух уровней французской колониальной администрации, а также бесчисленных местных властей, которые было позволено создавать так называемым ассоциированным государствам Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.

Не желая быть заклейменными как сторонники колониализма, Объединенный комитет начальников штабов и Государственный департамент старались защитить моральные фланги собственной страны путем оказания нажима на Францию с тем, чтобы та дала клятвенное обещание о предоставлении независимости в будущем[891]. Такое тонкое балансирование в конце концов оказалось в руках Государственного департамента, который выразил свое полное понимание всех связанных с этим сложностей, назвав свою программу по Индокитаю операцией «Яичная скорлупа». К несчастью, в это название оказалось заложено гораздо больше пророческого смысла, чем содержание самой программы приближало решение проблемы. Идея заключалась в том, чтобы подтолкнуть Францию в направлении предоставления независимости Индокитаю, настаивая в то же время на продолжении ею антикоммунистической войны[892]. Никто не объяснял, почему Франция должна рисковать жизнями своих граждан в войне, рассчитанной на то, чтобы сделать ее присутствие в этом регионе необязательным.

Дин Ачесон описал эту дилемму с присущей ему едкостью. С одной стороны, как сказал он, Соединенные Штаты могут «потерпеть неудачу», если будут продолжать поддерживать «старомодные колониальные взгляды» Франции; с другой стороны, если нажим окажется чересчур сильным, Франция может просто выйти из игры со словами: «Ну, ладно, забирайте всю страну себе. Нам она не нужна»[893]. «Решение» по Ачесону оказалось лишь подтверждением уже наличествующих в американской политике противоречий: увеличение американской помощи Индокитаю и одновременное требование от Франции и от поставленного ею местного правителя Бао Дая «привлечь националистов на свою сторону»[894]. Ачесон не предложил никакого плана для разрешения этой дилеммы.

Ко времени истечения срока полномочий администрации Трумэна уклончивость превратилась в официальную политику. В 1952 году документ Совета национальной безопасности формально закрепил «теорию домино» и придал ей максимально широкую трактовку. Называя военное нападение на Индокитай опасностью, «являющейся неотъемлемой частью самого факта существования враждебного и агрессивного коммунистического Китая»[895], документ утверждал, что потеря даже одной южноазиатской страны приведет «к относительно быстрому подчинению коммунистам или присоединению к коммунизму оставшихся стран. Более того, присоединение к коммунизму остальных стран Юго-Восточной Азии и Индии, а в более долгосрочном плане стран Ближнего и Среднего Востока (с возможными исключениями, по крайней мере, в виде Пакистана и Турции) может со всей вероятностью постепенно произойти»[896].

Вполне очевидно, что, если бы этот расчет соответствовал действительности, такой вселенский крах непременно должен был бы представлять угрозу также и для безопасности и стабильности Европы и «создать исключительные трудности для недопущения постепенного втягивания Японии в коммунизм»[897]. Меморандум СНБ не предлагал никакого анализа, доказывающего, почему крах непременно будет автоматическим или будет таким глобальным. Более того, авторы не смогли проработать возможность установления защитных зон на границах Малайи и Таиланда, обладающих намного большей стабильностью, чем Индокитай, — чему благоприятствовали британские руководители. Европейские союзники Америки тоже не разделяли ее перспективного видения грядущих опасностей и потому в последующие годы последовательно отказывались от участия в защите Индокитая.

Вслед за этим анализом, из которого следовало, что в Индокитае зреет потенциальная катастрофа, последовало лечение, даже отдаленно не сопоставимое с сущностью проблемы, — да и вряд ли в данном случае это можно было бы назвать лечением. Поскольку тупик в Корее свел на нет — по крайней мере, на какое-то время — желание Америки вести еще одну наземную войну в Азии. «Мы не можем позволить себе еще одну Корею, мы не можем ввести сухопутные войска в Индокитай», — настаивал Ачесон. Было бы «бесполезно и ошибочно защищать Индокитай в Индокитае»[898]. Это непонятное высказывание, по-видимому, означало, что, если Индокитай и впрямь является неотъемлемой частью глобального равновесия, а Китай действительно является возмутителем спокойствия, то Америке следует атаковать как раз Китай, по крайней мере, военно-воздушными и военно-морскими силами, — то есть совершить именно то, против чего Ачесон так решительно выступал, когда речь шла о Корее. Документ оставлял открытым вопрос о том, как следует Америке реагировать, если французы и их индокитайские союзники потерпят поражение от местных коммунистических сил, а не вследствие вступления в войну китайцев. Если Ханой был заместителем Пекина, а Пекин представлял Москву, как в это верила исполнительная власть и конгресс, Соединенные Штаты должны были бы делать выбор между геополитическим подходом и своими антиколониальными убеждениями.

Сегодня нам известно, что вскоре после победы в гражданской войне коммунистический Китай стал рассматривать Советский Союз как самую серьезную угрозу своей независимости и что исторически Вьетнам испытывал точно такой же страх перед Китаем. В силу этого победа коммунистов в Индокитае в 1950-е годы, по всей вероятности, обострила бы все эти линии соперничества. Это также представляло бы вызов Западу, но вовсе не как централизованно управляемый глобальный заговор.

С другой стороны, содержавшиеся в меморандуме СНБ доводы вовсе не были так уж легковесны, как это представлялось позднее. Даже в отсутствие централизованного заговора, «теория домино» все равно могла оказаться правильной. Мудрый и вдумчивый премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю полагал именно так, а он обычно оказывался прав. В эпоху, непосредственно следовавшую после мировой войны, коммунизм по-прежнему обладал значительным идеологическим динамизмом. Наглядная демонстрация банкротства его экономического управления произойдет поколением позднее. Многие в демократических странах, и особенно в недавно получивших независимость государствах, полагали, что коммунистический мир уверенно превзойдет капиталистический мир по промышленным мощностям. Правительства многих новых независимых стран были неустойчивы и находились под угрозой внутренних беспорядков. Как раз во время подготовки меморандума СНБ в Малайе коммунисты развернули партизанскую войну.

Вашингтонские политики имели все основания опасаться захвата Индокитая движением, которое уже захлестнуло Восточную Европу и привело к смене правительства в Китае. Независимо от того, была ли коммунистическая экспансия организована из единого центра или нет, она, как представляется, обладала достаточной движущей силой, чтобы смести новые хрупкие страны Юго-Восточной Азии в антизападный лагерь. Вопрос на самом деле заключался не в том, упадут ли определенные костяшки по принципу домино в Юго-Восточной Азии, что было вполне вероятно, а в том, что может не найтись лучших мест в регионе для того, чтобы провести ограничительную черту, — к примеру, вокруг таких стран, где политика и безопасность были в одной упряжке, как в Малайе и Таиланде. И, конечно, вывод политического характера, сделанный СНБ, — о том, что в случае падения Индокитая даже Европа и Япония смогут поверить в необратимость коммунистического течения и, соответственно, ввести свои коррективы, — оказался чересчур далеко идущим.

Наследием Трумэна, доставшимся его преемнику Дуайту Д. Эйзенхауэру, оказалась программа военной помощи Индокитаю на сумму порядка 200 миллионов долларов (то есть свыше одного миллиарда в долларах 1993 года) и стратегическая теория, не имевшая под собой политической базы. Администрация Трумэна не была обязана обращать внимание на потенциальный разрыв между своей стратегической доктриной и своими моральными убеждениями или сталкиваться с дилеммой выбора между геополитическим обоснованием и американскими возможностями. На Эйзенхауэра легла ответственность применительно к первой части дилеммы; на Кеннеди, Джонсона и Никсона — применительно ко второй.

Администрация Эйзенхауэра не ставила под сомнение унаследованные ею обязательства по обеспечению Америкой безопасности Индокитая. Она стремилась примирить стратегическую доктрину с собственными моральными убеждениями путем усиления давления в пользу проведения реформ в Индокитае. В мае 1953 года — то есть через четыре месяца после принятия президентской присяги — Эйзенхауэр настоятельно потребовал от американского посла во Франции Дугласа Диллона оказать давление на французов, чтобы те назначили новых руководителей, дав им полномочия в отношении «достижения победы» в Индокитае, и одновременно сделали «четкие и недвусмысленные заявления публичного характера, повторяемые так часто, как это возможно», что независимость будет предоставлена, «как только будет одержана победа над коммунизмом»[899]. В июле Эйзенхауэр пожаловался сенатору Ральфу Фландерсу, что обязательства французского правительства о предоставлении независимости сделаны «в туманной и обтекаемой манере — вместо того чтобы прозвучать смело, прямо и настойчиво»[900].

Для Франции вопрос давно уже вышел за рамки политической реформы. Ее вооруженные силы в Индокитае уже давно увязли в изматывающей партизанской войне, опыта ведения которой у них вообще не было. В обычной войне с установившимися линиями фронта обычно одерживает победу превосходящая огневая мощь. В противоположность этому партизанская война, как правило, не ведется на заранее подготовленных позициях, а партизанская армия скрывается среди населения. В обычной войне речь идет о контроле над территорией, в партизанской войне — о безопасности населения. Поскольку партизанская армия не привязана к защите конкретной территории, она вправе сама определять для себя поле боя в значительной степени и регулировать людские потери с обеих сторон.

В обычной войне успех на 75 процентов предопределял бы победу. В партизанской войне защита населения в течение 75 процентов времени обеспечивает поражение. 100-процентная безопасность на 75 процентах территории значительно лучше 75 процентов защиты на 100 процентах территории страны. Если обороняющиеся силы не могут обеспечить практически полной безопасности для населения, — по крайней мере, на тех территориях, которые они считают для себя жизненно важными, — партизаны рано или поздно победят.

Базовое уравнение партизанской войны столь же просто, сколь сложно выполнимо на практике: партизанская армия побеждает до тех пор, пока не терпит поражения; обычная армия обречена на поражение, если не одержит решительной победы. Почти никогда не случаются тупиковые ситуации. Любая страна, втянувшаяся в партизанскую войну, должна приготовиться к длительной схватке. Партизанская армия может применять тактику молниеносного нанесения удара и бегства с места удара в течение довольно продолжительного времени, даже с намного сократившимися силами. Однозначная победа случается крайне редко; успешные партизанские войны обычно выдыхаются в течение длительного времени. Наиболее примечательными примерами являются победы над партизанскими силами в Малайе и Греции, в которых обороняющиеся силы одержали верх, поскольку партизаны оказались отрезаны от источников снабжения (в Малайе в силу причин географического характера, в Греции из-за разрыва Тито с Москвой).

Ни французская армия, ни американская армия, которая сменила первую десять лет спустя, так и не разрешили ребус партизанской войны. И та и другая вели единственно понятную для себя войну, которой их обучали и для которой их вооружали, — классическую, обычную войну, боевые действия в которой основывались на наличии четко очерченных линий фронта. Обе армии, полагаясь на превосходство огневой мощи, стремились вести войну на истощение. Обе увидели, что эта стратегия обернулась против них самих по воле противника, который, ведя боевые действия в своей собственной стране, способен был измотать их своим терпением и накопить такое внутреннее давление для того, чтобы прекратить конфликт. Потери продолжали расти, в то время как критерии определения прогресса оставались труднодостижимыми.

Франция признала поражение гораздо быстрее, чем Америка, поскольку ее вооруженные силы были распылены в их стремлении удержать Вьетнам силами, составлявшими треть сил, направленных потом Америкой для защиты лишь половины этой территории. Франция дважды терпела поражение точно так же, как через десять лет Америка: каждый раз, когда она концентрировала свои силы вокруг крупных населенных пунктов, коммунисты, бывало, овладевали почти всей сельской местностью; когда же она пыталась выдвинуться на защиту сельской местности, коммунисты начинали нападения на города и укрепрайоны один за другим.

Во Вьетнаме было что-то такое, отчего всегда происходило помрачение сознания у попадавших туда иностранцев. Странно и удивительно, но французская вьетнамская война достигла своего пика на пересечении дорог в местечке, именуемом Дьенбьенфу, расположенном в отдаленном уголке на северо-западе Вьетнама неподалеку от лаосской границы. Франция разместила там отборные войска в надежде заставить коммунистов провести генеральное сражение на истощение, но по ходу сражения загнала себя в проигрышную ситуацию. Если бы коммунисты предпочли проигнорировать французскую дислокацию, эти войска понапрасну бы сидели на позициях, отдаленных от районов, имеющих хоть какое-то стратегическое значение. Если бы коммунисты ухватили приманку, единственной мотивацией подобного поведения была бы вера в то, что они находятся в шаге от решающей победы. Франция свела все варианты выбора к нулю или поражению.

Французы в значительной степени недооценили стойкость и изобретательность своих противников — точно так же, как и американцы десять лет спустя. 13 марта 1954 года северные вьетнамцы начали общее наступление на Дьенбьенфу. Уже в ходе начальной стадии атаки им удалось овладеть двумя передовыми укрепрайонами на господствующих высотах. Им удалось это сделать благодаря использованию артиллерии, которой они, как считалось, не имели и которая была поставлена Китаем по окончании корейской войны. С этого момента стало лишь вопросом времени, когда остатки французских сил лягут в землю. Ведущее войну на истощение, не видящее смысла в военных действиях лишь ради того, чтобы потом под давлением американцев уйти из страны, новое французское правительство в конце концов приняло советское предложение провести в апреле того же года в Женеве конференцию по Индокитаю.

Близость конференции заставила коммунистов усилить военный натиск и вынудила администрацию Эйзенхауэра сделать выбор между теорией и возможностями. Падение Дьенбьенфу вынуждало бы Францию уступить значительную часть Вьетнама, если не всю его территорию, коммунистам. И тем не менее Дьенбьенфу можно было бы спасти лишь такого рода эскалацией военных усилий, на которую у Франции уже не было ни ресурсов, ни воли. Соединенные Штаты должны были бы решить, стоит ли им подкрепить «теорию домино» своим прямым военным вмешательством.

Когда начальник Генерального штаба Франции генерал Поль Эли посетил 23 марта Вашингтон, председатель Объединенного комитета начальников штабов адмирал Артур Редфорд дал ему понять, что он рекомендовал бы нанести массированный удар с воздуха по коммунистическим позициям в окрестностях Дьенбьенфу, — не исключено, даже с применением ядерного оружия. Даллес, однако, был слишком большим приверженцем идеи коллективной безопасности, чтобы рассматривать подобный шаг, не заложив какую-то дипломатическую основу для этого. В важной речи 29 марта 1954 года он фактически настаивал на совместных военных действиях по спасению Индокитая от коммунизма, приводя при этом классический довод школы противников умиротворения — что отказ от немедленных действий повлечет за собой намного дороже обходящиеся действия в дальнейшем: «…навязывание Юго-Восточной Азии политической системы коммунистической России и ее китайского коммунистического союзника какими бы то ни было средствами представляло бы собой серьезнейшую угрозу всему свободному миру. Соединенные Штаты считают, что подобного рода возможность не может быть принята пассивно, что ей следует дать отпор совместными действиями. Это может повлечь за собой серьезные риски, но эти риски гораздо меньше, чем те, перед лицом которых мы окажемся через несколько лет, если не осмелимся на решительные действия сегодня…»[901]

Под лозунгом «совместных действий» Даллес предложил сформировать коалицию в составе Соединенных Штатов, Великобритании, Франции, Новой Зеландии, Австралии и Ассоциированных государств Индокитая для предотвращения коммунистического распространения в Индокитае. В призыве к коллективным действиям его поддержал Эйзенхауэр, хотя он скорее был против интервенции, чем пропагандировал ее. Глава администрации президента Эйзенхауэра Шерман Адамс так описывал поведение президента: «Избежав одной тотальной войны с красным Китаем год назад в Корее, когда у него была поддержка Организации Объединенных Наций, он (Эйзенхауэр) не горел желанием провоцировать еще одну войну в Индокитае… без британских и других западных союзников»[902].

Эйзенхауэр явился живым воплощением странного феномена американской политики, когда президенты, казавшиеся самыми простоватыми, часто оказывались самыми сложными. В этом смысле Эйзенхауэр был предтечей Рональда Рейгана, так как ему удавалось скрыть исключительное умение манипулировать под покровом теплой приветливости. Как это будет через два года в связи с Суэцем и позднее в связи с Берлином, слова Даллеса подразумевали проведение жесткой линии — в данном случае плана Редфорда относительно нанесения воздушных ударов или какого-либо его варианта. Эйзенхауэр же почти наверняка предпочел бы обойтись без военного вмешательства вообще. Он слишком хорошо знал военное дело, чтобы поверить, что единичный воздушный удар может иметь решающее значение, и относился весьма сдержанно к идее массированного возмездия (что являлось официальной стратегией) по отношению к Китаю. И он опасался вести продолжительную наземную войну в Юго-Восточной Азии. Более того, Эйзенхауэр обладал достаточным опытом коалиционной дипломатии, чтобы понимать, насколько невероятно добиться договоренности о «совместных действиях» за то время, когда еще можно было бы решить судьбу Дьенбьенфу. Эйзенхауэру это обстоятельство, несомненно, обеспечивало удобный вариант выхода, поскольку он предпочитал потерю Индокитая клейму приверженца колониализма, которое было бы наложено на Америку. В неопубликованном разделе мемуаров он писал: «… положение Соединенных Штатов как самой мощной антиколониальной державы является бесценным активом для всего свободного мира. …Таким образом, следовало отстаивать моральную позицию Соединенных Штатов гораздо сильнее, чем Тонкинскую дельту, а фактически и весь Индокитай»[903].

Но, независимо от личных предубеждений, Даллес и Эйзенхауэр предприняли всевозможные усилия, чтобы договориться о совместных действиях. 4 апреля 1954 года Эйзенхауэр в пространном письме обращался к Черчиллю, бывшему тогда последний год премьер-министром:

«Если они (Франция) не доведут это дело до конца и Индокитай падет в руки коммунистов, конечные последствия для нашей и вашей глобальной стратегической позиции, с учетом последующего сдвига в соотношении сил во всей Азии и на Тихом океане, могут оказаться катастрофическими. И, как я знаю, это неприемлемо ни для Вас, ни для меня. Трудно себе представить, как тогда можно будет предотвратить переход Таиланда, Бирмы и Индонезии в руки коммунистов. Этого мы допустить не можем. Угроза Малайе, Австралии и Новой Зеландии станет прямой. Разорвется цепь прибрежных островов. Экономическое давление на Японию, которая лишится некоммунистических рынков, источников продуктов питания и сырья, окажется через некоторое время таким, что трудно будет предугадать, как Японии удастся уйти от сотрудничества с коммунистическим миром, который тогда в состоянии будет объединить людские ресурсы и природные богатства Азии с промышленным потенциалом Японии»[904].

Черчилля, однако, не убедили эти доводы, и Эйзенхауэр больше не делал попыток привлечь его на свою сторону. Даже будучи приверженцем «особых отношений» с Америкой, Черчилль был прежде всего англичанином и видел в связи с Индокитаем больше опасностей, чем возможных выгод. Он не признавал предположения о том, что костяшки домино упадут с такой неумолимостью или что потеря одной колониальной территории автоматически повлечет за собой глобальную катастрофу.

Черчилль и Энтони Иден полагали, что наилучшим местом для защиты Юго-Восточной Азии являются границы Малайи; Черчилль потому направил ни к чему не обязывающий ответ о том, что Иден передаст решение кабинета Даллесу, намеревавшемуся вылететь в Лондон. Уход Черчилля от сути дела не оставлял ни малейших сомнений относительно того, что Великобритания ищет способы смягчить удар в связи с отказом участвовать в совместных действиях. Если бы новости были благоприятны, Черчилль, безусловно, сообщил бы их сам. Более того, нелюбовь Идена к Даллесу была общеизвестна. Еще до прибытия государственного секретаря Иден «полагал нереалистичным ожидать, что условия победителя могут быть навязаны непобежденному противнику»[905].

26 апреля Черчилль выразил свою озабоченность лично адмиралу Редфорду, прибывшему в Лондон. Согласно официальным отчетам, Черчилль сделал предупреждение относительно «войны на окраинах, где русские сильны и способны мобилизовать энтузиазм борцов за национальное освобождение и угнетенных народов»[906]. И действительно, не существовало никаких политически разумных побудительных мотивов для участия Великобритании в деле, которое Черчилль обрисовал следующим образом:

«На британский народ трудно произвести особенное впечатление тем, что происходит в отдаленных джунглях ЮВА; но зато им известно, что существует мощная американская база в Восточной Англии и что война с Китаем, которая приведет в действие китайско-советский пакт, может означать удар водородными бомбами по этим островам»[907].

Главным образом такая война помешала бы исполнению заветной мечты старого воина в последний год своего пребывания у власти — провести с пришедшим после Сталина руководством встречу на высшем уровне, «рассчитанную на то, чтобы довести до сознания русских полное представление о силе Запада и убедить их в безумии войны»[908] (см. двадцатую главу).

Но к тому моменту уже прошло достаточно времени, так что, независимо от решения Великобритании, совместные действия уже не могли спасти Дьенбьенфу, который пал 7 мая, хотя в это время дипломаты вели переговоры по поводу Индокитая в Женеве. Как это часто бывает в тех случаях, когда заходит речь о коллективной безопасности, организация совместных действий превратилась в своеобразное алиби для ничегонеделания.

Дебаты по поводу интервенции в Дьенбьенфу показали главным образом путаницу вокруг вьетнамской политики и растущие трудности увязки геополитического анализа, стратегической доктрины и моральных убеждений. И если это правда, что коммунистическая победа в Индокитае заставит костяшки домино падать от Японии до Индонезии, как Эйзенхауэр предсказывал в письме Черчиллю и на пресс-конференции 7 апреля, Америка должна была где-то остановиться, знать предел допустимого, независимо от реакции других стран, тем более что военный вклад потенциальных участников совместных действий оказался бы в значительной степени чисто символическим. Хотя коллективные усилия были бы предпочтительнее, они, безусловно, не были предварительным условием для защиты глобального баланса, если бы таковое на самом деле ставилось на карту. С другой стороны, примерно тогда же, когда администрация пыталась организовать коллективные действия, она изменила военную доктрину, выдвинув стратегию «массированного возмездия». Предложение ударить по источнику агрессии на практике означало, что война по поводу Индокитая будет направлена против Китая. И тем не менее не было ни морального, ни политического основания воздушным ударам против страны, лишь косвенно участвующей во вьетнамской войне, и во имя дела, которое Черчилль назвал в беседе с Редфордом второстепенным и слишком опасным, чтобы западная общественность позитивно относилась к нему в течение длительного периода.

Вне всякого сомнения, постсталинские лидеры в Кремле, находясь первый год у власти, с огромной неохотой ввязались бы в конфронтацию с Америкой из-за Китая. Однако поскольку военные руководители Америки были не в состоянии назвать или примерные цели, или возможный результат массированного возмездия против Китая (или в данном конкретном случае в пределах Индокитая) и поскольку независимость Индокитая была только в проекте, не существовало никакого реалистичного обоснования для интервенции. Эйзенхауэр мудро откладывал военное противостояние, пока не будет достигнута гармония между отдельными линиями американского подхода к этому вопросу. К сожалению, и через десять лет гармония не была достигнута, когда Америка, пренебрегая масштабностью этого дела, уверенно взялась за осуществление этой задачи, которую Франция завершила с таким позором.

Поскольку как Советский Союз, так и Китай опасался американской интервенции, проводимая Эйзенхауэром/Даллесом дипломатия скрытых угроз способствовала принятию на Женевской конференции таких решений, которые на поверку оказались гораздо лучше, чем могла бы диктовать военная ситуация, сложившаяся на полях сражений. Женевские соглашения, подписанные в июле 1954 года, предусматривали разделение Вьетнама по линии 17-й параллели. Чтобы оставить открытым путь к объединению страны, разделение было названо не как «политическая граница», а как административная мера для содействия перегруппировке вооруженных сил перед проведением выборов под международным контролем. Они должны были состояться в течение двух лет. Все посторонние силы должны были бы быть выведены с территорий трех индокитайских государств в течение 300 дней; запрещалось создание на этих территориях иностранных баз и вступление в военные союзы с другими странами.

Классификация различных положений, однако, создает ложное впечатление официальности и строгости Женевских соглашений. Различные части соглашения были скреплены множеством подписей, но там не было договаривающихся сторон, а следовательно, не было и «коллективных обязательств»[909]. Ричард Никсон так обобщил всю эту сборную солянку: «Девять стран собрались на конференцию и произвели на свет шесть односторонних деклараций, три двухсторонних соглашения о прекращении огня и одно неподписанное заявление»[910].

Все это, вместе взятое, стало путем окончания военных действий, раздела Вьетнама и откладывания политического результата на будущее. Непрофессиональные аналитики часто трактуют двусмысленность подобных соглашений как наглядное доказательство непоследовательности или двуличия участников переговоров — такое обвинение позднее было дано Парижским мирным соглашениям 1973 года. И тем не менее в большинстве случаев такие неоднозначные документы, как Женевские соглашения, являются отражением реальности; они регулируют лишь то, что можно урегулировать, с полным осознанием того, что дальнейшее совершенствование возможно лишь при новом повороте событий. Иногда промежуточный вариант позволяет появиться без всяких конфликтов новой политической плеяде; иногда конфликт разгорается вновь, и это вынуждает каждую из сторон пересмотреть принятые на себя обязательства.

В 1954 году возникла неловкая пауза, которую пока ни одна из сторон не была готова прервать. Советский Союз не был готов к конфронтации так скоро после смерти Сталина, и его национальные интересы в Юго-Восточной Азии были минимальными; Китай опасался новой войны с Америкой менее чем через год после окончания корейского конфликта (особенно в свете новой американской доктрины массированного возмездия); Франция находилась в процессе ухода из региона; у Соединенных Штатов отсутствовала как разработанная стратегия, так и поддержка интервенции со стороны общественности; а вьетнамские коммунисты еще не были достаточно сильны, чтобы продолжать войну без внешних источников снабжения.

В то же самое время ничто из достигнутого на Женевской конференции не изменило основополагающие взгляды главных действующих лиц. Администрация Эйзенхауэра так и не отказалась от своего убеждения в том, что Индокитай является ключом к азиатскому — а возможно, и глобальному — балансу сил; не отказалась она окончательно от идеи военной интервенции, но только интервенции на стороне колониальной Франции. А Северный Вьетнам не отказался от своей цели объединить весь Индокитай под властью коммунистов, во имя чего его руководители сражались два десятилетия. Новое советское руководство продолжало декларировать свою приверженность делу международной классовой борьбы. С точки зрения своей доктрины Китай выступал как самая радикальная из коммунистических стран, хотя, как стало известно несколько десятилетий спустя, его идеологические убеждения преломлялись через призму собственного национального интереса. А понимание Китаем собственного национального интереса служило мотивом глубинно неоднозначного отношения к возникновению на своей южной границе крупной державы — неизбежного результата объединения Индокитая под коммунистическим руководством.

Даллес умело маневрировал через все эти дебри. Почти наверняка он предпочел военное вмешательство и разгром коммунизма, даже на Севере. Например, 13 апреля 1954 года он заявил, что единственным «убедительным» результатом был бы полный уход коммунистов из Индокитая[911]. Вместо этого он оказался на конференции, единственно возможным исходом которой было бы придание законности коммунистическому правлению в Северном Вьетнаме, что, в свою очередь, позволило бы коммунистическому влиянию распространиться на весь Индокитай. Ведя себя, как «пуританин, попавший в публичный дом»[912], Даллес попытался выработать такое урегулирование, которое, хотя и «было бы тем, о чем мы должны были молчать в тряпочку», не имело бы также «никаких проявлений французского колониализма»[913]. Впервые за все время американской вовлеченности во Вьетнаме совпали и стратегический анализ, и моральная убежденность. Даллес определил стоящую перед Америкой задачу как оказание содействия в «выработке решений, которые помогут странам региона мирно пользоваться плодами территориальной целостности и политической независимости при стабильных и свободно избранных правительствах и с возможностью развивать собственную экономику»[914].

Непосредственная трудность, разумеется, заключалась в том, что Соединенные Штаты отказались принять официальное участие в Женевской конференции. Они пытались одновременно присутствовать и отсутствовать — в достаточной степени пребывать на сцене, чтобы подкреплять свои принципы, и в то же время в достаточной степени находиться в стороне, чтобы избежать внутренних упреков по поводу отказа хотя бы от некоторых из них. Двойственность поведения Америки лучше всего проявилась в заключительном заявлении, в котором объявлялось, что Соединенные Штаты «принимают к сведению» положения итоговых деклараций и «воздерживаются от угрозы и от применения силы для того, чтобы их нарушить». Одновременно заявление предостерегало, что «они будут рассматривать любое возобновление агрессии в нарушение вышеуказанных договоренностей с глубокой озабоченностью и как серьезную угрозу международному миру и безопасности»[915]. Я не знаю другого такого случая за всю историю дипломатии, когда бы страна гарантировала урегулирование, под которым она отказалась подписаться и по поводу которого имела такие серьезные оговорки.

Даллес не сумел предотвратить коммунистическую консолидацию в Северном Вьетнаме, но надеялся предотвратить падение остальных костяшек домино в Индокитае. Столкнувшись с тем, что он и Эйзенхауэр воспринимали как двойную угрозу колониализма и коммунизма, он выбросил за борт, как балласт, французский колониализм и с той поры сосредоточил усилия на сдерживании коммунизма. Он считал достоинством Женевских соглашений создание политических рамок, позволивших найти гармонию между политическими и военными задачами Америки и обеспечивших юридическую основу для отражения дальнейших действий коммунизма.

Со своей стороны коммунисты были сильно озабочены созданием собственной системы управления к северу от 17-й параллели, задачей, которой они занимались с характерной жестокостью, убив, по меньшей мере, 50 тысяч человек и заключив еще 100 тысяч в концентрационные лагеря. От 80 до 100 тысяч коммунистических партизан переместились на Север, а почти миллион северных вьетнамцев сбежал в Южный Вьетнам, где Соединенные Штаты нашли в Нго Динь Зьеме лидера, которого, по их мнению, они могли поддержать. У него оказалась ничем не запятнанная репутация националиста; к сожалению, приверженность демократии не была его сильной стороной.

Мудрое решение Эйзенхауэра не связываться с Вьетнамом в 1954 году оказалось тактическим, а не стратегическим. После Женевы и он, и Даллес сохраняли убежденность в решающем стратегическом значении Индокитая. Пока Индокитай разбирался сам в себе, Даллес навел последний глянец на систему коллективной безопасности, которая не сработала в начале года. Организация Договора Юго-Восточной Азии (СЕАТО), появившаяся на свет в сентябре 1954 года, состояла, в дополнение к Соединенным Штатам, из Пакистана, Филиппин, Таиланда, Австралии, Новой Зеландии, Соединенного Королевства и Франции. Ей не хватало ни общей политической цели, ни средств для взаимной поддержки. В действительности страны, отказавшиеся вступить в СЕАТО, были более важными, чем члены этой организации. Индия, Индонезия, Малайя и Бирма предпочли искать безопасность в нейтралитете, а Женевские соглашения запрещали всем трем индокитайским государствам вступать в какие-то союзы. Что же касается европейских союзников Америки, то Великобритания и Франция, судя по всему, не стремились рисковать ради региона, из которого их только что изгнали. В действительности Франция и — в меньшей степени — Англия почти наверняка вступили в СЕАТО, чтобы приобрести право вето на случай, как они полагали, потенциально опрометчивых американских действий.

Официальные обязательства, предусмотренные договором о создании СЕАТО, были весьма расплывчатыми. Требуя от договаривающихся сторон ответить на «общую опасность», привлекая свои «конституционные процедуры», договор не устанавливал критериев определения общей опасности и не компоновал механизм совместных действий — как было сделано в НАТО. Тем не менее СЕАТО служило целям Даллеса, обеспечивая юридические рамки для защиты Индокитая. Именно поэтому, как это ни странно, организация СЕАТО с большей точностью квалифицировала коммунистическую агрессию против трех стран Индокитая, — которым Женевскими соглашениями было запрещено участие в ней, — чем коммунистическое нападение на страны — участницы договора. Отдельным протоколом угрозы Лаосу, Камбодже и Южному Вьетнаму определялись как угрожающие миру и безопасности договаривающихся сторон, что, по сути дела, являлось односторонней гарантией[916].

Теперь все зависело от того, превратятся ли новые государства Индокитая, особенно Южный Вьетнам, в полноценно функционирующие страны. Ни одна из них еще никогда не управлялась как политическое образование в рамках существующих границ. Город Хюэ был древней столицей империи. Французы разделили Вьетнам на три региона — Тонкин, Аннам и Кохинхину, — управляемые соответственно из Ханоя, Хюэ и Сайгона. Территории вокруг Сайгона и в дельте реки Меконг были колонизованы вьетнамцами сравнительно недавно, в течение XIX века, примерно одновременно с приходом французов. Существующая власть представляла собой комбинацию из прошедших обучение во Франции государственных служащих и лабиринта тайных обществ — так называемых сект, — часть которых имела религиозные корни, но все они без исключения занимались самообеспечением и поддержкой автономного статуса, заставляя раскошелиться местное население.

Новый правитель Нго Динь Зьем был сыном сановника при императорском дворе в Хюэ. Получив образование в католических учебных заведениях, он в течение ряда лет работал чиновником колониальной администрации в Ханое, но ушел в отставку, когда французы отказались проводить в жизнь некоторые из предложенных им реформ. Последующие два десятилетия он провел как ученый-отшельник в собственной стране, а также в качестве изгнанника за рубежом — в основном в Америке, — отказываясь от предложений японцев, коммунистов и поддерживаемых французами вьетнамских руководителей войти в состав различных правительств.

Лидеры так называемых освободительных движений, как правило, не демократы; они в течение долгих лет изгнания и тюрем поддерживали себя представлениями о будущих преобразованиях, которые они осуществят, как только придут к власти. Смирение редко является их характерной чертой; если бы это было так, тогда они вовсе не были бы революционерами. Создание правительства, руководитель которого был бы сменяем — в этом состоит сущность демократии, — представляется для большинства из них логическим противоречием. Лидеры борьбы за независимость стремятся быть героями, а герои, как правило, не бывают приятными спутниками.

Особенности характера Нго Динь Зьема сформировались под влиянием конфуцианской политической традиции Вьетнама. В отличие от демократической теории, согласно которой истина рождается в столкновении мнений, конфуцианство утверждает, что истина объективна и может быть познана лишь путем усердных занятий и образования, на что способны лишь очень немногие. В своем поиске истины конфуцианство вовсе не рассматривает противоречащие друг другу идеи как имеющие равную ценность, что характерно для теории демократии. Поскольку существует только одна истина, то, что не является истиной, не может претендовать на признание и не может обрести силу в соперничестве с другими мнениями. Конфуцианство по своей сути иерархично и элитарно, оно делает упор на преданность семье, уважение государственных структур и власти. Ни одно общество, находящееся под влиянием этой идеологии, пока еще не породило нормально функционирующей плюралистической системы (ближе всего к ней в 1990-е годы подошел Тайвань).

В 1954 году в Южном Вьетнаме было мало оснований для формирования нации и еще меньше для демократии. И тем не менее ни в стратегических расчетах Америки, ни в ее уверенности в том, что Южный Вьетнам должен быть спасен посредством демократических реформ, эти реалии не были приняты во внимание. С энтузиазмом невинных младенцев администрация Эйзенхауэра с головой окунулась в дело защиты Южного Вьетнама от коммунистической агрессии и в задачу национального строительства во имя того, чтобы дать возможность обществу, чья культура резко отличается от американской, сохранить только что обретенную независимость и исповедовать свободу в американском смысле слова.

Даллес настаивал на безоговорочной поддержке Нго Динь Зьема на том основании, что это «единственная годная лошадка». В октябре 1954 года Эйзенхауэр, стремясь получить выгоду от неприятной обязанности, написал Нго Динь Зьему, пообещав ему помощь, обусловленную характером «мероприятий… по проведению необходимых реформ». Американская помощь «будет соотноситься» со степенью независимости Вьетнама, в зависимости от «наличия у него сильного правительства… и в такой степени идущего навстречу национальным чаяниям своего народа», чтобы это вызывало уважение к себе как внутри страны, так и за рубежом[917].

В течение нескольких лет все, казалось, встало на свои места. К концу срока пребывания у власти администрации Эйзенхауэра Соединенные Штаты передали Южному Вьетнаму в виде помощи свыше одного миллиарда долларов; в Южном Вьетнаме находился американский персонал численностью в 1500 человек, а посольство Соединенных Штатов в Сайгоне стало одной из крупнейших дипломатических миссий мира. Консультативная группа по оказанию военной помощи Соединенных Штатов, состоявшая из 692 человек, превысила все лимиты, установленные Женевскими соглашениями для иностранного военного персонала[918].

Вопреки всем ожиданиям и при солидной американской поддержке разведывательного характера, Нго Динь Зьем подавил деятельность тайных обществ, стабилизировал экономику и сумел установить контроль центральной власти — потрясающие достижения, которые приветствовали в Америке. После поездки во Вьетнам в 1955 году сенатор Майк Мэнсфилд докладывал, что Нго Динь Зьем олицетворяет «подлинный национализм» и взялся «за, казалось бы, проигранное дело свободы, вдохнув в него новую жизнь»[919]. Сенатор Джон Ф. Кеннеди одобрил двуединые основы вьетнамской политики Америки, безопасность и демократию, называя Вьетнам не просто «краеугольным камнем» безопасности Юго-Восточной Азии, но «испытательным полигоном демократии в Азии»[920].

События вскоре показали, что Америка праздновала лишь перерыв в коммунистическом давлении, а не постоянное достижение. Предположение Америки о том, что ее уникальный тип демократии вполне годится на экспорт, оказалось ошибочным. На Западе политический плюрализм достиг своего расцвета в гармонично развитых обществах, в которых общественный консенсус уверенно и прочно присутствует уже в течение достаточно длительного времени, обеспечивая терпимость к оппозиции и не ставя этим под угрозу жизнеспособность государства. Но там, где нацию только предстоит создать, оппозиция может оказаться угрозой самому национальному существованию, особенно когда отсутствует гражданское общество, выступающее в роли «сетки безопасности». При данных обстоятельствах сильным, и даже всеподавляющим является искушение поставить знак равенства между оппозицией и предательством.

Все эти тенденции усиливаются многократно во время партизанской войны. Поскольку партизанская стратегия заключается в том, чтобы постоянно подрывать то единство, которое правящим институтам уже удалось достичь. Во Вьетнаме партизанская деятельность никогда не прекращалась, а в 1959 году она значительно активизировалась. Изначальная цель партизан — недопущение консолидации стабильных законных институтов. Их любимыми объектами нападения являются худшие и лучшие правительственные чиновники. Они нападают на худших ради завоевания популярности и симпатий, «наказывая» продажных или притесняющих население чиновников. А на лучших они нападают потому, что это наиболее эффективный путь помешать правительству обрести законность и подорвать эффективное функционирование общенациональных гражданских служб.

К 1960 году ежегодно ликвидировалось примерно 2500 южновьетнамских официальных лиц[921]. Лишь небольшое число людей с активной жизненной позицией и гораздо большее число самых продажных готовы были пойти на такой риск. В соревновании между государственным строительством и хаосом, между демократией и репрессиями партизаны имели большое преимущество. И даже если бы Нго Динь Зьем был реформатором американского типа, сомнительно, что он выиграл бы в неравной гонке между временем, необходимым для реформ, и временем, достаточным для того, чтобы погрузить страну в хаос. Безусловно, даже если бы его страна не погрязла в пучине партизанской войны, Нго Динь Зьем не смог бы показать себя значительно более демократичным лидером. Как чиновник-мандарин, он брал за образец конфуцианского правителя, правящего в силу добродетели, а не консенсуса, который благодаря успехам добился законности, так называемого «мандата неба». Нго Динь Зьем инстинктивно шарахался от самой концепции законной оппозиции, как и все руководители китайского стиля, от Пекина до Сингапура, и почти все руководители в Юго-Восточной Азии, испытывавшие гораздо меньшие внутренние трудности. Какое-то время достижения Нго Динь Зьема в области государственного строительства затмевали медленные темпы проведения демократических реформ. Однако по мере того, как снижался уровень внутренней безопасности в Южном Вьетнаме, скрытые конфликты между американскими ценностями и южновьетнамскими традициями не могли не обостриться.

Несмотря на формирование при поддержке Америки южновьетнамских вооруженных сил, ситуация с безопасностью внутри страны постоянно обострялась. Американские военные исходили в своей деятельности из уверенности в собственных силах, характерной для американских политических реформаторов. И те и другие были убеждены в том, что они так или иначе нашли абсолютно надежное средство для достижения успеха в этой разрываемой на части стране, географически и культурно удаленной от Соединенных Штатов. Они занимались созданием вьетнамской армии как копии собственной. Американские вооруженные силы были подготовлены к войне в Европе; их единственным опытом в развивающемся мире была Корея, где перед ними стояла задача сражаться с обычной армией, пересекшей международно признанную демаркационную линию, при, в общем-то, позитивно настроенном населении, то есть в ситуации, очень схожей с той, которая, как предвидели специалисты по военному планированию, могла сложиться в Европе. Но во Вьетнаме война велась в отсутствие четко определенных линий фронта; снабжаемый из Ханоя противник ничего не защищал и нападал по собственному усмотрению; он был одновременно и везде, и нигде.

С того момента, как американские военные структуры обосновались во Вьетнаме, они начали применять знакомые методы ведения войны: война на истощение при опоре на огневую мощь, механизацию и мобильность. Все эти методы были неприменимы во Вьетнаме. Обученная американцами южновьетнамская армия вскоре оказалась в той же ловушке, в которой десятилетие назад оказались французские экспедиционные силы. Война на истощение срабатывает лишь против такого противника, у которого нет иного выбора, кроме защиты чего-то жизненно важного. Но партизаны редко обладают чем-то жизненно важным, что они должны защищать. Механизация и дивизионная структура делали вьетнамскую армию почти непригодной для вооруженной защиты собственной страны.

На начальные дни американского присутствия во Вьетнаме партизанская война находилась еще в зачаточном состоянии, и военная проблема не носила доминирующего характера. И поэтому казалось, что имеет место подлинный прогресс. И лишь к концу срока пребывания у власти администрации Эйзенхауэра Ханой запустил партизанскую войну на полную мощность, и должно было пройти еще определенное время, прежде чем северные вьетнамцы сумели создать и наладить систему снабжения, питающую крупномасштабную партизанскую войну. Для достижения этой цели они вторглись в Лаос, маленькую, мирную, нейтральную страну, через которую они проложили то, что стало потом называться «тропой Хо Ши Мина».

Когда Эйзенхауэр готовился уйти в отставку, главным предметом его забот фактически был Лаос. В своей книге «Борьба за мир» он называл эту страну главным звеном в «теории домино»:

«…Падение Лаоса вследствие захвата коммунистами означало бы последовательное падение — по мере падания одной костяшки домино за другой — пока еще свободных соседей, Камбоджи и Южного Вьетнама, и также, по всей вероятности, Таиланда и Бирмы. Такая цепь событий открыла бы дорогу коммунистическому захвату всей Юго-Восточной Азии»[922].

Эйзенхауэр полагал независимость Лаоса настолько важной, что он был готов «воевать… совместно с союзниками или без них»[923]. Защита Лаоса должна была стать самой конкретной рекомендацией из числа тех, которые он дал избранному президенту Кеннеди во время переходного периода до января 1961 года.

Во время смены администрации уровень и характер американской вовлеченности в Индокитае еще не достигли такого масштаба, который ставил бы под сомнение доверие к Америке в таких масштабах, что оно не подлежало бы восстановлению. Американские усилия по-прежнему в какой-то мере соотносились с реальными задачами обеспечения региональной безопасности, и они еще не достигли такого размаха, при котором действия в их оправдание обеспечивали бы их собственное обоснование.

«Теория домино» стала общепризнанной, и ее редко ставили под сомнение. Но, как и само вильсонианство, «теория домино» была не столько неверна, сколько применялась недифференцированно. Реальная проблема, которую представлял собой Вьетнам, на самом деле заключалась вовсе не в том, надо ли сдерживать коммунизм в Азии, а в том, является ли 17-я параллель тем самым местом, где проходит рубеж. А также и не в том, что случится в Индокитае, если упадет южновьетнамская костяшка домино, а в том, не следует ли провести другую оборонительную линию, скажем, вдоль границы Малайи.

Вопрос тот никогда тщательно не изучался в рамках геополитики. Мюнхен был для данного поколения американских политиков самым горьким уроком, поэтому отступление считалось действием, усугубляющим трудности и к тому же являющимся моральной ошибкой. Фактически именно так Эйзенхауэр отстаивал вовлеченность Америки во Вьетнаме в 1959 году: «…наши собственные национальные интересы диктуют нам необходимость оказания некоторой помощи для поддержания во Вьетнаме высокого морального духа и обеспечения экономического прогресса, а также военной мощи, достаточной для продолжающегося существования в состоянии свободы. …Издержки, связанные с продолжительным пренебрежением этими проблемами, оказались бы намного большими, чем мы сейчас должны платить, — на деле гораздо большими, чем мы можем себе позволить»[924].

Американская универсалистская традиция просто не позволила бы делать выбор между потенциальными жертвами на базе стратегической целесообразности. Когда американские руководители говорили о бескорыстии собственной нации, они искренне в это верили; они скорее пошли бы защищать чужую страну во имя отстаивания принципа, чем по причине обеспечения национального интереса Америки.

Избрав Вьетнам рубежом, через который пролегает линия противодействия коммунистическому экспансионизму, Америка гарантировала появление дилемм самого серьезного свойства в будущем. Если политическая реформа была средством одержания победы над партизанами, означал ли рост их сил, что американские рекомендации неправильно претворялись в жизнь или что эти рекомендации попросту оказывались ничего не значащими, по крайней мере, на данном этапе борьбы? И если Вьетнам действительно был настолько важен для глобального баланса сил, как это утверждали почти все американские руководители, то означало ли это, что геополитическая необходимость в конечном счете перевесит все прочее и вынудит Америку вступить в войну на расстоянии примерно в 20 тысяч километров от дома? Ответы на эти вопросы пришлись на долю преемников Эйзенхауэра — Джона Ф. Кеннеди и Линдона Б. Джонсона.

Глава 26

Вьетнам — на пути к отчаянию. Кеннеди и Джонсон

Став третьим по счету президентом, вынужденным заниматься Индокитаем, Джон Ф. Кеннеди получил в наследство набор укоренившихся политических предпосылок. Как и его предшественники, Кеннеди рассматривал Вьетнам как важное связующее звено глобальной геополитической позиции Америки. Он точно так же, как и Трумэн и Эйзенхауэр, считал, что предотвращение победы коммунистов во Вьетнаме было жизненно важным американским интересом. И, подобно своим предшественникам, он рассматривал коммунистическое руководство в Ханое как неких заменителей Кремля. Короче говоря, Кеннеди соглашался с точкой зрения двух предыдущих администраций, считая, что защита Южного Вьетнама жизненно важна для осуществления всемирной стратегии глобального сдерживания.

Хотя вьетнамская политика Кеннеди во многих отношениях была продолжением политики Эйзенхауэра, существовали важные отличия. Эйзенхауэр рассматривал конфликт с точки зрения солдата — как войну между двумя различными образованиями, Северным и Южным Вьетнамом. Для команды Кеннеди нападения Вьетконга на Южный Вьетнам не представлялись традиционной войной, а скорее псевдогражданским конфликтом, характерной чертой которого стало сравнительно новое явление в виде боевых действий партизанского характера. Предпочтительным для команды Кеннеди решением было строительство при помощи Соединенных Штатов Южного Вьетнама в государство — в социальном, политическом, экономическом и военном плане — так, чтобы оно смогло нанести поражение партизанам, не ставя под угрозу американские жизни.

В то же время команда Кеннеди трактовала военный аспект конфликта даже в еще более апокалиптических тонах, чем ее предшественники. В то время как Эйзенхауэр рассматривал военную угрозу Вьетнаму сквозь призму обычной войны, команда Кеннеди полагала — как выяснилось, преждевременно, — что между Соединенными Штатами и Советским Союзом уже существует «ядерный тупик», что делает всеобщую войну, по словам министра обороны Макнамары, немыслимой. Администрация была убеждена, что наращивание вооружений не даст коммунистам возможности вести ограниченные войны типа корейской. Методом исключения она пришла к выводу, что партизанская война является предвестником будущего, а противостояние ей станет главным испытанием способности Америки осуществлять сдерживание коммунизма.

6 января 1961 года, за две недели до инаугурации Кеннеди, Хрущев охарактеризовал «национально-освободительные войны» как «священные» и пообещал им советскую поддержку. С точки зрения родившейся при Кеннеди политики «новых рубежей» это обещание воспринималось как объявление войны надеждам на придание нового акцента отношениям Америки с развивающимся миром. Сегодня речь Хрущева широко воспринимается как нацеленная против идеологических мучителей из Пекина, которые обвиняли его в отходе от ленинизма, поскольку он только что в третий раз продлил срок действия ультиматума по Берлину и поскольку часто высказывал разные оговорки в отношении ядерной войны. В тот момент, однако, Кеннеди в своем первом послании конгрессу «О положении в стране» 31 января 1961 года рассматривал речь Хрущева как доказательство наличия у Советского Союза и Китая устремлений к мировому господству — устремлений, которые они убедительно отчетливо подтвердили совсем незадолго до этого»[925].

В сентябре 1965 года точно такое же недоразумение случится уже при Джонсоне применительно к Китаю, когда министр обороны Китая Линь Бяо[926] в своем манифесте о «народной войне» громко объявил об «окружении» промышленных держав мира революциями в странах «третьего мира»[927]. Администрация Джонсона истолковала это как предупреждение относительно возможности китайской интервенции на стороне Ханоя, игнорируя подтекст, имеющийся у Линя, а именно необходимость для революционеров «опираться на собственные силы». Подкрепленное утверждением Мао относительно того, что китайские войска не направляются за границу, это заявление к тому же еще и намекало достаточно отчетливо, что Китай не намерен больше участвовать в коммунистических освободительных войнах. Похоже, обе стороны извлекли из войны в Корее один и тот же урок, и они были преисполнены решимости больше подобных вещей не повторять.

Толкования коммунистических заявлений администрациями Кеннеди и Джонсона заставляло рассматривать Индокитай как нечто большее, чем просто одну из многочисленных битв в холодной войне. С точки зрения политики «новых рубежей» Индокитай являлся той самой решающей схваткой, которая позволила бы установить, можно ли прекратить партизанские действия и выиграть холодную войну. Интерпретация Кеннеди этого конфликта как скоординированного глобального заговора заставила его прийти к выводу, что именно Юго-Восточная Азия является тем местом, где можно будет восстановить его авторитет после того, как над ним взял верх Хрущев на Венской встрече в верхах в июне 1961 года. «Теперь перед нами стоит проблема, — сказал Кеннеди Джеймсу Рестону, который был в то время ведущим обозревателем «Нью-Йорк таймс», — постараться обеспечить веру в нашу мощь, и Вьетнам представляется именно тем местом, где это можно сделать»[928].

Словно в классической трагедии, где героя в его судьбе незаметно, шаг за шагом влекут, казалось бы, незначительные события, вступление администрации Кеннеди во Вьетнам произошло путем кризиса, от которого были избавлены ее предшественники, — по поводу будущего Лаоса. Мало можно найти народов, которые в меньшей степени заслужили бы выпавшие на их долю страдания, чем добрые, миролюбивые лаосцы. Зажатые между неприступными горными хребтами, обращенными к Вьетнаму, и широкой рекой Меконг, означающей границу с Таиландом, народы Лаоса хотели от своего воинственного соседа только, чтобы их оставили в покое. Но именно на это их желание Северный Вьетнам никогда не соглашался. Как только Ханой начал партизанскую войну в Южном Вьетнаме в 1959 году, его давление на Лаос неизбежно усилилось. Если бы Ханой попытался переправлять партизанские силы на Юг через вьетнамскую территорию, ему пришлось бы проникать сквозь так называемую демилитаризованную зону, разделяющую Вьетнам демаркационную линию, которая распростерлась примерно на 65 километров вдоль 17-й параллели. Это расстояние могла наглухо запечатать армия Южного Вьетнама при американском содействии. Другим вариантом стало бы одно лишь непосредственное военное нападение через 17-ю параллель силами регулярной армии, что наверняка повлекло бы за собой вмешательство Америки и, возможно, СЕАТО, — идти на подобный риск Ханой не желал вплоть до 1972 года, то есть ближе к концу вьетнамской войны.

Путем хладнокровных логических построений, характеризовавших коммунистическую стратегию на протяжении всей войны, Ханой пришел к выводу, что проникновение в Южный Вьетнам через нейтральные Лаос и Камбоджу повлечет за собой меньшие международные санкции, чем прямой прорыв через 17-ю параллель. Несмотря на то что нейтралитет Лаоса и Камбоджи был гарантирован Женевскими соглашениями 1954 года и подкреплен договором об образовании СЕАТО, Ханой твердо придерживался принятого им решения. По существу, Ханой аннексировал узкую полосу суверенного Лаоса и организовал как на этой территории, так и в Камбодже базы, не встретив значительного противодействия со стороны мирового сообщества. В действительности то, что стали выдавать за мировое общественное мнение, совпадало с безумными объяснениями Ханоя: именно попытки Америки и Южного Вьетнама разорвать широкую сеть проникновения через нейтральную территорию стали осуждать как «расширение» масштабов войны.

Длинная узкая полоса лаосской земли обеспечивала северовьетнамцев маршрутами доступа под прикрытием джунглей на протяжении более 1000 километров южновьетнамской границы с Лаосом и Камбоджей. Свыше 6000 северовьетнамских солдат вошли в Лаос в 1959 году под предлогом оказания поддержки коммунистическому движению Патет-Лао (Единому национальному фронту Лаоса), навязанному Ханоем после подписания Женевских соглашений 1954 года в северовосточных провинциях вдоль вьетнамской границы.

Как человек военный, Эйзенхауэр понимал, что защита Южного Вьетнама должна начинаться с Лаоса. Он со всей очевидностью рассказал Кеннеди во время передачи дел, что был готов осуществить интервенцию в Лаосе, если надо, то в одностороннем порядке. Первое заявление Кеннеди по Лаосу не противоречило рекомендациям Эйзенхауэра. На пресс-конференции 23 марта 1961 года он предостерегал: «Безопасность всей Юго-Восточной Азии окажется под угрозой, если Лаос лишится статуса независимого нейтрального государства. Его собственная безопасность зависит от безопасности всех нас — в его подлинном нейтралитете, который должны соблюдать все»[929]. И тем не менее, когда Кеннеди через пять дней после этого представлял свою новую политику по вопросам обороны, то настаивал на том, что «фундаментальные проблемы, стоящие перед миром сегодня, не поддаются военному решению»[930]. Хотя это заявление не совсем противоречило решимости защищать Лаос, оно все-таки не было громким призывом к военным действиям. У Ханоя никогда не было никаких иллюзий по поводу ведущейся войны, и он был готов использовать все имеющиеся в его распоряжении средства, чтобы эту войну выиграть. Кеннеди же был более неоднозначным. Он надеялся, что ему удастся сдерживать коммунистов в основном политическими средствами и при помощи компромисса, если это вообще возможно.

В апреле 1961 года, потрясенный неудачей высадки в Заливе Свиней, Кеннеди принял решение не прибегать к интервенции, а вместо этого положиться на переговоры как средство подкрепления нейтралитета Лаоса. Стоило угрозе американского вмешательства исчезнуть, как на переговорах по нейтралитету обязательно должна была возобладать мертвая хватка Ханоя. По правде говоря, Ханой вторично предавал нейтралитет Лаоса, взяв на себя обязательство уважать его на Женевской конференции 1954 года.

Разрабатывая сеть материально-технического снабжения, которую позднее назовут «тропой Хо Ши Мина», северовьетнамцы приостановили переговоры на целый год. Наконец, в мае 1962 года Кеннеди направил морскую пехоту в соседний Таиланд. Это привело к быстрому завершению переговоров. Все иностранные войска и советники должны были покинуть Лаос, пройдя через международные контрольно-пропускные пункты. Все тайские и американские советники ушли в соответствии с графиком; из 6000 человек вьетнамского военного персонала, попавших в Лаос, ровно 40 человек (да, именно 40) отбыли через международные контрольно-пропускные пункты. Что же касается остального контингента, то Ханой нагло отрицал, что он вообще вводился в Лаос. Теперь дорога в Южный Вьетнам была широко распахнута.

Эйзенхауэр оказался прав. Если Индокитай действительно являлся краеугольным камнем американской безопасности в районе Тихого океана, как утверждали вашингтонские руководители на протяжении десятилетия, то Лаос был более подходящим место для ее защиты, чем Вьетнам; по правде говоря, как раз только там, вероятнее всего, и нужно было защищать Индокитай. Даже несмотря на то, что Лаос был далекой страной без выхода к морю, северовьетнамцы, будучи там ненавистными чужеземцами, которых боялись, не могли заниматься на этой земле партизанщиной. Америка могла бы вести там войну обычного типа, которой была обучена армия, а тайские войска почти наверняка поддержали бы американские военные усилия. Перед лицом подобной перспективы Ханой наверняка отступил бы в ожидании более благоприятного момента для развязывания полномасштабной войны.

Такого рода трезвый стратегический анализ, однако, посчитали неподходящим для конфликта, воспринимаемого в основном в идеологическом плане. (Моя точка зрения в те времена тоже была не такой.) В течение десятилетия американские руководители выступали как ярые приверженцы идеи защиты Вьетнама, являвшегося, с их точки зрения, ключевым элементом азиатской оборонительной концепции; ревизия подобной стратегии посредством внезапного превращения далекого, отсталого горного королевства в центральное звено «теории домино» могла бы разрушить консенсус внутри собственной страны.

Исходя из всех этих положений, Кеннеди и его советники сделали вывод, что Индокитай следует защищать в Южном Вьетнаме, на чьей территории коммунистическая агрессия имела для американцев какой-то смысл, независимо от того факта, что принятое ими решение делает поставленную задачу в военном смысле почти невыполнимой. Поскольку не только пути снабжения через Лаос были открыты, но и коварный и весьма активный правитель Камбоджи принц Сиануком, полагавший, что ставки сделаны, согласился с организацией цепи коммунистических баз на всем протяжении границы Камбоджи с Южным Вьетнамом. Возникла очередная безвыходная ситуация в духе «Уловки-22»[931]: если районы баз на территории Камбоджи не трогать, то северовьетнамцы могли совершать нападения на юг страны и благополучно отходить в безопасные места на отдых и переформирование, что делало защиту Южного Вьетнама невыполнимой задачей; если атаковать территорию баз, то Южный Вьетнам и его союзники будут выставлены у позорного столба как совершающие «агрессию» против «нейтральной» страны.

Понятно было нежелание Кеннеди, с учетом Берлинского кризиса, идти на риск войны в Лаосе, на границе с Китаем, в стране, о которой и слышало-то менее одного процента американского населения. Но альтернатива полного отказа от Индокитая даже не рассматривалась. Кеннеди не пожелал отказаться от обязательств, которых придерживались в течение истекшего десятилетия администрации от обеих партий, особенно после Залива Свиней. Уход из Индокитая означал бы также признание поражения перед лицом испытания, каким воспринималось противостояние новой коммунистической стратегии партизанской войны. И что самое главное, Кеннеди верил в данный ему совет, а именно в то, что американская помощь позволит южновьетнамским вооруженным силам одержать победу над коммунистическими партизанами. В те невинные дни ни один из ведущих американских руководителей, к какой бы партии он ни принадлежал, даже и не подозревал ни на гран, что Америка направляется прямиком в трясину.

Кеннеди был известен тем, что в течение десятилетия публично высказывался по вопросам Индокитая. Еще в ноябре 1951 года он ухватился за тему, с которой больше никогда не расставался: одной силы для того, чтобы остановить коммунизм, недостаточно; американским союзникам в этой борьбе следует построить политический фундамент.

«Сдерживать продвижение коммунизма на юг имеет смысл, но не только полагаясь на силу оружия. Задача скорее заключается в том, чтобы создать на месте прочное некоммунистическое настроение, полагаться скорее на него, а не на легионы генерала де Латтра (французского командующего в Индокитае) как на ударную силу обороны»[932].

В апреле 1954 года, во время организации Даллесом кампании «объединенных усилий» по спасению Дьенбьенфу, Кеннеди произнес в сенате речь, в которой возражал против интервенции до тех пор, пока Индокитай остается французской колонией[933]. В 1956 году, после ухода Франции и получения независимости Южным Вьетнамом, Кеннеди готов был подписаться под тогдашними традиционными воззрениями: «Это наше детище — и мы не можем его бросить на произвол судьбы». В то же самое время он подчеркивал, что этот конфликт представляет собой не столько военный, сколько политический и моральный вызов «в стране, где концепции свободного предпринимательства и капитализма мало что значат, где нищета и голод не являются врагами, грозящими с той стороны 17-й параллели, но врагами, находящимися в ней самой. …Мы обязаны предложить им именно революцию — политическую, экономическую и социальную революцию, намного превосходящую то, что им могут предложить коммунисты». На карту была поставлена сама вера в Америку, ни больше ни меньше: «И если эта страна падет жертвой любой из опасностей, угрожающих ее существованию, — коммунизма, политической анархии, бедности и всего прочего, — тогда Соединенные Штаты более или менее оправданно будут нести за это ответственность, а наш престиж в Азии упадет еще ниже»[934].

Хитрость, на которую явно намекал Кеннеди, заключалась в том, чтобы жертва была менее податлива агрессии. В основе такого подхода лежала новая, ранее отсутствовавшая в дипломатическом словаре концепция, существующая у нас и поныне, — понятие «национального строительства». Предпочтительной для Кеннеди стратегией было усиление Южного Вьетнама с тем, чтобы он смог самостоятельно противостоять коммунистам. Упор делался на гражданскую активность и внутренние реформы, а официальная риторика была изменена и стала утверждать, что именно американский престиж и доверие к Америке, а не обязательно американская безопасность, поставлены на карту во Вьетнаме.

Каждая новая администрация, которой приходилось иметь дело с Индокитаем, похоже, все глубже увязала в трясине. Трумэн и Эйзенхауэр приняли программу военной помощи; акцент Кеннеди на реформах привел к росту американской вовлеченности в вопросы внутренней политики Южного Вьетнама. Проблема заключалась в том, что реформы и национальное строительство в Южном Вьетнаме могли принести плоды только через несколько десятилетий. В Европе 1940-х и 1950-х годов Америка обеспечила подъем уже существовавших стран с прочными политическими традициями, сделав это посредством распространения на них «плана Маршалла» и включения их в военный союз НАТО. Но Вьетнам был совершенно новой страной, и там не было институтов, на которые можно было бы опираться. Главной дилеммой стал тот факт, что политические цели Америки, направленные на укоренение стабильной демократии во Вьетнаме, не могли быть достигнуты за то время, которое требовалось для предотвращения победы партизан, то есть для достижения Америкой своей стратегической цели. Америке следовало менять свои либо военные, либо политические задачи.

Когда Кеннеди вступил в должность, партизанская война в Южном Вьетнаме достигла такого уровня насилия, при котором уже можно было помешать консолидации сил вокруг правительства Нго Динь Зьема, но пока еще без возникновения сомнений в его жизнеспособности. Кажущееся затишье в партизанской борьбе вызывало у администрации Кеннеди иллюзии, будто надо приложить еще одно небольшое усилие, и полная победа будет обеспечена. Временный спад, однако, был в первую очередь связан с занятостью Ханоя делами в Лаосе; как выяснилось, это оказалось затишьем перед бурей. Как только открылись новые пути снабжения через Лаос, партизанская война на Юге стала усиливаться и стоящие перед Америкой дилеммы постепенно превращались в неразрешимые задачи.

Администрация Кеннеди вступила на путь погружения во вьетнамскую трясину в мае 1961 года, когда в Сайгон направился вице-президент Джонсон для «оценки обстановки». Такого рода миссии почти всегда являются свидетельством того, что решение уже принято. Ни один вице-президент не в состоянии прийти к независимому суждению относительно ведущейся целое десятилетие партизанской войны за один визит в течение двух или трех дней. Хотя ему, как правило, доступны в самом широком плане сообщения разведывательного и аналитического характера (что зависит от конкретного президента), у него нет достаточно сотрудников, чтобы тщательно их проанализировать, и нет никого, кто мог бы все отследить. Заграничные миссии вице-президентов обычно осуществляются для подкрепления американского престижа или для обеспечения доверия уже принятым решениям.

Поездка Джонсона во Вьетнам была классическим примером подтверждения подобных правил. Прежде чем объявить об этой миссии, Кеннеди встречался с председателем сенатского комитета по иностранным делам сенатором Дж. Уильямом Фулбрайтом и предупредил его, что американские войска могут быть направлены во Вьетнам и в Таиланд. Сенатор Фулбрайт обещал отнестись к этому положительно и оказать поддержку при условии, что сами эти страны запросят американское содействие[935]. Реакция Фулбрайта была типично американской. Какой-нибудь Ришелье, Пальмерстон или Бисмарк задал бы вопрос, какому конкретно национальному интересу это послужит. Фулбрайта же более беспокоила правовая и моральная стороны поведения Америки.

Одновременно с отбытием Джонсона 11 мая Совет национальной безопасности подготовил директиву, согласно которой предотвращение коммунистического господства в Южном Вьетнаме объявлялось национальной задачей Америки. Стратегия заключалась в том, чтобы «создать в этой стране жизнеспособное и все более демократизирующееся общество» посредством действий военного, политического, экономического, психологического и тайного характера[936]. Сдерживание превратилось в национальное строительство.

Джонсон докладывал, что самую большую опасность в Индокитае представлял не вызов со стороны коммунистов, — который он по необъяснимым причинам назвал «преходящим», — а голод, невежество, нищета и болезни. Джонсон счел Нго Динь Зьема замечательным человеком, но «далеким» от собственного народа; у Америки, утверждал он, нет другого выбора, кроме как либо поддерживать Нго Динь Зьема, либо уходить[937]. Южный Вьетнам можно было бы спасти, если бы Соединенные Штаты действовали быстро и решительно, Джонсон не объяснил, как Соединенные Штаты могут искоренить голод, нищету и болезни за тот срок, который был бы соразмерен с темпами нарастания партизанской войны.

Провозгласив принцип, администрация была обязана выработать соответствующую политику. И тем не менее в течение следующих трех месяцев она была занята Берлинским кризисом. К тому моменту, когда она снова оказалась в состоянии обратиться к Вьетнаму, к осени 1961 года, ситуация в области безопасности ухудшилась до такой степени, что могла быть восстановлена лишь посредством какого-либо рода американского военного вмешательства.

Главный военный советник президента генерал Максвелл Тэйлор и директор совета планирования политики Государственного департамента Уолт Ростоу были направлены во Вьетнам для разработки подходящей политики. В отличие от вице-президента Тэйлор и Ростоу принадлежали к ближайшему кругу советников Кеннеди; но, подобно Джонсону, они придерживались давно сформировавшихся взглядов на американскую политику во Вьетнаме, с которыми они и покинули Вашингтон. Истинной целью их миссии было определение масштабов и способов увеличения степени вовлеченности Америки во вьетнамские дела.

Как оказалось, Тэйлор и Ростоу рекомендовали значительное увеличение роли американских советников на всех уровнях вьетнамской администрации. Следовало командировать так называемый отряд военного материально-технического обеспечения в количестве 8 тысяч человек под предлогом оказания содействия в борьбе с наводнениями в дельте реки Меконг. Отряд должен быть оснащен достаточным количеством военного снаряжения, чтобы защитить самих себя; значительное увеличение числа гражданских советников также являлось частью рекомендаций.

Результатом явился фактически компромисс между теми представителями администрации Кеннеди, кто хотел бы ограничить участие Америки во Вьетнаме советнической ролью, и теми, кто выступал за немедленное введение боевых подразделений. Представители последнего течения были далеки от единства по вопросу о характере миссии американских войск; но все они очень сильно недооценивали масштабность проблемы. Исполняющий обязанности заместителя министра обороны Уильям Банди подсчитал, что введение во Вьетнам вплоть до 40 тысяч военнослужащих боевых частей, как это было рекомендовано Объединенным комитетом начальников штабов, давало 70-процентный шанс «заморозить происходящее»[938]. Поскольку в партизанской войне не существует середины между победой и поражением, «замораживание происходящего» просто-напросто, разумеется, откладывало разгром, ставя при этом на карту веру в Америку в глобальном масштабе. Банди пророчески добавил, что описанные им 30 процентов шансов на неудачу могут повлечь за собой такой же исход, который постиг Францию в 1954 году. Одновременно министр обороны Роберт Макнамара и Объединенный комитет начальников штабов подсчитали, что для достижения победы потребуется присутствие 205 тысяч американцев в случае открытого военного вмешательства Пекина и Ханоя[939]. Как оказалось, это было вполовину меньше войск, в итоге направленных Америкой для борьбы с одним лишь Ханоем.

Бюрократический компромисс часто отражает подсознательную надежду на то, что по ходу дела произойдет нечто, отчего проблема рассосется сама собой. Но в случае с Вьетнамом не было никакого разумного основания для подобных надежд. При том, что официальные расчеты варьировались между 40 тысячами человек для сохранения положения в неизменном виде и 205 тысячами человек для достижения победы, администрация Кеннеди должна была рассматривать командирование 8 тысяч человек либо как удручающе недостаточное количество, либо как представляющее собой лишь первую партию для демонстрации все более важной роли Америки. Если вероятность в 70 процентов за «замораживание происходящего» могла бы казаться привлекательной, то их следовало бы положить на чашу весов рядом с глобальным воздействием катастрофы, сравнимой с той, которую потерпела Франция.

Дело шло со всей очевидностью в сторону количественного наращивания вовлеченности, так как Кеннеди не изменил свою оценку поставленного на карту. 14 ноября 1961 года он сказал сотрудникам своего аппарата, что реакцию Соединенных Штатов на коммунистическую «агрессию» будут «изучать по обе стороны «железного занавеса» …в качестве мерила намерений и решимости администрации». Если Америка предпочтет путь переговоров вместо направления подкрепления, ее «могут на деле счесть еще более слабой, чем в Лаосе»[940]. Он отверг предложение Честера Боулза и Аверелла Гарримана о проведении «переговоров» относительно выполнения Женевских соглашений 1954 года, эвфемизма отказа от усилий, связанных с Южным Вьетнамом.

Но если идея переговоров отвергалась, а направление подкреплений трактовалось как неизбежность, не ограниченного временем американского обязательства можно было бы избежать лишь в том случае, если бы Ханой отступил. Для этого, однако, потребовалось бы массированное, а не пошаговое направление подкреплений, если таковое вообще было осуществимо. Америка не была готова браться за это трудное дело и понять, что истинный выбор следует делать между тотальной вовлеченностью и уходом, а постепенная эскалация является самым опасным курсом.

К сожалению, постепенная эскалация была в то время модной. Предназначенная для остановки агрессии без излишнего применения силы, она выполняла более широкую задачу исключения того, чтобы военное планирование обгоняло политические решения, как это случилось накануне Первой мировой войны. Строго рассчитанный ответ был, согласно первоначальному замыслу, сущностью стратегии ядерной войны — пошаговая эскалация, позволяющая избежать всеобщего уничтожения. Но применительно к партизанской войне она таила в себе риск бесконечной эскалации. Каждое действие ограниченного масштаба таило в себе опасность толкования подобной сдержанности как нежелания делать решительный шаг и тем самым поощряло бы противника лезть по лестнице эскалации еще выше. По его мнению, у него будет достаточно времени на урегулирование, когда и если риски станут невыносимыми.

Более внимательное отношение к анналам истории навело бы на мысль о том, что лидеров в Ханое нельзя было заставить отказаться от задуманного при помощи понятных лишь посвященным американских стратегических теорий, что эти люди гениально преодолевали западную технологию и что демократия не была ни их конечной целью, ни обожаемой ими системой. Радости мирного созидательного труда ничуть не привлекали закаленных ветеранов французских тюремных одиночек и десятков лет партизанских сражений. Американская версия реформ вызывала у них презрение. Они всю свою жизнь боролись и страдали лишь для того, чтобы создать единый коммунистический Вьетнам и избавиться от иностранного влияния. Единственной их профессией была революционная война. Если бы Америка вела поиски по всему миру, она не нашла бы более непокорного противника.

По мнению Роджера Хилсмена, бывшего в то время директором бюро разведки и исследований Государственного департамента, целью Америки было низведение Вьетконга до уровня «голодных банд стоящих вне закона мародеров, тратящих все свои силы на то, чтобы остаться в живых»[941]. Но в какой партизанской войне в истории предполагался прецедент подобного рода? В Малайе она отняла жизни 80 тысяч британских и вдвое большего числа малайских военнослужащих. Она потребовала почти 13 лет на то, чтобы победить противника, составлявшего не более 10 тысяч человек, которые не имели значительной поддержки со стороны или надежных линий коммуникаций и у которых было мало возможностей для увеличения своей численности. Во Вьетнаме партизанская армия исчислялась десятками тысяч, а Север превратил себя в тыловой район вооруженной борьбы, создал базовые территории на протяжении сотен километров границы и сохранял за собой право выбора, когда именно ввести в действие опытную в боевом отношении северовьетнамскую армию, если партизанские войска окажутся под чрезмерным давлением.

Америка своими маневрами загнала себя в такую ситуацию, которую в лучшем случае можно было бы назвать тупиком. Ей потребовалось, по оценкам Банди, 40 тысяч военнослужащих, а в наличии их было гораздо меньше. Когда Кеннеди вступил в должность, численность американского военного персонала во Вьетнаме не превышала 900 человек. К концу 1961 года цифра возросла до 3164; к моменту убийства Кеннеди в 1963 году цифра дошла до 16 263. Еще больше народа готовилось к отправке. В 1960 году число погибших американцев составляло пять человек. В 1961 году — 16, в 1963 году — 123, а в 1964 году, в последнем мирном году до подключения американских боевых подразделений, число погибших выросло до 200 человек. Военная ситуация, однако, улучшилась лишь незначительно.

Чем больше росла военная роль Америки в Южном Вьетнаме, тем настоятельнее делался упор на политической реформе. И чем настойчивее вел себя Вашингтон в отношении внутренних перемен, тем заметнее он американизировал войну. В своем первом обзоре по вопросам обороны 28 марта 1961 года Кеннеди вновь подчеркнул свою главную тему: независимо от мощи американских стратегических вооружений, ее могут медленно теснить на периферии «посредством подрывной деятельности, проникновения, запугивания, косвенной или скрытой агрессии, внутренних революций, дипломатического шантажа, партизанской войны»[942] — то есть опасностей, которые в конечном счете можно было бы преодолеть только социально-политическими реформами, позволив потенциальным жертвам оказать помощь самим себе.

Администрация Кеннеди воспринимала как банальную истину некий трюизм, то, что потом станет одной из множества неразрешимых дилемм, связанных с Индокитаем; настоятельное требование одновременного осуществления политических реформ и достижения военной победы создавало порочный круг. Партизаны в широких пределах имели возможность самостоятельно определять степень интенсивности боевых действий, а следовательно, и уровень безопасности, который в краткосрочном плане совершенно не зависел от темпов реформ. Чем меньшим был уровень безопасности, тем деспотичнее становилось сайгонское правительство. А чем больше Вашингтон воспринимал успехи партизан как результат, пусть даже частичный, отставания с проведением реформ, тем больше расширялась свобода маневра Ханоя, тем самым увеличивая давление со стороны Америки на сайгонское правительство, которое Северный Вьетнам жаждал и стремился подорвать. Оказавшись зажатыми между фанатично настроенными идеологами в Ханое и неопытными идеалистами в Вашингтоне, правительство Нго Динь Зьема впало в жестокость и в итоге было сброшено.

Даже политический лидер, в меньшей степени подвластный мандаринским традициям, чем Нго Динь Зьем, счел бы для себя опасным строительство плюралистического демократического общества в разгар партизанской войны, да еще в стране, раздробленной на регионы, секты и кланы. Нехватка доверия была присуща всему этому предприятию Америки, и не столько потому, что ее руководители обманывали общественное мнение, сколько потому, что они обманывали самих себя относительно собственных возможностей, включая предполагаемую, по их мнению, легкость перенесения знакомых институтов в среду иной культуры. В основном администрация Кеннеди претворяла в жизнь вильсонианские аксиомы. Точно так же, как Вильсон полагал, что американское понимание демократии и дипломатии можно привить Европе посредством «Четырнадцати пунктов», администрация Кеннеди стремилась приобщить вьетнамцев к истинно американским правилам самоуправления. Если на Юге можно будет свергнуть деспотов и привести к власти хороших демократов, то конфликт, бушующий в Индокитае, угаснет сам собой.

Каждая новая американская администрация стремилась поставить увеличение помощи в зависимость от проведения реформ. Эйзенхауэр поступил так в 1954 году; Кеннеди добивался того же в 1961 году еще настойчивее, увязывая солидное расширение объемов помощи с предоставлением Соединенным Штатам советнической роли на всех уровнях управления. Как и следовало ожидать, Нго Динь Зьем отказался; лидеры борьбы за независимость редко видят выгоду в опеке. Сенатор Мэнсфидд, посетивший Вьетнам в конце 1962 года, пересмотрел свое прежнее суждение (см. двадцать пятую главу), признав, что правительство Нго Динь Зьема «как представляется, скорее отходит, чем приближается к достижению ответственного перед народом и ответственно действующего правительства»[943].

Это суждение было верным. И тем не менее ключевой вопрос заключался в том, до какой степени эти условия сложились в результате несостоятельности правительства, наличия культурной пропасти между Вьетнамом и Америкой или из-за разрушительных набегов партизан. Отношения между администрацией Кеннеди и Нго Динь Зьемом ухудшались в течение всего 1963 года. СМИ, славшие информацию из Сайгона, до того всецело поддерживавшие американскую вовлеченность в Индокитае, становились враждебными. Критические замечания не касались целей Америки, как это будет позднее, но ставили под сомнение возможность возникновения демократического некоммунистического Южного Вьетнама при наличии во главе него столь репрессивного лидера, как Нго Динь Зьем. Нго даже стали подозревать в поисках компромисса с Ханоем — того самого курса, за отказ от которого подвергнется осуждению следующий южновьетнамский президент Нгуен Ван Тхиеу.

Окончательный разрыв с Сайгоном был вызван конфликтом между южновьетнамскими буддистами и Нго Динь Зьемом, правительство которого издало распоряжение, запрещающее публичное использование собственных флагов сектам, религиозным группам или политическим партиям. Выполняя приказ, войска обстреляли буддийскую демонстрацию протеста, убив несколько человек в Хюэ 8 мая 1963 года. У протестующих были реальные поводы для жалоб, вскоре подхваченные международными средствами массовой информации, — хотя отсутствие демократии в их число не входило. Буддисты, столь же авторитарные, как и Нго Динь Зьем, отказались назвать условия, на которые должен был бы согласиться Нго, будь у него к этому склонность. В конечном счете, вопрос стоял не столько о демократии, сколько о власти. Парализованное партизанской войной и недостатками собственной деятельности, правительство Нго Динь Зьема на уступки пойти отказалось. Вашингтон многократно усилил давление на Нго Динь Зьема, чтобы заставить его пойти на это, и настаивал на отстранении от власти его брата, Нго Динь Ню, стоявшего во главе сил безопасности. Нго Динь Зьем воспринял этот демарш как силовые игры, имеющие целью отдать его во власть его врагам. Окончательный разрыв произошел 21 августа, когда агенты Нго Динь Ню произвели налет на ряд пагод и арестовали 1400 монахов.

24 августа вновь прибывший посол Генри Кэбот Лодж получил инструкции потребовать от Нго Динь Зьема устранения Нго Динь Ню и передать ему предупреждение, что в случае отказа Соединенные Штаты «должны будут оказаться перед лицом невозможности сохранения у власти самого Нго Динь Зьема»[944]. Сайгонских военных руководителей следовало официально предупредить, что будущая американская помощь зависит от устранения Нго Динь Ню с поста, а вьетнамские собеседники Лоджа поняли это так, что Нго Динь Зьема следует свергнуть. Кеннеди и Макнамара постоянно повторяли публично, по существу, одни и те же требования. А чтобы генералы поняли намек лучше, им сообщили, что Соединенные Штаты обеспечат их «прямой поддержкой в течение любого переходного периода на случай выхода из строя механизма центрального правительства»[945]. Южновьетнамским генералам понадобилось почти два месяца, чтобы собрать всю свою отвагу и начать действовать в ответ на подталкивания своих настойчивых союзников. Наконец, 1 ноября они свергли Нго Динь Зьема, убив его и Нго Динь Ню в ходе переворота.

Поощряя свержение Нго Динь Зьема, Америка прочно закрепила свою вовлеченность во Вьетнаме. Любая революционная война, в конечном счете, затрагивает легитимность правительства; подрыв законной власти является основной целью партизан. Свержение Нго Динь Зьема оказалось бесплатным одолжением Ханою. Следствием феодального характера системы управления при Нго Динь Зьеме явилось то, что устранение Нго повлияло на все звенья гражданской администрации вплоть до уровня отдельной деревни. Структуру власти следовало восстанавливать снизу доверху. А история учит железному закону революций: чем более всеохватный характер носит устранение существующей власти, тем больше ее преемники должны полагаться на голую силу в целях самоутверждения. Поскольку, в конце концов, легитимность включает в себя признание власти без принуждения, а отсутствие легитимности превращает любое соперничество в силовой поединок. До совершения переворота существовала, хотя бы чисто теоретически, возможность того, что Америка откажется от непосредственного участия в военных операциях, во многом так, как это сделал Эйзенхауэр, когда остановился у опасной грани десятилетие назад в связи с Дьенбьенфу. А поскольку оправданием переворота явилось требование обеспечения более эффективного ведения войны, уход теперь уже исключался как политический вариант.

Устранение Нго Динь Зьема не сплотило народ вокруг генералов, как на то надеялся Вашингтон. Хотя «Нью-Йорк таймс» восхваляла переворот как возможность «отражения дальнейших коммунистических вторжений на всем пространстве Юго-Восточной Азии»[946], произошло как раз противоположное. Основой плюралистического общества является консенсус основополагающих ценностей, что четко ставит границы претензиям соперничающих личностей и группировок. Следует начать с того, что во Вьетнаме такого рода консенсус был слаб. Переворот разрушил структуру, создаваемую на протяжении целого десятилетия, оставив на ее месте группу соперничающих генералов, не имеющих ни политического опыта, ни политических последователей.

За один лишь 1964 год правительство менялось еще семь раз, и ни одна из этих перемен не повлекла за собой возникновения даже подобия демократии, и все они были результатом того или иного переворота. Преемники Нго Динь Зьема, не имевшие его престижа борца за национальное освобождение и не представляющие собой фигуры отца нации в мандаринском стиле, не имели иного выбора, кроме как вверить ведение войны американцам. После свержения Нго Динь Зьема справедливо утверждалось, что «вопрос будет заключаться не в том, как способствовать появлению в Южном Вьетнаме режима, который бы поддержала Америка, а в том, как найти такой режим, который будет поддерживать Америку в борьбе против торжествующих коммунистов»[947].

«Серые кардиналы» в Ханое мгновенно ухватились за предоставившуюся возможность. На заседании Центрального комитета коммунистической партии в Ханое в декабре 1963 года была принята новая стратегия: партизанские подразделения следовало усилить, а проникновение на Юг ускорить. Что самое главное, предусматривалось также подключение северовьетнамских регулярных частей: «Настало время для Севера увеличить помощь Югу, Север должен с еще большим старанием играть роль революционной базы для всей страны в целом»[948]. Вскоре после этого 325-я северовьетнамская регулярная дивизия начала передвижение на Юг. До переворота инфильтрация с Севера проводилась в основном силами перегруппировавшихся в 1954 году южан; после этого число северян стало неуклонно расти, а после наступления в праздник Тэт 1968 года почти все проникавшие уже были северовьетнамцами. С введением регулярных северовьетнамских армейских формирований каждая из сторон перешла свой Рубикон.

Вскоре после свержения Нго Динь Зьема был убит Кеннеди. Новый президент Линдон Бэйнс Джонсон воспринял вмешательство в конфликт регулярных северовьетнамских частей как классический случай неприкрытой агрессии. Разница заключалась в том, что Ханой следовал определенной стратегии, а Вашингтон имел в своем распоряжении множество конкурирующих друг с другом теорий, ни одна из которых не была доведена до логического конца.

Временно оказавшись в подвешенном состоянии между стремлением одержать победу невоенным путем и предчувствием военной катастрофы, Америка очутилась в центре трагической дилеммы. 21 декабря 1963 года Макнамара докладывал новому президенту, что ситуация в области безопасности в Южном Вьетнаме становилась все тревожнее. Америка больше не может уклоняться от выбора, который уже давно напрашивался сам собой: или значительная эскалация военной вовлеченности, или крах Южного Вьетнама. Администрация Кеннеди опасалась вступать в войну на стороне недемократического союзника; администрация Джонсона боялась бросить на произвол судьбы новое недемократическое сайгонское правительство больше, чем своего участия в войне.

Если посмотреть в ретроспективе, то последний момент, когда Америка могла уйти из Вьетнама, заплатив терпимую — хотя по-прежнему достаточно высокую — цену, был перед самым свержением Нго Динь Зьема или сразу же после него. Администрация Кеннеди была права в своих оценках относительно невозможности победы с Нго Динь Зьемом. Администрация Джонсона питала иллюзии, поверив в возможность одержать победу с его преемниками. В свете того, что последовало за переворотом, Америке было бы легче самоустраниться и дать Нго Динь Зьему возможность свалиться вследствие собственной несостоятельности или как минимум не стоять на пути переговоров, которые, как подозревали, он планировал вести с Ханоем. Кеннеди оказался в аналитическом смысле совершенно прав, отвергая любые планы подобного рода на том основании, что воплощение их на практике неизбежно привело бы к захвату власти коммунистами. Проблема заключалась в том, что Америка не была готова ни смотреть в лицо последствиям спасительных решений, ни смириться с возможными осложнениями в случае пуска дела на самотек.

Кое-кто из бывших членов администрации Кеннеди утверждал, что после президентских выборов 1964 года их президент собирался вывести американские войска, численность которых пока что увеличивалась. Другие столь же высокопоставленные лица это отрицали. Все, что можно было бы сейчас сказать об обсуждении окончательных намерений Кеннеди, так это то, что каждое последовательно направляемое подкрепление во Вьетнам ужесточало возможности выбора, а последствия, как полной вовлеченности, так и ухода, становились все более болезненными и дорогостоящими. И с каждым месяцем ставки Америки поднимались выше, поначалу затрагивая только военный аспект, но вскоре также и международное положение Америки.

Убийство Кеннеди сделало уход Америки из Вьетнама еще более затруднительным. Если Кеннеди действительно почувствовал горечь понимания того, что страна пошла неустойчивым курсом, то ему предстояло отменить лишь свое собственное решение. Джонсон же со своей стороны вынужден был бы выбрасывать за борт очевидную для всех политику уважаемого павшего предшественника. Это особенно подчеркивалось тем обстоятельством, что ни один из советников, унаследованных им от Кеннеди, не давал рекомендации выйти из этого дела (заметным исключением был заместитель государственного секретаря Джордж Болл, который, однако, к ближайшему кругу не принадлежал). Требовался руководитель, исключительно уверенный в себе и обладающий огромными знаниями, чтобы предпринять отход подобного масштаба сразу же после занятия должности. А когда речь шла о вопросах внешней политики, Джонсон чувствовал себя исключительно неуверенно.

Если смотреть в ретроспективном плане, то новый президент поступил бы правильно, если бы сделал анализ на предмет достижимости военных и политических целей, во имя которых Америка положила на алтарь уже так много. А также если бы он проанализировал, какие для этого нужны средства и в течение какого отрезка времени, — фактически понял, верны ли были исходные предпосылки, породившие эти обязательства. Помимо того факта, что опытные советники, унаследованные Джонсоном от Кеннеди, единодушно выступали за то, чтобы попытаться добиться победы во Вьетнаме (и вновь исключением оказался Джордж Болл), сомнительно, что если бы и предпринимался такого рода анализ, то результат существенно отличался бы. Министерство обороны под руководством Макнамары и аппарат Белого дома под руководством Банди были охочи до всевозможных анализов. Оба руководителя были людьми исключительного ума. Но им недоставало критерия оценки вызова, настолько отличавшегося от имевшегося американского опыта и американской идеологии.

Исходной мотивацией вовлеченности Америки было представление о том, что утрата Вьетнама приведет к краху всей некоммунистической Азии и заставит Японию примириться с коммунизмом. Если применять категории подобного анализа, то Америка, защищая Южный Вьетнам, вела войну ради себя самой, независимо от того, был ли Южный Вьетнам демократической страной и способен ли он когда-либо стать таковой. Такого рода анализ, однако, был бы для американцев чересчур геополитичен и чересчур сориентирован на соотношение сил, и потому его вскоре сменил вильсонианский идеализм. Одна администрация за другой пыталась ставить перед собой двуединую задачу, каждая из частей которой, взятая по отдельности, была трудновыполнимой сама по себе: поражение партизанской армии, обладающей безопасными базами по обширной периферии, и демократизация общества, не имевшего традиций плюрализма.

Во вьетнамском «котле» Америка должна была понять, что есть пределы даже самым священным верованиям, и должна была смириться с тем, что может возникнуть пропасть между силой и принципом. И именно потому, что Америка весьма неохотно усваивала уроки, противоречащие ее собственному историческому опыту, она также обнаружила, что чрезвычайно трудно уменьшить количество собственных потерь. В силу этого боль, ассоциирующаяся с этими двумя разочарованиями, была результатом ее лучших, а не худших качеств. Отказ Америки от восприятия национального интереса как основы внешней политики обрек страну на плавание по волнам единообразного морализаторства.

В августе 1964 года предполагаемое северовьетнамское нападение на эскадренный миноносец «Мэддокс» повлекло за собой американский ответный удар по Северному Вьетнаму, почти единодушно одобренный сенатом в так называемой «Тонкинской резолюции». Этой резолюцией пользовались, в свою очередь, чтобы оправдать воздушные налеты возмездия несколькими месяцами ранее. В феврале 1965 года нападение на казармы американских советников в расположенном на Центральном нагорье городе Плейку стало причиной ответного американского воздушного налета на Северный Вьетнам, что быстро превратилось в систематическую бомбардировочную кампанию под кодовым названием «Раскаты грома». К июлю 1965 года американские боевые части были полностью введены в действие, а число американских военнослужащих стало расти, составив к началу 1969 года 543 тысячи человек.

Впоследствии вопрос о том, была ли администрация Джонсона целиком и полностью откровенна с американским народом относительно нападения на «Мэддокс», стал частью весьма острых дебатов по Вьетнаму. Это вопрос использовался для того, чтобы дискредитировать «Тонкинскую резолюцию» и участие Америки в боевых действиях. Безусловно, «Тонкинская резолюция» и впрямь не основывалась на всей совокупности фактов, даже с учетом суматохи боя. Но эта резолюция и не была главным фактором, побудившим Америку к участию в наземных боевых действиях во Вьетнаме. Она скорее была маленьким шажком по дороге, ведущей Америку в тот же пункт назначения с учетом убежденности главных персонажей в правильности избранного пути.

Методы, при помощи которых было обеспечено принятие «Тонкинской резолюции», сегодня были бы невозможны, и американская демократия порука тому. В то же время ни тактика, ни прямота Джонсона не отличались в значительной степени от соответствующих качеств Франклина Делано Рузвельта, когда тот направил Америку на участие во Второй мировой войне. К примеру, не совсем откровенный рассказ Рузвельта о торпедировании эсминца «Гриер» стал предлогом вовлечения Америки в морскую войну в Атлантическом океане в 1941 году. В каждом случае президент в одностороннем порядке определял, что Америка не потерпит германские победы в 1940-е годы, захват Индокитая в 1960-е годы. Оба президента были готовы поставить вооруженные силы своей страны на пути против зла и дать ответ, если это зло и на самом деле столкнется с ними, что было вполне вероятно. В каждом случае окончательное решение вступить в войну базировалось на соображениях гораздо более широкого плана, чем непосредственно вызвавшие их инциденты.

Кошмар Вьетнама заключался не только в способе вступления Америки в войну, но и в том, почему она вступила без более выверенной оценки вероятных издержек и возможных исходов. Страна не должна направлять полмиллиона своих молодых людей на далекий континент или ставить на карту свой международный престиж и внутреннее единство до тех пор, пока ее лидеры не способны вразумительно раскрыть свои политические цели и предложить реалистическую стратегию их достижения — как это позднее сделал президент Буш в связи с Войной в Заливе. Вашингтону следовало задаться двумя основными вопросами: было ли возможно более или менее одновременно установить демократию и добиться военной победы? И добавить еще один, гораздо более важный: стоит ли овчинка выделки? Президенты и президентские советники, которые вовлекли Америку в сухопутные военные действия во Вьетнаме, считали положительный ответ само собой разумеющимся.

Успешное ведение партизанской войны требует тонкого объединения военной и политической стратегии. Американские военные руководители, однако, никогда не чувствовали себя уверенно, подчиняя военных политическим целям. На протяжении всей вьетнамской войны средства для достижения заданных целей оказывались недостаточными, а цели были достижимы — это еще вопрос — только при рисках, на которые Вашингтон не был готов идти.

Одним из основных уроков Корейской войны должен был бы быть следующий: что продолжительные, не приводящие к бесспорному результату войны разрушают внутренний консенсус Америки. Тем не менее Вашингтон, как представляется, извлек урок совершенно противоположного свойства: что причиной крушения планов в Корее явилось продвижение Макартура к реке Ялу и его стремление к полной победе. В свете этого исход корейской войны заново истолковывался как успех, поскольку удалось не допустить китайской победы. Американская вовлеченность во Вьетнаме оказалась сознательно сведена к подобной же цели: не провоцируя китайского вмешательства, продемонстрировать Северному Вьетнаму, что ему не будет позволено захватить Южный Вьетнам и что, следовательно, единственным выбором для него являются переговоры. Переговоры, но с какой целью, особенно с учетом того, что противник приравнивает компромисс с поражением. Американские руководители наверняка позабыли, что в последние два года войны в Корее и весь период маккартизма американское общество было почти расколото на части из-за неопределенности сложившегося положения.

Теоретически только два варианта стратегии имеют шанс выхода на передний план во время партизанской войны. Один представляет собой целиком оборонительную стратегию, целью которой является лишить противника возможности контроля над населением. Такого рода стратегия предполагает обеспечение практически полной безопасности для достаточного числа населения с тем, чтобы успехи партизан среди остальной его части оказались недостаточными для какой-либо вразумительной политической базы. Генерал Максвелл Тэйлор, по-видимому, имел в виду именно этот вариант стратегии, когда рекомендовал создать цепь анклавов, защищенных американскими войсками, в то время как южновьетнамская армия старалась бы не допустить укрепления четко очерченной коммунистической зоны, не стремясь денно и нощно удерживать каждый заштатный район. Вторым возможным вариантом стратегии являлись бы атаки на цели, которые партизаны вынуждены были бы защищать, такие, как, к примеру, схроны, продовольственные склады и основные места базирования, — например, перерезать «тропу Хо Ши Мина» наземными силами и установить блокаду как северовьетнамских, так и камбоджийских портов, обслуживающих убежища-схроны. Такая стратегия — по крайней мере, концептуально, — не исключено, сделала бы войну на истощение относительно короткой, к чему так стремились американские военные, и вынудила бы в итоге пойти на переговоры для достижения согласованных результатов.

Заведомо не могла сработать стратегия, которую фактически приняла Америка: призрачное обеспечение 100-процентной безопасности на 100 процентах территории страны и попытки измотать партизан операциями по их розыску и уничтожению. Независимо от численности экспедиционных сил, их всегда окажется недостаточно для борьбы с врагом, линии снабжения которого находятся за пределами Вьетнама и у которого имеются обширные лагеря-убежища и железная воля. В конце 1966 года северовьетнамский премьер-министр Фам Ван Донг сказал Гаррисону Солсбери из «Нью-Йорк таймс», что, хотя Соединенные Штаты неизмеримо сильнее в военном отношении, они в конце концов проиграют, так как умереть за Вьетнам готово гораздо больше вьетнамцев, чем американцев, и воевать так долго, сколько потребуется, чтобы продержаться дольше американцев[949]. Его оценка оказалась верной.

Джонсон решительно отвергал какое-либо «расширение» войны. Вашингтон убедил себя, что четыре государства Индокитая являются самостоятельными образованиями, несмотря на то что коммунисты в течение двух десятилетий трактовали их как единый театр военных действий и проводили скоординированную стратегию применительно ко всем четырем. Более того, оценка Вашингтоном конфликта в более широком международном аспекте заставила его чересчур много думать о возможности китайского вмешательства, не обращая внимания на заявление Линь Бяо о том, что китайские армии не отправятся за рубеж, которое было подтверждено Мао в беседе с американским журналистом Эдгаром Сноу, симпатизировавшим китайским коммунистам. Мао сказал Сноу, что у Китая нет войск за пределами собственных границ и что у него нет намерений сражаться с кем бы то ни было, если на его территорию не будет совершено нападение[950]. Таким образом, случилось так, что в продолжение двух отдельных войн, отстоящих друг от друга на полтора десятилетия, Америка заплатила соответствующую цену за то, что не воспринимала всерьез китайские заявления: в Корее она проигнорировала китайские предупреждения и отправилась до самой Ялу, спровоцировав китайское вмешательство; во Вьетнаме она проигнорировала заверения китайцев о том, что они не собираются вмешиваться, тем самым заставив отвергнуть единственную стратегию, которая наверняка обеспечила бы ей победу.

Опасаясь китайского вмешательства, будучи преисполненным решимости сохранить возможность ослабления напряженности с Советским Союзом, а также желая поддерживать консенсус вокруг внутриполитической программы создания «великого общества», Джонсон предпочел пойти по пути полумер, которые поставили на карту международный престиж Америки, не позволив достичь поставленных целей. Пытаясь примирить цель нанесения поражения глобальному заговору с желанием избежать глобального конфликта, американская политика смогла только выставить себя на посмешище.

Войны на истощение не получилось, поскольку партизаны были в состоянии выбирать, когда и где сражаться. Воздушные операции против Северного Вьетнама, задуманные для того, чтобы создавать постоянно нарастающую боль, оказались неубедительными, так как транспортная система Северного Вьетнама находилась в рудиментарном состоянии, чтобы можно было что-то разрушить, и совершенно не представляла никакого значения, чтобы стать болевой точкой. Тупиковая ситуация была на руку Ханою — особенно такой тупик, который ограничивался бы территорией Южного Вьетнама и наносил бы тяжкие потери Америке. Все эти разочарования дали толчок росту оппозиции войне внутри Америки — оппозиции, призывавшей прекратить эту самую бомбардировочную кампанию, смысл которой как раз и заключался в том, чтобы убедить Ханой, что он не сможет победить.

Вашингтон пытался доказать, что агрессия не оправдывает себя и что партизанская война вовсе не станет неизбежной тенденцией будущего. Но ему, однако, не удалось понять, как его противник умудрился подсчитать издержки и выгоды. Джонсон полагал, что выход заключается в демонстрации умеренности, в проявлении готовности успокоить Ханой, предложив ему компромисс. Тем не менее все эти действия, по-видимому, скорее вызывали у Ханоя желание проявлять бо́льшую настойчивость и по ходу дела преподать Америке урок, заключающийся в том, что за поражение вследствие проявления умеренности и сдержанности наград не дают. Джонсон же разъяснял цели Америки следующим образом:

«Мы не собираемся стирать с лица земли Северный Вьетнам. Мы не собираемся менять их правительство. Мы не собираемся устанавливать постоянные базы в Южном Вьетнаме… …мы находимся там, потому что пытаемся заставить коммунистов из Северного Вьетнама прекратить стрелять в своих соседей… продемонстрировать, что партизанская война, развязанная одной страной против другой страны, никогда не сможет добиться успеха. …Мы должны продолжать наше дело до тех пор, пока коммунисты в Северном Вьетнаме не поймут, что цена агрессии слишком высока, — и либо согласиться на мирное урегулирование, либо прекратить борьбу…»[951]

Он хотел, чтобы коммунистические лидеры в Ханое поняли, что «…стоит вам осознать, что военная победа исключается, и отказаться от использования силы, и вы увидите, что мы готовы ответить взаимностью. …Мы хотим почетного мира во Вьетнаме. В ваших руках ключ к этому миру. Вам надо лишь его повернуть»[952].

Джонсон не заслужил ненависти и насмешек, последовавших за подобными призывами. Он всего лишь в очередной раз повторял американские прописные истины. Но ни он сам, ни его общество не обладали концептуальным пониманием противника, для кого подобные заверения выглядели смехотворными. Речь шла о противнике, для которого американское понимание компромисса звучало как призыв к капитуляции во время битвы, бывшей делом всей жизни.

Для неуступчивых, преданных своему делу руководителей в Ханое концепция стабильности не имела оперативного смысла. Всю свою взрослую жизнь они боролись за победу, вначале над Францией, а теперь против сверхдержавы. Во имя коммунизма они навлекли неисчислимые страдания на свой народ. «Оставить соседа в покое» было как раз той самой вещью, на которую ханойские лидеры были органически не способны. Бисмарк как-то сказал, что германское единство никогда не будет достигнуто путем переговоров, а лишь «кровью и железом», что в точности соответствовало точке зрения Ханоя на вьетнамское единство.

Американцы всех убеждений беспрестанно обращались к Ханою, чтобы тот принял участие в поиске какого-либо демократического выхода из создавшегося положения, и ломали голову над разработкой действенных избирательных схем. И тем не менее ни одно из направлений американской мысли в области международных дел ни в малейшей степени не привлекало Ханой, разве что в качестве инструмента, при помощи которого можно было бы сбить американцев с толку. Создав одну из самых жестких и непримиримых диктатур в мире, ханойское политбюро никогда бы не согласилось на то, чтобы стать лишь одной из множества политических партий Юга. Ханой не имел никакого мыслимого стимула к прекращению применения силы; в конце концов, он должен был выиграть, так как не проигрывал, а он, конечно, не проигрывал — действительно, американская стратегия, четко нацеленная на создание тупика, исключала проигрыш для Ханоя. Предложение Джонсона о программе всеобъемлющей реконструкции, открытой для всех, включая Северный Вьетнам, не нашло отклика[953]. Ханой жаждал победы, а не помощи в развитии, и с характерной для себя самоуверенностью действовал так, как будто ему не было необходимости выбирать одно из двух.

Как только волна американского общественного мнения обратилась против войны, критикующие Джонсона стали обвинять его даже еще более крикливо за создание дипломатического тупика. А поскольку эти обвинения предполагали отсутствие у Джонсона желания вести переговоры, они били мимо цели. Готовность Джонсона начать переговоры была настолько очевидной, что была обречена на провал. И это убеждало Ханой в том, что способностью тянуть время, судя по всему, можно выторговать еще более выгодные предложения. Джонсон объявлял одну за другой паузы в бомбардировках (он сообщает о 16 в своих мемуарах), тем самым не оставляя сомнения в том, что Соединенные Штаты заплатили бы в одностороннем порядке сколь угодно высокую одностороннюю входную плату на переговоры, лишь бы только они начались. Ханой же был заинтересован в том, чтобы сделать эту плату максимально высокой.

Я был связан с одной из таких инициатив, которая продемонстрировала как готовность администрации Джонсона вести переговоры, так и исключительное умение Ханоя использовать эту готовность для достижения собственных целей. Мое подключение к вопросу о Вьетнаме проходило поэтапно. На протяжении 1950-х годов мои воззрения на тему внешней политики были сосредоточены на Европе и на ядерной стратегии. В состав администрации Кеннеди входило множество личностей, которыми я восхищался, и я был позитивно настроен по отношению к ее усилиям в Индокитае, не особенно вдаваясь в суть вопроса. Всерьез я стал задумываться по поводу Вьетнама после трех поездок в эту страну, в 1965 и 1966 годах, в качестве консультанта по вопросам установления мира в то время, как там послом был Лодж. Это дало мне возможность поездить по ряду провинций Южного Вьетнама и провести дискуссии с так называемыми информаторами с мест американского посольства — исключительно способными и преданными делу молодыми сотрудниками дипломатической службы, находившимися в различных районах страны. Эти поездки убедили меня в том, что войну выиграть нельзя, следуя преобладавшей в то время стратегии, и что Америке придется выпутываться путем переговоров с Ханоем, хотя тогда отчетливого представления о тематике подобных переговоров у меня не было.

Летом 1967 года я присутствовал на одной из так называемых «пагуошских конференций», проводимых учеными, озабоченными вопросами ядерного разоружения. Два участника конференции, прослышавшие о моих поездках в Индокитай, обратились ко мне с, казалось бы, интригующим предложением. Раймон Обрак, сотрудник Всемирной организации здравоохранения познакомился с Хо Ши Мином еще в 1946 году, когда вьетнамский коммунистический лидер останавливался у него в парижском доме во время переговоров с Францией. Обрак вызвался посетить Ханой в сопровождении коллеги ученого из движения сторонников мира, Герберта Марковича, и лично обратиться к Хо Ши Мину по поводу переговоров. Я проинформировал Банди, ставшего к тому времени заместителем государственного секретаря, и министра обороны Макнамару. Они поддержали поездку при условии, что оба ученых направятся в качестве частных лиц и не будут пытаться представлять американскую официальную точку зрения.

Обрак и Маркович совершили путешествие в Ханой, где были приняты Хо Ши Мином. После ритуального осуждения американской «агрессии» Хо Ши Мин намекнул, что Ханой был бы готов к переговорам, если бы Америка прекратила бомбардировки Северного Вьетнама. Май Ван Бо, дипломатический представитель Ханоя в Париже, был назначен официальным контактным лицом.

Последовал ряд контактов на основе сложной и совсем уж не дипломатической процедуры. Поскольку Ханой не желал напрямую связываться с Вашингтоном до прекращения бомбардировок, я, как частное гражданское лицо, выполнял функции посредника. Даже при данных обстоятельствах Ханой, копя до последнего свои переговорные козыри, отказывался дать полномочия своему представителю иметь дело хоть и с неофициальным лицом, но американцем. Таким образом, послания, поступавшие ко мне из Вашингтона, обычно от министра Макнамары, от меня шли к двум французам, которые доставляли их Маю Ван Бо вместе со всеми разъяснениями, которые я имел полномочия передать. Макнамара стремился закончить войну и многократно просил меня вырвать у моих невидимых собеседников хотя бы намек, пусть даже косвенный, который позволил бы ему продвигать дело подготовки согласованного итогового документа.

Я присутствовал на части совещания президента Джонсона со своими советниками, где готовилось окончательное американское предложение. Это был грустный опыт. Было ясно, что Джонсон всеми фибрами своей души сопротивлялся прекращению бомбардировок. Не будучи уверенным, как всегда, во внешнеполитических делах, Джонсон был в достаточной степени опытен в вопросах политики, чтобы усомниться в разумности начала переговоров с односторонней уступки. И тем не менее он отчаянно стремился покончить с войной, оказавшись под обстрелом критиков внутри страны и не желая отклонять мнение своих советников, пожелавших сделать ставку на дипломатию. В конце концов Джонсон сдался. В итоге родилась так называемая «формула Сан-Антонио», разработанная уже после того, как я ушел с совещания, и представленная Джонсоном в речи, произнесенной 29 сентября 1967 года в городе, по имени которого она и названа: «Соединенные Штаты выражают готовность прекратить все бомбардировки Северного Вьетнама с моря и с воздуха, в случае, если этот шаг повлечет за собой быстрый переход к результативным переговорам. Мы, разумеется, исходим из того, что во время переговоров Северный Вьетнам не будет извлекать выгод от прекращения или ограничения бомбардировок»[954].

«Формула Сан-Антонио» стала одним из решающих поворотных пунктов в войне. Америка предложила прекратить военные действия против Северного Вьетнама — конкретное обязательство — в обмен на «результативные» переговоры, при условии, что Ханой не будет извлекать выгоду из прекращения бомбардировок. Никаких критериев определения понятий «результативный» и «выгода» предложено не было. И тем не менее продемонстрировав свои возможности манипулирования американскими внутриполитическими дебатами, Ханой почти не сомневался в том, что любая попытка прервать паузу и возобновить бомбардировки вызовет возражения и потребует времени для претворения в жизнь. То, что Ханой «не будет извлекать выгод» во время прекращения бомбардировок, безусловно, не означало, что он будет обязан прекратить партизанскую войну или, в данном конкретном случае, перестать делать то, что он уже делает; самое большее, подобное условие означало бы, что Ханой не должен будет наращивать выигрышную стратегию.

Для переговорной тактики Ханоя было характерно, что даже такое одностороннее по характеру предложение наверняка должно было бы быть отклонено. Фактически Ханой использовал это предложение для подстраховки, чтобы защитить решительную военную попытку, которую он уже был готов предпринять. В считаные дни мой канал выхода на Ханой был закрыт. Северовьетнамцы, сообразив, что цена прекращения Америкой бомбардировок оказалась столь же скромной, сколь и трудной для понимания, попытались увеличить давление на Джонсона еще перед тем, как сесть за стол переговоров и начать обсуждать конкретное предложение. Всего лишь через несколько месяцев начнется наступление в праздник Тэт.

Ханой совершенно верно угадал, что растущее недовольство среди американцев не даст им смириться с замораживанием ситуации во Вьетнаме, как это имело место в Корее. И все же существовало качественное отличие в характере внутренних споров в каждом из этих случаев. Правильность американского вмешательства в Корее никогда не вызывала сомнения; разногласия касались лишь мер по обеспечению успеха этого предприятия. Применительно к Вьетнаму первоначально имевший место консенсус самого широкого плана по поводу проводимой Соединенными Штатами политики внезапно испарился. В Корее критики администрации хотели, чтобы Соединенные Штаты сделали гораздо больше; их альтернативой политике Трумэна была макартуровская стратегия эскалации. Во Вьетнаме подавляющее большинство критикующих требовало сокращения масштабов американских усилий, — а со временем полного их прекращения; их взгляды варьировались от корректировки американской стратегии до безоговорочного ухода. В Корее противникам Америки пришлось бы столкнуться с гораздо худшей альтернативой, если бы взяла верх оппозиция. Во Вьетнаме, как только размер внутренних разногласий стал очевиден, Ханой быстро сообразил, что дипломатия проволочек в сочетании с военным давлением сработает в его пользу. Вину за тупиковые ситуации возложат на отсутствие инициативы со стороны администрации Джонсона, а продолжающиеся американские потери привели бы к призывам к деэскалации, если не к прекращению войны.

Критика вьетнамской политики Америки началась вполне обычно с разумных вопросов о возможности вообще выиграть эту войну и соотношении целей и средств. 11 марта 1968 года Уолтер Липпман применил свою хорошо обоснованную критику теории сдерживания к Вьетнаму. Америка, как утверждал он, перенапряглась, а политика сдерживания разрушает какое бы то ни было разумное соотношение между национальными целями и ресурсами, при помощи которых их следует достигать:

«Факт заключается в том, что его (Линдона Б. Джонсона) военные цели ничем не ограничены: они предлагают установление мира во всей Азии. При таких ничем не ограниченных целях невозможно выиграть войну ограниченными средствами. А поскольку наши цели не ограничены ничем, мы, несомненно, «потерпим поражение»[955].

Для того чтобы символически обозначить неприменимость традиционных категорий мышления к Вьетнаму, Липпман поместил слова «потерпим поражение» в кавычки, тем самым подчеркивая тот факт, что Вьетнам не играет никакой роли в плане американской безопасности. Согласно этому мнению, уход укрепил бы глобальные позиции Америки.

Такая точка зрения уже была высказана в 1966 году, когда сенатор Фулбрайт критиковал Соединенные Штаты за то, что они поддались «упоению силой», перепутав свою «силу с добродетелью, а основные обязанности с универсальной миссией»[956]. Менее чем за два года до этого Фулбрайт упрекал де Голля за «запутывание ситуации», предлагая сделать Вьетнам нейтральным. Уже тогда Фулбрайт предупреждал, что подобный курс «может породить непредвиденную цепь событий, (так как) она (Франция) не является ни крупной военной, ни крупной экономической силой на Дальнем Востоке и в силу этого вряд ли окажется в состоянии контролировать или просто по-большому влиять на события, которые может обусловить ее инициатива». В 1964 году Фулбрайт увидел лишь два «реалистических» варианта событий: «расширение конфликта тем или иным способом» или «возобновление усилий по укреплению мощи Южного Вьетнама с тем, чтобы успешно вести военные действия в их нынешнем масштабе»[957].

Что же произошло всего лишь за два года, что заставило сенатора понизить статус Вьетнама с жизненно важного до периферийного? И почему это отразило высокомерие, с которым администрация Джонсона тем временем отнеслась к обеим рекомендациям Фулбрайта? Руководители Америки, верные своим национальным традициям, не были довольны прекращением американской помощи Вьетнаму по причинам безопасности, что рано или поздно позволило бы начать дебаты по поводу затрат и выгод этого дела. Рассматривая проблему через призму внедрения демократии в Юго-Восточной Азии, они отказались от какого-либо логического конца в этом деле — и, как бывает всегда, — на пути выхода из него.

Противники войны шли тем же путем, что и руководители, ведшие ее, только в противоположном направлении. Они начинали, строя свои умозаключения на чрезвычайно практической основе: войну выиграть нельзя, издержки превышают получаемые выгоды, и Америка перенапрягается. Но эти критики, являвшиеся порождением того же самого американского идеализма, быстро перевели критику в моральную плоскость, разделив ее на две стадии. Во-первых, вели критику, исходя из того, что с моральной точки зрения нет существенной разницы между Ханоем и Сайгоном, тем самым ловко расправились с идеологическими причинами войны. Во-вторых, истолковывали настойчивость Америки в плане продолжения войны как отражение не ущербных практических суждений, а моральной гнили основы американской системы. В результате политика, пользовавшаяся поначалу почти всеобщей поддержкой, превратилась в течение двух лет в символ осуждения нравственности всей американской внешней политики, а через некоторое время в критику самого американского общества.

В период после окончания Второй мировой войны Америке повезло в том, что ей никогда не приходилось делать выбор между моральной убежденностью и стратегическим анализом. Все ее ключевые решения с готовностью оправдывались как способствовавшие распространению демократии, так и обеспечивавшие сопротивление агрессии. Южный Вьетнам, однако, даже с самой большой натяжкой нельзя было причислить к демократическим странам. Все режимы, последовавшие за режимом Нго Динь Зьема, чувствовали себя как бы в осаде; южновьетнамские генералы, до того времени малоизвестные для общественности, совершенно не стремились проверить уровень собственной популярности на выборах. Убедительным аргументом мог бы служить тот довод, что новые правители Сайгона не настолько репрессивные, как ханойские. Действительно, этот аргумент приводился довольно часто, но его никогда не принимали всерьез. Моральный релятивизм был неприемлем для нации, воспитанной на вере в абсолютную противоположность между добром и злом.

Критики все чаще утверждали, что если Сайгон не будет полностью соответствовать всем демократическим стандартам, — что в глубине души они признавали как нечто невозможное, — то от него следует отказаться раз и навсегда. Время шло, и «теория домино», центральная предпосылка обеспечения безопасности, в течение двух десятилетий лежавшая в основе действий по защите Южного Вьетнама, поначалу была отброшена, а затем и высмеяна. В одной из своих наиболее всеобъемлющих работ профессор Йельского университета Ричард Ренфилд соединил критическое отношение Липпмана к стратегическому перенапряжению с обвинением в том, что обе стороны вьетнамского конфликта в моральном плане ничем не отличались друг от друга; отсюда война была бессмысленной. Во Вьетнаме, как утверждал он, Америка не столько противостоит агрессии, сколько поддерживает силы консерватизма против социальных перемен[958].

Критики указывали на многочисленные недостатки Сайгона, чтобы продемонстрировать моральную неприемлемость американских усилий. В 1968 году Джеймс Рестон задал мучивший так много американцев вопрос: «Что это за цель, которая оправдывает бойню? Как же мы спасем Вьетнам, если мы разрушаем его в ходе военных действий?»[959] Уже в 1972 году Фулбрайт объявил, что Джонсон никогда не понимал, «что вопрос заключается не в противостоянии «свободного народа» «тоталитарному режиму», а в противостоянии двух соперничающих тоталитарных режимов; тот факт, что война не была международной агрессией, «прямой» или какой-либо еще, а антиколониальной войной, перешедшей затем в гражданскую»[960].

Телевидение тогда только-только стало добиваться признания. Регулярные вечерние передачи новостей привлекали аудиторию, состоявшую из десятков миллионов человек, то есть гораздо большее число людей, чем то, которое даже самый популярный журналист, сотрудничающий в органах печати, способен был охватить за всю свою жизнь. И они обладали тем преимуществом зрительных образов, к которым подается редакционный репортаж. Такого рода новостные передачи отражали страсть к драматизации и умение привлечь внимание, что даже при самых благих намерениях не всегда можно было сбалансировать, и не только потому, что по техническим причинам оказывалось невозможно показать зверства вьетконговцев в подконтрольных им районах. Ведущий программы теленовостей превращался в политическую фигуру в том смысле, что лишь президент имел одновременный доступ к подобной широкой аудитории людей — и, уж конечно, не с такой регулярностью.

На протяжении всей послевоенной эпохи американцы откликались на призывы своих руководителей пойти на жертвы ради оказания содействия далеким от Америки обществам. В горниле Вьетнама американская исключительность — вера в универсальную применимость американских ценностей, — сыгравшая столь важную роль стимула в послевоенной реконструкции, обернулась против самой себя и приняла форму моральной политики выжженной земли. По мере роста потерь критикующие американскую внешнюю политику перешли от постановки под сомнение ее эффективности к сомнению в ее необходимости, начиная с нападок на достоинства вьетнамского союзника Америки и кончая вызовом достоинству самой Америки, и не только во Вьетнаме, но и в глобальном масштабе.

Особую горечь нападкам на способность Америки вести глобальную политику придавало то, что в значительной степени эти нападки исходили от университетов и других интеллектуальных сообществ, которые до того времени были пристанищем преданных защитников международного идеализма Америки[961]. Привлеченные при Кеннеди к процессу принятия решений, многие из интеллектуальных лидеров были потрясены, когда убийство президента прервало курс на «новые рубежи», и не меньшим потрясением для них стало участие их студентов в антивоенных протестах. Условия выпутывания из Вьетнама их более не интересовали; под нажимом со стороны собственных студентов многие профессора стали настаивать на одностороннем, безоговорочном уходе.

Бросая вызов основополагающим принципам двухпартийной внешней политики на протяжении 20 лет, радикальное крыло протестующих по поводу Вьетнама высмеивало антикоммунизм как нечто архаичное: «[Мы] отказываемся быть антикоммунистами, — заявили два отправившихся в Ханой паломника, Стотон Линд и Том Хейден. — Мы утверждаем, что этот термин утерял все свое конкретное содержание, которое когда-то в него вкладывалось. Вместо этого он служит в качестве основной категории абстрактного мышления, при помощи которой американцы имеют обыкновение оправдывать внешнюю политику, часто не более сложную, чем изнасилование»[962]. Даже Ганс Моргентау, глава американских философов, придерживающихся принципов национального интереса, перешел на позиции обнародования американской аморальности: «Когда мы говорим о нарушении правил ведения войны, мы должны помнить, что основным нарушением, за которым следуют все другие конкретные нарушения, является само по себе развязывание подобного рода войны»[963].

Для лидеров поколения, воспитанного, по существу, на не подвергавшихся сомнению истинах холодной войны, такого рода всплески были поистине шокирующими. Линдон Джонсон, будучи лично одним из основных создателей формулы послевоенного консенсуса, оказался в растерянности, не зная, как справиться с атакой со стороны мужчин и женщин из ведущих университетов страны, одобрения которых он жаждал в прямой пропорции к росту своей неспособности найти общий язык с ними. Дэвид Хэлберстам, ставший к 1966 году непримиримым противником войны, сам ранее утверждал, что «Вьетнам является законной составляющей частью глобальных обязательств (США)… и, возможно, одной из пяти или шести стран мира, поистине жизненно важных для интересов США. И раз эта составляющая часть так важна, то она заслуживает гораздо большего вклада с нашей стороны»[964].

Джонсон отвечал ссылками на ортодоксальные заявления своих предшественников, Трумэна и Кеннеди, включительно. Однако эти истины уже звучали для критиков не только как устаревшие, но и как не относящиеся к делу. Его предложения вступить в переговоры отвергались ханойскими лидерами, которые были весьма искушенными в своем деле, чтобы помогать спустить пар внутренних беспорядков в Америке. Чтобы остановить эту волну, Джонсон постепенно менял переговорные позиции. Он отошел от требования ухода северовьетнамцев еще до прекращения Америкой боевых действий по «формуле Сан-Антонио» о прекращении бомбардировок до начала переговоров. Он также перестал отказываться иметь дело с представителем Ханоя на Юге — Фронтом национального освобождения (ФНО), согласившись вести беседы с конкретными его представителями, и, наконец, пришел к согласию на участие ФНО в переговорах как самостоятельной политической единицы. Он также пытался соблазнить Ханой программой экономической помощи для всего Индокитая. Каждый из этих шагов отвергался Ханоем как недостаточный, а большинством критикующих внутри США — как лицемерный. Произошла поляризация предмета внутринационального спора: от победы, для которой отсутствовала стратегия, до ухода, в отношении которого не было соответствующей политики.

Более умеренные критики администрации — к группе которых принадлежал и я — настаивали на компромиссе посредством переговоров. Истинным препятствием к этому был, однако, не Вашингтон, а Ханой. Северовьетнамские коммунисты не для того провели всю свою жизнь в смертельной схватке, чтобы закончить ее, поделившись с кем-то властью или произведя деэскалацию партизанской войны, их наиболее эффективного средства оказания давления. Вьетнамские коммунисты были не более способны, чем поколением ранее Сталин, разобраться с точно такой же нереальной надеждой на переговоры, которые не зависели бы от лежащего в их основе баланса сил, или с надеждой, возлагаемой просто на переговорный процесс как таковой. Неоднократные заверения Джонсона о том, что он будет вести себя гибко и непредубежденно, представлялись для Ханоя как наивными, так и не относящимися к делу.

По иронии судьбы, Америка должна была бы заплатить одинаковую цену как за компромисс, так и за победу. Ханой пошел бы на компромисс только в том случае, если бы ощущал себя слишком слабым, чтобы добиться победы, — иными словами, после того, как он окажется разбит. Америка же была бы готова демонстрировать умеренность лишь после войны, но не во время боевых действий. Все стандартные «решения», предлагаемые как администрацией, так и ее умеренными критиками, теряли свое значение из-за упрямой решимости Ханоя. Перемирие, которое для американцев представлялось желательным способом покончить с бойней, устранило бы с точки зрения Ханоя стимул для Америки к уходу. Коалиционное правительство, которое было чем-то чуть большим, чем просто фиговым листком на пути к окончательному захвату власти коммунистами, представлялось ханойским лидерам гарантией выживания Сайгона.

Настоящий выбор, который предстояло сделать Америке, был не между победой и компромиссом, а между победой и поражением. Различие между северовьетнамцами и американцами заключалось в том, что Ханой верно понял, что происходит на самом деле, в то время как ни Джонсон, ни его умеренные критики не были в состоянии заставить себя смириться с реальным положением дел. Мастера Realpolitik в Ханое были убеждены в том, что судьба Вьетнама решится в зависимости от баланса сил на поле боя, — а не за столом переговоров.

Оглядываясь назад, видишь, что Америке, без сомнения, совершенно незачем было платить какую бы то ни было цену за начало переговоров. Ханой принял решение об участии в переговорах до американских президентских выборов 1968 года, но лишь для того, чтобы завязать обе политические партии на исход переговоров. Но ханойские лидеры не желали приступать к переговорам, не сделав предварительно всех усилий, чтобы добиться военного перевеса в свою пользу. Инструментом улучшения переговорной позиции стало наступление в праздник Тэт, который приходится на новый год по лунному календарю. Каждый год, включая 1968 год, на этот период устанавливалось перемирие. Тем не менее 30 января коммунистические силы развернули крупномасштабное наступление на 30 южновьетнамских провинциальных столиц. В обстановке полнейшей внезапности они захватили ключевые объекты в Сайгоне, подошли даже к территории посольства Соединенных Штатов и штаба генерала Уэстморленда. Древняя столица Хюэ пала и оставалась в руках коммунистов в течение 25 пяти дней.

В военном отношении, как теперь общепризнано, Тэт стал крупнейшим поражением коммунистов[965]. Это было впервые, когда партизаны вышли из подполья и вступили в открытые боевые действия. Решение произвести нападение в общенациональном масштабе вынудило их бороться на полях сражений, которые они, как правило, предпочитали избегать. Превосходящая огневая мощь Америки смела почти всю партизанскую инфраструктуру, как это и предусматривали уставы и наставления армии США. На всем протяжении имевших место после этого военных действий партизаны Вьетконга перестали быть эффективной боевой силой; почти все сражения велись теперь силами регулярных северовьетнамских войск.

В определенном смысле Тэт подтвердил абсолютную правильность американской военной доктрины. Вынужденные разом все поставить на кон, коммунисты приняли участие в войне на истощение, к чему стремилась американская стратегия. Возможно, потери их были гораздо больше, чем это предполагалось в официальных сообщениях; или, возможно, они рассчитывали на американскую готовность вести переговоры как на собственную страховочную сетку.

Тем не менее наступление в праздник Тэт превратилось в крупную психологическую победу Ханоя. Можно теперь меланхолично рассуждать, каким бы стал ход событий, если бы американские руководители усилили нажим на северовьетнамские главные силы, лишившиеся своего партизанского щита. Если бы Америка на деле пошла ва-банк и выложилась по полной, вероятнее всего, Джонсону удалось бы добиться начала переговоров без каких-либо предварительных условий, которые предлагал он, и, возможно, даже безоговорочного прекращения огня. Это подтверждается той быстротой, с какой — менее чем за 72 часа — Ханой принял возобновленное предложение Джонсона начать переговоры, которое было увязано с частичным прекращением бомбардировок на основе «формулы Сан-Антонио».

Однако американским руководителям все уже порядком надоело, и вовсе не потому, что от них отвернулось общественное мнение. Опросы показали, что 61 процент американцев считали себя «ястребами», а 23 процента «голубями», при этом 70 процентов высказалось в пользу продолжения бомбардировок[966]. Группа, потерявшая выдержку, состояла из фигур самого государственного аппарата, которые всегда неизменно поддерживали интервенцию. Джонсон собрал группу руководящих работников предыдущих администраций, в большинстве своем «ястребов», включая таких твердых приверженцев, как Дин Ачесон, Джон Макклой, Макджордж Банди и Дуглас Диллон. В подавляющем большинстве они рекомендовали прекратить эскалацию и начать прекращение войны. С учетом подходов Ханоя, которые тогда до конца еще не были понятны, это решение должно было стать началом поражения. Честно говоря, я тогда в общем и целом был согласен с этой группой «мудрецов», что доказывает, что поворотные пункты гораздо легче распознать в ретроспективе, чем в момент, когда они наступают.

27 февраля 1968 года телевизионный комментатор Уолтер Кронкайт, достигший тогда вершин своего влияния, направил ударную волну на Белый дом, предсказав неудачу:

«Теперь представляется более очевидным, чем когда бы то ни было, что кровавый опыт Вьетнама должен окончиться тупиком. Почти точно можно сказать, что к этому лету сложится такое противостояние, которое завершится либо настоящими переговорами с достижением компромисса, либо ужасающей эскалацией; но на каждое средство, при помощи которого мы должны будем проводить эскалацию, противник может противопоставить свое…»[967]

Последнее предположение заслуживает большого вопросительного знака; просто не может соответствовать истине тот факт, что Северный Вьетнам является единственной страной за всю историю человечества, которая, казалось бы, не поддается каким-либо вразумительным оценкам рисков и выгод. Верно то, что у нее гораздо выше порог чувствительности к переносимым страданиям, чем почти у любой другой страны, но такой порог все-таки существовал. И что менее всего интересовало Ханой, так это переговоры с достижением компромисса. Однако гипербола Кронкайта содержала в себе главный элемент правды: предел прочности у Ханоя был гораздо выше, чем у Америки.

Газета «Уолл-стрит джорнэл», до того момента поддерживавшая администрацию, также решила спешно покинуть корабль, задавая риторический вопрос: не случилось ли так, что события «подпортили наши первоначальные, вполне понятные и разумные цели?.. Если практически ничего не остается ни от страны, ни от правительства, то что же тогда следует спасать и какой ценой?» Газета считала, что «американский народ должен подготовиться к тому, чтобы признать, если он этого еще не сделал, что существует перспектива обреченности вьетнамского дела в целом»[968]. 10 марта телеканал Эн-би-си завершил специальную программу по Вьетнаму тем, что вскоре превратилось в общую мысль: «Отставляя в сторону все прочие аргументы, надо признать, что настало время, когда мы должны решать, не зря ли мы занимаемся разрушением Вьетнама ради его спасения»[969]. К этому хору 15 марта присоединился журнал «Тайм»: «1968 год напомнил тот факт, что победа во Вьетнаме — или даже благоприятное для нас урегулирование — может оказаться просто не под силу величайшей державе мира»[970].

В драку ввязались ведущие сенаторы. Мэнсфилд заявил: «Мы находимся в неправильном месте и ведем неправильную войну»[971]. Фулбрайт поставил вопрос о «полномочиях администрации на расширение войны без согласия конгресса и в отсутствие дебатов или обсуждения этого вопроса в конгрессе»[972].

Под влиянием подобных атак Джонсон принялся активничать. 31 марта 1968 года он объявил об одностороннем частичном прекращении бомбардировок территории к северу от 20-й параллели, за которым последует полное прекращение бомбардировок, как только начнутся переговоры по существу. Он указал, что больше не будет отправлено во Вьетнам никаких значительных подкреплений, и вновь повторил очень часто звучавшее заверение, что «наша цель в Южном Вьетнаме никогда не заключалась в полном уничтожении врага»[973]. Через полтора месяца после того, как Ханой нарушил официальное перемирие, осуществив разорительное нападение на американские объекты и уничтожив тысячи гражданских лиц в одном только Хюэ, Джонсон пригласил ханойских руководителей принять участие в экономическом развитии Юго-Восточной Азии с явным намеком на перспективы оказания экономической помощи. Он также объявил, что не будет выдвигать свою кандидатуру на переизбрание. Президент, направивший 500 тысяч военнослужащих в Юго-Восточную Азию, оставлял дело их вывода своему преемнику.

Это было одно из наиболее судьбоносных президентских решений за весь послевоенный период. Если бы Джонсон не сделал этого драматического отречения, он вполне мог бы баллотироваться на выборах и по вопросу о Вьетнаме и, так или иначе, обеспечить себе мандат народа. А если бы здоровье не позволило ему рисковать и идти на второй срок, то Джонсону следовало давить на Ханой как можно сильнее в течение всего его оставшегося срока, с тем чтобы оставить своему преемнику наилучшие возможности выбора, какие бы решения ни были согласованы между ним и конгрессом после выборов. С учетом слабости Ханоя после Тэта проводимая в 1968 году политика давления, безусловно, обеспечила бы гораздо лучший фон для переговоров, чем тот, который сложился в конце концов.

Одновременно проводя деэскалацию, снимая свою кандидатуру и предлагая переговоры, Джонсон свел воедино все неблагоприятные факторы. Его потенциальные преемники соперничали друг с другом, обещая мир, однако без указания срока. Таким образом, были созданы предпосылки для общественного разочарования в момент фактического начала переговоров. По существу, Ханой приобрел остановку бомбардировок в обмен на переговоры процедурного характера и получил возможность восстановить свою инфраструктуру на Юге, хотя и с северовьетнамским персоналом. У него не было стимула договариваться с Джонсоном, зато наличествовали всяческие искушения повторить такого же рода испытания на прочность с его преемником.

Глава 27

Вьетнам — выход из трясины. Никсон

Именно администрации Никсона пришлось вытаскивать Америку из первой на ее счету неудачной войны и освобождать от первых в истории внешнеполитических обязательств, при которых моральные убеждения Америки вступили в противоречие с реальными возможностями. Немногие внешнеполитические задачи оказывались более мучительными; ни одной стране не удавалось совершить подобный переход без душевных страданий.

Хотя уход Франции из Алжира неоднократно предлагался Америке в качестве примера для подражания, де Голлю на деле потребовалось несколько больше, чем четыре года, понадобившиеся Никсону для прекращения вовлеченности Америки в Индокитае. Организуя выход Франции из Алжира, де Голль был вынужден взвалить на себя бремя, заключающееся в том, что он оставил на произвол судьбы миллион французских поселенцев, многие их семьи жили там уже не одно поколение. Выводя американские войска из Вьетнама, Никсон обязан был отказаться от обязательства, которое четыре американских президента на протяжении двух десятилетий объявляли жизненно важным для безопасности всех свободных народов.

Никсон принял на себя столь прискорбное задание в самой неспокойной внутренней обстановке со времен гражданской войны. Даже теперь, по прошествии 25 лет, неожиданность краха общенационального консенсуса по Вьетнаму действует шокирующе. В 1965 году Америка посвятила себя — при наличии всеобщего одобрения — делу победы в партизанской войне против того, что воспринималось тогда как глобальный коммунистический заговор, и строительства институтов свободного мира в Юго-Восточной Азии. Двумя годами позже, в 1967 году, это же самое дело стало восприниматься не только как провальное, но и как ошибочная политика помешанных на войне политиканов. В какой-то момент интеллектуальное сообщество праздновало приход молодого, прогрессивного президента Кеннеди. И почти сразу же оно стало осуждать его преемника, обвиняя в зверствах, систематической лжи и воинственности, несмотря на то что стратегия нового президента — или, по крайней мере, его стратегов — была в основном точно такой же, что и у его оплакиваемого предшественника. В 1968 году, к концу своего президентского срока, Джонсон не мог больше появляться на публике, разве что на военных базах и в других подобных местах, где приверженцы методов бурного протеста могли бы быть физически отгорожены. Несмотря на то что Джонсон был действующим президентом, он даже не нашел для себя возможным появиться в 1968 году на общенациональном съезде собственной партии.

После перерыва, длившегося всего несколько месяцев, яростная оппозиция войне возобновилась и даже усилилась при преемнике Джонсона Ричарде Никсоне. Внутриполитические споры становились особенно острыми и такими почти неразрешимыми еще и потому, что обнародованные разногласия были всего лишь подменой глубинных внутренних философских противоречий. Никсон готов был вести переговоры о почетном уходе, и этот уход мог заключать в себе все, только не передачу северовьетнамским коммунистам миллионов людей, которых его предшественники раньше подталкивали к опоре на Америку. Он воспринимал понятия доверия и чести всерьез, поскольку они предопределяли способность Америки формировать мирный международный порядок.

С другой стороны, лидеры движения за мир считали войну до такой степени отвратительной, что почетный выход из Вьетнама стал звучать для них абсурдно. То, что администрация Никсона воспринимала как потенциальное национальное унижение, протестующие по поводу Вьетнама трактовали как желаемый национальный катарсис. Администрация искала исход, позволивший бы Америке продолжать играть свою послевоенную международную роль опоры и защиты свободных народов, — именно ту роль, с которой многие в движении за мир хотели покончить, рассматривая ее как фанаберию и заносчивость давшего трещину общества.

На протяжении жизни одного поколения Америка прошла через Вторую мировую войну, войну в Kорее и полтора десятилетия кризисов холодной войны. Вьетнам оказался в смысле напряжения сил излишним, а в смысле жертв — слишком непереносимым, поскольку все это так противоречило традиционным американским ценностям и ожиданиям. В 1920-х и 1930-х годах, когда поколение Никсона и Джонсона вступало в пору юношества, американцы полагали себя выше макиавеллистских деяний европейцев. В течение 1940-х и 1950-х годов, когда это поколение достигло совершеннолетия, Америка была уверена в том, что она призвана выполнять праведную глобальную миссию. И действительно, она стала бесспорным лидером свободного мира. К тому времени, как эти люди достигли пика политической карьеры в 1960-е годы, движение за мир во Вьетнаме поставило эту глобальную миссию под сомнение. К 1970-м годам на сцену вышло новое поколение американцев, которое более не считало Америку воплощением святости. Чтобы заслужить право действовать в мировом масштабе, Америке требовался, по его мнению, период времени на то, чтобы сосредоточиться на собственном совершенствовании.

Таким образом, смена поколений произошла в тот самый момент, когда Америка оказалась перед лицом самого неоднозначного морального вызова за весь послевоенный период. Критики были потрясены наглядным отражением на телевидении жестокостей войны и были все более и более неуверены в отношении морального состояния союзника Америки. Будучи убеждены в том, что просто обязан существовать какой-то выход, способный немедленно положить конец убийствам, они страшно разочаровались. Американская исключительность легла в основу одной из самых великих эпох в истории американской политики благодаря своему идеализму, своей наивности и своей самоотверженности; теперь она стала непреклонной в требовании того же самого морального совершенства и к союзникам Америки и устранения двусмысленности при их выборе Америкой. В отсутствие этого в перспективе виделся лишь позор для Америки и гибель ее союзника.

Моральная правота Америки мешала гибкой дипломатии. Вьетнам в лучшем случае представлял собой несовершенные альтернативы и разочаровывающие варианты выбора. Интуитивным импульсом движения за мир было отвращение к этому миру, стремление остановиться на первоначальном видении Америкой самой себя как неколебимого столпа добродетели. Возможно, харизматический лидер типа Франклина Рузвельта, Джона Кеннеди или Рональда Рейгана нашел бы способ справиться с подобного рода тоской по прошлому. Но даже в целом исключительных талантов Ричарда Никсона оказалось для этого недостаточно. В отличие от Джонсона, Никсон очень хорошо разбирался в международных делах. Он вступил в должность президента, будучи убежден, как и многие противники войны, что однозначная победа во Вьетнаме больше невозможна, если она вообще была когда-либо возможна. С самого начала Никсон понимал, что судьба втянула его в неблагодарное занятие по организации отступления и своего рода выхода из деморализующего конфликта. Понятно, что он хотел выполнить эту задачу с честью, что вполне естественно для президента, — это его работа. С чем он не мог совладать, в эмоциональном или интеллектуальном плане, так это с тем, что выпускники лучших учебных заведений и члены правящей элиты, кем он восхищался и кому сильно завидовал, настаивали на таком курсе действий, который, с его точки зрения, приводил к унизительному краху для Америки и предательству ею своего союзника.

Никсон предпочитал истолковывать часто бурные протесты со стороны тех, кого он считал привилегированными, как кульминацию личных нападок против него идеологическими противниками всей его жизни. В его представлении это превращало вопрос о Вьетнаме в политическую баталию. И тут, такой проницательный и тонкий в вопросах дипломатии, Никсон, едва дело коснулось внутренней политики, становился настоящим уличным бойцом, опирающимся на методы, в отношении которых он не прекращал верить, что они входили в арсенал средств его предшественников.

Никто никогда не узнает, смог бы акт милосердия со стороны президента успокоить яростное возмущение, которое стало нарастать задолго до вступления Никсона в должность. К концу 1960-х годов безудержные протесты студенчества превратились в глобальный феномен, охвативший также Францию, Нидерланды и Германию, — ни одна из которых не сталкивалась с ситуацией, сравнимой с Вьетнамом, или имела расовые проблемы в американском смысле. Во всяком случае, положение Никсона было слишком непрочно и слишком уязвимо, чтобы на данном этапе попытаться начинать наводить мосты на той стадии его жизни.

Справедливости ради следует отметить, что Никсон получал мало поддержки со стороны истэблишмента, который, когда все уже было сказано и сделано, оставил его лицом к лицу с его проблемой. Высшие чиновники предыдущих администраций, вовлекших Америку во вьетнамскую войну, разделяли многие из убеждений администрации Никсона. Люди, подобные Авереллу Гарриману или бывшему министру обороны Кларку Клиффорду, были в числе главных проводников послевоенной идеи двухпартийного консенсуса по вопросам внешней политики. При обычных обстоятельствах они посчитали бы обязательным сохранять определенную степень национального единства во времена кризиса и сплотили бы теснее ряды с осажденной администрацией по какой-то взаимоприемлемой мирной программе-минимум.

На этот раз, однако, создатели послевоенного внешнеполитического консенсуса не смогли заставить себя поддержать своего президента. Фактически они сами оказались первыми мишенями демонстраций в защиту мира — и это событие воспринималось ими с особой горечью, так как в авангарде движения за мир находились люди, которыми они восхищались и которых давно считали своим основным электоратом. Они были когда-то пехотинцами движения к «новым рубежам» и метафорически, если не реально, видели в протестующих своих последователей. Не одобряя методов движения за мир, ключевые фигуры администрации Джонсона скатились к союзу «де-факто» с наиболее радикальными из протестующих. Их бесконечный обстрел кажущимися умеренными возражениями в адрес политики администрации приводил к тому, что им всегда было недостаточно уступок, что приводило к срыву соглашения с Никсоном и усугубляло недовольство президента по поводу того, что они тем самым делали недосягаемым национальный консенсус.

Никсон решил не сдавать позиций во имя достижения почетного мира. И поскольку я был его главным помощником в осуществлении этих усилий на практике, на мой рассказ об этом неизбежно оказывает влияние та роль, которую я играл, и мое согласие с основными ее предпосылками.

В промежутке между выборами и инаугурацией Никсон попросил меня проинформировать северовьетнамцев о своей приверженности достижению результатов путем переговоров. Ответом было предъявление нам стандартного с того времени требования Ханоя: безоговорочный уход Америки вкупе со свержением правительства Нгуена Ван Тхиеу в Сайгоне.

Ханой даже не задался целью проверить искренность заявлений Никсона. Через три недели после инаугурации Никсона северовьетнамцы пошли в новое наступление — так называемое наступление мини-праздника Тэт, — во время которого убивали в среднем по тысяче американцев ежемесячно в течение последующих четырех месяцев. Совершенно очевидно, что компромиссное предложение Никсона не вызвало у непреклонных руководителей-коммунистов ни малейшего желания пойти ему навстречу. Ханой также ни в малейшей степени не чувствовал себя связанным достигнутым в 1968 году «взаимопониманием» с администрацией Джонсона о том, что он не станет злоупотреблять прекращением бомбардировок.

Администрация Никсона приступила к исполнению своих обязанностей в надежде достичь национального консенсуса на основе разумных компромиссных предложений и тем самым выступить перед Ханоем как в значительной мере единая нация. Вскоре стало ясно, что, подобно своим предшественникам, Никсон недооценил упорство и решимость Ханоя. Хо Ши Мин все больше утверждался в том, что в условиях некомпетентного руководства в Сайгоне и с учетом колебаний по поводу американской вовлеченности силы Ханоя могли бы одержать безоговорочную победу. Будучи практиком реальной политики, Realpolitik, Хо Ши Мин не собирался отдавать за столом переговоров то, что, как он ожидал, можно было бы завоевать силой оружия.

Не могло быть менее подходящих адресатов для предложений о компромиссном мире, чем те непреклонные герои, из которых состояло ханойское руководство. Когда администрация Никсона приступила к исполнению своих обязанностей, Демократическая партия, затеявшая вьетнамскую авантюру, резко раскололась на две части: на официальную платформу и на платформу «голубей», оказавшихся в меньшинстве (но получивших поддержку от таких руководителей, как сенаторы Тед Кеннеди, Джордж Макговерн и Юджин Маккарти), позиция последних была отвергнута национальным съездом Демократической партии. Через девять месяцев после вступления в должность республиканская администрация Никсона превзошла даже платформу «голубей» в Демократической партии. Ханой беззастенчиво складировал каждую американскую уступку без малейшего намека на взаимность и неуклонно следовал своим требованиям зафиксированного и безоговорочного срока вывода американских сил и замены сайгонского правительства тем, что было фактически коммунистическим режимом. Ханой настаивал на том, что, если оба эти требования не будут удовлетворены одновременно, американские пленные не будут освобождены. Требование Ханоя сводилось к капитуляции, сопряженной с позором.

Президенты, однако, не могут отказаться от выполнения задачи по той только причине, что она оказалась более трудной, чем ожидалось. Еще до своей инаугурации Никсон распорядился подготовить системный обзор на тему, как добиться завершения войны. Были проанализированы три варианта: односторонний уход, окончательное урегулирование с Ханоем путем сочетания военного и политического давления, а также поэтапный перенос ответственности за ведение войны на сайгонское правительство с тем, чтобы позволить Соединенным Штатам постепенно устраниться.

Первый вариант, а именно односторонний уход, позднее станет предметом широких ревизионистских спекуляций. Утверждалось, что после вступления в должность Никсону следовало объявить дату ухода и кончить войну односторонним американским решением[974].

Вся эта история была бы чистейшей воды журнализмом. Хотя президенты имеют достаточно большую свободу выбора, она, эта свобода, зависит от политической окружающей среды и подчинена практической реальности. Когда Никсон вступил в должность в 1969 году, ни одна из политических партий не выступала за односторонний уход и ни один опрос общественного мнения не показывал какой-либо поддержки такого ухода. Платформа «голубей», отвергнутая в 1968 году национальным съездом Демократической партии, призывала к ограничению проводимых Соединенными Штатами наступательных операций, взаимному выводу внешних сил (включая северовьетнамские) и поддержке политики взаимного примирения между сайгонским правительством и Фронтом национального освобождения. В основе ее лежал принцип взаимности, и об одностороннем выводе сил не было никакого упоминания.

Мирная программа администрации Джонсона была выражена в «манильской формуле», в которой предлагалось начать вывод американских войск только через полгода после ухода северовьетнамцев и лишь тогда, когда снизится уровень насилия. Даже в этом случае во Вьетнаме должны были остаться значительные американские силы по образцу Кореи. Официальная демократическая платформа призывала к свободному политическому состязанию в Южном Вьетнаме, но лишь после окончания военных действий. Наконец, республиканская платформа призывала к «деамериканизации» войны, перемене военной стратегии и переговорам, базой которых не будет служить ни «мир любой ценой», ни закамуфлированная капитуляция. Когда Никсон пришел к власти, таким образом, каждое крыло обеих главных политических партий требовало таких исходов, которые, без исключения, делали упор на условиях, которые Ханой должен был бы выполнить до ухода Соединенных Штатов. Все варианты предполагали компромисс, но не капитуляцию.

Немедленный, безоговорочный и односторонний американский уход поставил бы также непреодолимые практические проблемы. Более полумиллиона американцев воевали на стороне южновьетнамской армии, насчитывавшей около 700 тысяч человек. Им противостояло по меньшей мере 250 тысяч военнослужащих регулярной северовьетнамской армии и такое же число партизан. В начальный период деятельности администрации Никсона принятие обязательства по немедленному одностороннему уходу из Вьетнама загнало бы обширный американский экспедиционный корпус в западню между глубоким возмущением южных вьетнамцев, преданных Америкой союзников, и неизбежным нападением со стороны северных вьетнамцев.

Согласно оценкам Министерства обороны, упорядоченный вывод войск мог бы быть организован самое меньшее чем через 15 месяцев, в течение которых позиции американских войск будут постепенно ослабевать до такой степени, что оставшиеся войска могут стать заложниками обеих вьетнамских сторон. Даже если предположить, что южновьетнамская армия скорее будет разбита, чем повернет против своего американского союзника, результатом все равно будет уход посреди неописуемого хаоса, тем более что Ханой обязательно постарается воспользоваться своим господствующим положением, чтобы навязать как можно более жесткие условия мира. Односторонний уход имел все предпосылки стать страшным и кровавым фиаско.

Прежде всего, администрация Никсона была убеждена в том, что односторонний уход способен превратиться в геополитическую катастрофу. Уверенность в надежности Америки с муками создавалась в течение 20 лет. Она была ключевым компонентом структуры свободного мира. Поворот на 180 градусов в отношении принимавшегося последовательно четырьмя администрациями главного американского обязательства президентом, до того ассоциировавшимся с консервативным внешнеполитическим курсом, вызвал бы глубочайшее разочарование среди союзников Америки, особенно среди тех, кто в наибольшей степени зависел от американской поддержки, вне зависимости от их согласия с деталями американской политики во Вьетнаме.

В такой обстановке администрация Никсона пришла к выводу, что ей требуется выработать стратегию, которая поколебала бы расчеты Ханоя на неизбежность полной победы и на его способность навязать американцам односторонний уход. В силу этого рассматриваемый второй вариант предполагал быстро довести дела до конца посредством сочетания политических и военных мер. Эта стратегия была мне лично по душе, поскольку я полагал, что она положит конец изнуряющей внутренней борьбе и позволит администрации перейти к выполнению задач, в большей степени нацеленных на объединение. Этот вариант включал в себя три следующих компонента. Во-первых, согласие конгресса на продолжение войны. Во-вторых, крупномасштабные усилия на переговорах, где Америка будет вправе делать любые возможные уступки, за исключением тайного сговора в захвате власти коммунистами. И в-третьих, измененная военная стратегия, которая в пределах Южного Вьетнама сосредоточится на защите густонаселенных районов при одновременных попытках нарушить линии снабжения Ханоя. Предполагалось перерезание «тропы Хо Ши Мина» в Лаосе, ликвидация плацдармов в Камбодже и минирование северовьетнамских портов. В течение четырех лет все эти меры были, в конечном счете, приняты, что заставило Ханой согласиться в 1972 году на те условия, которые он последовательно отвергал в течение десятилетия. Если бы все эти меры были представлены одновременно и тогда, когда у Америки во Вьетнаме еще были крупные наземные силы, воздействие их могло бы оказаться решающим.

В самом начале своего президентского срока Никсон, возможно, и обратился бы к конгрессу, очертил бы свои идеи относительно почетного окончания войны во Вьетнаме и попросил бы их одобрения, подчеркнув, что из-за продолжающейся войны у него не останется иного выбора, кроме одностороннего ухода, какими бы ужасными ни были последствия. Никсон отклонил совет по этому поводу по двум причинам. Во-первых, он рассматривал такой шаг как отказ от ответственности, возложенной на него как на президента. Во-вторых, отработав в течение шести лет членом конгресса, он был убежден — и почти наверняка был прав — в том, что конгресс обязательно избежит ясно выраженного решения и даст ему — в лучшем случае — весьма двусмысленное одобрение, подстрахованное таким количеством условий, что лишь усугубит проблему.

Поначалу Никсон не решался нанести удар по вьетнамской системе снабжения. Отношения с Советским Союзом и Китаем, по-прежнему остававшиеся непрочными, могли еще больше ухудшиться, и взаимоотношения в рамках треугольника, которые позднее придали американской внешней политике столь необходимую гибкость, могли бы сложиться гораздо позже или вовсе были бы сорваны. Подорванные надежды общественности на ослабление напряженности во Вьетнаме могли бы далее воспламенить пыл участников движения за мир. Результат военных действий выглядел слишком неопределенным, а внутренние последствия могли оказаться неуправляемыми. При этом «стратегия прорыва» могла встретить столь сильное сопротивление со стороны ближайших советников Никсона, что ее можно было бы претворить в жизнь только после перетряски кабинета, а такого рода трата президентской энергии могла бы лишь помешать осуществлению жизненно важных инициатив долгосрочного характера.

Американский народ, похоже, требовал от своего правительства одновременного достижения двух несовместимых целей: им хотелось, чтобы война окончилась и чтобы Америка не капитулировала. Эти двойственные чувства разделялись также и Никсоном, и его советниками. Стремясь провести американскую политику через это море противоречий, Никсон избрал третий вариант — так называемый путь «вьетнамизации» — и не потому, что, по его мнению, это был некий «бог из машины», своеобразная палочка-выручалочка в трудной ситуации, а потому, что, согласно его суждению, это был относительно безопасный способ сохранить равновесие между тремя ключевыми составляющими выпутывания Америки из Вьетнама. Речь идет о поддержании морального состояния внутри Америки на должном уровне, предоставлении Сайгону шанса честно прочно встать на ноги и обеспечении стимула для Ханоя к урегулированию вопросов. Поддержание всех этих трех сложно сочетающихся политических факторов в каком-то управляемом формате стало бы решающей проверкой умения Америки выпутаться из Вьетнама.

Американскую общественность следовало бы успокоить выводами американских войск и серьезными усилиями на переговорах; Южный Вьетнам смог бы получить подлинную возможность защищать себя при помощи крупномасштабной американской помощи и подготовки персонала; Ханою же был бы предложен как пряник в виде мирных инициатив, так и кнут в форме периодических акций возмездия, которые привели бы к его истощению и служили бы предупреждением о том, что сдержанность Америки имеет границы. Будучи сложной стратегией, «вьетнамизация», так или иначе, таила в себе огромный риск того, что она может не сработать в плане синхронизации трех элементов стратегии. Просто не хватит времени, и вся эта политика закончится громким провалом. Само это мероприятие было в лучшем случае ненадежным, поскольку каждый уход поощрял бы Ханой, а каждый прощальный выстрел подогревал бы движение за мир.

В направленной мною памятной записке Никсону от 10 сентября 1969 года, значительная часть которой была подготовлена Энтони Лейком, тогда являвшимся моим старшим помощником, позже занимавшим пост советника по национальной безопасности президента Клинтона, я обратил внимание на все риски, связанные с «вьетнамизацией»[975]. Если «вьетнамизация» потребует слишком много времени, как утверждалось в памятной записке, общественное беспокойство могло бы скорее возрасти, чем ослабнуть. В таком случае администрация окажется на ничейной территории между «ястребами» и «голубями» — слишком много дающей противнику, с точки зрения «ястребов», и слишком воинственной, с точки зрения «голубей». Правительственные заявления, рассчитанные на то, чтобы умиротворить обе эти группы, возможно, и «собьют с толку Ханой, но также и закрепят его на позиции выжидания нашего ухода»:

«…«Вьетнамизация» превратится во все более серьезную проблему по мере нашего следования по этому пути.

— Вывод войск США превратится в нечто подобное соленым арахисовым орешкам для американской публики: чем больше американских войск отправится домой, тем больше она будет требовать возврата остальных. Это в конечном счете может завершиться требованиями одностороннего ухода — возможно, в течение года.

— Чем больше войск будет выведено, тем больше это придаст уверенности Ханою…

— Каждый выводимый солдат США будет в относительном плане представлять все большую важность для осуществления усилий на Юге, поскольку будет представлять собой более значительный процент сил США, чем его предшественник…

— Станет все труднее и труднее поддерживать моральный уровень тех, кто остается, не говоря уже об их матерях.

— «Вьетнамизация» может не привести к снижению потерь в войсках США вплоть до самых окончательных этапов, так как наш уровень потерь может не соотноситься с общей численностью американских войск в Южном Вьетнаме. Чтобы убивать примерно 150 солдат США в неделю, противник должен атаковать лишь незначительную часть наших сил…»[976]

В памятной записке утверждалось, что если все это соответствует действительности, то Ханой сосредоточит свои усилия на том, чтобы нанести Соединенным Штатам психологическое, а не военное поражение; он будет затягивать войну, загонять переговоры в тупик и выжидать, как будет разворачиваться ситуация внутри Америки, — это предсказание в общем и целом оказалось верным.

Памятная записка предвидела многие из наших будущих трудностей, но на нее не обратили никакого внимания. С одной стороны, хотя она и была передана президенту, я не проследил за ее прохождением в Овальный кабинет. В Вашингтоне идеи без рекламы не работают. Авторы меморандумов и памятных записок, не желающие за них бороться, скорее всего, увидят потом в своих словах оправдания задним числом, а не руководство к действию. Отступив перед решительным противостоянием и внутренними беспорядками, которые могла бы повлечь за собой альтернатива попытки подталкивания столкновения с Ханоем, я так и не настоял на тщательном рассмотрении этого варианта. Да и президент не стал их изучать, несомненно, по этой же самой причине. У Никсона не было стимула пересматривать ранее принятое решение в пользу «вьетнамизации», коль скоро ни одно из государственных учреждений, имеющих отношение к Вьетнаму, не высказало никаких возражений. А их не последовало в первую очередь потому, что они были до такой степени выбиты из колеи демонстрациями, что были не в силах выйти в опасную зону передовой.

Я переосмыслил все мучения выбора, чтобы показать, что к тому времени, как Никсон вступил в должность, во Вьетнаме любой выбор был одинаково плох. Тот факт, что «вьетнамизация» может оказаться мучительно трудной, не делал другие варианты более привлекательными. Эта фундаментальная истина ускользала от внимания критиков вьетнамской войны, как она ускользала от внимания значительной части американского общества и в других случаях: внешняя политика зачастую влечет за собой принятие решений в условиях выбора между плохим и плохим. Выбор, перед лицом которого стоял Никсон во Вьетнаме, надо было делать между противными вариантами. После 20 лет сдерживания Америка платила свою цену за перенапряжение. Не оставалось вообще никаких выборов.

Хотя «вьетнамизация» была рискованным курсом, в целом она была наилучшим из всех имеющихся. Она имела то преимущество, что постепенно приучала американский и южновьетнамский народы к неизбежности ухода Америки. И если бы в процессе неумолимого сокращения численности американских сил Америке удалось бы укрепить Южный Вьетнам, — а администрация Никсона надеялась именно на это, — цели Америки были бы достигнуты. Если бы ей не удалось это сделать и единственным оставшимся вариантом был бы односторонний уход, то окончательное выпутывание могло бы произойти после того, как американские силы во Вьетнаме уменьшились бы до такого, который сократил бы до минимума риски хаоса и унижения.

По мере претворения этой политики в жизнь Никсон преисполнился решимости сделать крупное усилие в направлении переговоров и попросил меня заняться этим делом. Французский президент Жорж Помпиду дал краткое резюме того, что меня ожидало впереди. Поскольку его аппарат взял на себя организационные мероприятия, связанные с моими секретными переговорами в Париже с северными вьетнамцами, я кратко информировал его после каждого раунда переговоров. Во время одного из таких случаев, когда я был в удрученном состоянии по поводу, казалось бы, непреодолимого тупика, Помпиду заметил сухим, как бы ничего не значащим тоном: «Вы обречены на успех».

Государственные лица не выбирают конкретное время служения своей стране и стоящие перед ними задачи. Если бы я обладал в данном вопросе правом выбора, я бы безусловно предпочел более покладистого партнера по переговорам, чем Ле Дык Тхо. Опыт усилил то, чему обучила идеология его самого и его коллег по ханойскому политбюро, — что партизанская война знает только победу или поражение, но не компромисс. На ранних этапах «вьетнамизация» не производила на него никакого впечатления. «Как вы можете рассчитывать взять верх при помощи одной только южновьетнамской армии, если она не смогла победить при содействии 500 тысяч американцев?» — спрашивал до предела уверенный в себе Ле Дык Тхо в 1970 году. Это был навязчивый вопрос, который тоже мучил нас. За четыре года усиление Сайгона в сочетании с ослаблением Ханоя делало положительный ответ, казалось бы, вполне реальным. Но даже при этих обстоятельствах потребовались блокада, провал северовьетнамского наступления и интенсивные бомбардировки, чтобы вынудить Ханой заключить соглашение.

Феномен абсолютно непримиримого противника, незаинтересованного в компромиссе, — а фактически стремящегося превратить тупиковую ситуацию в оружие, — был чужд американскому опыту. Все большее число американцев жаждало компромисса. Но ханойские лидеры развязали войну, чтобы победить, а не чтобы заключить сделку. В силу этого категории, которыми оперировали во время внутриамериканских дебатов — множество предложений о прекращении бомбардировок, прекращении огня, назначении крайнего срока вывода американских сил и о создании коалиционного правительства, — никогда не входили в расчеты Ханоя. Ханой начинал торговаться только тогда, когда на него оказывалось серьезное давление, — в частности, когда Америка возобновляла бомбардировки, и чаще всего тогда, когда были заминированы северовьетнамские порты. И тем не менее именно возврат к оказанию давления более всего распалял критиков внутри страны.

Переговоры с северовьетнамцами шли на двух уровнях. Имели место официальные встречи четырех сторон конфликта в отеле «Мажестик» в Париже, в которых участвовали Соединенные Штаты, правительство Тхиеу, ФНО (южновьетнамская организация-ширма Ханоя) и ханойское правительство. На протяжении многих месяцев время уходило на споры вокруг формы стола, за которым Фронт национального освобождения мог бы сидеть так, чтобы это не подразумевало признания его Сайгоном, так что официальные переговоры немедленно застопорились. Форум оказался слишком велик, общественное внимание было слишком пристальным, а Ханой оказался слишком упрямым в своем нежелании предоставить равный статус не только Сайгону, но, если на то пошло, даже собственному сателлиту, ФНО.

Поэтому администрация Никсона продолжала вести так называемые закрытые переговоры — то есть секретные, — в которых принимали участие только американская и северовьетнамская делегации и которые были начаты еще Авереллом Гарриманом и Сайрусом Вэнсом в последние месяцы деятельности администрации Джонсона. Характерно, что прибытие Ле Дык Тхо в Париж означало готовность Ханоя к очередному раунду переговоров. Хотя в ханойской иерархии он занимал пятое место, причудой Ле Дык Тхо было называть себя специальным советником Суана Тхюи[977], функционера из Министерства иностранных дел, который формально являлся главой северовьетнамской делегации в отеле «Мажестик».

Американская переговорная позиция заключалась в разграничении военного и политического аспектов, она оставалась неизменной и после 1971 года. Эта программа призывала к прекращению огня, за которым последовал бы полный вывод американских войск, а также окончание пополнения снабжения и живой силы с Севера. Политическое будущее Южного Вьетнама оставалось бы на усмотрение свободной политической борьбы. Ханой вплоть до прорыва в октябре 1972 года требовал установить срок безоговорочного вывода всех американских сил и ликвидации правительства Нгуен Ван Тхиеу. Установление этого срока было своего рода входной платой, обязательным условием для начала переговоров по всем другим вопросам, его необходимо было соблюдать, независимо от успеха обсуждения других тем. Америка хотела добиться компромисса, Ханой — капитуляции. Срединного пути не было до тех пор, пока баланс сухопутных сил не сделал компромисс временно возможным, — а он продолжался ровно столько, сколько сохранялся баланс сил.

Встречи неизменно запрашивала американская сторона через генерала Вернона Уолтерса, военного атташе посольства Соединенных Штатов в Париже. Уолтерс затем сделал заметную карьеру в качестве заместителя директора Центрального разведывательного управления, постоянного представителя в Организации Объединенных Наций и посла в Германии, а также выполняя весьма деликатные президентские миссии. Маневрирование с тем, чтобы Соединенные Штаты делали первый шаг, было одним из излюбленных приемов Ханоя, направленным на обеспечение психологического превосходства. Эта тактика показывает, как ловко сумел Ханой использовать внутриамериканский кризис. Если бы во время продолжительного пребывания Ле Дык Тхо в Париже правительство Соединенных Штатов не вступило бы с ним в контакт, он, несомненно, намекнул бы журналистам или приезжающим туда членам конгресса на неспособность администрации Никсона воспользоваться очевидными миролюбивыми намерениями Ханоя. С учетом американских внутриполитических противоречий такого рода намеки непременно получили бы широкое распространение, а он был способен закидывать удочку даже тогда, когда переговоры уже велись по существу.

Во время каждого приезда Ле Дык Тхо в Париж в промежутке между 1970 и 1972 годами состоялось пять или шесть встреч на протяжении несколько месяцев. (Имел место также ряд встреч с одним Суаном Тхюи. В отсутствие Ле Дык Тхо они оказались пустой тратой времени.)

Переговоры следовали стереотипной процедуре. Будучи формально главой вьетнамской делегации на переговорах, Суан Тхюи имел обыкновение начинать встречу бесконечным повторением вьетнамской позиции, знакомой нам по встречам в отеле «Мажестик». Затем он «предоставлял слово специальному советнику Ле Дык Тхо». Безупречно одетый в коричневый или черный «маоцзэдуновский френч», Ле Дык Тхо произносил столь же пространную речь, сфокусированную на философских вопросах, как он их понимал, и насыщенную эпическими повествованиями на тему предшествовавших войн вьетнамцев за независимость.

Почти до самого конца переговоров тема высказываний Ле Дык Тхо оказывалась неизменной: баланс сил сложился в пользу Ханоя и будет все больше таковым; войны ведутся ради достижения политических целей, отсюда американское предложение о прекращении огня и обмене пленными является абсурдным и неприемлемым; политическое решение следует начать со свержения Соединенными Штатами южновьетнамского правительства. В какой-то момент Ле Дык Тхо даже услужливо предложил метод осуществления выполнения этой задачи — убийство Нгуен Ван Тхиеу.

Все это представлялось с безупречной вежливостью, холодным обращением, несущим в себе осознание морального превосходства, и при помощи марксистского словаря, непонятного отсталым империалистам, которые не имели права его перебивать. Ле Дык Тхо не упускал ни малейшей возможности, чтобы заняться по любому, даже самому пустяковому, поводу идеологическим просвещением. Однажды мне надо было сделать перерыв в переговорах, используя для этого, по моему мнению, довольно тактичную марксистскую формулировку — о том, что «объективная необходимость» делает перерыв необходимым. Это, однако, побудило Ле Дык Тхо прочесть очередную десятиминутную лекцию на тему недопустимости для империалиста вроде меня использования марксистской терминологии.

Базовой стратегией, лежащей в основе ледяной холодности Ле Дык Тхо во время переговоров, было желание довести до нашего сведения, что время работает на него, поскольку он в состоянии использовать внутренний раскол Америки себе на благо. В ходе первых раундов встреч в период с февраля по апрель 1970 года он отверг прекращение огня, 15-месячный график вывода войск[978], деэскалацию боевых действий и обеспечение нейтралитета Камбоджи. (Довольно интересно, что в весьма подробном перечне жалоб Ле Дык Тхо ни разу не упомянул «тайные» бомбардировки схронов на территории Камбоджи.)

Во время второго раунда переговоров, с мая по июль 1971 года, Ле Дык Тхо дошел до небывалого уровня цинизма. На открытом заседании ФНО предложил план из семи пунктов. Ле Дык Тхо на закрытых переговорах предложил несколько отличную от этого плана и более конкретную схему из девяти пунктов, специально подчеркнув, что именно она послужит основой для настоящих переговоров. В то же время представители коммунистов требовали ответа на публично объявленный план из семи пунктов, и администрация Никсона оказалась под обстрелом в связи с тем, что не отвечает на предложение, по поводу которого сами вьетнамские участники переговоров ясно заявили, что обсуждать его не собираются. Эта шарада продолжалась до тех пор, пока Никсон публично не разоблачил этот маневр, после чего Ханой обнародовал состоящее из двух пунктов «развитие» состоявшего из семи пунктов плана. Это вызвало очередную волну общественного давления на Никсона. После окончания переговоров я спросил Ле Дык Тхо, что именно развивали эти два пункта. «Ничего», — ответил тот с улыбкой.

Во время третьего раунда переговоров, проходившего с августа 1972 года по январь 1973 года, произошел прорыв. 8 октября Ле Дык Тхо отказался от стандартного требования к Америке свергнуть сайгонское правительство и согласился на прекращение огня. С этого момента дело стало быстро двигаться к завершению. Ле Дык Тхо продемонстрировал, что он так же изобретателен в поиске решений, как был непреклонен в период жесткого противостояния. Он даже изменил содержание вступительной речи, которая, не будучи короче тех, что звучали прежде, превратилась в проповедь, нацеленную на прогресс. Однако он не позволил, чтобы начало серьезных переговоров ограничивало его склонность к тому, чтобы выглядеть противным. Каждое утро он, как начало новой молитвы, произносил одну и ту же фразу: «Вы делаете большое усилие, и мы сделаем большое усилие». Однажды утром он опустил прилагательное, заявив, что Америке следует сделать «большое усилие», на которое будет отвечено просто «усилием». Для того чтобы нарушить монотонность этой речи, я обратил внимание Ле Дык Тхо на отсутствие определения. «Рад, что вы это заметили, — сказал мой невозмутимый собеседник. — Ведь вчера мы сделали большое усилие, а вы сделали просто усилие. Так что сегодня мы поступим наоборот: вам следует сделать большое усилие, мы же сделаем просто усилие».

Беда отчасти заключалась в том, что Ле Дык Тхо преследовал только одну цель, в то время как Америка, будучи сверхдержавой, должна была иметь множество. Ле Дык Тхо хотел завершить свою карьеру революционера победой; Америка же должна была находить равновесие между соображениями внутреннего и международного порядка, между проблемами будущего Вьетнама и сохранением глобальной роли Америки. Ле Дык Тхо обращался с американской психикой, как опытный хирург мог бы оперировать своего пациента; администрация Никсона была обязана сражаться на таком множестве фронтов, что ей весьма редко предоставлялась возможность вести наступательную дипломатию.

И действительно, с самого начала и в течение всего времени проведения переговоров администрация Никсона вынуждена была тратить огромное количество энергии, чтобы отбивать нападки, ставившие под сомнение ее добрые намерения. Несмотря на множество односторонних, не встретивших взаимности жестов, совершенных Никсоном в адрес Ханоя, президент почти сразу же после вступления в должность стал подвергаться критике по поводу того, что он недостаточно предан делу мира. К сентябрю 1969 года Соединенные Штаты предложили участие ФНО в политическом процессе и смешанных избирательных комиссиях, вывели 10 процентов своих вооруженных сил и согласились на полный вывод остальных после урегулирования, — не получив в ответ на эти уступки ничего, кроме бесконечных повторений коммунистами стандартных заученных текстов с требованием одностороннего ухода и свержения сайгонского правительства.

Тем не менее 25 сентября 1969 года сенатор-республиканец от штата Нью-Йорк Чарльз Гуделл объявил, что внесет резолюцию с требованием вывода всех американских вооруженных сил из Вьетнама к концу 1970 года. 15 октября по всей стране состоялись демонстрации в рамках так называемого национального моратория. 20-тысячная толпа направилась на полуденный митинг в финансовом районе Нью-Йорка, чтобы послушать, как Билл Мойерс, который был когда-то помощником и пресс-секретарем президента Джонсона, осуждает войну. 30 тысяч собрались в Нью-Хэйвен-Грине. 50 тысяч заполнили пространство возле памятника Вашингтону, близко к Белому дому. В Бостон-Коммоне, историческом центре города, 100 тысяч человек внимали речам сенатора Макговерна, в то время как специальный самолет нарисовал вверху в небе символ мира, символизируя тем самым, что администрация отвергает желательность мира.

Как это закреплено в движении за мир, американская исключительность не допускала возможности обсуждения практической стороны выпутывания из сложившейся ситуации и трактовала попытки такого рода как сокровенное желание администрации продолжать войну. Превратив войну во внутренний конфликт между добром и злом в своей стране, движение за мир предпочло бы — по соображениям, которые оно считало высокоморальными, — крах Америки во Вьетнаме любому исходу, который, именно по той причине, что его могут рассматривать как «почетный», разжег бы аппетит правительства к новым заграничным авантюрам.

Вот почему оказалось невозможным найти точки соприкосновения между движением за мир и администрацией. Никсон сократил численность американских войск во Вьетнаме в продолжение трех лет с почти 550 тысяч до 20 тысяч человек. Потери сократились примерно с 16 тысяч, то есть 28 процентов от общего количества, в 1968 году примерно до 600, то есть до приблизительно одного процента от общего количества, в 1972 году, последнем году войны. Это не уменьшило ни недоверия, ни боли. Поскольку фундаментальное разногласие не могло быть преодолено: Никсон хотел покинуть Вьетнам с честью, а движение за мир полагало, что честь диктует Америке, по существу, безоговорочный уход из Вьетнама.

Если окончание войны становилось единственной целью, то сайгонское правительство воспринималось глазами его критиков скорее препятствием, чем союзником. Прежняя убежденность в том, что Южный Вьетнам является ключевым элементом американской безопасности, была давным-давно отброшена. Оставалось только ощущение того, что во Вьетнаме Америка находится в дурной компании. Новым стандартным утверждением критиков стало требование заменить правительство Нгуен Ван Тхиеу на коалиционное правительство, если надо, то путем снижения американского финансирования Южного Вьетнама. Идея коалиционного правительства превратилась в панацею, предлагаемую во время внутриполитических дебатов как раз именно тогда, когда северовьетнамские участники переговоров дали ясно понять, что, согласно их собственному определению, коалиционное правительство является всего лишь эвфемизмом захвата коммунистами Юга.

Северные вьетнамцы на деле разработали весьма продуманную формулу, позволившую сбить с толку американских слушателей. Они утверждали, что их целью является создание «трехстороннего» «коалиционного» правительства, состоящего из ФНО (их пешки), нейтралистских элементов и членов сайгонской администрации, выступающих за «мир, свободу и независимость». Как и со всеми хитроумными маневрами Ханоя, надо было читать текст мелким шрифтом, в котором излагается истинный смысл подобных якобы рациональных предложений. И только тогда стало ясно, что этот трехсторонний орган должен был не управлять Сайгоном, но вести переговоры с ФНО об окончательном урегулировании. Иными словами, орган, подвластный коммунистам, вел бы переговоры с чисто коммунистической группировкой относительно политического будущего Южного Вьетнама. Ханой предлагал кончить войну посредством диалога с самим собой.

Однако в ходе внутриамериканских дискуссий этот вопрос ставился вовсе не в такой плоскости. В книге «Гигант-калека» сенатор Джеймс Уильям Фулбрайт утверждал, что речь идет о сведении счетов между соперничающими тоталитаристами[979]. Сенатор Макговерн, который в 1971 году представлял себе некое «смешанное правительство» в Сайгоне, в 1972 году, накануне выдвижения своей кандидатуры от Демократической партии на пост президента, настаивал на выводе войск США и на резком сокращении военной помощи Южному Вьетнаму[980]. Администрация Никсона была готова рискнуть правительством Нгуен Ван Тхиеу ради свободных выборов под международным наблюдением. Но она отказывалась свергнуть союзное правительство, созданное при предыдущей администрации, чтобы обеспечить вызволение Америки.

С точки зрения движения за мир критерием успеха был просто сам факт окончания войны. И если ответ был отрицательным, то переговорная позиция Америки воспринималась как ошибочная. Движение за мир не осуждало Ханой ни за его позиции на переговорах, ни за метод ведения войны, что тем самым давало Ханою стимул заниматься саботажем. К 1972 году Соединенные Штаты в одностороннем порядке вывели 500 тысяч военнослужащих. Сайгон официально предложил провести свободные выборы, а Америка выведет все остающиеся войска в течение четырех месяцев с момента заключения соглашения. Нгуен Ван Тхиеу согласился подать в отставку за месяц до выборов. Соединенные Штаты предложили создать смешанную комиссию для наблюдения за выборами, все это обусловливалось прекращением огня под международным контролем и возвращением военнопленных. Но ни одна из этих мер не ослабила нападки на их мотивы и политический характер.

Прошли месяцы, дебаты внутри страны все больше сосредоточивались на поставленном Ханоем предварительном условии, что Соединенные Штаты определят в одностороннем порядке фиксированный срок вывода американских войск в качестве формулы окончания войны. Предложения по установлению фиксированных сроков вывода войск быстро превратились в стандартное содержание антивоенных резолюций конгресса (в 1971 году их было примерно 22 и в 1972 году — 35). То, что они носили необязательный характер, для их авторов лучше и быть не могло: отмежевание от администрации без какой-либо ответственности за последствия. Ничего, казалось, не было проще, чем окончить войну путем простого ухода с поля боя, — с той, однако, оговоркой, что во Вьетнаме все было не так просто, как казалось.

После встречи с участниками переговоров со стороны Северного Вьетнама и ФНО члены американского движения за мир непрестанно заявляли, что они «знают», что освобождение военнопленных и урегулирование других вопросов последует после того, как Соединенные Штаты примут на себя обязательство по конкретному, не подлежащему изменению сроку вывода войск. На самом деле Ханой никогда не давал подобного обещания, придерживаясь того же старого сценария с теми же самыми соблазнительными двусмысленностями, которые он использовал по поводу прекращения бомбардировок в 1968 году. Установление крайнего срока, как утверждал Ле Дык Тхо, создаст «благоприятные условия» для решения остальных проблем. Но когда дело дошло до конкретного обсуждения, то он настаивал на том, что этот крайний срок, будучи установлен, останется обязательным, независимо от того, что произойдет на других переговорах относительно прекращения огня или освобождения военнопленных. На деле Ханой обусловливал освобождение пленных и прекращение огня свержением сайгонского правительства. Как беспрестанно объяснял Ле Дык Тхо, словно вел семинар по политологии для начинающих, в первую очередь именно поэтому и велась война.

Самой большой иронией американских внутренних дебатов оказалось то, что Ханой на деле вовсе был не заинтересован в одностороннем выводе американских войск. Этот вопрос до сих пор трактуется ошибочно в большей части литературы о войне. Вплоть почти до самого конца Ханой никогда не отклонялся от своей стандартной формулы: неотменяемый срок вывода американских войск наряду с обязательством Америки свергнуть при уходе южновьетнамское правительство. Ему было принципиально не интересны нюансы различных вариантов графика вывода, которые благонамеренные члены конгресса готовы были бросить к его ногам, за исключением случаев, когда они способствовали расколу американского общества. Подсластить пилюлю, предложив более утешительный график, вовсе не означало смену позиции Северного Вьетнама. Исход конфликта, как это мыслилось Ханою, будет определять только сила. Он охотно проглатывал любые подслащенные пилюли, но это не влияло на его переговорную позицию. Критики войны полагали, что Ханой стал бы вести себя разумно, если бы Америка продемонстрировала ему готовность предпринять дополнительные усилия. Тут они глубоко ошибались. Все, что слышал Вашингтон от Ханоя, сводилось к повторяющемуся требованию о капитуляции: безоговорочный уход, за которым должно было последовать свержение тогдашней администрации в Южном Вьетнаме и ее замена ханойскими марионетками. Затем, когда у Америки на руках вообще не останется карт, пройдут переговоры относительно военнопленных, которых легко можно будет задержать у себя для того, чтобы выжать дополнительные уступки.

Как выяснилось позднее, дебаты на тему вывода войск оказались поворотным пунктом во Вьетнамской войне, показав, что многие из побед администрации были на самом деле пирровыми. Никсон твердо придерживался той точки зрения, что на фиксированную дату вывода войск можно соглашаться лишь в том случае, если в обмен на это будет обеспечено достижение других весьма важных для Америки целей. Но он должен был заплатить свою цену согласием на полный уход уже после того, как эти условия будут выполнены. Южный Вьетнам, таким образом, был поставлен в положение, при котором должен был бы защищать себя самостоятельно от гораздо более непримиримого противника, чем те, с которыми приходилось сталкиваться другим союзникам Америки, и при таких условиях, на которые Америка не вынуждала идти никого из других своих союзников. Американские войска находились в Европе на протяжении жизни двух поколений; перемирие в Корее защищалось американскими силами уже более 40 лет. И только во Вьетнаме Соединенные Штаты, в силу внутренних разногласий, согласились не оставлять никаких войск; на этой стадии они лишили себя какого бы то ни было порога безопасности, когда речь пошла о защите уже достигнутого соглашения.

Никсон изложил американские условия урегулирования в двух своих основных выступлениях — 25 января и 8 мая 1972 года. Условия эти были таковы: прекращение огня под международным наблюдением, возвращение и выяснение судьбы пленных, продолжение экономической и военной помощи Сайгону и решение политического будущего Южного Вьетнама вьетнамскими политическими партиями на основе свободных выборов. 8 октября 1972 года Ле Дык Тхо принял ключевые предложения Никсона, и Ханой наконец отказался от требования соучастия Америки в установлении коммунистического правления в Сайгоне. Он согласился на прекращение огня, на возвращение американских военнопленных, на предоставление отчета по поводу пропавших без вести. Правительство Нгуен Ван Тхиеу оставалось на месте, а Соединенным Штатам разрешалось продолжать оказывать ему военную и экономическую помощь.

До этого Ле Дык Тхо вообще отказывался обсуждать подобные условия. И поэтому он внес собственное предложение, означавшее, по существу, прорыв на переговорах, сопроводив его следующим заявлением: «…это новое предложение полностью совпадает с тем, что предлагал сам президент Никсон: прекращение огня, конец войны, освобождение военнопленных, вывод войск… и мы дополнительно предлагаем ряд принципов по политическим вопросам. Вы также их предлагали. А урегулирование этих вопросов мы оставляем на усмотрение южновьетнамских сторон»[981].

Ни одна из последующих трагедий и дискуссий не в состоянии стереть из памяти чувство воодушевления, охватившее тех из нас, кто формировал американскую политику, когда мы осознали, что находимся на пороге достижения того, к чему стремились на протяжении четырех мучительных лет, и что Америка не бросит на произвол судьбы тех, кто на нее положился. Никсон заявлял неоднократно, что, как только его условия будут приняты, он быстро пойдет на урегулирование. 14 августа 1972 года я заявил Нгуен Ван Тхиеу, что, если Ханой примет предложения президента Никсона как есть, Америка быстро заключит соглашение. Мы обязаны сдержать слово. И у нас нет иного выбора, кроме как его сдержать. Если бы мы промедлили, Ханой опубликовал бы свое предложение, заставив тем самым администрацию объяснять, почему она отвергает свои же собственные условия, и это ускорило бы голосование в конгрессе за сокращение выделяемых средств.

Сочетание ряда факторов заставило Ханой принять то, что он до этого постоянно отвергал: все большее сокращение запасов в результате минирования северовьетнамских портов, удары по схронам на территории Лаоса и Камбоджи в 1970 и 1971 годах, провал его весеннего наступления в 1972 году, отсутствие политической поддержки из Москвы и Пекина, когда Никсон возобновил бомбардировки Севера, и страх перед тем, что Никсон, будучи переизбранным, доведет дело до решительного столкновения.

Решающим фактором, возможно, было то, что, оценивая последствия президентских выборов 1972 года, тщательно рассчитывающий все свои шаги Ханой на этот раз совершил крупный просчет. Ханой, похоже, поверил, что весьма убедительная победа Никсона на выборах развяжет ему руки в отношении ведения войны. Администрация Никсона знала, что новый конгресс не будет более благожелательно настроен по отношению к политике Никсона во Вьетнаме и, возможно, будет к нему лично еще более враждебен. Могла пройти одна из буквально множества резолюций конгресса по сокращению финансирования войны — возможно, в приложении к дополнительному закону, который должен был быть представлен на утверждение конгресса в начале 1973 года в связи с разгромом весеннего наступления коммунистов в 1972 году.

Я приветствовал перспективу мира в надежде, что он позволит Америке начать процесс национального выздоровления и вновь выковать двухпартийный консенсус, сформировавший американскую послевоенную внешнюю политику. В конце концов, движение за мир добилось своей цели обеспечения мира, в то время как те, кто стремился к почетному завершению войны, могли чувствовать себя удовлетворенными, поскольку их терпение принесло свои результаты. В моем кратком сообщении, в котором были обрисованы условия окончательного соглашения, я обращался к оппонентам в четырехлетних внутренних распрях: «…теперь должно быть ясно, что никто в связи с этой войной не обладает монополией на страдания и что никто из участников этих дебатов не имеет монополии на моральное понимание; и теперь, когда мы, наконец, достигли такого соглашения, по которому Соединенные Штаты не навязывают политическое будущее своим союзникам, соглашения, которое сохраняет достоинство и самоуважение для всех сторон, мы, залечивая раны в Индокитае, сможем начать залечивать раны в Америке»[982].

Слабые перспективы национального единства, однако, необратимо рассеялись из-за проблемы Камбоджи. Поскольку Камбоджа была единственным театром войны в Индокитае, не унаследованным Никсоном от своих предшественников, она разожгла огонь межпартийных дебатов, превратив их в самое непримиримое разногласие вьетнамской эры.

В мои намерения не входит вновь напоминать об этих противоречиях. Подробности их уже рассмотрены в других трудах[983]. По сути дела, обвинения со стороны критиков администрации сводятся к двум центральным пунктам: что Никсон необоснованно расширил войну, распространив ее на территорию Камбоджи, и что в этом процессе именно американская политика обязана нести ответственность за геноцид, осуществленный коммунистическими «красными кхмерами» после одержанной ими победы в 1975 году.

Сама идея того, что Никсон легкомысленно расширил границы войны, явилась перерождением стратегической концептуальной ошибки по поводу Лаоса, относящейся к 1961–1962 годам. Речь идет о том, что роль Америки в войне может быть ограничена Южным Вьетнамом, несмотря даже на то, что Ханой вел войну во всех трех странах Индокитайского театра военных действий. Северовьетнамская армия построила внутри Камбоджи целую сеть базовых лагерей непосредственно по ту сторону границы с Южным Вьетнамом, откуда совершались нападения в масштабе дивизий на американские и южновьетнамские войска. Лагеря снабжались либо по «тропе Хо Ши Мина» через Лаос, либо через камбоджийский морской порт Сиануквилль — все это представляло собой откровенное нарушение нейтралитета Камбоджи. По мере ускорения ухода американских войск боевые позиции как южновьетнамских, так и американских сил было бы невозможно защищать, если бы сеть снабжения осталась нетронутой, а уменьшающимся американским войскам противостояли бы по-прежнему многочисленные северовьетнамские части с неограниченными возможностями снабжения извне. В силу этого администрация Никсона приняла тактическое решение нанести удар по территории лагерей с воздуха в 1969 году и наземными силами в 1970 году. Воздушные удары были ответом на волну северовьетнамских атак на Юге, во время которых убивали по 400 американцев в неделю и которые представляли собой нарушение «взаимопонимания» Ханоя с президентом Джонсоном, достигнутое во времена прекращения бомбардировок в 1968 году. Наземные удары были стратегическим ходом для защиты уходящих американских войск численностью в 150 тысяч военных в год.

Без нарушения северовьетнамских баз снабжения никакая, даже тщательнейшим образом продуманная стратегия вывода американских войск не смогла бы сработать. В каждом отдельном случае американские наступательные действия приветствовались камбоджийскими властями, которые видели в них защиту камбоджийского нейтралитета; в конце концов, никто не приглашал северных вьетнамцев в Камбоджу.

Тем не менее оба американских военных шага стали очень эмоциональными проблемами в Соединенных Штатах, превратившимися в дебаты, перешедшие границы вопросов военной стратегии. Камбоджа быстро стала неотъемлемой частью основной вьетнамской дискуссии. Политика администрации являлась отражением стратегии; критика сосредоточивалась на моральной обоснованности войны как таковой. Этот подход был усилен неспособностью страны постичь природу и непримиримость революционной идеологии. Есть все доказательства тому, что «красные кхмеры» стали идеологическими фанатиками еще во времена своего студенчества в Париже в 1950-е годы. Они были преисполнены решимости вырвать с корнем и стереть с лица земли существующее камбоджийское общество и воплотить на практике своего рода безумную утопию путем уничтожения всех с «буржуазным» образованием, каким бы минимальным оно ни было[984]. Предположение о том, что их превратили в убийц американские действия, имеет под собой точно такое же моральное основание, как утверждение о том, что холокост был вызван американскими стратегическими бомбардировками Германии.

Цель этих страниц состоит не в том, чтобы выработать окончательное суждение по тем вопросам, по поводу которых страсти достигали такого накала, что они тем временем породили собственную культовую литературу. Но Америка обязана отдать себе отчет в том, что, независимо от окончательных суждений по поводу мудрости американских тактических решений применительно к Камбодже, именно «красные кхмеры», как ни трагично это звучит, осуществляли убийства, а камбоджийцы расплачивались за раскол в американском обществе. Критики, которые сделали невозможным для Америки продолжение оказания помощи камбоджийскому правительству в его усилиях противостоять натиску «красных кхмеров», не осознавали того, что кровавая бойня последует за прекращением американской помощи, на чем они настаивали и чего они в конечном счете добились. Они, несомненно, были в ужасе от этого. И тем не менее их неверная оценка врагов, творивших геноцид, менее всего фигурировала в их оценках ситуации, сделанных уже задним числом, в отличие от осуждения ими собственных соотечественников.

Испытанием для общества является его умение покончить со своими разногласиями путем следования к общей цели и способностью помнить, что различные сообщества расцветают на основе их примирения, а не конфликтов. Америка в Индокитае это испытание не прошла.

Раны, однако, оказались настолько глубокими, что мир принес мало радости. Каким бы ни был шанс того, что соглашение станет инструментом национального исцеления, шанс этот оказался весьма слабым из-за трехмесячного перерыва между достижением первоначальной договоренности и подписанием документа и, что самое главное, вследствие бомбардировок самолетами В-52 района Ханоя во второй половине декабря 1972 года. Хотя ущерб гражданским объектам был минимальным, возникшая в результате этого вспышка антивоенных демонстраций, заставившая подписать соглашение 27 января 1973 года, вызвала в первую очередь ощущение истощенного и настороженного облегчения.

Протестующих в свою очередь не успокоило принятие Ханоем американских условий мира. Они опасались, что, если сохранится выдвинутое Никсоном понятие почетного мира, Америка вновь сможет подвергнуться искушению взять на себя выполнение очередной интернациональной сверхзадачи, презираемым символом которой, по их мнению, стал Вьетнам. В силу этого они встретили мирный договор с тем же цинизмом, с которым рассматривали ход военных действий и дипломатическую деятельность. Критики утверждали по-разному: что соглашение является политической уловкой, что те же самые условия были в наличии четыре года назад и что оно представляет собой предательство по отношению к Нгуен Ван Тхиеу, — невзирая на тот факт, что требование свержения Нгуен Ван Тхиеу было центральной темой движения сторонников мира в течение многих лет.

Ничто не было дальше от истины, чем утверждение о том, что соглашение с Ханоем было заключено, чтобы повлиять на общенациональные выборы. С учетом всех «за» и «против» Никсон считал заключение соглашения перед выборами некоей помехой; его преимущество на выборах было бесспорным, и его положение могло пошатнуться лишь в результате обсуждения условий мира[985]. Его мотивировка в пользу движения вперед с заключением соглашения шла вразрез с тем, что утверждали критики: он не хотел, чтобы предвыборные соображения стояли на пути заключения соглашения, заключение которого он неоднократно обещал американскому народу, как только будут приняты условия, заявленные администрацией.

Одним из наиболее широко распространенных мифов относительно политики администрации Никсона во Вьетнаме был тезис о том, что Никсон зря продлил войну на четыре года, поскольку можно было договориться на тех же условиях четырьмя годами ранее. Проблема с этим тезисом состоит в том, что были преданы забвению все известные факты. Исторический опыт убедительно показывает, что Америка быстро согласилась на урегулирование, как только предложенные ею условия, до того постоянно отвергавшиеся северовьетнамцами в продолжение этих самых предыдущих четырех лет, были приняты.

В 1975 году, разумеется, американские усилия в Индокитае закончились крахом, который мог произойти гораздо раньше, если бы целью Америки была капитуляция. Но ни администрация, ни американский народ никогда не стремились к этой цели; во время избирательной кампании 1968 года все кандидаты на пост президента выступали за компромисс, а не за капитуляцию. В 1972 году кандидат, настаивавший на капитуляции, потерпел сокрушительное поражение. Даже с учетом всего этого читатель волен делать вывод, оглядываясь назад, действительно ли в 1969 году капитуляция являлась конечной целью. Ничто в политической кампании 1968 года не предполагало того, что американский народ или политические партии приветствуют подобный исход.

С подписанием Парижских соглашений мучения не закончились. Не успела война завершиться, как начались споры по поводу права Америки силой обеспечивать выполнение соглашения. Не было ни одного из высших деятелей администрации Никсона, кто не сомневался бы в ненадежности заключенного соглашения. Мы дошли до предела возможных уступок, как Никсон всегда обещал сделать. А домашние беспорядки не оставляли администрации пространства для маневра.

Тем не менее Никсон и я, наряду со многими высшими должностными лицами администрации, полагали, что военные и экономические условия соглашения дадут возможность Южному Вьетнаму противостоять ожидаемому нажиму со стороны Севера, при условии, что Северный Вьетнам будет выполнять ту часть соглашения, которая запрещала возобновление проникновения. Никсон, однако, всегда отдавал себе отчет в том, что нарушения вполне возможны, причем такого масштаба, которые нельзя будет ни сдержать, ни оказать им сопротивление без американской поддержки. Он был готов способствовать тому, чтобы Вьетнам присоединился к международному сообществу по программе экономического содействия. Но если все усилия ни к чему не приведут, то никогда не исключалась возможность использования воздушных сил для обеспечения выполнения соглашения ни в умах представителей администрации Никсона, ни в публичных заявлениях с ее стороны.

Когда настал конец войны, администрация, скрипя зубами, приготовилась к пробе сил, которая, исходя из опыта, вполне могла случиться во время претворения соглашения в жизнь. Мы считали само собой разумеющимся, что у нас есть право — а фактически обязанность — отстаивать соглашение, ради которого погибли 50 тысяч американцев. В противном случае любое мирное соглашение с Соединенными Штатами было бы правовым эквивалентом капитуляции. Условия, которые не будут в дальнейшем отстаиваться, равносильны капитуляции. Если страна не в состоянии обеспечить претворение в жизнь условий мира, то лучше отступиться от своего дела, просто и открыто. Никсон и его главные советники неоднократно объявляли о своем намерении отстаивать соглашение[986] — к примеру, 3 мая 1973 года, когда Никсон выступал с ежегодным докладом по вопросам внешней политики: «Такого рода курс (массовые нарушения) поставит под угрозу с таким трудом достигнутый мир в Индокитае. Он чреват риском возобновления конфронтации с нами[987]. … Мы сказали Ханою в частном и в официальном порядке, что мы не потерпим нарушений соглашения»[988].

Повторилась привычная схема предшествующих пяти лет. Возможно, ничем не запятнанный, только что переизбранный президент мог бы настоять на периодических решительных мерах военного характера, необходимых для реализации соглашения. Но дело «Уотергейта» уже подтачивало систему президентства, не оставалось ни малейшей возможности для таких действий. Даже когда тысячи северовьетнамских грузовиков двигались по «тропе Хо Ши Мина», почти 50 тысяч северовьетнамских военнослужащих проникали во Вьетнам, а Ханой саботировал передачу должным образом сведений о пропавших без вести американцах — все это было грубым нарушением соглашения, — противники политики, приведшей к заключению соглашения, настаивали на том, что Никсон не обладает полномочиями по принудительному обеспечению претворения этого соглашения в жизнь, как бы серьезно оно ни нарушалось. Они относились к соглашению, как будто это был односторонний уход, на котором они всегда настаивали. В июне 1973 года конгресс отказал в дальнейшем финансировании «прямой или косвенной поддержки боевых действий вооруженных сил Соединенных Штатов непосредственно или в связи с Камбоджей, Лаосом, Северным Вьетнамом и Южным Вьетнамом» после 15 августа, включая воздушную разведку[989]. В июле 1973 года стало ясно, что у программы экономического содействия Северному Вьетнаму поддержки в конгрессе нет.

Мирное соглашение не могло претвориться в жизнь само собой, как, впрочем, и ни одно такого рода соглашение. Северный Вьетнам по-прежнему нацеливался на объединение Вьетнама под его руководством, и клочок бумаги, подписанный в Париже, не в состоянии был повлиять на долговременные цели Ханоя. Парижские соглашения выводили Соединенные Штаты из непосредственного участия в военном конфликте во Вьетнаме, но отпущенный Южному Вьетнаму шанс зависел от американской поддержки. Конгресс обязан был решать, стоит ли продолжать проводить в Индокитае политику в рамках стратегии сдерживания уже после ухода американских войск. И он отклонил это решение.

Даже экономическое содействие Южному Вьетнаму осуществлялось с перебоями. В 1972 году конгресс проголосовал за оказание помощи на сумму в 2 миллиарда долларов, в 1973 году эта сумма была уменьшена до 1,4 миллиарда долларов, а в 1974 году произошло сокращение наполовину, хотя цены на нефть выросли в четыре раза. В 1975 году конгресс обсуждал выделение окончательного ассигнования в размере 600 миллионов долларов. Финансирование Камбоджи было сокращено полностью под предлогом сохранения человеческих жизней — эвфемизм оставления страны на произвол судьбы и мрачная шутка в свете последовавшего затем геноцида. В 1975 году Камбоджа и Южный Вьетнам с интервалом в две недели были захвачены коммунистами, что положило конец американским, но не индокитайским душевным мукам.

Американский идеализм, в значительной степени вдохновивший создание послевоенного мирового порядка, победил себя своим же собственным оружием. Четыре президента считали Вьетнам жизненно важным для американской безопасности. Два президента от различных партий отождествляли честь Америки с верностью слову, данному тем, кто на нее положился. Никсон выиграл выборы 1972 года с подавляющим перевесом голосов именно на основе подобных утверждений. В классической американской манере обе стороны, участвовавшие в дебатах по Вьетнаму, воспринимали свои цели и задачи как моральные абсолютные принципы и никогда не искали средств для преодоления пропасти между ними.

Даже по прошествии 20 лет американские открытые обсуждения на эту тему так и не обрели объективной перспективы, и стороны скорее готовы перекладывать вину друг на друга, чем учиться на опыте. Победа коммунистов быстро разрешила один из вечных споров вьетнамской эры — был или нет призрак неминуемой кровавой бойни после захвата власти коммунистами выдумкой политиков, искавших предлог для продолжения войны.

В Камбодже геноцид действительно имел место. Новые правители уничтожили по меньшей мере 15 процентов своего населения. Во Вьетнаме страдания были не такими страшными. И тем не менее сотни тысяч южновьетнамцев были согнаны в «лагеря перевоспитания», другими словами, в концентрационные лагеря. В начале 1977 года коммунистические власти признавали наличие 50 тысяч политических заключенных, хотя большинство независимых наблюдателей утверждает, что подлинная цифра приближается к 200 тысячам[990]. Что же касается так называемого Фронта национального освобождения Южного Вьетнама (ФНО), который на протяжении целого десятилетия рекламировался на Западе чуть ли не как предполагаемое украшение коалиционного демократического правительства, то победившие северные вьетнамцы четко дали понять, что их истинные планы не имеют к этому никакого отношения. В 1969 году ФНО был реорганизован в так называемое Временное революционное правительство Республики Южный Вьетнам, или ВРП. В июне 1975 года, через два месяца после падения Сайгона, на заседании «кабинета» ВРП было принято решение о восстановлении в ограниченном масштабе банковской системы Южного Вьетнама. Были учреждены консультативные комитеты для помощи в управлении страной, в которые вошло несколько некоммунистических политических деятелей, находившихся в оппозиции к Нгуен Ван Тхиеу. ВРП установило дипломатические отношения с 82 странами.

Однако Ханою меньше всего хотелось бы иметь независимый Южный Вьетнам, пусть даже коммунистический; поползновения в сторону «титоизма», некоей «югославской модели», будут пресечены в зародыше. Решение «кабинета» было немедленно аннулировано, консультативные комитеты не играли никакой роли, а послы ВРП никогда не были направлены за границу. Правительство Южного Вьетнама оставалось в руках местных военных комитетов, управлявшихся северовьетнамской коммунистической партией и военными властями. К июню 1975 года ханойское руководство и пресса начали информационную кампанию, призывающую к скорейшему объединению страны — то есть официальной аннексии Юга, — которое и было завершено в течение года[991].

Хотя в строгом смысле этого слова единственными выпавшими костяшками домино оказались Камбоджа и Лаос, антизападные революционеры во множестве других районов земного шара несколько осмелели. Сомнительно, пошел бы Кастро на интервенцию в Анголе или Советский Союз в Эфиопии, если бы не было такого ощущения, что Америка потерпела крах в Индокитае, оказалась деморализована «Уотергейтом» и не ушла бы после этого в себя. Одновременно с достаточным основанием выдвигалось утверждение о том, что, если бы Южный Вьетнам пал в начале 1960-х годов, то заранее продуманный коммунистический переворот в Индонезии, почти удавшийся в 1965 году, мог бы привести к свержению правительства и породить еще одну стратегическую катастрофу.

Во всяком случае, Америка заплатила за свою авантюру во Вьетнаме такую цену, которая была несоизмерима с любыми мыслимыми выгодами. Совершенно ясно, что такая крупная ставка на достижение весьма туманно очерченных целей была ошибочной. Америка оказалась вовлеченной в войну в первую очередь потому, что буквально применила постулаты своей удачной европейской политики к региону с совершенно иной политической и социально-экономической ситуацией. Вильсонианский идеализм исключал необходимость учета культурных различий, в то время как теория коллективной безопасности утверждала, что поскольку безопасность неделима, то вся ткань единого международного порядка распустится, если выдернется хотя бы одна нить из нее.

Будучи слишком идеалистичной, чтобы строить собственную политику, исходя из национального интереса, и слишком зацикленной на требованиях, предъявляемых войной всеобщего характера к стратегической доктрине, Америка оказалась не в состоянии справиться с незнакомой стратегической проблемой, в которой переплелись политические и военные цели. Пропитанная верой в универсальную привлекательность собственных ценностей, Америка во многом недооценила препятствия, стоящие на пути демократизации общества, сформированного конфуцианством, и среди народа, который сражался за политическое самосознание, находясь в эпицентре удара внешних сил.

Возможно, наиболее существенным и уж точно наиболее болезненным результатом войны во Вьетнаме было выпадение костяшки домино в деле сплочения американского общества. Американский идеализм внушил как официальным лицам, так и их критикам ложное представление о том, что вьетнамское общество может быть относительно легко и быстро преобразовано в демократию американского типа. Когда столь оптимистический проект рухнул и стало очевидно, что Вьетнам от демократии весьма далек, разочарование было неизбежным. Существовало еще одно столь же непонятное представление о сущности военной проблемы. В отсутствие критериев для суждения официальные лица часто страдали непониманием этих вопросов и потому зачастую неверно их формулировали. Но когда эти официальные лица утверждали, что, дескать, видят свет в конце тоннеля, то большинству из них и вправду так казалось. Как бы ни расходились с реальностью их оценки, обманывали они в первую очередь самих себя.

Как это всегда бывает, вопросы, которые доходят до политиков высшего уровня, неизменно являются весьма сложными; простые, не вызывающие споров вопросы решаются на более низких уровнях государственного управления посредством консенсуса. И тем не менее, как только решение принято, политический деятель, независимо от степени охватывающего его лично сомнения, целиком и полностью обязан этому решению следовать; и потому внешняя видимость уверенности, с которой преподносится это решение, часто бывает обманчивой. Более того, эти ложные впечатления зачастую усугубляются вечной тенденцией бюрократов приукрасить собственные достижения.

Вывести на свет преднамеренные искажения сути дела со стороны исполнительной ветви нашей власти является критически важной функцией средств массовой информации и конгресса. Не существует оправданий для заведомых искажений. Но имеются весьма слабые основания для утверждения о том, что базовые вопросы во Вьетнаме пострадали от так называемого общественного скепсиса. Америка ворвалась во Вьетнам на всех парах с развернутыми флагами, никто ее туда не проводил с заднего хода. Конгресс был в курсе степени вовлеченности Америки и годами голосовал за необходимые ассигнования. Возможно, само стремление уберечь новую нацию от захвата ее коммунистами и выглядит наивно, но это не должно было привести к нападкам на фундаментальные ценности Америки, которые стали такой главной темой общенациональных дебатов.

Эти резкие противоречия продолжают создавать сумятицу в вопросе о том, что же на самом деле произошло в Индокитае, тем самым создавая интеллектуальный вакуум в отношении периода свыше двух десятилетий, на который пришлась деятельность четырех администраций от обеих политических партий. Америка только тогда выздоровеет от Вьетнама, когда начнет извлекать уроки из этого сурового испытания для обеих партий.

Во-первых, прежде чем Соединенные Штаты примут на себя обязательство принять участие в боевых действиях, они должны получить четкое представление о характере угрозы, с которой придется столкнуться, и о целях, которые они реально могут достичь. Они должны иметь ясную военную стратегию и однозначное определение того, что является успешным политическим результатом.

Во-вторых, когда Америка принимает на себя обязательство участвовать в военных действиях, альтернативы победе не существует, как наставлял генерал Дуглас Макартур. Сомнения нельзя рассеять нерешительными действиями; продолжительный застой подтачивает стойкость и, следовательно, ослабляет волю американского народа. Все это требует тщательной разработки политических целей и военной стратегии, необходимой для их достижения, еще до принятия решения вступить в войну.

В-третьих, демократическая страна не может вести серьезную внешнюю политику, если соперничающие внутренние группировки не будут проявлять минимум сдержанности по отношению друг к другу. Если победа над внутренними оппонентами становится единственной целью политики, исчезает согласие. Никсон был убежден в том, что главной ответственностью президента является защита национального интереса, даже если это шло вразрез с мнением самых активных инакомыслящих внутри страны, — а возможно, особенно в таких случаях. И тем не менее Вьетнам показал, что президенты не могут вести войну одним лишь административным приказом. Столкнувшись с принимавшими насильственные формы демонстрациями, с резолюциями конгресса, постоянно подталкивавшими к одностороннему выводу вооруженных сил, а также с враждебным отношением средств массовой информации, Никсон должен был бы обратиться к конгрессу в самом начале срока пребывания на посту президента, обрисовать свою стратегию и потребовать четкого одобрения своей политики. А если он не мог заполучить подобное одобрение, ему следовало потребовать проведения голосования по поводу прекращения войны и тем самым вынудить конгресс принять на себя всю полноту ответственности.

Как уже упоминалось ранее, Никсон отверг подобный совет, так как чувствовал, что история никогда не простит ему ужасающих последствий того, что он считал добровольным отказом от ответственности, возложенной на исполнительную власть. Это было честное — действительно в высшей степени моральное и интеллектуально правильное — решение. Но в американской системе сдержек и противовесов бремя, принятое на себя Никсоном, не должно было возлагаться на одного человека.

В период войны во Вьетнаме Америка вынуждена была смириться с существованием пределов ее возможностей. На протяжении почти всей истории страны исключительность Америки провозглашала моральное превосходство, подкрепляемое материальным изобилием нации. Но во Вьетнаме Америка оказалась вовлеченной в войну, ставшую неоднозначной с моральной точки зрения, в которой материальное превосходство Америки по-крупному не играло никакой роли. Идеальные семьи, украшавшие телевизионные экраны 1950-х годов, являлись группой культурной поддержки для морального благородства Даллеса и возвышенного идеализма Кеннеди. Столкнувшись с противодействием в своих устремлениях, Америка стала заниматься самокопанием и обратилась против самой себя. Безусловно, ни одно другое общество не имело бы такой же уверенности, по сравнению с американским обществом, в отношении своей в конечном счете целостности, чтобы вот так пойти на разрыв страны на части, будучи при этом в полной уверенности в том, что они способны вновь воссоединиться. Ни один другой народ не повел бы себя так бесцеремонно в своем риске идти на разрыв, чтобы затем вызвать новое возрождение.

С точки зрения непосредственного результата внутренняя драма была трагедией; однако в долгосрочном плане душевные страдания могли стать той ценой, которую Америка обязана была заплатить с тем, чтобы соотнести свое моральное совершенство, вдохновившее так много начинаний Америки, с потребностями международного окружения, менее благоприятно настроенного и более сложного, чем когда-либо в прошлом.

Опыт Вьетнама оказался прочно впечатан в американское общественное сознание, в то время как история, похоже, приберегла для себя наиболее наглядные уроки. После периода самокопаний Америка возродила уверенность в себе, а Советский Союз, несмотря на внешне монолитный вид, заплатил смертельную цену за моральное, политическое и экономическое перенапряжение. После экспансионистского рывка Советский Союз завяз в противоречиях и наконец-то развалился.

Эти события наводят на довольно ироничные размышления о природе уроков истории. Соединенные Штаты вошли во Вьетнам с целью поставить преграду тому, что они считали руководимым из единого центра коммунистическим заговором, и потерпели поражение. Из этого поражения Америки Москва сделала вывод, которого так опасались сторонники «теории домино», — что историческое соотношение сил сместилось в ее пользу. В результате она попыталась осуществить экспансию в Йемен, Анголу, Эфиопию и, в конце концов, в Афганистан. Но в этом деле она поняла, что геополитические реальности точно так же применимы к коммунистическим обществам, как и к капиталистическим. Фактически, будучи менее жизненно стойким, советское общество испытало перенапряжение, породившее не катарсис, как в Америке, но распад[992].

Остается вопрос: двигались бы события в том же направлении, если бы Америка просто оставалась пассивной и предоставила исторической эволюции самой противостоять коммунистическому вызову? Или такое самоустранение дало бы импульс и убежденность в неизбежной победе коммунизма, которого было бы достаточно, чтобы задержать, а может быть, и остановить крах Советов?

Каким бы ни был чисто научный ответ, государственный деятель не может считать самоустранение принципом политики. Возможно, он обучится умерять собственную веру в свои оценки и делать поправки на погрешность. Но полагаться на неизбежность краха угрожающего противника представляет собой политику, которая не предлагает утешения миллионам непосредственных жертв и превращает принятие политических решений в опрометчивую игру интуиции.

Мучения Америки из-за Вьетнама стали дополнительным свидетельством моральных сомнений, которые сами по себе являются достойным ответом на все вопросы, касающиеся этической важности американского опыта. После сравнительно короткого промежутка времени американцы восстановили свое самоуважение в 1980-е годы. А к 1990-м годам свободные народы вновь повсюду обращаются к Америке за руководством в деле строительства совершенно нового мирового порядка. И теперь они больше всего опасаются не самоуверенного вмешательства Америки в мировые дела, но, как и раньше, ее отхода от этих дел. Именно по этой причине горечь воспоминаний об Индокитае должна послужить напоминанием нам о том, что американское единство является одновременно и долгом перед миром, и надеждой мира.

Глава 28

Превращение внешней политики в геополитику. Дипломатия Никсона в «треугольнике»

Для Никсона мучительный процесс избавления Америки от Вьетнама в итоге стал проблемой сохранения положения Америки в мире. Но даже если бы и не было такого очищающего хождения по мукам, на повестке все равно стояла бы важная переоценка характера американской внешней политики, так как период почти абсолютного превосходства Америки на мировой арене подходил к концу. Ядерное превосходство США подрывалось, а экономическому превосходству бросали вызов динамично развивающиеся Европа и Япония, каждая из которых была в свое время восстановлена при помощи американских ресурсов и находилась под защитой американских гарантий безопасности. В конце концов, Вьетнам означал, что настало время пересмотреть роль Америки в отношении развивающихся стран и найти какую-то приемлемую платформу между самоустранением и перенапряжением.

На другой стороне книги балансового учета для американской дипломатии открывались новые возможности, поскольку появились серьезные трещины в том, что на протяжении холодной войны выглядело как коммунистический монолит. Сделанные Хрущевым в 1956 году разоблачения зверств сталинского правления и советское вторжение в Чехословакию в 1968 году ослабили идеологическую привлекательность коммунизма для остальных районов мира. Важнее всего то, что раскол между Китаем и Советским Союзом подрывал претензии Москвы на лидерство над всем коммунистическим движением. Все эти события предполагали возникновение пространства для дипломатического маневра.

В течение 20 лет вильсонианский идеализм позволял американским руководителям осуществлять свою глобальную роль с миссионерским рвением. Но Америка конца 1960-х годов — оказавшаяся в тупике Индокитая и разрываемая внутренними конфликтами — требовала более сложного и уточненного определения своей международной деятельности. Вильсон руководил страной, которая была новичком в международных делах, но была уверена в своей способности заниматься любой проблемой вплоть до ее окончательного решения. Никсон получил в наследство охваченное разочарованием общество, будущее которого зависело от способности обрисовать для себя достижимые долгосрочные цели и сохранять эти цели, даже перед лицом всех невзгод, не поддаваясь никаким сомнениям.

Ричард Милхауз Никсон унаследовал страну, находившуюся в состоянии, близком к гражданской войне. Относясь с глубочайшей подозрительностью к истэблишменту, правящей касте, и, соответственно, став объектом недоверия со стороны множества его представителей, он тем не менее твердо придерживался убеждения, что ведущая демократическая страна мира не может ни отказаться от лежавшей на ней ответственности, ни уйти от предначертанной ей судьбы. Немногие президенты были столь сложными личностями, как Никсон: застенчивый, но решительный; неуверенный в себе, но непоколебимый; не доверяющий интеллектуалам, но в глубине души склонный к раздумьям; нередко безапелляционный в своих заявлениях, но терпеливый и дальновидный в своем стратегическом планировании. Никсон оказался в положении руководителя, вынужденного вести Америку в переходный период от доминирования к лидерству. Зачастую не очень щедрый в своих заявлениях и неспособный излучать личное обаяние, Никсон тем не менее сдал при самых трудных обстоятельствах тяжелейший экзамен на лидерство, переместив свое общество из уже известного мира в мир, до того времени никому не ведомый.

Ни один из американских президентов не обладал бо́льшими познаниями в международных делах. Никто из них, за исключением Теодора Рузвельта, так часто не ездил за границу и не проявлял столь неподдельного интереса к пониманию точек зрения других руководителей. Никсон не занимался систематическим изучением истории, как это делали Черчилль и де Голль. Он просто выучил достаточный минимум о прошлом страны, чтобы вобрать в себя азы знаний, относящихся к тем или иным обстоятельствам, — а часто даже и таких знаний не было. И тем не менее он обладал невероятными способностями схватить самую суть политического динамизма той или иной страны, привлекшей его внимание. А его понимание геополитических реалий было поистине замечательным. На проведение им внутренней политики временами оказывали негативное воздействие амбициозность и личная неуверенность. Но когда дело доходило до внешней политики, его могучий аналитический ум и исключительная геополитическая интуиция были всегда твердо сфокусированы на американском интересе.

Никсон не признавал вильсонианских прописных истин относительно естественной доброты человека и присущей гармонии во взаимоотношениях между странами, поддерживаемой при помощи коллективной безопасности. Вильсону мир представлялся как неуклонно шагающий в направлении к миру и демократии; миссия Америки в этом мире заключалась в помощи на этом неизбежном пути. Для Никсона весь наш мир делился на друзей и антагонистов; он выделял арены сотрудничества и районы конфликтующих интересов. В представлении Никсона мир и гармония не были естественным порядком вещей, они были лишь временными оазисами в опасном мире, в котором стабильность можно было бы сохранить лишь неустанными усилиями.

Никсон старался вести страну, руководствуясь концепцией национального интереса Америки — как ни отвратительна была эта идея для многих традиционных идеалистов. Если великие державы, включая Соединенные Штаты, будут добиваться обеспечения собственных интересов рационально и предсказуемо, как полагал Никсон, — в духе философии Просвещения XVIII века, — тогда равновесие возникнет как следствие столкновения соперничающих интересов. Подобно Теодору Рузвельту — но в противоположность любым другим американским президентам XX века, — Никсон полагался на то, что баланс сил обеспечит стабильность, и считал, что сильная Америка очень важна для глобального равновесия.

Обе эти точки зрения были в те времена в высшей степени непопулярными. Никсон в интервью журналу «Тайм» 3 января 1972 года заявил так:

«Мы должны помнить, что в мире только тогда сохранялись продолжительные исторические периоды мира, когда существовал баланс сил. Ведь именно тогда, когда одна страна становится в итоге более сильной по сравнению со своим потенциальным соперником, возникает опасность войны. Поэтому я полагаюсь на мир, в котором Соединенные Штаты сильны. Я думаю, что мир будет более безопасным и будет лучшим, если будут существовать мощные и здоровые Соединенные Штаты, Европа, Советский Союз, Китай, Япония, взаимно уравновешивающие друг друга, не действующие друг против друга, то будет ровный баланс»[993].

В то же время Никсон являлся отражением существенной неоднозначности своего общества, которое так хотело выглядеть твердолобым, но все еще черпающим силы в традиционном идеализме. Совершенно неуместно, но президентом, наиболее почитаемым Никсоном, — хотя его собственные принципы были весьма далекими от вильсонианства, — был именно сам Вудро Вильсон. Каждый новый президент выбирает портреты своих предшественников, которые он предпочел бы повесить у себя в кабинете. Никсон выбрал Вильсона и Эйзенхауэра. А когда он распорядился, чтобы в Овальном кабинете поставили старый письменный стол Вильсона, получилось так, будто ирония преследовала Никсона: стол, который добыл комендант Белого дома, оказался принадлежащим не Вудро Вильсону, а Генри Уилсону, вице-президенту при Улиссе Гранте.

Никсон часто прибегал к стандартной вильсоновской риторике. «У нас действительно есть судьбоносное предназначение, — говорил он, — дать миру нечто большее, чем простой пример, который могли показывать другие страны в прошлом… пример духовного лидерства и идеализма, который не в состоянии дать ни материальная сила, ни военное могущество»[994]. И он на деле, а не только на словах, разделял великую американскую мечту о внешней политике, свободной от личной выгоды:

«Говоря от имени Соединенных Штатов, я могу утверждать следующее: мы не претендуем ни на чью территорию; мы не ищем господства ни над каким другим народом; мы претендуем на право жить в мире, не только для самих себя, но и для всех народов на земле. Наша мощь может использоваться лишь для того, чтобы сохранять мир, и никогда для того, чтобы его разрушать, лишь для того, чтобы защищать свободу, и никогда для того, чтобы ее нарушать»[995].

Призывы к альтруизму со стороны президента, который в том же духе настаивал, что будущее мира будет предопределяться пятью великими державами, преследующими собственные национальные интересы, представляли собой новаторский синтез американского опыта. Никсон воспринимал американский идеализм всерьез в том же смысле, когда он разделял страстный интернационализм Вильсона и его веру в незаменимость Америки. Но он чувствовал себя в равной степени обязанным соотносить миссию Америки с собственными выводами по поводу того, как на самом деле функционирует мир. Даже если Никсону хотелось бы, чтобы его страна придерживалась вильсоновских ценностей, он также с болью осознавал, что на его долю выпала судьба исполнить неблагодарную обязанность прекращения Америкой крестовых походов в защиту этих ценностей посредством отправки своих вооруженных сил по всему свету.

Главным для Никсона послужила американская исключительность, хотя широкие знакомства с иностранными руководителями научили его тому, что альтруистов среди них не так уж и много. Если бы им можно было дать сыворотку правды, то большинство из них высказалось бы в пользу большей предсказуемости в американской внешней политике, и они сочли бы национальный интерес Америки более надежным внешнеполитическим фундаментом, чем альтруизм. Вот почему Никсон предпочитал одновременно действовать в двух направлениях: задействовать вильсонианскую риторику для разъяснения своих целей, апеллируя к национальному интересу Америки для подкрепления собственной тактики.

По иронии судьбы, приверженность Никсона такому пониманию роли Америки в борьбе за мир во всем мире должна была бы выдвинуть его в положение противника такого большого числа знаменитых американских современников, которых ранее причисляли к сторонникам вильсонианства, но которые сейчас требовали проведения политики, сводившейся, по мнению Никсона, к отказу от международной роли Америки. Никсон, хорошо понимая, что даже его собственное видение характера глобальной ответственности Америки сводилось, если сравнить его с точкой зрения его предшественников, к отступлению от прежних рубежей, видел свою задачу в определении устойчивой роли для идеалистической Америки в беспрецедентно сложной международной обстановке — такой роли, в которой, по мнению Никсона, вильсонианство и Realpolitik слились бы воедино.

Стратегия сдерживания раннего послевоенного периода выдвинула Америку на передовые позиции любого международного кризиса; возвышенная риторика времен Кеннеди поставила задачи, стоявшие за пределами физических и эмоциональных возможностей Америки. В результате этого американская справедливость превратилась в ненависть к самой себе, а критика перенапряжения сил — в самоустранение. В подобной обстановке Никсон посчитал своей первоочередной задачей расставить все, что касается опыта, связанного с Вьетнамом, по своим местам. Соединенные Штаты оставались жизненно важным фактором международной стабильности, но они оказались не в состоянии проводить политику бесконтрольного вмешательства в чужие дела, в результате которого свыше 500 тысяч американцев оказалось в Индокитае, не имея стратегии победы. Выживание человечества коренным образом зависело от отношений между двумя сверхдержавами, но мир во всем мире зависел от того, сможет ли Америка провести грань между теми обязательствами, по которым ее роль была просто полезной, и теми, по которым ее собственное участие было незаменимым. И сможет ли Америка выполнять последние, не развалившись при этом.

Никсон выбрал довольно необычный повод, чтобы предложить ответ на эти дилеммы. 25 июля 1969 года президент оказался на острове Гуам, откуда начинал поездку по всему земному шару от Юго-Восточной Азии до Румынии. В начале того дня он был свидетелем посадки на воду неподалеку от острова Джонсона в Тихом океане первых астронавтов, совершивших высадку на Луну. Современный журнализм, неспособный подолгу освещать даже самую новейшую историческую драму, нуждается в новом событии для каждого цикла новостей, особенно во время президентских поездок. А Гуам по отношению к месту приводнения находится по ту сторону линии перемены дат (вот почему посадка астронавтов считается происшедшей 24 июля) и потому явился частью другого цикла новостей.

Осознавая это, Никсон воспользовался случаем, чтобы выдвинуть принципы, определяющие новый подход его страны к международным делам. Хотя Никсон и его советники часто обсуждали этот новый подход, не планировалось представить его широкой общественности по данному конкретному поводу. Таким образом, для всех, включая и меня, было полнейшей неожиданностью, когда Никсон объявил о новых критериях, предопределяющих вовлеченность Америки за рубежом[996]. Получившие с тех пор название «доктрины Никсона», они были подробнее проработаны в речи в ноябре 1969 года, а затем еще раз в феврале 1970 года в первом годовом докладе президента по вопросам внешней политики, новации того времени. В нем Никсон очертил фундаментальные основы своей внешней политики.

Доктрина Никсона дала объяснение тому парадоксу, что обе послевоенные кампании Америки военного характера, Корея и Вьетнам, осуществлялись ради стран, по отношению к которым у Америки не было официальных обязательств, и в регионах, которые формально находились вне сферы деятельности оборонительных союзов. Применительно к этим регионам доктрина Никсона стремилась найти средний путь между перенапряжением и отходом путем установления трех критериев американской вовлеченности:

• Соединенные Штаты будут верны своим договорным обязательствам.

• Соединенные Штаты «обеспечат щит на случай, если какая-то ядерная держава будет угрожать свободе союзной нам страны или той стране, выживание которой жизненно важно с точки зрения нашей безопасности».

• В случаях неядерной агрессии Соединенные Штаты «позаботятся о том, чтобы страна, испытывающая прямую угрозу, приняла на себя основную ответственность по обеспечению живой силы для организации своей обороны»[997].

Реальность, однако, с трудом укладывалась в рамки формальных критериев. Заверения в том, что Америка будет верна принятым на себя обязательствам, были шаблонными; как уверения в целомудрии, они не отличались особой правдоподобностью, поскольку вряд ли отказ от обязательств мог быть громогласно провозглашен до начала событий. В любом случае ключевым вопросом ядерной эры было не соблюдение обязательств как таковых, а их определение и толкование. Доктрина Никсона не содержала указаний на то, как следует разрешать разногласия между союзниками по поводу ядерной стратегии: будет ли использовано ядерное оружие вообще и — грубо говоря — на чьей территории; будут ли союзники полагаться на всеобщую ядерную войну, которая в основном затронет сверхдержавы, или на некую версию стратегии гибкого реагирования, которая преимущественно ставила под удар территории жертв агрессии.

Заявление, гласящее, что Соединенные Штаты обеспечат щит для стран, «выживание которых жизненно важно с точки зрения нашей безопасности», если им будет угрожать ядерная держава, содержало в себе две двусмысленности. Если Соединенные Штаты защищают страны, жизненно важные для их безопасности, только тогда, когда им угрожает ядерная держава, то каким образом поведут себя Соединенные Штаты, если стране, жизненно важной для их безопасности, будет угрожать неядерная держава, или если некая ядерная держава предпочтет не применять ядерное оружие? А если поддержка перед лицом ядерной угрозы более или менее автоматическая, то нужен ли какой-то официально оформленный союз?

Доктрина Никсона также требует от находящихся под угрозой стран принимать на себя большее бремя по обороне обычными вооружениями. Но что будет делать Америка, если находящаяся под угрозой страна будет спекулировать на американской поддержке вне зависимости от своей неспособности разделять бремя обеспечения обороны — особенно перед лицом давления со стороны некоей ядерной державы? По иронии судьбы, упор, который делала администрация Никсона на обеспечение собственного национального интереса, содержал в себе потенциал создания стимула для игнорирования странами призыва к совершению бо́льших усилий в области обороны. Поскольку если именно национальный интерес является главным руководством к действию, то Америка обязана будет защищать любой район, который она посчитает важным с точки зрения собственной безопасности, независимо от заслуг жертвы или ее вклада в дело обеспечения общей безопасности. В этом и таятся все дилеммы, которые позднее выйдут на передний план под рубрикой распределения бремени по обороне между всеми союзниками.

Отсюда следует, что доктрина Никсона в первую очередь касалась кризисов в периферийных районах мира, не подпадающих под действие официальных оборонительных союзов и испытывающих угрозу со стороны каких-нибудь просоветских суррогатных стран, которых, как оказалось, было не так уж и много. Пытаясь выработать некую «доктрину» во избежание повторного конфликта типа вьетнамского, администрация Никсона разработала такую доктрину, которая прежде всего относилась именно к ситуациям, подобным вьетнамской, то есть к таким, какие администрация была преисполнена решимости не повторять.

Однако к моменту вступления Никсона в должность сами по себе отношения между Востоком и Западом со всей очевидностью нуждались в переоценке. Конфликт с Советским Союзом привел Америку к глобальному участию, и именно стратегию того конфликта требовалось заново пересмотреть в свете вьетнамской травмы. Трудности переоценки были вызваны тем, что на протяжении всего периода холодной войны значительная часть внутренних споров относительно политики сдерживания велась в классически американских категориях, исключающих геополитику, когда одна группа трактовала внешнюю политику как подраздел теологии, а ее оппоненты расценивали внешнюю политику как подраздел психиатрии.

Авторы политики сдерживания — Ачесон, Даллес и их коллеги, — несмотря на всю свою искушенность в вопросах внешней политики, воспринимали творение рук своих в основном под теологическим углом зрения. Они полагали, что советское стремление к мировому господству является врожденным, и не считали советских лидеров подходящими партнерами по переговорам до тех пор, пока Кремль не откажется от своей идеологии. А поскольку основная задача американской внешней политики рассматривалась как обеспечение возможности свержения Советов, всеобъемлющие переговоры или даже дипломатическая подготовка к ним полагались бессмысленными (если не аморальными) до тех пор, пока достижение «позиции силы» не приведет к перемене советских целей.

Общество, лишенное опыта в области неразрешимых конфликтов и обладающее всепобеждающей верой в компромисс как средство разрешения споров, оказывается в затруднении, когда от него требуется сохранять терпение при осуществлении такого серьезного курса. Многие из тех, кто верил в моральные постулаты Ачесона и Даллеса, пытались ускорить наступление переговоров заявлениями о том, что советская система уже переродилась или уже собирается переродиться. Стремление американской общественности положить конец конфронтации сделало даже неумолимых последователей концепции сдерживания уязвимыми по отношению к изменениям в обстановке, как это отражалось в так называемом «духе Женевы» или «духе Кэмп-Дэвида», когда государственным секретарем был Даллес.

Согласно учению «психиатрической школы», советские лидеры не слишком отличались от американских в своем стремлении к миру. Они вели себя непримиримо отчасти потому, что Соединенные Штаты вынуждали их чувствовать себя неуверенно. «Психиатрическая школа» призывала к терпению с тем, чтобы усилить миролюбивое звено советского руководства, которое, как утверждали, делилось на «ястребов» и «голубей» почти точно так же, как и американское правительство. Общенациональные дебаты во все большей степени сводились к вопросу о масштабах предполагаемых внутренних перемен в Советском Союзе, но они не были способны разрешить изначальную дилемму, состоящую в том, что политика сдерживания, не знавшая компромисса между конфронтацией и статус-кво, никогда не давала ответа на вопрос, о чем вести переговоры.

К началу 1970-х годов обеим этим школам мысли бросил вызов новый радикализм. Подход Генри Уоллеса времен 1940-х годов был возрожден из небытия и снабжен новыми ярлыками, порождавшими гораздо более удивительную риторику, ставящую концепцию сдерживания с ног на голову. Новый радикализм не только доказывал, как и его предшественники, что Америка не имеет морального права выступать против коммунизма, но и утверждал, что противостояние коммунизму на самом деле коммунизм только укрепляет. В соответствии с концепцией нового радикализма, коммунизм не следует сдерживать, его следует оставить. Поскольку в конце концов сама история нанесет ему поражение, если он его заслуживает.

Описывая марш на Вашингтон, романист Норман Мейлер обобщил подобную точку зрения, защищая безоговорочный уход из Вьетнама: «…если коммунисты победят в Азии… возникнут фракции, раскол и секты. …Поэтому оставить Азию будет точно равносильно достижению баланса сил. …Чем большей будет экспансия коммунизма, тем громаднее будут встающие перед ним проблемы, тем более слабыми будут его попытки завоевать весь мир. В экспансии коммунизма содержится фактор его собственного сдерживания»[998].

Утверждая, что коммунизм скорее будет побежден, лучше всего и, возможно, только благодаря своим собственным победам, а не противодействию со стороны Америки, новый радикализм проповедовал нечто противоположное сдерживанию. Имея в виду, что если перенапряжение является основой коммунистической слабости, то чем далее будет продвигаться коммунизм, тем очевиднее, что он развалится. Заявление о том, что в неучастии Америки в деле сопротивления коммунизму лежат семена победы над ним, поистине является писательским парадоксом.

Поэтика Мейлера была подкреплена гораздо более умудренными знаниями аналитиками, которые уже не выражались так своеобычно. Теория конвергенции, поддержанная таким интеллектуальным тяжеловесом, как Джон Кеннет Гэлбрейт[999], по сути дела, утверждала, что было бессмысленно для Америки идти на большие риски в противостоянии коммунизму, когда оба общества неминуемо приобретут все большее и большее сходство в силу естественного хода событий.

Отношения между Востоком и Западом зашли в тупик. Традиционная концепция сдерживания привела к безвыходному положению с дипломатической точки зрения. Ее главной альтернативой оставалась ересь, которая предполагала отказ от всех фундаментальных положений поколения политики сдерживания. И все же ни один ответственный американский президент не мог так просто вверить судьбу страны предполагаемым силам истории. В конце концов, не был утешением для Карфагена тот факт, что через несколько сот лет после того, как он будет стерт с лица земли римскими завоевателями, Рим тоже исчезнет.

Никсон отверг все три школы мысли и занялся утверждением национального интереса в качестве базового критерия долгосрочной американской внешней политики. Самым важным средством для такой работы стал ежегодный президентский доклад по вопросам внешней политики. Начиная с 1970 года было опубликовано четыре таких доклада. Подготовленные моим аппаратом и мною лично, эти доклады отражали точку зрения президента и публиковались от имени Никсона. Как и со всеми такого рода заявлениями, авторство менее важно, чем принятие президентом на себя ответственности за их содержание. Хотя эти доклады выдвигали концептуальные подходы новой администрации, преуспели они в этом не полностью. Средства массовой информации, нацеленные скорее на события, чем на концепции, по большей части проигнорировали их, за исключением разделов, относящихся к Вьетнаму. А иностранные руководители трактовали эти документы как продукцию аппарата, которой они займутся, когда на деле возникнут обстоятельства, в них описанные.

Тем не менее для человека, изучающего этот период, эти документы являются наилучшим путеводителем в мире внешней политики эпохи Никсона, равно как и для журналистов, и для иностранных руководителей, которые, как выяснилось, упустили ряд очевидных намеков, сосредоточив внимание на повседневных вещах дипломатических сообщений. Лейтмотивом этих докладов являлось то, что американская внешняя политика отныне будет нацелена на анализ национального интереса и что Америка будет заниматься скорее делами политического характера, чем толкованием правовых принципов. В первом ежегодном докладе президента по вопросам внешней политики, представленном 18 февраля 1970 года, высказывалась эта точка зрения:

«Нашей целью в первую очередь является подкрепление наших интересов в долгосрочном плане при помощи здравой внешней политики. Чем больше эта политика опирается на реалистическую оценку наших и чужих интересов, тем более эффективной может быть наша роль в мире. Мы не связаны с миром потому, что у нас есть обязательства; у нас есть обязательства именно потому, что мы связаны с миром. Скорее наши интересы должны формировать наши обязательства, чем наоборот»[1000].

В британском или французском государственном послании такого рода заявления были бы восприняты как трюизмы, общеизвестные истины, и никто не счел бы необходимым особо это подчеркивать. В Америке же такого не бывало, чтобы президент строил свою внешнюю политику на четком подтверждении национального интереса. Никто из предшественников Никсона на протяжении этого столетия — за исключением Теодора Рузвельта — не трактовал американский идеализм как один фактор из числа многих или говорил о будущем в понятиях постоянной вовлеченности, в противоположность конкретным крестовым походам с четко определенными конечными целями.

Что касается отношений с Советским Союзом, как указывалось в докладе, американская политика будет базироваться на точном понимании характера советской системы, которое не допускало ни недооценки глубины коммунистической идеологической убежденности, ни становилось жертвой иллюзии по поводу того, что коммунистические лидеры «уже отказались от своих убеждений или готовы это сделать…»[1001]. Не позволит себе Америка становиться в эмоциональную зависимость от отношений с Советским Союзом. Критерием прогресса будет суть конкретных договоренностей, отражающих взаимные интересы, а не атмосферу. Более того, ослабление напряженности должно шествовать по широкому фронту:

«Мы будем рассматривать наших коммунистических оппонентов в первую очередь как страны, преследующие свои собственные интересы в том виде, как эти интересы им представляются, точно так же, как мы следуем нашим собственным интересам так, как мы их понимаем. Мы будем оценивать их по их делам, как мы ожидаем от них такой же оценки по отношению к нам. Конкретные договоренности и сооружение мира, которое они помогают возводить, будут проистекать из реалистического согласования конфликтующих интересов»[1002].

Доклад за 1971 год повторил ту же самую тему: «Внутреннее устройство СССР как таковое не является предметом нашей политики, хотя мы не скрываем нашего неприятия многих его сторон. Наши отношения с СССР, как и с другими странами, определяются его поведением на международной арене»[1003].

Упор на национальный интерес не мог не вызвать мощной атаки со стороны консерваторов, особенно после окончания вьетнамской войны и уменьшения стремления к ослаблению международной напряженности. Истинная проблема заключалась, однако, вовсе не в том, что Никсон слишком много поставил на советских руководителей, как следовало из критических замечаний того времени, — что было абсурдом при наличии приверженности Никсона конкретным обстоятельствам и его пессимистического взгляда на сущность человеческой натуры. Проблема была в том, является ли эта стратегия подходящей для того, чтобы пресечь советский экспансионизм. Никсон верил в то, что в хаосе Вьетнама национальный интерес предоставлял наилучший критерий для противостояния коммунистическому экспансионизму и обеспечения общественной поддержки. А его критики считали упор на национальный интерес формой морального разоружения.

Точка зрения администрации Никсона в ее рвении предотвратить дальнейшее распространение сферы коммунизма была неотличима от точки зрения предшествовавших ей Ачесона и Даллеса или от точки зрения Рейгана, который был ее преемником. Даже в разгар вьетнамской войны администрация Никсона болезненно реагировала на любую возможную геополитическую или стратегическую угрозу со стороны Советского Союза. Так было в 1970 году в связи со строительством советской военно-морской базы на Кубе, по поводу перемещения советских ракет класса «земля — воздух» в сторону Суэцкого канала и в ответ на сирийское вторжение в Иорданию. То же было в 1971 году, когда Никсона не устроила советская роль в индо-пакистанской войне, и в 1973 году, когда подразумевалась угроза Брежнева относительно возможности военного вмешательства в арабо-израильскую войну. Точно так же вела себя и администрация Форда, реагируя на направление кубинских войск в Анголу.

В то же время подход администрации Никсона к проблеме сдерживания отличался от подхода Ачесона и Даллеса в том, что она не считала внутреннюю трансформацию советского общества неким предварительным условием переговоров. Никсон разошелся с авторами теории сдерживания и избрал путь, напоминающий о Черчилле, который в 1953 году, после смерти Сталина, призывал к переговорам с Москвой. Никсон верил в то, что процесс переговоров и длительный период мирного соревнования ускорят трансформацию советской системы и укрепят демократические страны.

То, что Никсон определял как эпоху переговоров, послужило стратегией, позволившей Америке взять в свои руки дипломатическую инициативу, пока еще шла война во Вьетнаме. Целью Никсона было ограничить деятельность движения за мир вьетнамской проблемой и не дать ему парализовать все аспекты американской внешней политики. Подход Никсона не был чисто тактическим. Он и его советники полагали, что существовало вполне возможное временное совпадение интересов обеих ядерных сверхдержав в ослаблении напряженности. Ядерный баланс, похоже, приближался к состоянию стабильности или мог быть сделан таковым либо в одностороннем порядке, либо путем переговоров по контролю над вооружениями. Америке требовалась передышка для того, чтобы вытащить себя из Вьетнама и выстроить новую политику для поствьетнамской эры, в то время как у Советского Союза были даже, возможно, еще более основательные причины искать передышки. Наращивание советских дивизий на китайской границе подразумевало, что Советский Союз, испытывая напряженность на двух фронтах, удаленных друг от друга на тысячи километров, может проявить готовность к поиску политических решений с Америкой, особенно если бы мы добились успеха в открытии Китая, — что было краеугольным камнем стратегии Никсона. Несмотря на свои идеологические убеждения, советское руководство могло быть вполне готово поставить многое на карту ради установления отношений с Западом, чтобы отсрочить конфронтацию. С нашей точки зрения, чем дольше откладывалась советская конфронтация с Западом, тем все более неуправляемой становилась задача удержания в целости советской империи, особенно если ее политические проблемы усугублялись экономической стагнацией. Иными словами, Никсон и его советники полагали, что время работает на Соединенные Штаты, а не на коммунистический мир.

Взгляд Никсона на Москву отличался от взгляда его предшественников наличием множества нюансов. Никсон воспринимал отношения с Советским Союзом не как тезис типа «все или ничего», а как набор проблем с разной степенью их решаемости. Он постарался свести воедино все великое множество элементов взаимоотношений между сверхдержавами и выработать на этой основе всеобъемлющий подход, который не был ни полностью конфронтационным (как у «теологов»), ни полностью примиренческим (как у «психиатров»). Идея состояла в том, чтобы сделать упор на те области, по которым сотрудничество представлялось возможным, и использовать это сотрудничество как рычаг для изменения поведения Советов в тех сферах, в которых обе страны не могли найти точки соприкосновения. Именно это, а не карикатурное утрирование, характерное для последующих дебатов, администрация Никсона понимала под словом «разрядка».

Существовало множество препятствий, мешавших политике «увязок», как ее стали называть, — то есть увязывания сотрудничества в одной области с прогрессом в другой. Чуть ли не одержимость многих влиятельных американцев идеей контроля над вооружениями оказалась одним из таких препятствий. Переговоры по разоружению в 1920-е годы, которые были сосредоточены на снижении уровня вооружений до безопасных размеров, провалились с треском. Эта цель оказалась еще более сложной в ядерный век, поскольку сам по себе термин «безопасный уровень ядерных вооружений» содержит в себе терминологическое противоречие. Никто также не мог представить себе, как проверить достижение требуемых низких уровней на такой обширной территории, как Советский Союз. Только по мере приближения к концу холодной войны началось настоящее сокращение вооружений. Однако на протяжении 1960-х и 1970-х годов разоружение было сведено к устранению конкретных, определимых опасностей, наиболее значительными из которых были усилия по предупреждению внезапного нападения, — это предприятие проходило под названием контроля над вооружениями.

Политики вовсе не подразумевали, что сокращение риска внезапного нападения станет ключевым пунктом переговоров по контролю над вооружениями. Здравый смысл, казалось, предполагал, что огромный разрушительный потенциал сверхдержав перечеркнет возможности друг друга и каждая сторона окажется в состоянии нанести непоправимый урон вне зависимости от того, что сделает противник. Затем, в 1959 году в одной из действительно оригинальных статей периода холодной войны тогдашний аналитик «Рэнд Корпорейшн» Альберт Вольштеттер показал, что здравый смысл не является адекватным руководством для ядерных взаимоотношений. Тот факт, что ядерное оружие транспортировалось на самолетах, сосредоточенных на относительно немногих базах, мог сделать технически возможным уничтожение стратегических сил противника еще до их запуска[1004]. В подобных обстоятельствах нападающая сторона могла бы свести ответный удар до терпимого уровня и оказаться в положении, при котором она была бы в состоянии диктовать свою волю. По той же схеме страх перед внезапным нападением может повлечь за собой упреждающий удар, то есть нападение, целью которого является лишь предупреждение предполагаемого внезапного нападения.

Согласно Вольштеттеру ядерное равновесие на деле в высшей степени нестабильно. Предполагаемый разрыв между так называемыми возможностями первого и второго ударов превратился в предмет одержимости у аналитиков, занимающихся проблемами обороны, и экспертов по контролю над вооружениями. Возникла идея, будто бы обе стороны заинтересованы в переговорном процессе, чтобы уберечь себя от крайней опасности. На научных семинарах в Гарварде, Массачусетсском технологическом институте (МТИ), Стэнфорде и Калифорнийском технологическом институте (Калтех) разрабатывались теории и практические предложения по вопросам контроля над вооружениями и стратегической стабильности, которые занимали умы политиков на протяжении последующих двух десятилетий.

Статья Вольштеттера имела такое же значение для стратегического анализа, как опубликованная под псевдонимом «Х» статья Кеннана в 1947 году — для политического анализа. Начиная с того времени дипломатия контроля над вооружениями концентрировала свои усилия на ограничении состава и операционных характеристик стратегических сил, чтобы снизить заинтересованность во внезапной атаке до минимума.

Но контроль над вооружениями породил собственные сложности. Предмет был до такой степени таинственный и понятный лишь посвященным, что только увеличивал тревоги как политиков, так и широкой общественности в целом. С одной стороны, излишне упрощался характер проблемы. Решение начать ядерную войну стали бы принимать не ученые, знакомые с этим оружием, а обеспокоенные политические лидеры, знающие, что малейший просчет разрушит их собственное общество, если не цивилизацию вообще. Ни одна из сторон не обладала оперативным опытом, относящимся к новой технике, для того, чтобы взять верх в ядерной войне, надо было бы одновременно запустить тысячи ядерных боеголовок. Однако за весь период холодной войны Советский Союз ни разу не испытывал более трех ракет одновременно, а Соединенные Штаты ни разу не запустили даже одной ракеты из шахт оперативного назначения (потому что американские шахты оперативного назначения были расположены в центре страны, и Вашингтон боялся возникновения лесных пожаров в случае падения на землю испытательной ракеты. Что уж тут говорить о какой-либо уверенности).

Таким образом, опасность внезапного нападения фактически была преувеличена обеими группировками с противоречивыми требованиями: теми, кто хотел значительного увеличения военного бюджета, чтобы уберечься от опасности внезапного нападения, и теми, кто пугал опасностью внезапного нападения для того, чтобы урезать военный бюджет. Поскольку вопросы были настолько сложны, выигрывал тот, кто умел говорить с большей убедительностью. При этом эмоции были таким глубокими, что даже трудно было сказать, пришли ли эксперты к своим выводам в результате научной проработки вопроса или воспользовались наукой, чтобы подкрепить заранее принятые решения относительно желаемых выводов, — чаще преобладало как раз последнее. Можно было только пожалеть политиков, которые становились заложниками советов ученых с широчайшим разбросом мнений, посвятивших больше лет на изучение ядерных проблем, чем политики имели часов, отпущенных на их рассмотрение. Дебаты по поводу таких тайных материй, как уязвимость, точность попадания и предсказуемость результата, приобрели запутанный характер средневековых диспутов по вопросам теологии, будучи на самом деле заменителем долговременных философских разногласий, относящихся еще к первым дням появления концепции сдерживания.

Во время напряженнейших дебатов по вопросам контроля над вооружениями в 1970-е годы консервативные критики предупреждали о ненадежности советских руководителей и враждебности советской идеологии. Защитники контроля над вооружениями подчеркивали роль соглашений по контролю над вооружениями в деле создания общей атмосферы ослабления напряженности в отношениях, независимо от конкретных достоинств отдельных соглашений. Это был старый спор между «теологами» и «психиатрами», обрядившийся в технологические одежды.

Первоначально контроль над вооружениями был просто привит на теорию сдерживания. Опора на политику с позиции силы была подкреплена концепцией контроля над вооружениями, которая имела целью сделать сдерживание менее опасным. Со временем стало очевидно, что контроль над вооружениями делал сдерживание более длительным. Все реже и реже говорили о политическом урегулировании, и все меньше делалось попыток вести по этому поводу переговоры. И действительно, чем безопаснее представлялся мир тем, кто занимался контролем над вооружениями, тем меньше причин находили государственные деятели для того, чтобы покидать насиженные позиции и бросаться в неизведанные моря политического урегулирования.

Кризисы возникали и проходили. Отдельные вспышки имели место от Юго-Восточной Азии до Карибского моря и Центральной Европы, но обе стороны, казалось, ждали, когда произойдет более или менее автоматический крах оппонента под воздействием исторической эволюции. А в перерыве, пока не станет ясно, чья точка зрения на историческую эволюцию победит, жизнь будет сделана более терпимой путем переговоров по контролю над вооружениями. Похоже на превращение международной обстановки в застой: политическая доктрина (сдерживание) не давала ответа по поводу гонки вооружений, а стратегическая теория (контроль над вооружениями) не содержала в себе решения политического конфликта.

В такой атмосфере Никсон вступил в должность и сразу же испытал на себе давление со стороны конгресса и средств массовой информации. От него требовали как можно скорее приступить к переговорам с Советами по контролю над вооружениями. Он же не имел никакого желания заниматься дипломатической деятельностью, как будто ничего не произошло менее чем полгода назад, когда советские войска оккупировали Чехословакию. Как минимум он не хотел допускать, чтобы контроль над вооружениями превратился в выход для советского экспансионизма. Команда Никсона решилась выяснить, можно ли использовать советскую готовность успокоить эту администрацию, которую советская сторона считала более сильной по сравнению с предыдущей, — и, следовательно, представляющей большую угрозу для советских интересов, — для того, чтобы добиться советского сотрудничества в устранении угрозы Берлину, в ослаблении напряженности на Ближнем Востоке и, что самое главное, в деле окончания войны во Вьетнаме. Этот подход был назван «увязкой», и он приобрел очень спорный характер.

Одна из главных задач, стоящих перед государственным деятелем высшего уровня, состоит в том, чтобы понять, какие вопросы действительно связаны друг с другом и как ими можно воспользоваться, чтобы усилить свою позицию по каждому из них. В большинстве случаев политик не обладает большими возможностями выбора; в конце концов, события связывает друг с другом реальность, а не политика. Роль государственного деятеля заключается в том, чтобы распознать взаимосвязь там, где она существует на деле, — другими словами, создать цепь поощрений и санкций для достижения наиболее благоприятного результата.

Эти взгляды Никсон отразил в письме членам кабинета, занятым национальной безопасностью, 4 февраля 1969 года, то есть через две недели после принесения присяги при вступлении в должность президента:

«…Я действительно верю в то, что кризис или конфронтация в каком-то одном месте и реальное сотрудничество в каком-то другом не могут продолжаться одновременно. Я понимаю, что предыдущая администрация придерживалась того мнения, что если у нас появляется общий интерес по какому-либо вопросу совместно с СССР, то мы должны стремиться к достижению соглашения и пытаться оградить его по мере возможности от превратностей конфликтных ситуаций в каких-то других сферах. Это вполне применимо к таким многочисленным двусторонним и реальным делам, как культурные и научные обмены. Но в том, что касается критических проблем нынешнего времени, я считаю, что мы должны стремиться к продвижению на достаточно широком фронте, чтобы дать понять, что мы видим определенную взаимосвязь между политическими и военными проблемами»[1005].

Дебаты по поводу «увязки» продолжались так долго, что смогли скрыть всю простоту основополагающих предложений команды Никсона. Холодная война представляла собой отношения противоборства между двумя сверхдержавами. Никсон сказал не больше, — но также и не меньше — того, что, с его точки зрения, было бы абсурдным выбирать для улучшения ситуации одну область взаимоотношений и продолжать конфронтацию во всех остальных. Избирательный подход к ослаблению напряженности представлялся для Никсона и его советников стратегией, гарантированно подрывающей позиции демократических стран. Не было смысла в том, чтобы такой сложный и загадочный вопрос, как контроль над вооружениями, использовать как лакмусовую бумагу для определения перспектив мира, в то время как советское оружие подпитывало конфликт на Ближнем Востоке и убивало американцев во Вьетнаме.

Концепция «увязки» столкнулась со штормами во внешнеполитическом сообществе. Американский внешнеполитический аппарат в основном укомплектован людьми, посвятившими себя тому, что в американском обществе считается неординарной карьерой, ради возможности провозглашать и претворять в жизнь свои взгляды по поводу лучшего из миров. Более того, их мнения оттачиваются системой, в которой политика рождается в результате бюрократических схваток, которые, как позднее подчеркивал государственный секретарь Джордж Шульц, никогда не находят своего решения. Разбитая на группы конкретных, а по временам изолированных друг от друга инициатив, касающихся в высшей степени специфических проблем, американская внешняя политика весьма редко трактуется с точки зрения какой-либо обобщающей концепции. У специальных ведомственных методов имеется много — и все более страстно увлеченных своим делом — представителей, чем они есть у обобщающей стратегии, у которой вообще может и не быть сторонников. Нужен, как правило, невероятно сильный и решительный президент, знающий все вашингтонские ходы и выходы, чтобы сломать эту традицию.

Попытка Никсона увязать начало переговоров по стратегическим вооружениям с прогрессом по политическим вопросам шла вразрез со страстной убежденностью специалистов по контролю над вооружениями, которые жаждали ограничить гонку вооружений, и кремленологами, которые были убеждены в том, что американская внешняя политика должна укреплять позиции кремлевских «голубей» против кремлевских «ястребов» в их предполагаемых политических спорах. Бюрократия урезала очерченную в письме президента политическую линию, провозгласив контроль над вооружениями как самоцель и преднамеренно организовав утечку информации в прессу. Хотя эти сведения никогда не были «санкционированы», они также никогда не были и дезавуированы. 18 апреля 1969 года в «Нью-Йорк таймс» «официальные лица» описывали соглашения по вопросам вооружений с Советским Союзом как «первостепенную цель внешней политики Никсона»[1006]. 22 апреля «Таймс» ссылалась на «американских дипломатов», предсказывавших начало переговоров по ограничению стратегических вооружений (ОСВ) в июне[1007]. 13 мая «Вашингтон пост» процитировала источники в администрации в том отношении, что к 29 мая будет установлена дата начала переговоров[1008]. Этот совокупный нажим с целью достижения прогресса в корректировке заявленной позиции Никсона об увязке контроля над вооружениями с политическими вопросами никогда не проявлялся как прямой вызов, вместо этого применялась тактика публикаций изо дня в день таких комментариев, которые сглаживали углы, формируя позицию, предпочтительную для бюрократии.

Аналитики из неправительственных кругов вскоре выступили с собственной критикой. 3 июня 1969 года «Нью-Йорк таймс» назвала американские торговые ограничения, увязываемые с прочими вопросами, «обреченными на провал». Они были «порождением политики холодной войны», «несовместимыми с выдвинутой администрацией Никсона теорией о том, что уже настало время переходить от эпохи конфронтации к эпохе переговоров и сотрудничества»[1009]. «Вашингтон пост» выдвинула аналогичный аргумент. «Реальность чересчур сложна и неприятна, — писала она 5 апреля, — чтобы позволить любому президенту поверить в то, что он сможет навести порядок в своих делах. Контроль над вооружениями обладает независимой ценностью и срочностью и не имеет никакого отношения к разрешению политических вопросов»[1010]. Никсон намеревался расширить рамки диалога с Москвой путем отсрочки переговоров по ОСВ. Бюрократическая движущая сила и философские разногласия объединились, чтобы свести на нет те активы, которые Никсон намеревался сэкономить на будущее.

И потому было бы неверно говорить, что подход администрации увенчался успехом с самого начала. В апреле 1969 года окончилась провалом попытка направить будущего государственного секретаря Сайруса Вэнса в Москву, наделив его полномочиями одновременного ведения переговоров по ограничению стратегических вооружений и по Вьетнаму[1011]. Эти два вопроса оказались во многом несопоставимы; исход переговоров по стратегическим вооружениям был слишком неопределенным, ханойское руководство оказалось слишком неуступчивым, а график времени, необходимого для тех и других переговоров, было слишком трудно синхронизировать.

Но в результате Никсону и его советникам удалось преуспеть в благоприятном сочетании отдельных направлений политики. Принцип «увязки» заработал, поскольку администрация Никсона сумела создать главный стимул для советской сдержанности, добившись прорыва на китайском направлении. Один из элементарных уроков для начинающих шахматистов состоит в том, что при выборе хода нет ничего хуже, чем не сделать предварительного подсчета клеток, попадающих под контроль при каждом из потенциальных ходов. Как правило, чем большее количество клеток контролирует игрок, тем шире у него выбор и тем ограниченнее выбор у его оппонента. Точно так же и в дипломатии: чем больше вариантов находится в распоряжении одной из сторон, тем меньше их остается в арсенале другой стороны и тем осторожнее она должна себя вести при стремлении к собственным целям. И действительно, такое положение дел должно со временем стать стимулом для оппонента, чтобы постараться прекратить играть роль оппонента.

Если бы Советский Союз больше не мог рассчитывать на постоянную враждебность друг к другу самых могущественных наций мира — тем более, если бы эти две страны на самом деле воспринимались как начавшие сотрудничество, — масштабы советской неуступчивости сузились бы, а может быть, даже вообще исчезли. Советские руководители вынуждены были бы подстраховывать свои ставки, поскольку угрожающее поведение укрепляло бы китайско-американское сотрудничество. В обстановке конца 1960-х годов улучшение китайско-американских отношений становилось ключевым фактором стратегии администрации Никсона в отношении Советского Союза.

Историческое чувство дружбы у Америки к Китаю разрушилось, когда коммунисты победили в гражданской войне в 1949 году и вступили в войну в Корее в 1950-м. На его место пришла политика преднамеренной изоляции коммунистических правителей в Пекине. Красноречивым символом подобного рода умонастроений был отказ Даллеса пожать руку Чжоу Эньлаю на Женевской конференции 1954 года по Индокитаю, — воспоминание об этом продолжало оставаться в памяти китайского премьера, когда тот приветствовал меня в Пекине через 17 лет и осведомился, не принадлежу ли я к числу тех американцев, которые отказываются пожимать руки китайским руководителям. Единственным действующим дипломатическим каналом между двумя странами был контакт через соответствующих послов в Варшаве, которые встречались через нерегулярные промежутки времени для обмена ругательствами. Во время китайской «культурной революции» конца 1960-х и 1970-х годов, — число жертв и страданий которой сопоставимо со сталинскими чистками, — все китайские послы (за исключением, в силу каких-то непостижимых причин, посла в Египте) были отозваны в Китай, что прервало варшавские переговоры, лишив Вашингтон и Пекин каких-либо дипломатических и политических контактов вообще.

Довольно интересно, что лидерами, впервые осознавшими возможности, вытекающие из китайско-советского раскола, оказались два ветерана европейской дипломатии: Аденауэр и де Голль. Аденауэр, полагаясь на одну только что прочитанную им книгу, заговорил об этом приблизительно в 1957 году, хотя Федеративная Республика была еще не в состоянии вести глобальную политику. Де Голль не испытывал ни малейших ограничений такого рода. Он правильно подметил в начале 1960-х годов, что у Советов возникли серьезные проблемы на протяжении их огромной границы с Китаем и что это заставит их искать отношения сотрудничества с Западом. Будучи де Голлем, он считал, что этот факт позволит ускорить франко-советскую разрядку. С учетом наличия у Москвы китайской проблемы Москва и Париж могли предположительно договориться об устранении «железного занавеса» и добиться осуществления мечты де Голля о «Европе от Атлантики до Урала». Но деголлевская Франция была недостаточно сильна для проведения подобной дипломатической революции. Москва не видела в Париже равного партнера для разрядки. Однако, хотя политические выводы де Голля были искажены ви́дением через французскую призму, лежащий в основе их анализ отличался точностью. В течение продолжительного времени американские политики, ослепленные идеологическими предубежденностями, не смогли осознать, что советско-китайский раскол представлял собою стратегические возможности для Запада.

Американское общественное мнение относительно Китая в том виде, в каком оно тогда сформировалось, оказалось разделенным знакомыми разграничительными линиями холодной войны. Небольшая группа китаеведов рассматривала раскол как психологический; они настаивали на том, чтобы Америка пошла навстречу китайским обидам, предоставив китайское место в Организации Объединенных Наций Пекину и ослабив напряженность посредством широкомасштабных контактов. Абсолютное большинство информированной части общественности, однако, считало коммунистический Китай неизлечимо экспансионистским, фанатично идеологизированным и безоговорочно преданным идее мировой революции. Америка в значительной степени пошла на вовлеченность в Индокитае, чтобы разгромить коммунистический заговор, устроенный Китаем, как предполагалось, с целью захвата Юго-Восточной Азии. Как было общепризнано, китайская коммунистическая система даже больше, чем это относилось к Советскому Союзу, нуждалась в трансформации, прежде чем с нею можно будет рассматривать вопрос о переговорах.

Это мнение получило подтверждение из неожиданных источников. Советологи, которые уже на протяжении десятилетия настаивали на постоянном диалоге с Москвой, придерживались совершенно противоположной точки зрения в отношении Китая. Еще в начале первого срока пребывания Никсона на посту президента группа бывших послов в Советском Союзе, обеспокоенных первыми пробными поисками контактов с Пекином, взывала к президенту с серьезным предупреждением. Советские руководители, как настаивали они, были так параноидально настроены по отношению к коммунистическому Китаю, что любая попытка улучшить американские отношения с Пекином повлечет за собой неприемлемый риск конфронтации с Советским Союзом.

Администрация Никсона не разделяла подобные взгляды на международные отношения. Исключать страну такой величины, как Китай, из вариантности решений американской дипломатии означало бы, что Америка действует на международной арене с одной рукой, завязанной за спиной. Мы были убеждены в том, что рост многовариантности в американской внешней политике смягчит, а не ужесточит поведение Москвы. Политическое заявление, составленное мною для Нельсона Рокфеллера, выдвигавшего свою кандидатуру на пост президента от Республиканской партии в 1968 году, гласило: «…Я начну диалог с коммунистическим Китаем. В хитроумном сплетении треугольника отношений между Вашингтоном, Пекином и Москвой мы расширим возможности урегулирования с каждой из сторон, как мы расширим наши возможности по отношению к ним обеим»[1012]. Никсон высказывал аналогичные взгляды еще раньше, языком, более приспособленным к традиционным американским понятиям относительно мирового сообщества. В октябре 1967 года он написал в журнале «Форин афферс»:

«С точки зрения перспективы мы просто не можем себе позволить вечно держать Китай вне пределов семьи народов, чтобы он там вынашивал свои фантазии, лелеял свою ненависть и угрожал соседям. Эта планета слишком мала, чтобы один миллиард потенциально наиболее способных людей жил бы на ней в злобной изоляции»[1013].

Вскоре после своего выдвижения кандидатом на пост президента Никсон стал выражаться более конкретно. В интервью журналу в сентябре 1968 года он заявил: «Мы не должны забывать про Китай. Следует все время изыскивать возможности для разговора с ним, так же как и с СССР. …Мы не можем просто выжидать перемен. Мы должны стремиться добиться перемен»[1014].

Как оказалось, Никсону удалось достичь своей цели, хотя для Китая стимулом присоединения к сообществу народов послужили скорее не перспективы диалога с Соединенными Штатами, а страх нападения со стороны мнимого союзника, Советского Союза. Администрация Никсона, вначале не осознавшая такого аспекта китайско-советских отношений, была об этом предупреждена самим Советским Союзом. Не в первый и не в последний раз неуклюжая советская политика ускоряла то, чего Кремль опасался больше всего.

Весной 1969 года произошла серия столкновений между китайскими и советскими вооруженными силами на отдаленном участке китайско-советской границы вдоль реки Уссури в Сибири. Исходя из опыта двух истекших десятилетий, Вашингтон поначалу не сомневался в том, что эти стычки были спровоцированы фанатичным китайским руководством. Но именно тяжеловесная советская дипломатия заставила в этом усомниться. Поскольку советские дипломаты стали предоставлять детальные свидетельства советской версии событий в Вашингтон и интересовались тем, как Америка отнесется к эскалации этих столкновений.

Беспрецедентная советская готовность консультироваться с Вашингтоном относительно вопроса, по поводу которого Америка не проявила особенной озабоченности, заставила нас задать себе вопрос, не являются ли подобные брифинги подготовкой почвы для советского нападения на Китай. Подозрения только усилились, когда проработка вопроса американской разведкой, на которую ее подтолкнули советские брифинги, показала, что стычки неизменно имели место неподалеку от крупных советских баз военного снабжения и вдали от центров китайских коммуникаций — такого рода схема соответствовала лишь тому, что агрессором на деле были как раз советские вооруженные силы. Новым подтверждением такого вывода послужил факт беспрецедентного сосредоточения советских сил вдоль всей советско-китайской границы протяженностью в 6500 километров, численность которых за короткий срок составила свыше 40 дивизий.

Если анализ администрации Никсона был верен, то назревал крупный международный кризис, даже если бо́льшая часть мира об этом ничего не знала. Советское военное вторжение в Китай означало бы самую серьезную угрозу глобальному балансу сил со времен Кубинского ракетного кризиса. Распространение доктрины Брежнева на Китай предполагало бы, что Москва попытается сделать пекинское правительство столь же послушным, каким было вынуждено стать правительство Чехословакии за год до этого. Самая большая страна в мире по численности населения была бы подобным образом подчинена одной из ядерных сверхдержав — зловещая комбинация, которая привела бы к восстановлению столь опасного китайско-советского блока, монолитный характер которого внушал такой страх в 1950-е годы. Способен ли был Советский Союз воплотить на практике подобный проект, до сих пор остается не совсем ясно. Однако совершенно ясно было — особенно для администрации, основывающей свою внешнюю политику на геополитических концепциях, — что на такой риск идти нельзя. Если говорить о балансе сил серьезно, то тогда сама перспектива геополитического сдвига должна получить отпор; к тому времени, как перемены действительно произойдут, противодействовать им окажется слишком поздно. Как минимум стоимость противостояния возрастет экспоненциально.

Такого рода соображения заставили Никсона принять летом 1969 года два решения чрезвычайного характера. Первое состояло в том, чтобы отказаться от выдвижения всех тех вопросов, которые являлись содержанием имевшего место китайско-американского диалога. Повестка дня, разработанная для Варшавских переговоров, была настолько же сложна, насколько и затратна по времени. Каждая сторона подчеркивала свои обиды: китайские касались будущего Тайваня и китайских активов, секвестированных в Соединенных Штатах; Соединенные Штаты добивались отказа от применения силы в отношении Тайваня, участия Китая в переговорах по контролю над вооружениями и урегулирования американских экономических претензий к Китаю.

Вместо этого Никсон решил сосредоточиться на более широких аспектах китайского подхода к диалогу с Соединенными Штатами. Приоритет был отдан определению масштабов вырисовывающегося китайско-советско-американского треугольника. Если бы мы смогли определить то, о чем мы подозревали, — что Советский Союз и Китай больше боятся друг друга, чем Соединенных Штатов, — то у американской дипломатии появились бы беспрецедентные возможности. Если на этой основе отношения улучшатся, традиционные вопросы повестки дня решатся сами собой; если же отношения не улучшатся, традиционные вопросы повестки дня так и останутся неразрешенными. Другими словами, практические вопросы будут решены как следствие китайско-американского сближения, а не как план на пути его достижения.

Реализуя стратегию превращения мира, основанного на противостоянии двух держав, в стратегический треугольник, Соединенные Штаты объявили в июле 1969 года о серии односторонних инициатив с целью демонстрации перемены подхода. Был снят запрет на поездки американцев в Китайскую Народную Республику; американцам было разрешено ввозить в Соединенные Штаты изготовленные в Китае товары на сумму в 100 долларов; также были разрешены ограниченные поставки зерна из Америки в Китай. Эти меры, хотя и незначительные сами по себе, были предназначены для того, чтобы наглядно показать новый подход Америки.

Государственный секретарь Уильям П. Роджерс раскрыл суть этих намеков в важной речи, одобренной Никсоном. 8 августа 1969 года он объявил в Австралии, что Соединенные Штаты приветствовали бы, если бы коммунистический Китай стал играть существенную роль в азиатских и тихоокеанских делах. Если китайские руководители откажутся от субъективного интроспективного «ви́дения мира», то Америка «откроет каналы связи». В самом теплом высказывании о Китае, сделанном американским государственным секретарем в течение 20 лет, Роджерс привлек внимание к односторонним инициативам, предпринимаемым Америкой в экономической области, шагам, предназначенным для того, чтобы «помочь напомнить людям континентального Китая о нашей исторической дружбе с ними»[1015].

Но если существовала реальная опасность советского нападения на Китай летом 1969 года, для постепенного развертывания столь сложных маневров могло не хватить времени. В силу этого Никсон пошел, вероятно, на самый смелый шаг за все время своего пребывания на посту президента и предупредил Советский Союз, что Соединенные Штаты не останутся в стороне, если тот нападет на Китай. Независимо от тогдашнего отношения Китая к Соединенным Штатам, Никсон и его советники считали независимость Китая обязательной для глобального равновесия и полагали дипломатические контакты с Китаем существенно важными в плане гибкости американской дипломатии. Предупреждение Никсона Советам явилось также материальным подтверждением нового акцента администрации на том, чтобы политика Америки опиралась на тщательный анализ национального интереса.

Озабоченный наращиванием советской военной мощи вдоль китайской границы, Никсон санкционировал твердое, допускающее двойное толкование заявление от 5 сентября 1969 года, гласившее, что Соединенные Штаты «глубоко озабочены» в связи с китайско-советской войной. Заместителю государственного секретаря Эллиоту Ричардсону было поручено огласить послание; занимая достаточно высокое в иерархическом плане место, чтобы исключить всякие сомнения в том, что он уполномочен говорить президентом, Ричардсон в то же время не был столь заметной фигурой, чтобы его слова воспринимались как прямой вызов Советскому Союзу:

«Мы не стремимся воспользоваться ради собственной выгоды враждебностью между Советским Союзом и Китайской Народной Республикой. Идеологические разногласия между двумя коммунистическими гигантами нас не касаются. Однако мы не можем не быть глубоко озабочены эскалацией этой ссоры и превращением ее в массированное нарушение международного мира и спокойствия»[1016].

Когда страна отказывается от намерения воспользоваться в своих интересах конфликтом между двумя другими сторонами, это фактически означает, что у нее есть возможности это сделать и что обе стороны поступят правильно, работая над сохранением нейтралитета. Так, когда страна выражает «глубокую озабоченность» по поводу изменения военных обстоятельств, она этим желает сообщить, что будет оказывать содействие — неким, пока конкретно не указываемым способом — жертве того, что она определит как агрессию. Никсон был уникальным среди американских президентов XX века, проявив подобным образом готовность поддержать страну, с которой у Соединенных Штатов не было дипломатических отношений на протяжении 20 лет и с которой у его администрации пока еще не было никаких контактов ни на каком уровне, а китайские дипломаты и средства массовой информации клеймили американский «империализм» на каждом шагу. Это означало возврат Америки в мир Realpolitik.

Чтобы подчеркнуть этот новый подход, важность улучшения отношений между Китаем и Соединенными Штатами особо подчеркивалась в каждом из ежегодных президентских докладов по вопросам внешней политики. В феврале 1970 года — еще до того, как возникли прямые контакты между Вашингтоном и Пекином, — в докладе содержался призыв к переговорам с Китаем по практическим вопросам и подчеркивалось, что Соединенные Штаты не могут объединяться с Советским Союзом против Китая. Это, конечно, было обратной стороной предупреждения Москве; подразумевалось, что подобный выбор всегда имелся в распоряжении Вашингтона, если обстоятельства принудят его сделать. В докладе, представленном в феврале 1971 года, вновь подтверждалась готовность Америки установить контакт с Китаем, Китай заверялся в отсутствии у Америки враждебных по отношению к нему намерений:

«Мы готовы установить диалог с Пекином. Мы не можем согласиться с его идеологическими принципами, а также с пониманием того, что коммунистический Китай должен осуществлять гегемонию над всей Азией. Но мы также не желаем ставить Китай в такое положение в международном плане, которое бы препятствовало ему в защите законных национальных интересов»[1017].

И вновь в докладе подтверждался нейтралитет Америки в конфликте между двумя крупнейшими коммунистическими центрами:

«Мы ничего не предпримем, чтобы обострить этот конфликт — или его поощрять. Абсурдно предполагать, что мы должны объединиться с одной из сторон против другой…

В то же время мы не можем позволить ни коммунистическому Китаю, ни СССР диктовать нам политику и образ действий по отношению к противоположной стороне. …Мы должны будем судить о Китае, как и об СССР, не по их риторике, а по их действиям»[1018].

Демонстративный отказ от объединения с любым из коммунистических гигантов служил предложением каждому из них улучшить отношения с Вашингтоном и предупреждением каждому относительно последствий продолжения враждебности. В том смысле, в каком Китай и Советский Союз в состоянии были сделать расчет, что они либо нуждаются в американской доброй воле, либо опасаются американского шага в направлении их противника, у них обоих появлялся стимул к улучшению отношений с Вашингтоном. И каждому из них было сказано как можно яснее — действительно все могли это прочитать, — что предпосылкой для сближения с Вашингтоном является отказ от угроз жизненно важным американским интересам.

Как выяснилось, оказалось легче обрисовать новую структуру отношений с Китаем, чем претворить ее в жизнь. Изоляция в отношениях между Америкой и Китаем была до такой степени полной, что ни одна из стран не знала, как вступить в контакт с другой или как найти общий язык, чтобы убедить другую сторону, что сближение не задумывается как ловушка.

Китай испытывал больше трудностей, отчасти потому, что дипломатия Пекина была до такой степени тонкой и непрямой, что большая часть его шагов просто не воспринималась в Вашингтоне. 1 апреля 1969 года — через два месяца после того, как Никсон принял присягу при вступлении в должность, — в докладе Линь Бяо, китайского министра обороны, которого вскоре должны были провозгласить преемником Мао, на IX съезде Коммунистической партии Китая впервые не прозвучало стандартное до сих пор утверждение, что Соединенные Штаты являются главным врагом Китая. Когда Линь Бяо назвал Советский Союз по крайней мере равной с ними угрозой, это означало, что выполнено основополагающее условие дипломатии треугольника. Линь Бяо также повторил заявление, сделанное в 1965 году Мао Цзэдуном в беседе с журналистом Эдгаром Сноу, — что у Китая нет вооруженных сил за рубежом и нет намерений воевать с кем-либо, если на его территорию не будет совершено нападения.

Одной из причин, почему не последовало реакции на сигналы Мао, была существенная переоценка Китаем значения личности Эдгара Сноу в Америке. Сноу, американский журналист, издавна симпатизировавший китайским коммунистам, считался пекинскими лидерами лицом, пользующимся особым доверием в Соединенных Штатах по китайским делам. Вашингтон, однако, воспринимал его как инструмент в руках коммунистов и не был готов доверять ему свои тайны. Жест Мао, поставившего Сноу рядом с собой на трибуне на параде по случаю китайского Дня независимости в октябре 1970 года, выпал из нашего поля зрения. То же самое произошло с интервью, данное Мао Цзэдуном Сноу в декабре 1970 года, во время которого тот пригласил Никсона посетить Китай либо туристом, либо американским президентом. Хотя Мао распорядился, чтобы его переводчица передала свои записи Сноу (чтобы удостовериться в точности перевода), Вашингтон так и не узнал об этом приглашении до того момента, когда вопрос, связанный с визитом Никсона, уже через несколько месяцев после этого был урегулирован по другим каналам.

Тем временем в декабре 1969 года в Варшаве возобновились контакты между Соединенными Штатами и Китаем. И они оказались не более удовлетворительными, чем те, что имели место в прошлом. Никсон проинструктировал Уолтера Стессела, исключительно способного и осторожного американского посла в Варшаве, обратиться к китайскому поверенному в делах на первом же протокольном мероприятии, куда будут приглашены оба, и попросить его о возобновлении переговоров на уровне послов. Такая возможность предоставилась Стесселу 3 декабря 1969 года при довольно необычных обстоятельствах: на показе югославской моды в варшавском Дворце культуры. Китайский поверенный в делах, не имеющий абсолютно никаких инструкций на случай обращения к нему американского дипломата, поначалу просто убежал. И только когда Стессел в прямом смысле загнал в угол его переводчика, он смог передать сообщение. К 11 декабря поверенный в делах, однако, уже получил инструкции, как вести себя с американцами, и пригласил Стессела в китайское посольство для возобновления старых варшавских переговоров.

И почти сразу же они зашли в тупик. Повестка дня, включавшая в себя стандартные вопросы каждой из сторон, не оставляла места для рассмотрения базовых геополитических проблем, которые, с точки зрения Никсона, — и, как выяснилось, также Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, — должны были определять будущее китайско-американских отношений. Более того, эти вопросы отфильтровывались американской стороной посредством утомительных консультаций с конгрессом и ключевыми союзниками, что значило, что прогресс, если вообще таковой мог бы наметиться, окажется трудным и подверженным множеству табу.

Результатом переговоров в Варшаве явилось то, что они породили гораздо больше споров внутри правительства Соединенных Штатов, чем на встречах сторон. Никсон и я испытали своего рода чувство облегчения, когда узнали, что Китай прерывает переговоры на уровне послов в знак протеста против американского удара по лагерям в Камбодже в мае 1970 года. С тех пор обе стороны стали искать более подходящий канал. Эту потребность затем удовлетворило пакистанское правительство. Кульминацией этих происходивших в ускоренном темпе контактов стала моя тайная поездка в Пекин в июле 1971 года.

Я еще не встречал таких собеседников, которые были бы столь восприимчивы к никсоновскому стилю дипломатии, как китайские руководители. Как и Никсон, они считали традиционные вопросы повестки дня делом второстепенным, и их прежде всего заботило выяснение возможности сотрудничества на базе совпадающих интересов. Вот почему позднее одним из первых замечаний Мао, адресованных Никсону, было: «Маленьким вопросом является Тайвань; большим вопросом является весь мир».

Китайские руководители хотели получить заверения в том, что Америка не будет сотрудничать с Кремлем в деле реализации доктрины Брежнева; Никсон же желал знать, до какой степени Китай сможет сотрудничать с Америкой в противодействии советскому геополитическому наступлению. Цели каждой из сторон, по существу, отражали определенные концепции, хотя рано или поздно каждая из них должна была реализоваться в дипломатическую практику. Чувство общности интересов должно было родиться из убедительности представления каждой из сторон своего видения мира — задачи, для которой Никсон подходил лучше всего.

По этим причинам ранние стадии китайско-американского диалога были сосредоточены на совмещении концепций и фундаментальных подходов. Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай, а позднее и Дэн Сяопин — все они были выдающимися личностями. Мао Цзэдун был стратегом, способным видеть будущее, жестким, безжалостным, временами кровожадным революционером, Чжоу Эньлай был элегантным, очаровательным, блестящим администратором, а Дэн Сяопин — реформатором базисных убеждений. Все трое являлись воплощением общих традиций трудоемкого анализа и переработки опыта древнейшей страны на основе инстинктивного разграничения между чем-то перманентным и тактически обусловленным.

Их переговорный стиль разительно отличался от стиля советской стороны. Советские дипломаты почти никогда не обсуждают вопросы концептуального характера. Их тактикой является упор на проблему, интересующую Москву в данный конкретный момент, и они готовы биться за ее решение с собачьим упорством, рассчитанным не столько на то, чтобы убедить партнеров по переговорам, сколько на то, чтобы их вымотать. Настойчивость и горячность, с какими советские участники переговоров проводили в жизнь решения политбюро, отражали железную дисциплину и внутреннее давление в советской политике, превращая высокую политику в изнурительную мелочную торговлю. Квинтэссенцию подобного подхода к внешнеполитической дипломатической деятельности олицетворял Громыко.

Китайские руководители представляли собой в эмоциональном плане более безопасное сообщество. Их не столько интересовали тонкости формулировок, сколько установление обстановки доверия. На встрече Никсона с Мао китайский руководитель не тратил времени на заверения президента в том, что Китай не будет применять силу против Тайваня. «Мы можем обходиться без него (Тайваня) до поры до времени и займемся этим через 100 лет»[1019]. Мао не просил взаимности, сделав заявление, которого Америка ждала 20 лет.

Составляя проект Шанхайского коммюнике с Чжоу Эньлаем, я в какой-то момент попросил его снять в китайском проекте обидно звучащую фразу и предложил убрать что-нибудь в американском проекте, против чего мог бы возражать Чжоу. «Так мы никуда не продвинемся, — ответил мне Чжоу. — Если вы сумеете убедить меня, чем наша фраза обидна, я вам отдам ее и так».

Отношение Чжоу было проявлением не абстрактной доброй воли, а уверенного понимания долгосрочных приоритетов. В тот самый момент Китай нуждался в том, чтобы ему стали доверять; накапливание спорных вопросов было не в его интересах. Как полагал Мао, главную угрозу безопасности представлял собой Советский Союз: «В данный момент вопрос об агрессии со стороны Соединенных Штатов или агрессии со стороны Китая относительно невелик. …Вы хотите вывести кое-какие свои войска на свою территорию; наши за границу не направляются»[1020]. Другими словами, Китай не опасался Соединенных Штатов и даже в Индокитае; он не собирался бросать вызов жизненно важным американским интересам (независимо от того, что Соединенные Штаты собирались делать во Вьетнаме) и был в основном озабочен угрозами со стороны Советского Союза (и, как выяснилось позднее, со стороны Японии). Чтобы подчеркнуть важность для него глобального равновесия, Мао отбросил собственные антиимпериалистические заклинания, как «стрельбу из незаряженных пушек».

Концептуальный характер подхода облегчил наши первые встречи. В феврале 1972 года Никсон подписал Шанхайское коммюнике, которое стало дорожной картой китайско-американских отношений на последующее десятилетие. Коммюнике обладало беспрецедентной особенностью: более половины текста было посвящено констатации противоречий во взглядах обеих сторон по вопросам идеологии, международных отношений, Вьетнама и Тайваня. Странным образом перечень расхождений придавал большее значение темам, по которым обе стороны договорились. В них утверждалось, что:

«— прогресс в направлении нормализации отношений между Китаем и Соединенными Штатами служит интересам всех стран;

— обе стороны желают уменьшить опасность международного военного конфликта;

— ни одна из сторон не претендует на гегемонию в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и каждая выступает против усилий любой другой страны или группы стран, направленных на установление такой гегемонии;

— ни одна из сторон не собирается вести переговоры от имени любой третьей стороны или заключать соглашения или договоренности с другими, направленные против других государств»[1021].

Если убрать дипломатический лексикон, то эти соглашения означали, по меньшей мере, что Китай не будет ничего делать, чтобы обострить ситуацию в Индокитае или Корее, что ни Китай, ни Соединенные Штаты не будут сотрудничать с советским блоком и что обе страны будут противостоять попыткам любой страны добиваться господства в Азии. Поскольку единственной страной, способной добиться господства в Азии, был Советский Союз, возникал молчаливый альянс, направленный на то, чтобы не допустить советский экспансии в Азии (по типу Антанты между Великобританией и Францией в 1904 году и между Великобританией и Россией в 1907 году).

В течение года это взаимопонимание между Соединенными Штатами и Китаем превратилось как в нечто более конкретное, так и в нечто более глобальное. В опубликованном в феврале 1973 года коммюнике Китай и Соединенные Штаты договорились противодействовать (уровень выше, чем «выступать против», как в Шанхайском коммюнике) совместно (уровень выше, чем «обязательства, принимаемые на себя каждой из сторон») попыткам любой страны установить мировое (уровень выше, чем «в Азии») господство. На протяжении всего каких-то полутора лет китайско-американские отношения превратились из откровенно враждебных и настроенных изоляционистски по отношению друг к другу в де-факто союз против превосходящей угрозы.

Шанхайское коммюнике и предшествовавшая ему дипломатическая деятельность позволили администрации Никсона создать то, что она назвала, пусть, быть может, слишком высокопарно, новой структурой борьбы за мир. Как только Америка объявила о сближении с Китаем, характер международных отношений резко переменился. Позднее отношения с Китаем стали именоваться на Западе китайской «картой», как будто политика непокладистых руководителей, правящих из Запретного Города, могла бы разрабатываться в Вашингтоне. На деле китайская «карта» либо разыгрывала себя сама, либо вовсе не существовала. Роль американской политики заключалась в том, чтобы очертить определенные границы готовности каждой из стран поддержать другую, когда их национальные интересы совпадают.

Согласно анализу Никсона и его советников, пока Китай в большей степени опасался Советского Союза, чем Соединенных Штатов, собственные интересы Китая будут заставлять его сотрудничать с Соединенными Штатами. В том же духе Китай не противостоял советскому экспансионизму в знак признательности Соединенным Штатам, пусть даже это служило интересам как Америки, так и Китая. Оказавшись под большим впечатлением от ясности мысли китайских руководителей, особенно от премьера Чжоу Эньлая, Никсон не имел никакого мыслимого интереса однозначно ставить Соединенные Штаты на одну из сторон конфликта между Китаем и Советским Союзом. Переговорная позиция Америки становилась бы наиболее сильной, если бы Америка оказывалась ближе к обоим коммунистическим гигантам, чем они сами друг к другу.

Открытие Америки для Китая является хорошим учебным примером роли личности в проведении внешней политики. То, что потомки назовут отправной точкой нового курса, на самом деле представляет собой серию более или менее разрозненных актов, где трудно отличить, какие из них были сознательным выбором, а какие спонтанным, под влиянием момента. Поскольку китайско-американские отношения родились через 20 лет почти полной изоляции, все было совершенно новым и, следовательно, значимым с точки зрения последующих событий. Обеим сторонам необходимость диктовала обязательность сближения, и попытка должна была быть предпринята, независимо от того, кто у власти в той или другой стране. Но беспрепятственность и быстрота, с какими развивалось такое сближение, а также приобретенный им размах в значительной мере обязаны остроте ума и целенаправленности руководителей обеих сторон, которые осуществляли это сближение, и особенно с американской стороны, благодаря беспрецедентному вниманию к анализу собственного национального интереса.

Мао Цзэдун, убежденный коммунист, черпал силы из осознания того, что он является наследником традиции непрерывного самоуправления, охватывавшего три тысячелетия. После того как он заставил свою страну испытать идеологическое опьянение и устроить отвратительное кровопускание под видом «культурной революции», Мао оказался в то время в процессе придания китайской внешней политике некоего практического смысла. В течение столетий Срединное Государство обеспечивало свою безопасность, натравливая отдаленных варваров на своих ближайших соседей. Будучи глубоко обеспокоенным советским экспансионизмом, Мао применил ту же самую стратегию в своем открытии Соединенным Штатам.

Мотивы Мао были не важны для Никсона. Его главной целью было восстановление американской инициативы во внешней политике. В поисках того, что он потом назвал эрой переговоров между Советским Союзом и Соединенными Штатами, направленных на преодоление вьетнамской травмы, Никсон полагался не на личные взаимоотношения, не на трансформацию Советов, а на баланс стимулов как на способ сделать Кремль более податливым.

После открытия Америки для Китая Советский Союз стоял перед проблемами на двух фронтах — со стороны НАТО на Западе и со стороны Китая на Востоке. В период, который, в других отношениях, был вершиной советской уверенности в себе и низкой точкой для Америки, администрации Никсона удалось изменить ситуацию. Она продолжала следить за тем, чтобы всеобщая война оставалась слишком рискованной для Советов. После сближения с Китаем советское давление, которое сохранялось ниже уровня всеобщей войны, стало точно так же слишком рискованным, поскольку потенциально могло ускорить страшное китайско-американское сближение. Как только Америка открылась Китаю, наилучшим выбором для Советского Союза стало, в свою очередь, стремление к ослаблению напряженности с Соединенными Штатами. Исходя из предпосылки относительно того, что он мог предложить Соединенным Штатам больше, чем Китай, Кремль представил себе, что сможет преуспеть в заманивании Америки в нечто вроде псевдосоюза, направленного против Китая, который Брежнев неуклюже предлагал Никсону как в 1973-м, так и в 1974 году[1022].

В своем новом подходе к внешней политике Америка вовсе не собиралась поддерживать более сильного против более слабого в какой-либо ситуации, связанной с балансом сил. Будучи страной с наибольшими физическими возможностями в плане нарушения мира, Советский Союз обретал бы стимул умерять существующие кризисы и не создавать новых, столкнувшись с противодействием на двух фронтах. А Китай, возможности которого позволяли нарушить баланс сил в Азии, сдерживался бы необходимостью сохранять добрую волю Америки в деле установления пределов советского авантюризма. И на этом фоне администрация Никсона пыталась бы решать практические вопросы с Советским Союзом, одновременно поддерживая диалог с Китаем о глобальных концепциях.

Хотя многие эксперты по Советскому Союзу предупреждали Никсона, что улучшение отношений с Китаем омрачит советско-американские отношения, случилось прямо противоположное. До моей секретной поездки в Китай Москва в течение года замораживала организацию встречи на высшем уровне между Брежневым и Никсоном. Посредством своего рода обратной увязки она пыталась поставить встречу на высшем уровне в зависимость от целого ряда условий. И вдруг, не прошло и месяца с моего визита в Пекин, как Кремль резко переменил свою позицию и пригласил Никсона в Москву. Ускорились все советско-американские переговоры, едва лишь советские руководители оставили попытки добиться односторонних уступок со стороны Америки.

Никсон был первым президентом со времен Теодора Рузвельта, проводившим американскую внешнюю политику в основном во имя национального интереса. Недостатком подобного подхода был слабый эмоциональный резонанс среди американского народа. Хотя Никсон часто говорил о структуре мира, структуры являются инструментами, которые сами по себе не вызывают отклик в сердцах и умах общественности, — особенно учитывая традиции исключительности Америки. И не всегда национальный интерес так самоочевиден, как подразумевают президентские ежегодные доклады по вопросам внешней политики. В отсутствие прочно установившейся традиции американские руководящие группы чувствуют себя не совсем спокойно в вопросе о концепции национального интереса, в отличие от, скажем, руководителей Великобритании, Франции или Китая. Даже при наличии наиболее оптимальных и спокойных обстоятельств потребовалась бы большая часть президентского срока для создания внешнеполитической традиции, основанной на подходе Никсона.

В течение своего первого срока пребывания на посту президента Никсон почти не имел возможности взять на себя такого рода просветительскую задачу, так как общество разрывалось из-за протестов и убеждения в том, что правительство Соединенных Штатов занимается одной лишь коммунистической угрозой. С самого начала второй президентский срок Никсона оказался под ударом «Уотергейта». Любой президент, которому грозит импичмент, вряд ли может быть воспринят как руководитель, старающийся предпринять усилия по переделке традиционного мышления.

Дело заключалось еще и в том, что Никсон и его соратники выдвинули подобный подход в такой форме, которая звучала резким диссонансом американским идеологическим традициям. За 20 лет до этого Джон Фостер Даллес облачил свои реалистичные расчеты в риторику исключительности; а 10 лет спустя Рональд Рейган двинул американскую общественность на поддержку внешнеполитической линии, которая в оперативных деталях не слишком сильно отличалась от линии Никсона, придав ей идеалистические формы. Поскольку Никсон занимал свой пост в эру Вьетнама, его дилемма заключалась в том, что риторика в стиле Даллеса — или, соответственно, Рейгана — подливала бы масло в огонь. Да и в более спокойные времена Никсон был слишком умным, чтобы взять на вооружение риторику в стиле Даллеса или Рейгана.

Поскольку достижения внешней политики Никсона считаются само собой разумеющимися, а опасности, которых с ее помощью удалось избежать, уменьшились, подход к делу Никсона (а также и мой) оказался все более противоречивым. Если бы не было «Уотергейта», Никсону, не исключено, удалось бы сплотить страну вокруг своего стиля дипломатии и показать, что это фактически самый реалистичный способ отстаивания американского идеализма. Но сочетание Вьетнама и «Уотергейта» помешало возникновению нового консенсуса. Даже несмотря на то, что Никсону удалось, невзирая на трагедию Индокитая, вывести свою страну на главенствующие международные позиции, второй срок его президентства стал свидетелем жарких дебатов по поводу роли его страны в мире, и особенно по поводу ее отношения к коммунизму.

Глава 29

Разрядка и неудовлетворенность от нее

Избавив Соединенные Штаты от деморализующего кровопролития во Вьетнаме и переключив внимание народа на международные вопросы более широкого плана, администрация Никсона сосредоточилась на том, что она в какой-то мере высокопарно называла «структурой мира». Отношения в рамках треугольника между Соединенными Штатами, СССР и Китаем открыли двери для целого ряда крупных прорывов: окончания войны во Вьетнаме, договоренности о гарантированном доступе в разделенный Берлин, резкого сокращения советского влияния на Ближнем Востоке и начала арабо-израильского мирного процесса, а также Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (завершенного при администрации Форда). Каждое из этих событий оказывало воздействие на все прочие. Увязка действовала по принципу неизбежности возмездия.

Разрядка придала новую жизнь европейской дипломатии, театру внешнеполитической деятельности, буквально оказавшемуся на точке замерзания после окончательной консолидации сфер влияния Востока и Запада в 1961 году. Пока Вилли Брандт не был избран канцлером в сентябре 1969 года, все западногерманские правительства последовательно настаивали на том, что единственное законное германское правительство находится в Бонне. Федеративная Республика отказывалась признавать восточногерманский режим и порывала дипломатические отношения со всеми правительствами (за исключением России), шедшими на такое признание, — в силу так называемой доктрины Хальштейна.

После сооружения Берлинской стены в 1961 году вопрос объединения Германии стал исчезать из повестки дня переговоров между Востоком и Западом, а германское стремление к единству было временно заморожено. В эти годы де Голль решил прозондировать возможность ведения переговоров с Москвой независимо от Соединенных Штатов посредством провозглашения политики «разрядки, согласия и сотрудничества» с Восточной Европой. Он возлагал надежды на то, что, если Москва будет воспринимать Европу как самостоятельно действующую сторону, а не как американского сателлита, кремлевские руководители, с учетом наличия у них проблем с Китаем, возможно, будут вынуждены ослабить свою хватку, которой они удерживали Восточную Европу. Де Голль хотел бы, чтобы Западная Германия в какой-то мере отошла от Вашингтона и последовала за Францией в ее дипломатических акциях по отношению к Советам.

Анализ, сделанный де Голлем, был совершенно верен, но он переоценивал возможности Франции в использовании меняющейся международной обстановки. Федеративная Республика не была настроена поворачиваться спиной к могущественной Америке. Тем не менее концепция де Голля нашла определенный отклик у некоторых западногерманских лидеров, которые пришли к мысли, что Федеративная Республика обладает такими козырными картами в переговорных процессах, которых нет у Франции. Брандт, являвшийся министром иностранных дел, когда генерал разыгрывал свой гамбит, понял, что лежало в основе представлений де Голля. Как вспоминает он, те немцы, которые поддержали инициативу де Голля «не смогли уяснить, что генерал не собирается претворять в жизнь их мечту о европейских силах ядерного устрашения (он твердо отверг германское участие в них). Они также не обратили внимания на тот факт, что он занимался разработкой такой политики разрядки, которую никогда бы не поддержало правое крыло Союза (германской консервативной партии) и которая во многих отношениях прокладывала дорогу нашей будущей «Ostpolitik», восточной политике»[1023].

Советское вторжение в Чехословакию положило конец инициативе де Голля, но, по иронии судьбы, открыло дорогу Брандту, когда в 1969 году настал его черед быть западногерманским руководителем.

Брандт тогда выдвинул сенсационный для того времени тезис о том, что, поскольку надежда на Запад завела страну в тупик, объединение Германии может быть достигнуто путем германского сближения с коммунистическим миром. Он настаивал на том, чтобы его страна признала восточногерманский сателлит, согласилась с польской границей (по линии Одер — Нейсе) и улучшила отношения с Советским Союзом. А когда ослабнет напряженность в отношениях между Востоком и Западом, Советский Союз, возможно, окажется менее жестким в вопросах объединения. По крайней мере, могут быть значительно улучшены условия жизни восточногерманского населения.

Изначально администрация Никсона с серьезной настороженностью отнеслась к тому, что Брандт называл «Ostpolitik». Поскольку каждое германское государство стремилось соблазнить другое, они могли, в конце концов, сойтись на какой-нибудь националистической, нейтралистской программе, как опасались Аденауэр и де Голль. Федеративная Республика обладала более привлекательной политической и социальной системой; у коммунистов было преимущество: если их государство однажды признают, то этот факт станет необратимым, кроме того в их руках находился ключ к объединению. Более того, администрация Никсона опасалась за единство Запада. Де Голль уже разорвал объединенный фронт Запада против Москвы, выведя Францию из НАТО и проводя собственную политику разрядки с Кремлем. Вашингтон с дрожью представлял себе некое явление Западной Германии, вырывающейся на волю и действующей самостоятельно.

И тем не менее, чем бо́льшие темпы набирала инициатива Брандта, тем больше Никсон и его соратники стали понимать, что, несмотря на все перипетии восточной политики, альтернатива была еще рискованнее. Уже стало до предела ясно, что доктрина Хальштейна нежизнеспособна. К середине 1960-х годов сам Бонн вынужден был ее откорректировать применительно к восточноевропейским коммунистическим правительствам на основании неубедительного довода о том, что они не обладают свободой самостоятельного принятия решений.

Проблема, однако, оказалась гораздо глубже. В 1960-е годы и в голову не могло прийти, что Москва позволит своему восточногерманскому сателлиту рухнуть без какого-либо большого кризиса. А любой кризис, который мог бы оказаться результатом настоятельного стремления Германии к осуществлению своих национальных чаяний — или мог быть воспринят подобным образом, — нес в себе мощный потенциал для разрушения западного альянса. Ни один из союзников не пожелал бы пойти на риск развязывания войны ради объединения страны, ставшей причиной их страданий в военное время. Никто не рванул на баррикады, когда Никита Хрущев пригрозил передать пути доступа в Берлин под контроль восточногерманских коммунистов. Все без исключения западные союзники смирились с сооружением стены, разделившей Берлин и ставшей символом разделенной Германии. В течение многих лет демократические страны на словах выступали в защиту идеи германского единства, но ничего не делали ради ее осуществления. Этот подход исчерпал все пределы своих возможностей. Германская политика Североатлантического альянса терпела крах.

Поэтому Никсон и его советники пришли к признанию восточной политики как необходимости, даже считая, что Брандт — в отличие от Аденауэра — никогда не был эмоционально близок Североатлантическому альянсу. Существовали только три державы, способные нарушить послевоенный статус-кво в Европе, — обе сверхдержавы и Германия, если бы она решила поставить все в зависимость от объединения. В 1960-е годы деголлевская Франция попыталась перекроить сложившиеся сферы влияния и потерпела неудачу. Но если бы Германия, экономически самая мощная из стран Европы и обладающая наибольшими поводами для недовольства в территориальном плане, попыталась разрушить послевоенный порядок, последствия могли бы быть самыми серьезными. Когда Брандт выказал намерения самостоятельно сделать шаг по направлению к Востоку, администрация Никсона сделала вывод, что Соединенным Штатам следует скорее поддержать его, чем препятствовать его усилиям и идти на риск освобождения Федеративной Республики Германии от связей с НАТО и ограничений, налагаемых членством в Европейском экономическом сообществе.

Более того, поддержка новой восточной политики давала в руки Америки рычаги, необходимые для того, чтобы покончить с 20-летним кризисом из-за Берлина. Администрация Никсона настаивала на жесткой увязке между восточной политикой и вопросом доступа в Берлин, а также между обеими этими проблемами и советской сдержанностью в общем плане. Поскольку восточная политика базировалась на конкретных германских уступках — признании линии Одер — Нейсе и восточногерманского режима в обмен на такие нематериальные вещи, как улучшение отношений, — Брандт никогда бы не получил парламентского одобрения, если бы это не было увязано с конкретными новыми гарантиями доступа в Берлин и его свободы. В противном случае Берлин оказался бы жертвой коммунистических посягательств, находясь внутри территории восточногерманского сателлита, суверенитет которого был бы теперь признан международным сообществом, — то есть возникла бы как раз та самая ситуация, которую пытались породить Сталин и Хрущев при помощи блокад и ультиматумов. В то же самое время у Бонна не было достаточных рычагов для самостоятельного решения берлинского вопроса. Только Америка была настолько сильна, чтобы противостоять потенциальному давлению, заложенному в самой природе изоляции Берлина, и обладала дипломатическими рычагами, чтобы изменить процедуру доступа.

Правовой статус Берлина как анклава, располагающегося в глубине находящейся под советским контролем территории, основывался на юридической фикции, заключающейся в том, что он с формальной точки зрения «оккупирован» четырьмя державами — победительницами во Второй мировой войне. Таким образом, переговоры по Берлину вынужденно сводились к дискуссиям между Соединенными Штатами, Францией, Великобританией и Советским Союзом. В установленном порядке как советское руководство, так и Брандт (через своего исключительно умелого доверенного лица Эгона Бара) обратился к Вашингтону с просьбой о помощи в выходе из тупика. В результате сложнейших переговоров летом 1971 года было подписано новое соглашение четырех держав, гарантирующее свободу Западного Берлина и доступ Запада в город. С того момента Берлин исчез из перечня международных кризисных точек. В следующий раз он появится в мировой повестке дня тогда, когда рухнет стена и наступит крах Германской Демократической Республики.

В дополнение к соглашению по Берлину восточная политика Брандта принесла с собой договоры о дружбе между Западной Германией и Польшей, между Западной и Восточной Германией и между Западной Германией и Советским Союзом. То, что Советы сделали такой упор на признании Западной Германией границ, установленных Сталиным, на деле являлось признаком слабости и неуверенности в себе. Федеративная Республика Германия, будучи усеченным государством, по сути дела, не в состоянии была бы бросить вызов ядерной сверхдержаве. В то же самое время эти договоры дали Советам гигантский стимул к сдержанности в поведении, по крайней мере, на период их обсуждения и ратификации. Когда эти договоры оказались на рассмотрении западногерманского парламента, Советы воздерживались от любых действий, которые могли бы навредить их одобрению; а потом они проявляли особую осторожность, чтобы не толкать Германию к возврату к политике Аденауэра. Таким образом, когда Никсон решил заминировать северовьетнамские порты и возобновить бомбардировки Ханоя, реакция Москвы была приглушенной. Пока положение Никсона во внутриполитическом плане было прочным, разрядка с успехом увязывала целый ряд проблем отношений между Востоком и Западом в масштабах всего земного шара. И если Советы хотели пожинать плоды разрядки напряженности, они также должны были вносить свой вклад в ее успех.

В то время как в Центральной Европе администрация Никсона была в состоянии связать отдельные переговоры друг с другом, на Ближнем Востоке она использовала политику разрядки как подстраховку, ибо разрядка уменьшала политическое влияние Советского Союза. В 1960-е годы Советский Союз стал основным поставщиком оружия для Сирии и Египта и организационно-технической опорой радикальных арабских группировок. На международных форумах Советский Союз действовал как глашатай арабской позиции, весьма часто поддерживая наиболее радикальную точку зрения.

И пока такого рода ситуация существовала, дипломатический успех приписывался советской поддержке, в то время как тупик нес риск повторения кризисов. Выход из тупика мог бы быть найден только тогда, когда все заинтересованные стороны трезво оценили бы основополагающую геополитическую реальность Ближнего Востока: Израиль был слишком силен (или мог бы стать таковым), чтобы его смогли победить даже сообща все его соседи, а Соединенные Штаты будут соблюдать нейтралитет в случае советского вмешательства. Поэтому администрация Никсона настаивала на том, чтобы все стороны, а не только союзники Америки, проявили готовность пойти на жертвы, прежде чем Америка втянется в мирный процесс. Советский Союз обладал достаточно внушительными возможностями для повышения уровня напряженности, но у него не было в арсенале средств по доведению кризисов до разрешения или продвижения своих друзей дипломатическими средствами. Он мог угрожать вмешательством, как он сделал в 1956 году, но опыт доказывал слишком часто, что перед американским противодействием Советы предпочитали отступать.

Ключ к ближневосточному миру, следовательно, находился в Вашингтоне, а не в Москве. Если бы Соединенные Штаты аккуратно разыграли свои карты, то либо Советский Союз вынужден был бы сделать вклад в подлинное разрешение конфликта, либо один из арабских его клиентов шагнул бы из строя в сторону Соединенных Штатов. В любом случае советское влияние на радикальные арабские государства сократилось бы. Вот почему в самом начале первого срока пребывания Никсона на посту президента я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы заявить журналисту: новая администрация постарается исключить советское влияние на Ближнем Востоке. Хотя такое неосторожное замечание произвело фурор, оно точно обрисовывало стратегию, к которой собиралась прибегнуть администрация Никсона.

Не понимая стоящей перед ними стратегической дилеммы, советские руководители попытались побудить Вашингтон к оказанию поддержки дипломатическим шагам, исход которых укрепил бы советские позиции в арабском мире. Но до тех пор, пока Советский Союз продолжал снабжать радикальные ближневосточные государства горами оружия, а их дипломатические программы были идентичны, Соединенные Штаты не интересовало сотрудничество с Москвой, — хотя это было не всегда ясно тем, кто считал сотрудничество с Советским Союзом самоцелью. С точки зрения Никсона и его советников, наилучшей стратегией была бы демонстрация того, что возможности Советского Союза создавать кризисы не соответствовали его способностям их разрешать. Арабская умеренность вознаграждалась бы предоставлением ответственным арабским руководителям американской помощи и поддержки в тех случаях, когда их жалобы носили законный характер. Советский Союз тогда вынужден был бы либо принимать в этом участие, либо отойти на задворки ближневосточной дипломатии.

В деле достижения этих целей Соединенные Штаты вели две дополняющие друг друга политические линии: они блокировали любой шаг арабов, сделанный в результате советской военной поддержки или включавший советскую военную угрозу. Они также брали в свои руки мирный процесс, как только разочарование из-за тупиковой ситуации заставляло ведущих арабских лидеров дистанцироваться от Советского Союза и поворачиваться к Соединенным Штатам. Такого рода условия возникли после ближневосточной войны 1973 года.

До этого времени Соединенным Штатам приходилось следовать по тернистому пути. В 1969 году государственный секретарь Роджерс предложил план, позже названный его именем. В соответствии с ним поддерживались израильские границы 1967 года с «малыми» уточнениями в обмен на всеобъемлющее мирное соглашение. Его постигла судьба всех подобных инициатив, предпринятых до того, как изменилась лежащая в их основе реальность: Израиль его отверг, отказываясь согласиться с предложенным проведением линии границ; арабские страны отвергли его, поскольку они не были готовы взять на себя мирные обязательства (какими бы зыбкими и неопределенными они ни были).

Серьезная военная конфронтация произошла в 1970 году. Первая случилась вдоль Суэцкого канала, когда Египет начал так называемую войну на истощение против Израиля. Израиль ответил крупными воздушными ударами в глубоком тылу Египта, а Советский Союз отреагировал на них, разместив в Египте главную систему противовоздушной обороны, обслуживавшуюся советским военным персоналом численностью примерно в 15 тысяч человек.

Опасные ситуации не ограничивались Египтом. Несколько позднее в том же году Организация освобождения Палестины (ООП), создавшая в Иордании буквально государство в государстве, захватила четыре самолета и угнала их в Иорданию. Тогда король Хуссейн приказал своей армии нанести удар по ООП и изгнал ее лидеров из страны; Сирия вторглась в Иорданию; Израиль объявил мобилизацию. Казалось, что Ближний Восток на грани войны. Соединенные Штаты усилили свои военно-морские силы в Средиземном море и дали понять, что не потерпят никакого постороннего вмешательства. Вскоре стало очевидно, что Советский Союз не пойдет на риск конфронтации с Соединенными Штатами. Сирия вывела свои войска, и кризис завершился, хотя и успел продемонстрировать арабскому миру, какая из сверхдержав имеет большее отношение к формированию будущего в этом регионе.

Первый признак того, что стратегия Никсона начинает оказывать воздействие, появился в 1972 году. Египетский президент Анвар Садат отказался от услуг всех советских военных советников и попросил советских технических специалистов покинуть страну. Одновременно начались тайные дипломатические контакты между Садатом и Белым домом, хотя они и были достаточно ограниченными: вначале из-за американских президентских выборов, а потом из-за «Уотергейта».

В 1973 году Египет и Сирия начали войну против Израиля. Это явилось полной неожиданностью как для Израиля, так и для Соединенных Штатов. Такой возможности никак не предполагали основанные на предвзятых мнениях разведывательные прогнозы[1024]. Американская оценка была до такой степени подчинена идее веры во всеподавляющее превосходство Израиля, что все арабские предупреждения отбрасывались как блеф. Не было подтверждений тому, что Советский Союз активно подталкивал Египет и Сирию к войне, а Садат позднее рассказывал нам, что советские руководители с самого начала призывали к прекращению огня. Да и советские дополнительные поставки своим арабским друзьям даже отдаленно не напоминали по объему и качеству воздушный мост из Америки в Израиль.

По окончании войны стало ясно, что арабские армии воевали гораздо эффективнее, чем в любом из предыдущих конфликтов. Но Израиль форсировал Суэцкий канал в точке, находящейся на расстоянии около 40 километров от Каира, и занял сирийскую территорию вплоть до самых пригородов Дамаска. Потребовалась американская поддержка, во-первых, для того, чтобы восстановить довоенный статус-кво, а затем, чтобы добиться успеха в достижении мира.

Первым арабским лидером, признавшим это, оказался Садат, который отказался от своего прежнего принципа «все или ничего» и, отвернувшись от Москвы, обратился к Вашингтону за помощью в постепенном продвижении к миру. Даже сирийский президент Хафез Асад, считавшийся наиболее радикальным из двух лидеров и более близкий к Советскому Союзу, обратился с призывом к американской дипломатии по поводу Голанских высот. В 1974 году были заключены промежуточные соглашения с Египтом и Сирией, с которых начался уход Израиля с арабских территорий в обмен на гарантии безопасности. В 1975 году Израиль и Египет заключили второе соглашение о разводе войск. В 1979 году Египет и Израиль заключили официальное мирное соглашение под эгидой президента Картера. С того времени каждая американская администрация вносила свой крупный вклад в процесс мирного урегулирования, включая первые прямые переговоры между арабами и израильтянами, организованные в 1991 году государственным секретарем Джеймсом Бэйкером, и израильско-палестинское соглашение, заключенное под эгидой Клинтона в сентябре 1993 года. Кремль ни в одной из этих инициатив не играл существенной роли.

На этих страницах невозможно углубляться в детали ближневосточной дипломатии, чьей основной целью являлось использование Соединенными Штатами отношений с Москвой для уменьшения советского влияния на Ближнем Востоке, без создания при этом крупномасштабного кризиса. Во время дебатов 1970-х годов критики Никсона любили высмеивать якобы имевшееся у него желание вовлекать Советский Союз в заключение соглашений ради самих соглашений, чтобы создать иллюзию разрядки напряженности. И тем не менее ближневосточная дипломатия Никсона была прекрасной иллюстрацией того, как Никсон и его советники претворяли в жизнь структуру мира, о которой так часто говорил президент. И речь тут шла вовсе не об иллюзорной погоне за «сотрудничеством ради сотрудничества», а о методике осуществления геополитического соперничества. Американская стратегия базировалась на предположении о том, что перед Советским Союзом должен быть поставлен выбор: либо отделиться от радикальных арабских клиентов, либо смириться с падением своего влияния. В конце концов именно эта стратегия урезала советское влияние и поставила Соединенные Штаты на ключевые позиции в ближневосточной дипломатии.

Администрация Никсона следовала двумя курсами для достижения этой цели. Во время войны на Ближнем Востоке она почти ежедневно пользовалась каналом связи с Кремлем, чтобы избежать принятия скоропалительных решений в накале страстей или на основе недостаточной информации. Это не могло исключить все виды напряженности, неизбежно возникающей в случае столкновения интересов, но снижало опасность возникновения кризиса из-за недопонимания. Одновременно мы вели переговоры по самому широкому спектру проблем, чтобы дать советским руководителям шанс, который им бы не захотелось упустить. Переговоры по Берлину обеспечивали советскую сдержанность на Ближнем Востоке вплоть до 1973 года. Позднее Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе помогало умерять советскую реакцию на разнообразные дипломатические пертурбации, уводившие Советский Союз на периферию ближневосточной дипломатии. Требовалось соблюдать хрупкое равновесие между определением значимых критериев прогресса и заключением самодостаточных соглашений, тем самым ставя их в зависимость от советской доброй воли. Разрядка не только сделала международную обстановку более спокойной, но она создала запреты, которые вынудили советских руководителей смириться с тем, что вылилось в крупномасштабное геополитическое отступление.

Несмотря на все эти успехи, администрация Никсона все время сталкивалась с растущей полемикой по вопросам внешней политики. Любой сдвиг в области внешней политики наталкивается на сопротивление со стороны приверженцев предыдущего курса; каждые увенчивающиеся успехом переговоры подвергаются критике тех, кто отрицает тот факт, что достигнутое соглашение отражает, как правило, скорее взаимные уступки, чем одностороннюю выгоду. Увязка шла вразрез с легалистской традицией американских внешнеполитических элит. Сближение с Китаем нанесло оскорбление китайскому лобби. Сочетание враждебного противостояния и сотрудничества, неотъемлемое для разрядки с Советским Союзом, раздражающе действовало на сторонников традиционного черно-белого принципа, предполагающего, что любая страна может быть либо дружественной, либо враждебной, но не сочетанием и того и другого, как это бывает в реальном мире.

Эти разногласия были очень похожи на те, с которыми Вильсон сталкивался в 1915–1919 годах, когда он сподвиг свою изоляционистскую страну на мировую роль. Они были похожи на то, с чем столкнулся Рузвельт в 1939–1941 годах, когда привел Америку к выступлению на стороне Великобритании. И это было схоже с тем, с чем вынужден был сражаться Трумэн в 1946–1949 годах, когда строил архитектонику холодной войны.

Ключевым отличием было то, что эти споры шли в самый разгар неурядиц во Вьетнаме, а затем сразу же последовал «Уотергейт». В американской системе управления президент является единственной фигурой, избираемой в общенациональном масштабе. Он также является единственной инстанцией, определяющей общенациональные цели. Прочие институты могут высказывать свои суждения по вопросам внешней политики, но только президент обладает полномочиями проводить эту политику в жизнь в течение продолжительного периода времени. Конгресс, как законодательный орган, имеет тенденцию дробить проблемы на ряд индивидуальных решений, которые он затем старается претворить на практике посредством взаимных компромиссов. Средства массовой информации могут рекомендовать курс, но они не в состоянии иметь дело с нюансами повседневной деятельности. Однако сущность внешней политики как раз и заключается в том, чтобы саккумулировать нюансы ради достижения долгосрочных целей. Таким образом, именно на президента возлагается прокладка курса на карте. И хотя другие институты имеют возможность его корректировать или даже срывать его осуществление, они не в состоянии предложить более или менее ясную альтернативу.

Все великие отправные точки в американской внешней политике были результатом взаимодействия сильного президента с другими американскими институтами. Президент выступает в роли просветителя, моральные представления которого составляют основы дебатов. Если бы не «Уотергейт», Никсон, не исключено, смог бы превратить весьма осязаемые внешнеполитические успехи первого срока пребывания на президентском посту в постоянные действующие принципы — примерно так же, как Франклин Делано Рузвельт создал, а затем закрепил новый подход к вопросам американской внутренней политики, а Трумэн и Ачесон начертали курс политики сдерживания.

Но способность Никсона вести людей за собой провалилась в результате «Уотергейта». Здесь не место углубляться в эту трагедию: для целей данного изложения достаточно подчеркнуть, что «Уотергейт» лишил Никсона морального авторитета, необходимого для исполнения функций просветителя, которых требовала его политика. Что касается повседневных вопросов, то президент до конца своего пребывания на посту продолжал действовать решительно и проницательно. Однако в том, что касается противоречий долгосрочного или концептуального порядка, президент по-прежнему мог ставить проблемы фундаментального характера, но не имел уже достаточных сил для формирования путей и способов их решения. При отсутствии регулятора в лице сильного президента, действующего в качестве арбитра и объединителя, каждая соперничающая группировка могла доводить свою конкретную точку зрения до крайности. Таким образом, значительная часть 1970-х годов превратилась в период углубления конфликтов по сравнению с теми, которые были неотъемлемой частью предыдущих крупных американских инициатив, — при отсутствии, однако, синтеза, который в другие периоды созидания придавал такой необходимый импульс всем американским новым начинаниям.

Новый подход Никсона к вопросам внешней политики бросал вызов американской исключительности и ее главному императиву, заключающемуся в том, что политика должна базироваться на утверждении непреходящих ценностей. Проблема Америки, как она представлялась Никсону и его советникам, заключалась в том, чтобы приспособить эти традиционные истины к новой международной обстановке. Внутриполитический опыт Америки заставил ее трактовать международный порядок как в значительной степени благоприятный, а свою дипломатию как выражение доброй воли и готовности к компромиссу. При таком порядке вещей враждебные действия воспринимались как отклонение от нормы. С другой стороны, внешняя политика Никсона исходила из понимания того, что реальный мир состоит из неоднозначных вызовов, из стран, руководствующихся скорее интересом, чем доброй волей, а также скорее пошаговыми, чем конечными изменениями. Короче говоря, это такой мир, который может быть управляем, но в котором не получится доминировать и от которого нельзя будет отказаться. В таком мире не бывает ясно обозначенного пункта назначения, а решение одной проблемы, вероятнее всего, превратится во входной билет к другой.

Такого рода мир требует соответствующей внешней политики, ставящей знак равенства между выносливостью и выживанием. Традиционные американские ценности оставались, как всегда, важными, но, в отличие от вильсоновской эпохи, они больше не могли воплощаться в программу немедленных и окончательных результатов. Вместо этого они по-прежнему будут необходимы для обеспечения Америки внутренними силами, чтобы можно было пройти через все двусмысленности к миру, который, как все надеялись, будет лучше, чем раньше, но никогда не приобретет окончательной завершенности.

Никсон и его советники не видели противоречия в том, чтобы относиться к коммунистическому миру одновременно как к оппоненту и как к сотрудничающей стороне. Как к оппоненту в фундаментально-идеологическом смысле и в связи с необходимостью предотвратить нарушение коммунизмом глобального равновесия сил. А к сотрудничающей стороне в том смысле, чтобы воспрепятствовать превращению идеологического конфликта в ядерную войну. И тем не менее, пройдя до конца эмоциональный путь освобождения Америки от иллюзий во Вьетнаме, многие американцы стали искать утешения скорее в обязательствах морального характера, чем в расчете и учете национального интереса.

В условиях отсутствия морально убедительной президентской власти многие из тех, кто был выращен на традиционном подходе к американской внешней политике — как в либеральном, так и в консервативном лагере, — объединили силы в противостоянии новому подходу Никсона. Либералы поступали так потому, что считали появившийся новый упор на национальный интерес аморальным; консерваторы делали это потому, что они были более привержены идеологическому состязанию с Москвой, чем геополитическому.

В связи с тем, что американское мышление в области внешней политики было сформировано либеральными идеями со времен Вудро Вильсона, не было еще приверженцев никсоновского стиля дипломатии. Никсон не использовал прагматический поэтапный подход, предпочитаемый внешнеполитическими экспертами и правоведами, внесшими такой большой вклад в формирование американских либеральных взглядов на международные отношения. Не одобрял он и вильсонианские концепции коллективной безопасности, правовое разрешение споров и акцент на разоружение как единственный или даже основной путь к международному порядку. В результате либералы оказались в неудобном затруднительном положении: дипломатические результаты, одобряемые ими по существу, как, например, ослабление напряженности с Советским Союзом или открытие Китая, вытекали из принципов, воспринимаемых как проклятие со стороны таких вильсонианских традиций, как упор на национальный интерес и баланс сил. Даже когда администрация Никсона с успехом проводила политику, основанную на таких вильсонианских идеях, как, например, рост эмиграции из Советского Союза, тенденция добиваться этих целей посредством тайной дипломатии осложняла ее отрыв от представителей исторической цикличности американской внешней политики.

Для консерваторов стратегия Никсона отношения к Советскому Союзу как геополитическому феномену была незнакома и чужда. Огромное большинство этих людей расценивало конфликт с коммунизмом как исключительно идеологический. Убежденные в американской неуязвимости перед лицом геополитических вызовов, они воспринимали вопросы, встающие на передовых линиях сдерживания как имеющие спорный интерес и слишком тесную связь с традиционным соперничеством европейских держав, а потому в целом не являющиеся предметом их забот и, в общем, с их точки зрения, не заслуживающие внимания. Они еще во времена администрации Джонсона отказались от Вьетнама, полагая его уходом в сторону от основного направления борьбы, — а не весьма важным ее компонентом, как считал Никсон. Будучи моральными абсолютистами, они совершенно не верили в переговоры с Советским Союзом, рассматривая компромисс как отступление. Консервативное крыло республиканской партии еще готово было с зубовным скрежетом проглотить сближение с Китаем, видя в этом вклад в дело крушения планов Москвы и тактический ход, необходимый для вытаскивания Америки из Вьетнама. Но, будучи в серьезнейших сомнениях по поводу переговоров с Москвой и ощущая себя в своей тарелке с изначальным подходом Ачесона и Даллеса, суть которого состояла в расчете на крах коммунизма при сохранении политики с позиции силы, консерваторы относились к широкомасштабным переговорам по военно-политическим вопросам как к забвению моральных принципов.

К представителям традиционно-консервативного направления постепенно присоединялись добровольцы из совершенно неожиданного лагеря — либерально настроенных демократов с резко антикоммунистическими взглядами, отделившихся от собственной партии под властью радикального крыла партии. Выдвижение на президентские выборы 1972 года кандидатуры Макговерна довершило крушение иллюзий этих доморощенных неоконсерваторов до предела, а на Ближнем Востоке война 1973 года предоставила им первую возможность сплоченно заявить о своих внешнеполитических взглядах в общенациональном масштабе.

Будучи убежденными антикоммунистами, эти неоконсерваторы теоретически должны были бы стать моральной опорой администрации, которая настоятельно утверждала свои принципы по Вьетнаму, в основном для того, чтобы поддержать претензии Америки на то, что именно она является главным бастионом антикоммунизма. Однако, как и консерваторы, неоконсерваторы были более озабочены вопросами идеологии, чем геополитики. Несколько наиболее влиятельных из них были страстными противниками Вьетнамской войны. И они перенесли при переходе в новый лагерь все свои предубеждения против Никсона, игнорируя его преисполненную горечи борьбу за почетный мир. А поскольку они не любили Никсона и не доверяли ему, то опасались, что он способен пожертвовать жизненно важными интересами, лишь бы удержаться на президентском посту.

Деликатное обращение Белого дома с правительственно-бюрократическим аппаратом еще больше осложняло положение дел. Во время первого срока пребывания на посту президента Никсон перенес значительную часть дипломатической деятельности непосредственно в Белый дом, как и обещал во время предвыборной кампании. Как только советские руководители сообразили, что Никсон никогда никому не передоверит ключевые решения в области внешней политики, начались закулисные прямые контакты между советским послом Добрыниным и Белым домом. Таким способом президент и высшее кремлевское руководство смогли иметь дело непосредственно друг с другом по наиболее важным вопросам.

Не так страшен черт, как обиженный бюрократ, а никсоновский Белый дом усугубил проблему нечувствительным отношением к установившимся до того процедурам. По сути своей переговоры представляют собой торговлю уступками. А потому те, кто отстранен от приливов и отливов переговорного процесса, дают волю своим фантазиям на переговорные темы, где якобы все уступки должна была бы делать только противоположная сторона, а уступок со стороны Америки вообще не было бы, если бы спросили совета у них. Лишившись обычной бюрократической подушки безопасности и находясь под обстрелом беспокойных консерваторов, разочарованных либералов и агрессивных неоконсерваторов, Белый дом Никсона оказался в странном положении тех, кто перешел к оборонительным действиям в успешной внешней политике.

По сути дела, критики заставляли администрацию вступить на курс конфронтации. И это было тогда, когда Америка дрогнула под натиском движения за мир, когда президент был на грани импичмента (а его преемник Джеральд Р. Форд был скорее назначен, чем выбран), когда каждая сессия конгресса ограничивала полномочия президента угрожать применением силы и одновременно стремилась в очередной раз сократить оборонный бюджет. Как представлялось администрации Никсона, непосредственной задачей текущего момента было перешагнуть через Вьетнам без геополитических потерь и выработать такую политику в отношении коммунистов, которая была бы связана с подходящими для этой цели полями сражений. Никсон представлял себе разрядку как тактику в долгосрочной геополитической схватке; его либеральные критики воспринимали разрядку как самоцель, в то время как консерваторы и неоконсерваторы отвергали геополитический подход как, ни больше ни меньше, исторический пессимизм, предпочитая политику ничем не сдерживаемой идеологической конфронтации.

По иронии судьбы, к 1973 году политика Никсона привела к такому умиротворению отношений между Востоком и Западом, что стало безопасно бросать ей вызов дома. Глубинной сутью противоречий стал вопрос более сложного характера: о том, можно ли или желательно ли отделять американскую политику от веры в конечный результат и эпизодичность политической вовлеченности. Никсон утверждал, что в многополюсном мире перемену следует искать только путем эволюции. Это требует терпения — а не традиционно сильной масти американской дипломатии. Критики Никсона, отражая традиции американской исключительности, настаивали на том, что Америка должна немедленно посвятить себя реформированию советского общества, — такой задачи Америка никогда перед собой не ставила, даже в период наличия у нее атомной монополии. Крупные дебаты общенационального характера были как необходимы, так и неизбежны между сторонниками восприятия внешней политики как стратегии и теми, кто воспринимал ее как крестовый поход; между теми, кто полагал, что наиболее мудрый курс заключается в том, чтобы приструнивать соперничающую сверхдержаву, и теми, кто настаивал на силовом наказании зла. Зато к числу не являющихся неизбежными факторов относился крах данного президентства, что помешало осмысленному завершению дебатов.

В отсутствие какого-либо самодовлеющего набора принципов каждая несогласная сторона концентрировала свое внимание на различных, по сути, угрозах. Кошмаром, преследующим Никсона, была геополитическая уязвимость перед лицом ползучего советского экспансионизма. Консерваторы же опасались морального разоружения или апокалиптической ядерной схватки, которая вполне могла произойти благодаря какому-нибудь советскому технологическому прорыву. Либералов заботила чрезмерная увлеченность Америки вопросами военной безопасности. Консерваторы боялись советского военного превосходства. Либералы хотели избежать перенапряжения сил. Никсон искал приемлемую долгосрочную стратегию.

Результатом стал водоворот противоречивых и неразрешимых страстей. Либералы внимательно следили за появлением каких-либо признаков откровенного согласия с принципами контроля над вооружениями. Никсон бдительно сопротивлялся геополитическим угрозам от Кубы до Ближнего Востока. Консерваторы нападали на то, что воспринималось ими как отступление Америки от идеологической конфронтации и ядерной стратегии. Это приводило к появлению странной ситуации, когда либералы нападали на оборонную программу Никсона, считая ее завышенной, а консерваторы осуждали политику Никсона по контролю над вооружениями, считая ее слишком примирительной. Оборонные программы проводились Никсоном через конгресс при помощи консерваторов с преодолением оппозиции со стороны либералов, а меры по контролю над вооружениями одобрялись, — если требовалось одобрение конгресса, — при помощи либералов вопреки оппозиции некоторых консерваторов.

Суть большинства критических обвинений (в конце концов, даже со стороны либералов) сводилась к призыву вернуться к первоначальным положениям политики сдерживания и выжидать — при наличии сильной обороны — трансформации советской системы. Никсон соглашался с необходимостью сильной обороны, но не верил в политику, которая позволила бы Москве формировать содержание дипломатии и вывести американский внутриполитический кризис из-под контроля. Критики считали, что активная дипломатическая деятельность в сфере отношений между Востоком и Западом притупит бдительность американского народа. Никсон же полагал, что дипломатическая гибкость требуется для того, чтобы укрепить американскую готовность противостоять коммунизму. Он был преисполнен решимости противостоять любому советскому проявлению экспансионистского характера — что в свою очередь некоторые критики истолковывали как подпитку изначально идеологического конфликта геополитикой европейского типа.

В июне 1974 года сенатор Генри Джексон распространил в своем подкомитете по контролю над вооружениями подготовленный группой известных ученых критический материал о разрядке, в котором утверждалось следующее: «согласно нынешней советской терминологии, разрядка, или «мирное сосуществование», представляет собой стратегическую альтернативу открыто воинственному антагонизму по отношению к так называемым капиталистическим странам. Оно не включает отказ Советского Союза и его союзников от конфликта с либеральными странами Запада. …Лобовой конфликт уступает место непрямым методам борьбы с использованием невоенных средств, называемых «идеологическими»: в советской практике этот термин включает в себя подрывные действия, пропаганду, политический шантаж и разведывательные операции»[1025].

Джордж Мини, президент АФТ-КПП, выразил те же мысли, но непрофессиональным языком, выступая перед сенатским комитетом по иностранным делам:

«Вот как Советский Союз представляет себе разрядку: в основе разрядки слабость Соединенных Штатов. Разрядка означает усиление идеологической войны. Разрядка означает подрыв НАТО. Разрядка означает абсолютное советское военное преобладание над Западом. Разрядка означает признание Западом права собственности Советского Союза на Восточную Европу. Разрядка означает вывод американских сил из Европы»[1026].

Такого рода критика выводила из себя администрацию Никсона, которая никогда не сомневалась в том, что Кремль рассматривал разрядку как нечто служащее во благо хотя бы для некоторых стоящих перед Советами целей, — иначе Москва так бы к ней не стремилась. Но вопрос заключался в том, выгодна ли разрядка также и Америке. Никсон и его советники полагали, что время работает на демократические страны, поскольку период мира без экспансии усилит центробежные силы внутри коммунистического мира.

Я изложил анализ того, что лежало в основе разрядки в марте 1976 года во времена администрации Форда, которая на деле следовала той же политике, что и администрация Никсона, и приобрела себе тех же противников:

«Советская мощь неравнозначна; слабости и разочарования советской системы разительны и уже были четко задокументированы. Несмотря на неизбежный рост могущества, Советский Союз остается далеко позади нас и наших союзников по любой оценке обобщенного характера его военной, экономической и технической мощи; со стороны Советского Союза было бы до предела безрассудно бросать вызов промышленно развитым демократическим странам. А советское общество более не изолировано от влияния и привлекательного воздействия внешнего мира и не ограждено наглухо от необходимых для него внешних контактов»[1027].

С течением времени теоретические в основе своей дебаты на тему разрядки были бы разрешены самим ходом событий. Но интеллектуальный лидер критиков, грозный сенатор Генри Джексон вовсе не был готов подвергнуть разрядку испытанию временем и объявил мобилизацию сторонников для того, чтобы остановить ее продвижение. Демократ от штата Вашингтон и один из самых заметных общественных деятелей Америки, Джексон всерьез изучал проблемы международных отношений, в особенности с Советским Союзом, и являлся экспертом мирового класса по вопросам обороны. Он сочетал в себе эрудицию с мастерским умением манипулировать различными ветвями власти, объединяя конгресс с симпатизирующими ему элементами в исполнительных структурах. Люди из аппарата Джексона, возглавляемого проницательным Ричардом Перлом, были вполне равны ему по эрудиции и даже превосходили его в тонкостях искусства манипулирования.

Хотя Джексон был первым кандидатом Никсона на пост министра обороны, ему суждено было стать наиболее непримиримым противником политики администрации в отношении Советского Союза. На протяжении почти всего первого срока пребывания Никсона на посту президента Джексон сохранял разумную твердость по вопросу о Вьетнаме, оказавшись верным сторонником усилий Никсона по сбережению костяка американской оборонительной системы перед лицом неустанного давления со стороны конгресса, направленного на одностороннее сокращение бюджета. Джексон оказался незаменимым в продвижении предложенного Никсоном проекта создания системы противоракетной обороны (ПРО) через сенат. Тем не менее к концу первого срока президентства Никсона их пути разошлись, даже несмотря на то, что понимание ими советских целей и задач было почти идентичным. Джексон не соглашался с договором по ПРО, который ограничивал количество противоракетных оборонительных комплексов для каждой стороны двумя, и вскоре он распространил это свое неприятие на всю сферу отношений между Востоком и Западом.

Изначально программа Никсона по вопросам противоракетной обороны (ПРО) включала в себя дюжину оборонительных комплексов по периметру Соединенных Штатов. Она могла бы оказаться полезной для противодействия малым ядерным силам, типа китайских, и для отражения ограниченных советских ядерных атак, а также была бы способна стать основой будущей крупномасштабной комплексной защиты от Советского Союза.

Однако конгресс каждый год сокращал численность этих комплексов, и в 1971 году Пентагон заложил в очередной бюджет всего лишь два таких комплекса. Такого рода размещение уже не имело разумной стратегической направленности; единственная польза от него была чисто экспериментальной. В дополнение ко всему антивоенная ментальность того времени проявлялась еще и в том, что большинство в конгрессе на каждой из его сессий имело обыкновение урезать предлагаемый оборонный бюджет (не говоря уже о программах, которые администрация Никсона не решалась предлагать, так как знала, что они никак не пройдут).

Давление подобного рода превращало Министерство обороны в неожиданного и необычного для подобного ведомства сторонника мероприятий по контролю над вооружениями. В начале 1970 года заместитель министра обороны Дэвид Паккард настоял на том, чтобы Никсон немедленно выступил с новой инициативой в области ОСВ, «при помощи которой мы могли бы надеяться на достижение договоренности в Вене к середине октября или, самое позднее, в ноябре». Он считал скорейшее заключение соглашения жизненно важным, пусть даже оно будет носить лишь частичный характер, поскольку перспективы «секвестрования национального бюджета», «вероятнее всего», могли бы повлечь за собой «крупные сокращения оборонных программ, включая стратегические силы». В отсутствие этого односторонние решения конгресса постоянно «уменьшали бы наши рычаги переговорного воздействия»[1028].

В такой политической обстановке Никсон летом 1970 года стал инициатором переписки с советским премьер-министром Алексеем Косыгиным, предоставившей рамки соглашения по ограничению стратегических вооружений (ОСВ), заключенного через два года. До этого времени Советский Союз настаивал на том, чтобы переговоры по контролю над вооружениями ограничивались сокращением оборонительных вооружений, по которым у Соединенных Штатов имелись технологические преимущества, но исключали установление лимитов по наступательным ракетам, которые Советский Союз производил в год по 200 единиц самых разных типов, а Соединенные Штаты ни одной. Никсон дал ясно понять, что с подобного рода односторонней сделкой он никогда не согласится. Итогом переписки между Косыгиным и Никсоном явилось то, что Советы согласились на одновременное ограничение как наступательных, так и оборонительных вооружений.

В результате последовавших переговоров было заключено два соглашения. Договор ПРО 1972 года ограничивал количество оборонительных комплексов двумя, состоящими из 200 пусковых установок, — что было явно недостаточно для отражения даже весьма ограниченного нападения. Никсон согласился на этот потолок, чтобы сохранить ядро системы противоракетной обороны, поскольку он опасался, что в противном случае конгресс ликвидирует даже экспериментальную программу. В те времена ограничения по оборонительным вооружениям были относительно свободны от противоречий.

Масло в огонь подлило Временное соглашение сроком на пять лет. Оно обязывало обе стороны заморозить на согласованном уровне все стратегические наступательные ракетные силы как наземного, так и морского базирования. Соединенные Штаты сами пять лет назад установили для себя предельные уровни и, полагая их достаточными, никогда не прорабатывали программы их увеличения. Советский Союз выпускал по 200 ракет в год. Чтобы добиться согласованного потолка, он должен был демонтировать 210 устаревших ракет дальнего радиуса действия. Бомбардировщики (по которым Соединенные Штаты обладали преимуществом) по численности не ограничивались. Обе стороны сохраняли за собой право свободного совершенствования технологии своих вооруженных сил.

Трудно было сравнивать ракетные силы обеих сторон. Американские ракеты были меньше и точнее; половина из них была оснащена разделяющимися боеголовками (то есть каждая ракета могла бы нести несколько ядерных устройств). Советские ракеты были крупнее, грубее и менее гибкие в применении. Их количество также превышало американские примерно на 300 единиц. Пока каждая из сторон самостоятельно принимала решения, такая разница, похоже, никого не беспокоила, без сомнения, потому что у Америки было крупное превосходство по самолетам и, в силу наличия разделяющихся боеголовок, имелось непрерывное увеличение преимущества по боеголовкам, которое только возросло бы за пять лет действия этого соглашения.

Тем не менее, как только соглашение ОСВ было подписано на московской встрече в верхах в мае 1972 года, отсутствие паритета по согласованному количеству пусковых установок неожиданно стало предметом споров. Сложилось странное положение. Еще когда переговоров по ОСВ не было и в проекте, Соединенные Штаты сами установили существовавший тогда потолок. Пентагон не делал никаких попыток увеличить эти уровни на протяжении всего первого срока пребывания Никсона на посту президента; не было получено от Пентагона ни одного запроса на предмет увеличения стратегических сил, и уж, само собой, ни один такой запрос не был отклонен. И даже после того как были согласованы более высокие равные потолки по последующему соглашению, заключенному в 1974 году во Владивостоке, Министерство обороны ни разу не предложило увеличить количество пусковых установок, определенное еще в 1967 году.

Однако пришелец с Марса, наблюдающий за разворачивающимися внутриамериканскими дебатами, услышал бы потрясающую сказочку о том, как правительство Соединенных Штатов «согласилось» с ракетным неравенством и дало обязательство ограничиться своей собственной односторонней программой, которую в отсутствие договора ОСВ никто не пытался менять и которую так никто и не поменял, даже тогда, когда через два года потолок был снят, — не поменяла его даже администрация Рейгана. Уровень сил, добровольно принятый Соединенными Штатами, так как он обеспечивал Америку бо́льшим количеством боеголовок, чем находилось в распоряжении Советского Союза, и который Соединенные Штаты не имели права менять в период действия соглашения, внезапно был назван опасным, когда он был подтвержден как часть договоренности[1029].

К несчастью для Никсона и его советников, «неравенство» относится к числу тех самых кодовых слов, которые порождают собственную реальность. Ко времени опровержения со стороны администрации, когда был сделан сравнительный подсчет пусковых установок и боеголовок, когда уже был рассчитан и оговорен потолок, все остолбенели, при этом оставалось лишь неприятное ощущение того, что администрация защищает «ракетное неравенство», неблагоприятное для Соединенных Штатов.

Администрация Никсона видела в договоре ОСВ средство защиты существенных оборонительных программ против нападок конгресса двумя способами: она настаивала на том, чтобы установленные соглашением потолки рассматривались конгрессом лишь как исходные уровни, а представление соглашения в конгресс она сопроводила запросом на увеличение оборонного бюджета на 4,5 миллиарда долларов с целью модернизации. Даже теперь, по прошествии 20 лет, большинство ключевых стратегических программ (бомбардировщик В-1, бомбардировщик «Стелс», экспериментальная ракета MX, стратегические крылатые ракеты, ракеты и подводные лодки типа «Трайдент») возникло в администрациях Никсона и Форда во время действия соглашения ОСВ.

То, что внешне выглядело как дебаты по поводу ракетных сил обеих сторон, на самом деле символизировало более глубокие и вполне обоснованные озабоченности. Джексон и его сторонники видели во всевозрастающем внимании к проблеме контроля над вооружениями — а фактически почти одержимости ею со стороны средств массовой информации и академических кругов — потенциальную угрозу любой серьезной оборонной политике. Новые военные программы во все большей степени оправдывались тем, что они могли бы послужить козырными картами на будущих переговорах по ОСВ. Поддерживающие Джексона силы опасались, что подобные тенденции могут разрушить какое бы то ни было стратегическое рациональное зерно в обосновании решений по вопросам обороны. В конце концов, какой смысл ассигновывать скудные ресурсы на дорогостоящие программы, главной целью которых должно было бы стать предложение от них отказаться?

В данном контексте дебаты по поводу условий соглашения были в итоге направлены на то, как смириться с концом американского стратегического превосходства. Теоретически на протяжении десятилетия понималось, что разрушительное действие ядерного оружия означало взаимный тупик, тем самым исключало победу любой ценой, с чем мог бы согласиться любой разумно мыслящий политический руководитель. Именно осознание этого факта заставило администрацию Кеннеди выработать доктрину «гарантированного уничтожения», согласно которой политика сдерживания базировалась на способности каждой стороны произвести опустошение другой.

Совершенно неспособная разрешить сложившуюся дилемму, эта стратегическая доктрина лишь дала ей новое наименование. Национальная стратегия, опирающаяся на угрозу самоубийства, не могла рано или поздно не зайти в тупик. А договор ОСВ-1 убедил общественность в том, что эксперты уже знали, по крайней мере, на протяжении десятилетия. Внезапно на ОСВ обрушились обвинения за состояние дел, которое существовало бы даже в еще более раздражающей степени в условиях неограниченной гонки вооружений. Дилемма была довольно реальной, но ее породил не договор ОСВ. До тех пор пока сдерживание приравнивалось к взаимному уничтожению, психологическое неприятие ядерной войны было подавляющим. Америка изготовляла оружие, предназначенное лишь для того, чтобы удержать противника от применения ядерного оружия, а не имея в виду его актуальность в связи с любым предполагаемым политическим кризисом. Как только такого рода понимание сути дела проникло бы в умы, взаимно гарантированное уничтожение неизбежно подорвало бы моральный дух и разрушило бы существующие союзы. Именно это, а не ОСВ представляло собой истинную ядерную дилемму.

Таким образом, по своей сути дебаты по поводу ОСВ — и разрядки — отражали бунт против мира, в котором идеологический конфликт велся не на жизнь, а на смерть бок о бок с неизбежной стратегической патовой ситуацией. Подлинная схватка по поводу ОСВ имела в своей основе две совершенно разные оценки ядерного тупика. Никсон и его советники пришли к выводу о том, что любая сторона, которая была в состоянии бросать вызов, за исключением развязывания ядерной войны, со временем могла бы нарастить достаточный для шантажа потенциал и проводить политику ползучего экспансионизма. Вот почему Никсон сделал такой упор на сдерживании геополитической угрозы. В отсутствие способности к противодействию — способности разоружить противника первым ударом — американская стратегическая мощь становится менее и менее подходящей для защиты заморских территорий, включая сюда, в конце концов, даже Европу (см. двадцать четвертую главу).

Группировки, связанные с Джексоном, понимали это и жаждали восстановления американского стратегического превосходства. Но они рядили свои заботы в одежды страха, что не только Америка лишится способности к первому удару, — что было правдой, — но и что со временем Советский Союз такую способность приобретет, — что правдой уже не было, по крайней мере в пределах временны́х рамок этих дебатов.

Кошмаром Джексона являлась стратегическая уязвимость; кошмаром Никсона была уязвимость геополитическая. Джексон был озабочен балансом между вооруженными силами; Никсон главным образом был озабочен глобальным распределением политического могущества[1030]. Джексон и его сторонники пытались использовать договор ОСВ, чтобы вынудить Советский Союз перекроить все свои стратегические силы согласно американским предпочтениям. Никсон и его советники не верили в то, что Америка обладает рычагами для осуществления подобного замысла в период наложенных конгрессом сокращений расходов на оборону, хотя позднее Рейган продемонстрирует политическую полезность решительного американского военного наращивания. Джексон и его сторонники в первую очередь концентрировали свое внимание на вопросах стратегического баланса, угрозу которому они трактовали в основном как технологическую проблему. Администрация Никсона стремилась подготовить Америку к роли, новой для ее истории, но старой как система государств: недопущение накопления противником, казалось бы, ничтожных геополитических приобретений, которые со временем были бы способны разрушить баланс сил. Связанные с Джексоном силы относительно терпимо воспринимали геополитические изменения (Джексон проголосовал против помощи некоммунистической стороне в Анголе в 1975 году), но весьма ревностно относились к возможности практического применения самого технологически сложного и понятного только для посвященных вооружения.

Этот тупик превратил дебаты по переговорам ОСВ в еще более трудное для понимания царство, до тех пор, пока в итоге противоречия не разрешились посредством детального тактико-технического анализа систем вооружений, находящегося вне пределов разумения неспециалиста и явившегося предметом глубочайших расхождений между самими экспертами по вопросам вооружений. На протяжении предстоящего десятилетия аргументация относительно соотношения между крылатыми ракетами и советскими бомбардировщиками «Бэкфайр» («Туполев» Ту-22М), между равными количествами ракет и неравными количествами разделяющихся боеголовок будет читаться, как средневековые трактаты, записанные писцами какого-нибудь уединенного монастыря.

Вопросы, поднимавшиеся во время дебатов, были фундаментальными и неизбежными. Тупик породили терзания этого президентства, сделавшие невозможной единомыслие. Американский идеализм царствовал безраздельно, не ограничиваемый никакими стимулами к политическому компромиссу. Президент не мог наложить санкций или предложить какое-либо вознаграждение, дополнительные вознаграждения были частью работы. Дебаты приобрели облик ученого совета, на котором выступают своенравные профессора. Историки, однако, только выгадают, изучая позиции, заявленные гораздо четче, чем это бывает характерно для дела в политическом процессе. Америка заплатила за это самобичевание задержкой на десятилетие в окончательном осознании своих геополитических потребностей.

Коммунизм в конце концов рухнул, отчасти в результате собственного окостенения, а отчасти в результате давления со стороны активизировавшегося Запада. Вот почему окончательный суд истории, без сомнения, будет более милостивым к соперничавшим лагерям, ведшим в Америке внутриполитические дебаты, чем они сами относились друг к другу. Он воспримет подход Никсона и его консервативных критиков как взаимодополняющий, а не исключающий друг друга, когда одна сторона дебатов подчеркивает геополитический, а другая технологический аспект борьбы, моральная суть которой воспринималась и теми и другими одинаково.

Контроль над вооружениями оказался технически чересчур громоздким, чтобы принять на себя всю тяжесть философских противоречий, заложенных в американской внешней политике. Постепенно дебаты перенеслись на иной предмет, более созвучный традиционному американскому идеализму и способный вызвать больший резонанс у широкой публики, — на постулат о том, что права человека должны входить в число первоочередных целей американской внешней политики.

Дебаты по правам человека начались с призывов к США оказать влияние в целях улучшения обращения с советскими гражданами, но постепенно превратились в стратегию по организации внутриполитических потрясений в Советском Союзе. Так же как и в отношении контроля над вооружениями, суть спора не затрагивала цель, которая не оспаривалась, а касалась той степени, в которой идеологическая конфронтация могла бы быть приоритетом американской внешней политики.

Как предмет дипломатических переговоров вопрос еврейской эмиграции из Советского Союза был детищем администрации Никсона. До 1969 года такая эмиграция никогда не стояла в повестке дня в диалоге между Востоком и Западом; все прочие администрации от обеих партий трактовали ее как подпадающую под внутреннюю юрисдикцию Советского Союза. В 1968 году только 400 евреям было разрешено эмигрировать из Советского Союза, и ни одна демократическая страна не затрагивала этот вопрос.

По мере улучшения американо-советских отношений администрация Никсона начала обсуждать проблему эмиграции в форме президентских неофициальных переговоров, сопровождая это тем доводом, что советские действия не остаются незамеченными на самых высоких уровнях власти в Америке. Кремль начал реагировать на американские «рекомендации», особенно после того, как советско-американские отношения стали улучшаться. Ежегодно число еврейских эмигрантов росло, и к 1973 году их общее число достигло 35 тысяч в год. Кроме того, Белый дом регулярно направлял советским руководителям списки трудных случаев — отдельных лиц, которым отказывали в выездной визе, или тех, чьи семьи были разделены, или тех, кто оказался в тюрьме. Большинству из этих советских граждан было позволено эмигрировать.

Все это осуществлялось посредством того, что изучающие дипломатию именуют «молчаливым торгом». Не делается никаких официальных запросов, не дается никаких официальных ответов. Советские действия принимаются к сведению без какого-либо подтверждения. На самом деле порядок эмиграции из Советского Союза постоянно совершенствовался, хотя Вашингтон никогда не предъявлял по этому поводу конкретных претензий. Администрация Никсона до того строго придерживалась подобных правил, что никогда не ставила себе в заслугу смягчение участи советских эмигрантов — даже во время избирательных кампаний — до тех пор, пока Генри Джексон не превратил вопрос еврейской эмиграции в предмет общественного противостояния.

Джексона сподвигло на это любопытное решение Кремля летом 1972 года ввести «выездной сбор» на эмигрантов, якобы для того, чтобы возместить советскому государству расходы на образование отъезжающих граждан. Никаких объяснений дано не было; возможно, это была попытка подать себя наиболее выгодным образом в арабском мире, ненадежность которого наглядно продемонстрировала отправка из Египта советских боевых подразделений. А может быть, налог на выезд был придуман как средство изыскания источников поступления иностранной валюты в надежде на то, что его оплатят американские сторонники роста эмиграции. Боясь, что поток эмиграции иссякнет, еврейские группировки обращались как к администрации Никсона, так и к своей неизменной опоре — Генри Джексону.

В то время как администрация Никсона продолжала действовать спокойно, чтобы разрешить этот вопрос с послом Добрыниным, Джексон изобрел оригинальное средство публичного оказания давления на Советский Союз. В рамках встречи в верхах 1972 года было подписано соглашение между Соединенными Штатами и Советским Союзом, предоставляющее Советскому Союзу статус наиболее благоприятствуемой нации в обмен на урегулирование оставшихся со времен войны долгов по ленд-лизу. В октябре 1972 года Джексон предложил поправку, запрещавшую предоставление статуса наиболее благоприятствуемой нации любой стране, искусственно ограничивающей эмиграцию. Это был блестящий в тактическом отношении ход. Статус наиболее благоприятствуемой нации звучит гораздо значительнее, чем он является на самом деле. Он означает всего лишь отсутствие дискриминации; этот статус не дает никаких особых привилегий, но просто предоставляет его обладателю привилегии, имеющиеся у всех стран, с которыми Соединенные Штаты поддерживают нормальные торговые отношения (на то время их было более 100). Статус наиболее благоприятствуемой нации способствует развитию нормальной торговли на базе коммерческой взаимности. С учетом состояния советской экономики объем такой торговли, как ожидалось, не мог быть большим. При помощи поправки Джексона удалось достичь того, что советская эмиграционная практика стала предметом не открытой дипломатической деятельности, а законодательной деятельности американского конгресса.

По существу вопроса между администрацией и Джексоном разногласий не было. На самом деле администрация заняла твердую позицию по ряду других вопросов, связанных с правами человека. Например, я неоднократно и настойчиво обращался к Добрынину по поводу писателя-диссидента Александра Солженицына, что способствовало его отъезду из Советского Союза. Джексон, однако, не был сторонником тихой дипломатии применительно к правам человека и настаивал на том, чтобы американская приверженность к этому делу подтверждалась демонстративно — чтобы успехи превозносились, а неудачи вели к санкциям.

Вначале давление со стороны конгресса служило полезным подкреплением усилий администрации в том же направлении. Вскоре, однако, различие перестало быть чисто методическим. Никсон, который был автором концепции поощрения еврейской эмиграции, делал это в качестве гуманного жеста (а возможно, в какой-то степени и политического, хотя он никогда не пользовался этим публично). Но он проводил черту, не позволявшую подчинять весь комплекс отношений между Востоком и Западом вопросу еврейской эмиграции, так как не считал, что американский национальный интерес до такой степени связан с этим вопросом.

Для Джексона и его сторонников вопрос еврейской эмиграции был заменителем идеологической конфронтации с коммунизмом. Неудивительно, что каждую советскую уступку они рассматривали как подтверждение успешности их тактики давления. Советские руководители отменили налог на выезд — вследствие ли представлений со стороны Белого дома, в силу ли поправки Джексона или благодаря и тому и другому, что наиболее вероятно, хотя мы сможем точно узнать окончательный ответ лишь тогда, когда откроются советские архивы. Ободренные критики администрации потребовали увеличения вдвое численности еврейской эмиграции и снятия запретов на эмиграцию других национальностей в соответствии со схемой, подлежащей одобрению со стороны Соединенных Штатов. Силами сторонников Джексона были также законодательно оформлены ограничения по займам и кредитам Советскому Союзу со стороны Экспортно-импортного банка (поправка Стивенсона), так что в коммерческих вопросах Советский Союз в итоге оказался в худшем положении после начала разрядки по сравнению с ситуацией до начала ослабления напряженности между Востоком и Западом.

Будучи руководителем страны, которая только начинала приходить в себя после изнурительной войны и вступала в полосу кризиса президентской власти, Никсон шел только на такие риски, которые требовала его концепция национального интереса и которые его страна была бы готова поддержать. Тем не менее его критики хотели, чтобы американская дипломатия довела советскую систему до краха посредством требования односторонних уступок в деле контроля над вооружениями, ограничения торговли и стимулирования защиты прав человека. В этом деле произошло кардинальное изменение позиций ряда основных участников общенациональных дебатов. «Нью-Йорк таймс» в одной из передовых статей в 1971 году предупреждала о том, что «тактика ограничения торговли с Америкой в качестве рычага для получения уступок когда-нибудь потом и по поводу не связанных с этим вопросов в еще меньшей степени способна положительно повлиять на советскую политику, чем сама торговля…»[1031]. Через два года тот автор передовиц сменил курс. Он осудил поездку министра финансов Джорджа Шульца в Советский Союз, объявив ее свидетельством того, что «администрация до такой степени заинтересована в торговле и разрядке, что готова отложить в сторону настолько же важную озабоченность американского народа вопросами прав человека где бы то ни было»[1032].

Никсон старался поощрять умеренность в поведении Советского Союза на международной арене, поверяя сдержанность советской внешней политики лакмусовой бумажкой роста торговли с Америкой. Его оппоненты распространяли принцип увязки еще дальше, пытаясь использовать торговлю как средство создания внутренних перемен в Советском Союзе в те времена, когда Советский Союз был еще силен и уверен в себе. Всего за четыре года до этого осуждаемый как «рыцарь холодной войны», Никсон теперь подвергался осуждению за исключительную мягкость и доверчивость в отношении Советского Союза — безусловно, впервые такого рода обвинение адресовалось человеку, который начал свою политическую карьеру антикоммунистическими расследованиями конца 1940-х годов.

Вскоре была подвергнута сомнению сама концепция улучшения советско-американских отношений, как это было сделано в передовой статье «Вашингтон пост»:

«Самый трудный вопрос о том, что же является содержанием советско-американского «детанта», переходит из фазы дебатов в фазу политики. Значительное число американцев сейчас, похоже, приходят к убеждению, что он не только не желателен, возможен, но и не безопасен в смысле улучшения отношений с Советским Союзом до тех пор, пока Кремль не либерализирует некоторые направления своей внутренней политики»[1033].

Америка меняла курс, возвращаясь к истинной вере Ачесона и Даллеса и к доктрине СНБ-68: к вере в то, что фундаментальные перемены в целях Советов и во внутренней практике должны предшествовать серьезным переговорам между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Но если прежние «рыцари холодной войны» довольствовались политикой сдерживания, полагаясь на то, что именно она обеспечит в свое время эти перемены во всей их полноте, то их преемники обещали, что советская система претерпит важные и многообещающие перемены в результате прямого давления со стороны Америки и прямо объявленных американских требований.

В ряде случаев во времена брежневской эры Никсон и его соратники оказывались в состоянии прямой конфронтации с советским руководством, когда советское стремление к власти еще не было разрушено. И мы считали их грозными противниками. Массированное наступление на коммунистическую систему в условиях ядерного паритета обещало быть длительным и ожесточенным. После Вьетнама и в разгар «Уотергейта» мы оказались в положении пловца, который только что чуть не утонул, а его сейчас пытаются уговорить переплыть Ла-Манш и обвиняют в пессимизме, когда он не проявляет энтузиазма от такой перспективы. Джексон отличился на бастионах геополитической борьбы с коммунизмом и готов был действовать в том же духе. Этого не скажешь о многих его последователях, чью искренность мы ставили под сомнение гораздо меньше, чем твердость убеждений.

Во время международного кризиса президент является главным координационным центром для правительства. С одной лишь этой точки зрения период «Уотергейта» вряд ли был идеальным моментом для начала продуманной политики советско-американской конфронтации. Шел процесс импичмента президента; раны Вьетнама все еще были открыты; а недоверие к администрации было настолько велико, что после того как Советы открыто выступили с угрозой вмешательства в войну на Ближнем Востоке, один весьма уважаемый журналист на пресс-конференции в октябре 1973 года счел для себя возможным задать вопрос, не приведены ли Вооруженные силы Соединенных Штатов в состояние повышенной готовности для того, чтобы отвлечь внимание от «Уотергейта».

Это противоречие превратилось в известные еще со времен Джона Куинси Адамса дебаты по вопросу о том, будут ли Соединенные Штаты довольствоваться утверждением собственных моральных ценностей или обязаны начинать крестовый поход в их защиту. Никсон пытался соотнести цели и задачи Америки с ее возможностями. В этих пределах он был готов воспользоваться влиянием Америки для пропаганды ее ценностей, что доказывается его поведением по вопросу еврейской эмиграции. Его критики требовали немедленного воплощения в жизнь универсальных принципов и нетерпеливо отмахивались от вопроса о целесообразности как доказательства морального несоответствия или исторического пессимизма. В своем утверждении о том, что американский идеализм подвергается дискриминации, администрация Никсона полагала, что она исполняет важную просветительскую функцию. Как ни парадоксально, но в тот момент, когда Америке говорили, что она должна научиться определять пределы геополитических возможностей на примере Вьетнама, фигуры общенационального масштаба — некоторые из них были в авангарде критикующих вьетнамскую политику — требовали, чтобы страна выбрала курс неограниченного и глобального вмешательства по гуманитарным вопросам.

Как потом покажут годы пребывания Рейгана на президентском посту, более решительная политика по отношению к Советскому Союзу породила ряд успехов и достижений, хотя эти успехи стали очевидны лишь на позднейшей стадии советско-американских отношений. Но когда только разгорались дебаты по поводу разрядки, Америке еще предстояло оправиться после Вьетнама и позабыть про «Уотергейт». А у советских лидеров должна была произойти смена поколений. Но то, как разворачивались дебаты в начале 1970-х годов, однако, позволило сохранить определенный баланс между идеализмом, пронизывающим все великие американские инициативы, и реализмом, предопределенным переменой глобальной обстановки.

Критики разрядки до предела упростили свои доводы; администрация Никсона содействовала образованию тупика, излишне педантично отвечая на все вопросы. Уязвленный нападками со стороны бывших союзников и друзей, Никсон отвергал критику в свой адрес как политически мотивированную. Какой бы верной ни могла быть эта его оценка, вряд ли надо обладать глубинной проницательностью, чтобы обвинять профессиональных политиков в наличии у них политических мотивов. Администрации следовало бы задать себе вопрос, почему так много политиков считают для себя целесообразным присоединиться к лагерю Джексона.

Оказавшись в тисках между причесывающим под одну гребенку морализаторством и чрезмерным упором на геополитику, американская политика к концу срока пребывания Никсона на посту президента оказалась в тупике. Поскольку пряник роста торговли был убран, а кнут роста оборонных расходов или даже готовности противостоять геополитическим конфронтациям пока отсутствовал, переговоры об ОСВ зашли в тупик; поток еврейской эмиграции из Советского Союза превратился в тоненькую струйку; коммунистическое геополитическое наступление возобновилось с направлением кубинского экспедиционного корпуса в Анголу, которая установила коммунистическое правительство у себя, в то время как американские консерваторы выступали против ответной сильной американской реакции. Я указывал на эти трудности следующим образом:

«Если одна группа критиков подрывает переговоры по контролю над вооружениями и отрезает путь к развитию в будущем более конструктивных связей с Советским Союзом, в то время как другая группа рубит наши оборонные бюджеты и разведывательные службы, затрудняя американское противодействие советскому авантюризму, они, объединившись, — независимо от первоначальных намерений каждой из группировок, — закончат разрушением способности страны вести сильную, творческую, сдержанную и благоразумную внешнюю политику»[1034].

Так случилось, что даже крупные дипломатические достижения этого периода были полны противоречий. Американская дипломатия, добившаяся доминирования на Ближнем Востоке с 1973 года и резко сократившая советское влияние в этом стратегически важном регионе, в течение ряда лет объявлялась безуспешной, пока темпы наступления мирного процесса не развеяли сомнения даже скептиков.

Та же судьба постигла и то, что потомки назовут значительнейшим дипломатическим достижением Запада, — Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, в котором приняло участие 35 государств и результатом которого явились Хельсинкские соглашения. Этот громоздкий дипломатический процесс имел в своей основе глубоко укоренившееся у Москвы чувство неуверенности в себе и неуемную жажду легитимизации. Даже создав гигантский военный комплекс и удерживая под собой десятки стран, Кремль действовал так, будто он постоянно нуждался в подтверждении гарантий. Вопреки огромному и постоянно растущему ядерному арсеналу, Советский Союз требовал от приговоренных к мусорной свалке истории стран некоей доктрины, при помощи которой освящались бы его приобретения. В этом смысле Европейское совещание стало брежневским заменителем мирному договору с Германией, которого Хрущеву так и не удалось добиться при помощи берлинского ультиматума, — и крупномасштабным подтверждением послевоенного статус-кво.

Точное преимущество, предусмотренное Москвой, вовсе не было самоочевидным. Настойчивость, с которой колыбель идеологической революции стремилась получить подтверждение собственной легитимности со стороны заведомых жертв исторической необходимости, являлась симптомом исключительной неуверенности в себе. Возможно, советские руководители делали ставку на вероятность того, что конференция создаст некие замещающие институты, которые растворят в себе НАТО или сделают ее ничего не значащей организацией.

То был чистейший самообман. Ни одна из стран НАТО не собиралась подменять декларативно-бюрократическими конструкциями Европейского совещания военные реалии НАТО или присутствие американских вооруженных сил на континенте. Москва, как выяснилось позднее, теряла от этого совещания гораздо больше, чем демократические страны, поскольку в итоге она предоставила всем его участникам, включая Соединенные Штаты, право голоса в вопросах политического устройства Восточной Европы.

После периода двойственного отношения администрация Никсона согласилась с предложением о проведении совещания. Отдавая себе отчет в том, что у Советского Союза существует свой прямо противоположный план его проведения, мы тем не менее видели долгосрочную возможность в перспективе. Границы стран Восточной Европы уже были признаны мирными договорами, заключенными в конце Второй мировой войны между военными союзниками и военными сателлитами Германии в Восточной Европе. Они затем были четко подтверждены в двухсторонних соглашениях, заключенных Вилли Брандтом между Федеративной Республикой Германией и странами Восточной Европы, а также между другими демократическими странами — членами НАТО, особенно Францией, и странами Восточной Европы (включая Польшу и Советский Союз). Более того, все союзники по НАТО настаивали на проведении Европейского совещания по вопросам безопасности; на каждой из встреч с советскими представителями западноевропейские лидеры делали очередной шаг в сторону принятия советской повестки дня.

Таким образом, в 1971 году администрация Никсона решила включить Европейское совещание по безопасности в свой список стимулов по поощрению советской умеренности. Мы применили стратегию увязывания, итоги которой подвел с такой же гордостью, с какой мы считали ее точной, советник Государственного департамента Хельмут Зонненфельд: «Мы сбыли ее в обмен на заключение германо-советского договора, мы сбыли ее ради соглашения по Берлину, и мы сбыли ее вновь ради начала переговоров о взаимном и сбалансированном сокращении вооруженных сил и вооружений (ВСВСВ)»[1035]. Вначале администрация Никсона, а затем администрация Форда предопределили результат, обусловив участие Америки сдержанностью советского поведения по всем другим вопросам. Они настояли на удовлетворительном завершении переговоров по Берлину и на начале переговоров о взаимном сокращении вооруженных сил в Европе. Когда они были завершены, делегации 35 стран прибыли в Женеву, хотя их трудные переговоры почти не освещались западной прессой. Затем в 1975 году совещание вышло из тени, когда было объявлено о достижении соглашений, которые будут подписаны в Хельсинки во время встречи на высшем уровне. Американское влияние способствовало сведению положения о признании границ к обязательству не изменять их при помощи силы, что являлось прямым повторением Устава ООН. Поскольку ни одна из европейских стран не обладала возможностью осуществить такого рода насильственные изменения или проводить направленную на это политику, то такого рода формальный отказ вряд ли можно было считать советским достижением. Даже это ограниченное признание законности перечеркивалось утверждением предшествовавшего этому положению принципа — в основном отстаивавшегося Соединенными Штатами. Он гласил, что государства-участники «считают, что их границы могут изменяться в соответствии с международным правом, мирным путем и по договоренности»[1036].

Наиболее важным положением Хельсинкских соглашений явилась так называемая «третья корзина» по вопросам прав человека. («Первая» и «вторая» «корзины» соответственно касались политических и экономических вопросов.)«Третьей корзине» было суждено сыграть ведущую роль в распаде орбиты советских сателлитов, и она стала заслуженной наградой всем активистам в области прав человека в странах НАТО. Американская делегация сделала свой вклад в выработку заключительные положения Хельсинкских соглашений. Но особой благодарности заслуживают именно активисты движений за права человека, потому что без давления с их стороны прогресс достигался бы гораздо медленнее и масштабы его были бы куда менее значительны.

«Третья корзина» обязывала все государства-участники претворять в жизнь и обеспечивать определенные, конкретно перечисленные основные права человека. Западные составители этого раздела надеялись, что эти положения создадут международный стандарт, который будет сдерживать советские репрессии против диссидентов и революционеров. Как выяснилось, героические реформаторы в Восточной Европе использовали «третью корзину» как объединяющий фактор в их борьбе за освобождение своих стран от советского господства. И Вацлав Гавел в Чехословакии, и Лех Валенса в Польше обеспечили себе место в пантеоне борцов за свободу благодаря тому, что использовали эти положения как во внутреннем, так и во внешнем плане, для подрыва не только советского господства, но и коммунистических режимов в собственных странах.

Европейское совещание по безопасности, таким образом, сыграло важную двойную роль: на предварительных этапах оно делало более умеренным советское поведение в Европе, а впоследствии оно ускорило развал советской империи.

Память об отношении современников к совещанию в Хельсинки, к счастью, стерлась. Президента Форда обвиняли в исторической продаже за сам факт участия в совещании и подписание им основного документа, так называемого Заключительного акта, в 1975 году. В передовой «Нью-Йорк таймс» тенденциозно комментировалось:

«Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе 35 государств, приближающееся к своей кульминации после 32 месяцев жонглирования формулировками, вообще не должно было случиться. Никогда еще так много народа не сражалось так долго из-за такого малого результата. …И если уже слишком поздно отменить Хельсинкскую встречу в верхах… то следует приложить все усилия как публичным, так и частным порядком, чтобы предотвратить эйфорию на Западе»[1037].

Три недели спустя я в своем выступлении подвел итог позиции администрации Форда:

«Соединенные Штаты осуществляют процесс ослабления напряженности с позиции уверенности в себе и с позиции силы. Не мы обороняемся в Хельсинки; не нам бросали вызов все делегации с требованием жить согласно принципам, под которыми ставится подпись. В Хельсинки впервые за весь послевоенный период вопросы прав человека и фундаментальных свобод стали признанными предметами диалога и переговоров между Востоком и Западом. Конференция выдвинула наши стандарты человеческого поведения, которые были — и остаются — маяком надежды для миллионов»[1038].

Это был грустный период, когда все слова убеждения казались тщетными. В речи в марте 1976 года я с некоторым раздражением бросил вызов несогласным:

«Никакая политика не способна в скором времени, если вообще когда-либо, устранить соперничество и непримиримые идеологические разногласия между Соединенными Штатами и Советским Союзом. И никакая политика не сделает их интересы совместимыми. Мы вовлечены в длительный процесс, имеющий свои взлеты и падения. Но нет альтернативы политике санкций за авантюризм и стимулирования за сдержанность. Что конкретно предлагают совершить нашей стране те, кто так многословно говорит об «улице с односторонним движением» или «упреждающих уступках»? От чего конкретно мы отказались? К какому уровню конфронтации они стремятся? Какие угрозы они бы сделали? На какие риски они бы пошли? За какие конкретные перемены в нашей оборонительной структуре, какие расходы и на какой период времени они ратуют? Как конкретно они предложили бы осуществлять отношения между США и СССР в эру стратегического равенства сил?»[1039]

Созданная Никсоном «структура мира» отвечала чаяниям народа положить конец авантюрам в дальних странах. Тем не менее на протяжении почти всей своей истории американцы воспринимали мир как должное; определять мир как отсутствие войны было бы и слишком пассивным, и мало вдохновляющим, чтобы представлять собой постоянную тему американской политики. Концепция администрации Никсона международных отношений была гораздо более реалистичной, чем унаследованная от предыдущих администраций. И в долгосрочной перспективе она стала основой для необходимых коррективов американской внешней политики. Но она не базировалась на знакомых принципах — этот пробел заполнили последующие администрации. В Америке геополитическая интерпретация международной деятельности стала настолько же необходимой, насколько она была недостаточна сама по себе. Критики Никсона, с другой стороны, действовали так, будто международная обстановка сама по себе ничего не значила и будто американские предпочтения могли бы быть навязаны в одностороннем порядке, а для этого не требуется-де ничего, кроме одного заявления Америки.

Стремясь разработать жизнеспособный подход к революционным переменам, которые она осуществляла, администрация Никсона слишком отклонилась в сторону предпочтения того, что считала геополитической необходимости для Америки. Ее критики и непосредственные преемники попытались возместить это, привлекая абсолютизированные версии американских принципов. Неизбежные противоречия оказались излишне болезненными из-за разрушения внутреннего единства под двойным давлением Вьетнама и «Уотергейта».

И тем не менее, не позволив миру развалиться во время холодной войны, Америка сумела вновь обрести себе опору и поменялась ролями с советским противником. А когда геополитическая угроза исчезла вместе с идеологическим вызовом, Америка, по иронии судьбы, без каких-либо вариантов оказалась вынуждена рассматривать в 1990-е годы совершенно по-новому вопрос о том, в чем мог бы заключаться ее национальный интерес.

Глава 30

Окончание холодной войны. Рейган и Горбачев

Холодная война началась тогда, когда Америка ожидала наступления эры мира. А закончилась холодная война тогда, когда Америка готовила себя к новой эре продолжительных конфликтов. Советская империя развалилась даже внезапнее, чем вылилась за пределы своих границ; с той же скоростью Америка диаметрально изменила собственное отношение к России, за какие-то несколько месяцев перейдя от враждебности к дружбе.

Эта одномоментная перемена совершалась под эгидой двух совершенно невероятных партнеров. Рональд Рейган был избран в ответ на кажущееся американское отступление ради утверждения традиционных истин американской исключительности. Горбачев, занявший ведущее положение в обществе путем жестоких схваток на всех уровнях коммунистической иерархии, был преисполнен решимости вдохнуть новую жизнь в превосходящую, как он считал, советскую идеологию. И Рейган, и Горбачев верили в свою конечную победу. Однако существовала принципиальная разница между этими двумя столь неожиданными партнерами: Рейган понимал, какие силы движут его обществом, в то время как Горбачев абсолютно утратил связь со своим обществом. Оба лидера взывали к тому самому лучшему, что они считали в своих системах. Но если Рейган высвободил дух своего народа, открыв шлюзы инициативы и уверенности в себе, то Горбачев резко ускорил гибель представляемой им системы призывами к реформам, к которым она оказалась не способна.

Вслед за крахом в Индокитае в 1975 году последовало отступление Америки из Анголы и углубление внутреннего раскола вследствие невероятного всплеска советского экспансионизма. Кубинские вооруженные силы распространились от Анголы до Эфиопии в тандеме с тысячами советских военных советников. В Камбодже вьетнамские войска, поддерживаемые и снабжаемые Советским Союзом, подчиняли себе эту истерзанную страну. Афганистан был оккупирован советскими войсками численностью более 100 тысяч человек. Правительство прозападно настроенного шаха Ирана рухнуло, и на его место пришел радикальный антиамериканский фундаменталистский режим, захвативший 52 американца, большинство из которых были официальными лицами, в качестве заложников. Независимо от причин, косточки домино действительно продолжали падать.

И тем не менее, когда международный престиж Америки опустился до самого низкого уровня, коммунизм начал отступать. В какой-то момент, в начале 1980-х, казалось, что коммунизм набрал темп и, кажется, был готов смести все на своем пути; и в следующий отмеряемый историей момент коммунизм начал саморазрушаться. В течение десятилетия прекратила свое существование орбита восточноевропейских сателлитов, и советская империя распалась на части, теряя почти все русские приобретения со времен Петра Великого. Ни одна мировая держава не рассыпалась до такой степени полностью и так быстро, не проиграв войны.

Советская империя распалась отчасти потому, что собственная история подталкивала ее к перенапряжению сил. Советское государство возникло вопреки всему, а затем ухитрилось пережить гражданскую войну, изоляцию и последовательное пребывание у власти свирепейших правителей. В 1934–1941 годах оно умело превратило маячившую на горизонте Вторую мировую войну в то, что ими называлось империалистической гражданской войной, а затем преодолело нацистское нападение при содействии западных союзников. Позднее перед лицом американской атомной монополии оно сумело создать цепочку государств-сателлитов в Восточной Европе, а в послесталинский период превратиться в глобальную сверхдержаву. Вначале советские армии угрожали лишь сопредельным территориям, но потом дотянулись до отдаленных континентов. Советские ракетные войска росли с такой скоростью, что это заставило многих американских экспертов опасаться того, что советское стратегическое превосходство неизбежно. Как британские лидеры Пальмерстон и Дизраэли в XIX столетии, американские государственные деятели полагали, что Россия повсеместно находится на марше.

Роковой ошибкой этого раздутого империализма было то, что советские руководители попутно утратили чувство меры, переоценив способности своей системы консолидировать приобретения как в военном, так и в экономическом отношении, а также позабыв, что они в буквальном смысле бросают вызов всем другим великим державам при наличии весьма слабой отправной базы. Да и не в состоянии были советские руководители признаться самим себе, что их система была смертельно поражена неспособностью развивать инициативу и творческий порыв, что в действительности Советский Союз, несмотря на всю свою военную мощь, по-прежнему оставался очень отсталой страной. Они проиграли неизбежный экзамен на выживание, потому что качества, с помощью которых советское политбюро занимало свое господствующее положение, душили творческие способности, необходимые для развития общества, не говоря уже о том, чтобы выдержать конфликт, который они сами спровоцировали.

Проще говоря, Советский Союз не был достаточно силен или достаточно динамичен для исполнения той роли, которую предназначили ему советские руководители. Сталин, возможно, имел смутные предчувствия относительно истинного баланса сил и потому отреагировал на американское наращивание военного потенциала в период Корейской войны «мирной нотой» 1952 года (см. двадцатую главу). В ужасный переходный период после смерти Сталина его преемники неверно истолковали собственную способность к выживанию без вызова извне как доказательство слабости Запада. И они обманывались тем, что воспринимали как некие значительные советские прорывы в развивающемся мире. Хрущев и его преемники сделали вывод, что они сумеют утереть нос тирану. Вместо того чтобы раскалывать капиталистический мир, что было основной стратегией Сталина, они предпочитали одерживать над ним победу посредством ультиматумов по Берлину, размещения ракет на Кубе и авантюризма на всем пространстве развивающегося мира. Это усилие, однако, до такой степени превысило советские возможности, что превратило стагнацию в развал.

Распад коммунизма стал заметным уже во второй срок пребывания Рейгана на посту президента и стал необратимым к тому времени, когда он покинул этот пост. Следует отдать должное президентам, предшествовавшим Рейгану, как и его непосредственному преемнику Джорджу Бушу, который умело управлял развязкой. Тем не менее поворотным пунктом послужило именно пребывание Рейгана на посту президента.

Рейган действовал потрясающе, — а с точки зрения наблюдателей из ученого мира, просто уму непостижимо. Рейган почти не знал истории, а то немногое, что знал, приспосабливал, подгоняя под предвзятые суждения, которых твердо придерживался. Он рассматривал библейские ссылки на Армагеддон как оперативное прогнозирование. Многие любимые им исторические анекдоты не базировались на фактах в том смысле, как факты вообще понимаются. Как-то в частной беседе он сравнил Горбачева с Бисмарком, утверждая, что оба преодолели одинаковое внутреннее сопротивление, уходя от централизованного планирования экономики в мир свободного рынка. Я посоветовал нашему общему другу предупредить Рейгана, чтобы он никогда не повторял такого нелепого предположения какому-нибудь немецкому собеседнику. Друг, однако, счел неразумным передавать предупреждение, чтобы это не привело к еще более глубокому закреплению этого сравнения в сознании Рейгана.

Детали внешней политики утомляли Рейгана. Он усвоил несколько основополагающих идей относительно опасностей умиротворения, зол коммунизма и величия собственной страны, но анализ связанных с существом дела вопросов был его сильной стороной. Все это послужило для меня поводом к замечанию, сделанному, как мне казалось, вне протокола в обществе собравшихся на конференцию историков в помещении Библиотеки Конгресса: «Когда вы рассуждаете о Рейгане, вы иногда выражаете недоумение, как могло случиться, что он стал президентом или же губернатором. Но вам, историкам, необходимо прежде всего уяснить себе, как такой человек без интеллекта мог управлять Калифорнией восемь лет и уже почти семь лет править в Вашингтоне».

Средства массовой информации подхватили первую часть моего заявления. И все же для историка вторая часть гораздо интереснее. В конце концов, любой президент при самой минимальной научной подготовке должен разработать внешнюю политику исключительной содержательности и целенаправленности. У Рейгана, вероятно, было всего лишь несколько основных идей, но именно они как раз оказались стержневыми внешнеполитическими проблемами того периода. И это показало, что ключевыми качествами руководителя являются умение выбрать правильное направление и сила собственных убеждений. Вопрос о том, кто составлял для Рейгана заявления по внешнеполитическим вопросам — ни один президент сам их не готовит, — почти не имеет отношения к делу. Народ говорит, что Рейган был орудием в руках составителей его речей, но это иллюзия, которую питает большинство составителей речей. В конечном счете ведь именно сам Рейган отбирал себе людей, которые создавали его речи, а он произносил их с исключительной убежденностью и убедительностью. Знакомство с Рейганом не оставляет никаких сомнений в том, что эти речи отражали его личные взгляды и что по некоторым вопросам, к примеру в отношении стратегической оборонной инициативы, он был значительно впереди собственного окружения.

В американской системе управления, где президент является единственным общенационально избираемым официальным лицом, согласованность во внешней политике возникает — если таковая вообще имеется — из президентских заявлений. Они являются наиболее исчерпывающей директивой для разросшейся своевольной бюрократии и предметом дебатов в обществе и в конгрессе. Рейган выдвинул внешнеполитическую доктрину величайшей последовательности и значительной интеллектуальной мощи. Он обладал исключительным интуитивным пониманием глубинных источников американской мотивации. Одновременно он осознавал присущую советской системе уязвимость, его проницательность шла вразрез с мнением большинства экспертов даже в его собственном консервативном лагере.

Рейган обладал сверхъестественным талантом сплачивать американский народ. И сам он обладал необычайно приятным и по-настоящему дружелюбным характером. Даже жертвам его риторики трудно было принимать все близко к сердцу. Хотя он яростно нападал на меня, когда ему не удалось выставить свою кандидатуру на президентских выборах 1976 года, я не мог долго на него сердиться несмотря на то, что, будучи советником национальной безопасности, консультировал его в течение многих лет без единого протеста с его стороны по поводу той самой политики, на которую он нападал. Когда все уже было позади, я вспоминал не предсъездовскую риторику, а сочетание здравого смысла с буквально язвительной доброй волей, которое показывал Рейган во время брифингов. Во время ближневосточной войны 1973 года я сообщил ему, что мы возместим Израилю все потери в авиации, но оставался неясным вопрос о том, как ограничить реакцию арабов. «А почему бы вам не заявить, что вы возместите все те самолеты, которые, согласно заявлениям арабов, были сбиты ими?» — предложил Рейган — то было предложение, которое обернуло бы беспредельно раздутые пропагандистские заявления арабов против их авторов.

Под внешним проявлением мягкости Рейгана скрывался невероятно сложный характер. Он был одновременно близок всем по духу и от всех далек, был всегда в хорошем настроении, но в итоге держался особняком. Дружелюбие служило ему способом держать дистанцию между собой и всеми остальными. Если он относится ко всем одинаково дружелюбно — и потчует всех одними и теми же историями, — никто не сможет претендовать на особые отношения с ним. Запас шуток, которые запускались из беседы в беседу, защищал от неожиданных ударов исподтишка. Как и многие актеры, Рейган был типичным одиночкой — таким же милым, как и эгоцентричным. Некий человек, который, как многие полагали, находился в доверительных с ним отношениях, сказал как-то мне, что Рейган одновременно самый дружелюбный и самый холодный человек, с кем ему доводилось встречаться.

Независимо от риторики времен кампании 1976 года, у администраций Никсона, Форда и Рейгана не было существенных концептуальных различий в трактовке международной ситуации. Все три администрации были преисполнены решимости противодействовать советскому геополитическому наступлению и считали, что история на стороне демократических стран. Существовала, однако, огромная разница в их тактике и в том виде, в каком каждая из этих администраций объясняла проводимую ею политику американскому народу.

Потрясенный расколом в обществе из-за войны во Вьетнаме, Никсон полагал, что предварительная демонстрация серьезности намерений на пути к достижению мира является обязательным условием твердости американской позиции в любых последующих конфронтациях, связанных с любой новой советской экспансией. Стоя во главе страны, уставшей отступать, Рейган оправдывал сопротивление советскому экспансионизму в настойчивом конфронтационном стиле. Подобно Вудро Вильсону, Рейган понимал, что американский народ, промаршировавший всю свою историю под барабанный бой собственной исключительности, обретет искомое вдохновение в исторических идеалах, а не в геополитическом анализе. В этом смысле Никсон был для Рейгана тем же, чем Теодор Рузвельт был для Вудро Вильсона. Как и Рузвельт, Никсон намного лучше понимал работу и действие международных отношений; как и Вильсон, Рейган гораздо увереннее улавливал функционирование американской души.

Риторические утверждения Рейгана относительно уникальности моральных качеств Америки отражали уже многократно сказанное почти каждым президентом по тому или иному поводу в этом столетии. Зато конкретную рейгановскую трактовку сущности американской исключительности можно было бы считать уникальной из-за буквальности ее трактовки как направляющей силы в проведении повседневной внешней политики. В то время как предшественники Рейгана задействовали американские принципы в качестве подкрепления какой-либо конкретной инициативы — скажем, Лиги Наций или «плана Маршалла», — Рейган брал на вооружение эти принципы в повседневной борьбе против коммунизма, как, например, в речи перед Американским легионом 22 февраля 1983 года:

«Путем сочетания вечных истин и ценностей, которыми всегда дорожили американцы, с реалиями современного мира мы выковали начало нового фундаментального направления в американской внешней политике — политике, основанной на безоговорочной защите наших собственных бесценных свободных институтов…»[1040]

Рейган отвергал «комплекс вины», отождествляемый им с администрацией Картера, и гордо защищал прошлое Америки как «величайшей силы, действующей сегодня на благо мира во всем мире»[1041]. На своей первой же пресс-конференции он заклеймил Советский Союз как империю вне закона, готовую «совершить любое преступление, солгать, смошенничать», чтобы добиться своих целей[1042]. Эти слова предшествовали его сравнению 1983 года, когда он называет Советский Союз «империей зла», то есть он бросил прямой моральный вызов, от которого предпочитали уходить все предшественники президента. Рейган пренебрег общепринятой дипломатической мудростью и пошел на сознательное упрощение сущности американских ценностей, взяв на себя миссию убедить американский народ в том, что идеологический конфликт между Востоком и Западом значим и реален и что в борьбе на международной арене речь идет о том, кто будет победителем, а кто побежденным, а не о выдержке и дипломатии.

Риторика первого срока пребывания Рейгана на посту президента означала официальное окончание периода разрядки. Целью Америки уже было не ослабление напряженности, а крестовый поход и обращение противника в свою веру. Рейган был избран на волне обещаний воинствующего антикоммунизма, и он остался верен этому до конца. Оказавшись в счастливом положении взаимодействия с Советским Союзом, падение которого все более ускорялось, он отверг упор Никсона на национальный интерес как на нечто имеющее слишком относительный характер и отказался от сдержанности Картера как имеющее слишком пораженческий характер. Вместо этого Рейган выступил с апокалиптическим ви́дением конфликта, становящегося более терпимым вследствие исторической неизбежности его итога. В речи на Королевской галерее Палаты лордов в Лондоне в июне 1982 года он так описывал свое ви́дение Советского Союза:

«В ироническом смысле Карл Маркс был прав. Мы сегодня являемся свидетелями гигантского революционного кризиса, кризиса, при котором требования экономического порядка находятся в прямом противоречии с требованиями политического порядка. Однако кризис этот происходит не на свободном, немарксистском Западе, а в обители марксизма-ленинизма, в Советском Союзе…

Сверхцентрализованная, имеющая слабые стимулы или вовсе ими не обладающая, советская система направляет самые ценные свои ресурсы на изготовление орудий разрушения. Постоянное падение показателей экономического роста вкупе с ростом военного производства накладывает тяжкое бремя на советский народ.

То, что мы видим, представляет собой политическую надстройку, более не соответствующую экономическому базису, общество, в котором производительные силы сдерживаются политическими силами»[1043].

Когда Никсон и я говорили нечто подобное десять лет назад, это лишь усиливало критику разрядки со стороны консерваторов. Консерваторы не доверяли ссылкам на историческую эволюцию в служении делу разрядки, так как они опасались, что переговоры с коммунистами приведут к моральному разоружению. Но они сочли концепцию неизбежности победы привлекательной в качестве инструмента конфронтации.

Рейган полагал, что отношения с Советским Союзом улучшатся, если бы он смог заставить его разделить с Америкой страх перед ядерным Армагеддоном. Он был преисполнен решимости заставить Кремль понять весь риск продолжающегося экспансионизма. Десятилетием ранее подобная риторика была бы чревата выходом из-под контроля внутриамериканского движения гражданского неповиновения и могла бы привести к конфронтации с все еще уверенным в себе Советским Союзом; десятилетием позднее она бы воспринималась как безнадежно устаревшая. В обстановке 1980-х годов его риторика закладывала фундамент беспрецедентного диалога между Востоком и Западом.

Безусловно, рейгановская риторика попала под обстрел тех, кто веровал в установившуюся ортодоксию. Автор, скрывающийся под именем «ТРБ» в «Нью рипаблик», 11 апреля 1983 года был взбешен оценкой Рейганом Советского Союза как «империи зла», назвав ее «примитивной прозой и апокалиптическим символизмом»[1044]. Слово «примитивный» присутствовало также в реакции Энтони Льюиса в «Нью-Йорк таймс» от 10 марта 1983 года[1045]. В 1981 году уважаемый гарвардский профессор Стэнли Хоффман осудил воинственный стиль Рейгана как «диктаторские замашки», «неонационализм» и как форму «фундаменталистской реакции», которые мало что могут дать миру со всеми его сложностями, в котором, как говорят, экономическая слабость Америки не менее серьезна, чем слабость Советского Союза[1046].

Как оказалось, рейгановская риторика не помешала, вопреки предсказаниям критиков, крупномасштабным переговорам. Напротив, во время второго срока пребывания Рейгана на посту президента развернулся диалог между Востоком и Западом, невиданный по масштабу и интенсивности с никсоновского периода разрядки. На этот раз, однако, переговоры поддерживались общественностью и приветствовались консерваторами.

Если подход Рейгана к идеологическому конфликту представлял собой упрощенную версию вильсонианства, то его концепция решения этой борьбы в равной степени уходила корнями в американский утопизм. Хотя вопрос преподносился как схватка между добром и злом, Рейган был далек от утверждения о том, что конфликт следует довести до войны до победного конца. Скорее — в типично американской манере — он был убежден в том, что коммунистическая непримиримость в большей степени базируется на невежестве, чем на врожденной злой воле, скорее на недопонимании, чем на преднамеренной враждебности. Отсюда, с точки зрения Рейгана, конфликт, по всей вероятности, должен был бы закончиться обращением оппонента на путь истинный. В 1981 году, во время выздоровления после покушения, Рейган направил Леониду Брежневу написанное от руки письмо, в котором он попытался развеять советскую подозрительность по отношению к Соединенным Штатам, — как будто 75 лет господства коммунистической идеологии могут быть устранены личным призывом. Это было, буквально дословно, такое же заверение, какое Трумэн передал Сталину в конце Второй мировой войны (см. семнадцатую главу):

«Часто подразумевается… что мы имеем империалистические планы, которые угрожают безопасности Вашей страны и вновь образуемых государств. Для этого обвинения нет никаких оснований. Более того, имеется достаточно подтверждений, что Соединенные Штаты не пытались занять доминирующие позиции в мире даже тогда, когда могли сделать это без какого-либо риска для себя. …Позвольте сказать, что нет абсолютно никакого основания для того, чтобы обвинять Соединенные Штаты в империализме или попытках навязать свою волю другим странам путем применения силы…

Г-н Президент, не следует ли нам обратить внимание на устранение препятствий, мешающих осуществлению нашими народами, которые представляете Вы и которые представляю я, самых сокровенных устремлений?»[1047]

Как совместить примирительный тон письма Рейгана и оценку автора относительно того, что он обладает каким-то особым доверием у получателя, с заявлением Рейгана, сделанным всего лишь несколькими неделями ранее по поводу того, что советские руководители способны на любое преступление? Рейган не ощущал необходимости объяснять столь очевидное несоответствие, возможно, потому, что глубоко верил в истинность обоих своих предположений, — зло советского поведения, но также одновременно и в возможность идеологической конвергенции советских лидеров.

Таким образом, после смерти Брежнева в ноябре 1982 года Рейган направил написанное от руки письмо — 11 июля 1983 года — преемнику Брежнева, Юрию Андропову, вновь опровергая наличие у Америки каких бы то ни было агрессивных устремлений[1048]. Когда Андропов вскоре тоже умер, а на его место пришел дряхлый и престарелый Константин Черненко (явно промежуточное назначение), Рейган сделал такую запись в дневнике, которая, бесспорно, была предназначена для публикаций:

«У меня какое-то подспудное чувство, что мне стоит переговорить с ним о наших проблемах, как мужчина с мужчиной, и посмотреть, удастся ли убедить его в материальной выгоде для Советов, если они присоединятся к семье наций, и т. д.»[1049]

Полгода спустя, 28 сентября 1984 года, Громыко нанес свой первый визит в Белый дом во время работы администрации Рейгана. Рейган вновь делает запись в дневнике о том, что его главной задачей является устранение у советских руководителей подозрительности по отношению к Соединенным Штатам:

«Меня одолевает чувство, что мы никуда не придем с сокращением вооружений, пока они будут так же подозрительно относиться к нашим мотивам, как и мы к их. Я полагаю, что нам нужна встреча, чтобы посмотреть, не можем ли мы сделать так, чтобы они поняли, что у нас нет никаких враждебных замыслов в их отношении, но что мы думаем, что это у них имеются такие замыслы в отношении нас»[1050].

Поскольку поведение Советов было обусловлено подозрительностью к Соединенным Штатам на протяжении жизни двух поколений, Рейган мог бы вполне сделать вывод о том, что это чувство является органичным и неотъемлемым для советской системы и истории. Горячая надежда — особенно у столь откровенного антикоммуниста — на то, что советскую настороженность можно устранить одной беседой с их министром иностранных дел (который, кроме всего прочего, лично представлял собой самую суть коммунистического правления), может быть объяснена лишь неукротимой американской убежденностью в том, что взаимопонимание между людьми является нормальным делом, что напряженность представляет собой отклонение от нормы и что доверие может быть достигнуто благодаря усиленной демонстрации доброй воли.

И потому случилось так, что Рейган, бичеватель коммунизма, не видел ничего странного в том, чтобы так описывать вечер перед первой встречей с Горбачевым в 1985 году и состояние нервозного предвкушения в плане надежды на то, что предстоящая встреча разрешит существующий на протяжении жизни двух поколений конфликт, — подход, скорее характерный для Джимми Картера, чем для Ричарда Никсона:

«Начиная с Брежнева, я мечтал о личной встрече один на один с советским руководителем, поскольку полагал, что мы могли бы осуществить то, что не в состоянии были сделать дипломаты наших стран, поскольку у них нет достаточных полномочий. Другими словами, я чувствовал, что, если переговоры проведут те, кто на самом верху, и если имеет место личная встреча на высшем уровне, и затем вы два участника встречи выходите, держась за руки, и говорите: «Мы договорились о том-то и том-то», — чиновники уже не смогут испоганить договоренность. До Горбачева я не имел возможности проверить эту идею. Теперь у меня появился шанс»[1051].

Несмотря на риторику об идеологической конфронтации и реальности геополитического конфликта, Рейган в глубине души не верил в структурные и геополитические причины напряженности. Он и его окружение считали озабоченность балансом сил слишком сдерживающим и пессимистическим фактором. Они стремились не к постепенности решений, а к окончательному разрешению проблемы. Эта вера придавала команде Рейгана исключительную тактическую гибкость.

Биограф Рейгана так описывает одну его «мечту», которую я сам тоже слышал от него:

«Одной из фантазий Рональда Рейгана как президента было то, как он возьмет с собой Михаила Горбачева и покажет ему Соединенные Штаты, чтобы советский руководитель увидел, как живут рядовые американцы. Рейган часто говорил об этом. Он представлял себе, как он и Горбачев полетят на вертолете над микрорайоном, где живет рабочий класс, увидят завод и автостоянку при нем, заполненную машинами. А затем вертолет сделает круг над приятным жилым районом, в котором живут заводские рабочие в домах «с лужайками и задними дворами, возможно, на подъездной дорожке стоит вторая машина или лодка, а не в тех, похожих на бетонные перенаселенные дома, которые я видел в Москве». Вертолет снизился бы, и Рейган пригласил бы Горбачева постучаться в двери и спросить жителей поселка о том, «что они думают о нашей системе». А рабочие рассказали бы ему, до чего чудесно жить в Америке»[1052].

Рейган со всей очевидностью верил в то, что его долгом является ускорить неизбежное осознание Горбачевым или любым другим советским лидером того факта, что коммунистическая философия ошибочна и что стоит только прояснить ложность советских заблуждений относительно истинного характера Америки, как скоро наступит эра примирения. В этом смысле, и несмотря на все свое идеологическое рвение, взгляды Рейгана на сущность международного конфликта оставались строго утопическими по-американски. Поскольку он не верил в наличие непримиримых национальных интересов, то не мог признать существование неразрешимых конфликтов между странами. Как только советские лидеры переменят свои идеологические воззрения, мир будет избавлен от споров, характерных для классической дипломатии. При этом он не видел промежуточных стадий между перманентным конфликтом и вечным примирением.

Тем не менее, какими бы оптимистичными, даже «либеральными», ни были взгляды Рейгана на конечный исход борьбы, он имел в виду добиваться своих целей посредством самой непримиримой конфронтации. Согласно его образу мышления, приверженность окончанию холодной войны не требует создания «благоприятной» атмосферы и односторонних жестов, которые были в таком почете у сторонников постоянных переговоров. Рейган, довольно по-американски воспринимая конфронтацию и примирение как последовательные этапы политического курса, стал первым послевоенным президентом, предпринявшим наступление одновременно идеологического и геостратегического характера.

Советский Союз не был обязан иметь дело с таким феноменом со времен Джона Фостера Даллеса — да и Даллес не был президентом и не предпринимал серьезных попыток воплотить в жизнь свою политику «освобождения». В противоположность этому Рейган и его окружение воспринимали свое дело буквально. Со времени инаугурации Рейгана они преследовали одновременно две цели: во-первых, борьбу с советским геополитическим давлением до тех пор, пока процесс экспансионизма не будет вначале остановлен, а затем обращен вспять; и во-вторых, развертывание программы перевооружения, предназначенной для того, чтобы пресечь на корню советское стремление к стратегическому превосходству и превратить его в стратегическую материальную ответственность.

Идеологическим инструментом перемены ролей был вопрос прав человека, к которому прибегли Рейган и его советники, для того чтобы подорвать советскую систему. Конечно, его непосредственные предшественники также утверждали важность прав человека. Никсон действовал подобным образом применительно к эмиграции из Советского Союза. Форд совершил самый крупный прорыв посредством «третьей корзины» соглашений Хельсинки (см. двадцать девятую главу). Картер поставил вопрос о правах человека во главу угла своей внешней политики и продвигал его с такой интенсивностью применительно к американским союзникам, что его призыв к справедливости то и дело угрожал внутреннему единству в этих странах. Рейган и его советники сделали еще один шаг дальше и стали трактовать права человека как средство ниспровержения коммунизма и демократизации Советского Союза, что явилось бы ключом к всеобщему миру, как подчеркивал Рейган в послании «О положении в стране» 25 января 1984 года: «Правительства, опирающиеся на согласие управляемых, не затевают войны со своими соседями»[1053]. В Вестминстере в 1982 году Рейган, приветствуя волну демократии по всему миру, обратился к свободным нациям с призывом «…укреплять инфраструктуру демократии, систему свободной прессы, профсоюзы, политические партии, университеты, что позволяет людям выбирать свой собственный путь, развивать свою собственную культуру, разрешать свои собственные разногласия мирными средствами»[1054].

Призыв совершенствовать демократию у себя дома явился прелюдией к классически вильсонианской теме: «Если концу нынешнего столетия суждено быть свидетелем постоянного развития свободы и демократических идеалов, мы должны принять меры, чтобы оказать содействие кампании за демократию»[1055].

Фактически Рейган привел вильсонианство к его логическому завершению: Америка не станет пассивно ждать, пока в результате эволюции появятся свободные институты, не будет она и ограничиваться отражением прямых угроз для собственной безопасности. Вместо этого она будет активно способствовать распространению демократии, поощряя те страны, которые соответствуют демократичным идеалам, и наказывая те, которые им не соответствуют, — даже если они не бросают открытого вызова Америке и не представляют для нее угрозы. Таким образом, команда Рейгана перевернула вверх ногами призывы времен раннего большевизма: именно демократические ценности, а не ценности «Коммунистического манифеста» будут волной будущего. И команда Рейгана вела себя последовательно: оказывала давление как на консервативный режим Пиночета в Чили, так и на авторитарный режим Маркоса на Филиппинах, требуя от них проведения реформ; первый удалось побудить согласиться на референдум и свободные выборы, которые привели к смене руководства; второй был сброшен при американском содействии.

В то же время крестовый поход за демократию придавал прочный фундамент, который имел особое значение для периода после окончания холодной войны. Как можно примирить крестовый поход с давней американской доктриной невмешательства во внутренние дела других государств? До какой степени следует подчинять такие другие цели, как, например, национальную безопасность, во имя этого похода? Какую цену готова платить Америка за распространение собственных идеалов? Как следует избегать перенапряжения и самоустранения? Мир по окончании холодной войны, когда ранние годы пребывания Рейгана на посту президента уже стали далекой историей, обязан будет ответить на эти вопросы.

И тем не менее, когда Рейган приступил к исполнению президентских обязанностей, эти противоречия беспокоили его не так сильно, как необходимость выработки стратегии, которая бы приостановила неумолимое советское наступление предшествующих лет. Целью геостратегического наступления Рейгана было дать понять Советам, что они заигрались. Отвергая доктрину Брежнева относительно необратимости коммунистических завоеваний, Рейган своей стратегией выразил убежденность в том, что коммунизм можно победить, а не просто сдерживать. Рейган добился отмены поправки Кларка, не позволявшей Америке оказывать помощь антикоммунистическим силам в Анголе, намного активизировал поддержку афганских антисоветских повстанцев, разработал основную программу противодействия коммунистическим партизанам в Центральной Америке и даже предоставил гуманитарную помощь Камбодже. Это стало значительным вкладом в единение Америки, когда, хотя не прошло и пяти лет с момента катастрофы в Индокитае, преисполненный решимости президент вновь вступает в схватку с советской экспансией по всему миру, и на этот раз добивается успеха.

Большинство советских политических достижений 1970-х годов было отвоевано — хотя несколько таких отступлений приходятся уже на период деятельности администрации Буша. Вьетнамская оккупация Камбоджи завершилась в 1990 году, а в 1993 году прошли выборы и беженцы стали готовиться к возвращению домой; к 1991 году завершился вывод кубинских войск из Анголы; поддерживаемое коммунистами правительство Эфиопии рухнуло в 1991 году; в 1990 году сандинисты в Никарагуа были вынуждены смириться с проведением свободных выборов, на подобный риск до того не готова была пойти ни одна правящая коммунистическая партия; возможно, самым главным был вывод советских войск из Афганистана в 1989 году. Все эти события привели к уменьшению идеологического размаха и геополитических убежденностей коммунизма. Наблюдая за упадком советского влияния в так называемом третьем мире, советские реформаторы стали вскоре ссылаться на дорогостоящие и никчемные брежневские авантюры как на доказательство банкротства коммунистической системы, недемократический стиль принятия решений которой, как они полагали, следовало срочно пересмотреть[1056].

Администрация Рейгана добилась этих успехов, применяя на практике то, что потом стало известно как «доктрина Рейгана»: оказание помощи Соединенными Штатами антикоммунистическим повстанческим силам, вытаскивавшим свои страны из советской сферы влияния. Это означало вооружение афганских моджахедов в их борьбе с русскими, поддержка «контрас» в Никарагуа и антикоммунистических сил в Эфиопии и Анголе. На протяжении 1960–1970-х годов Советы занимались подстрекательством коммунистических восстаний против правительств, дружественно настроенных к Соединенным Штатам. Теперь, в 1980-е годы, Америка давала возможность Советам испить горечь их же собственного лекарства. Государственный секретарь Джордж Шульц так разъяснил эту концепцию в речи, произнесенной в Сан-Франциско в феврале 1985 года:

«В течение многих лет мы наблюдали, как наши противники без всякого стеснения поддерживали повстанцев во всем мире, чтобы распространять коммунистические диктатуры… любая победа коммунизма рассматривалась как необратимая. …Сегодня, однако, советская империя ослабевает под давлением собственных внутренних проблем и внешних сложностей. …Силы демократии во всем мире заслуживают нашей поддержки. Оставить их на произвол судьбы было бы постыдным предательством — предательством не только по отношению к храбрым мужчинам и женщинам, но и по отношению к самым высоким нашим идеалам»[1057].

Высокопарный вильсонианский язык, используемый при выражении поддержки свободы и демократии по всему земному шару, был заквашен на дрожжах почти макиавеллевского реализма. Америке «в поисках монстров не нужно ездить за границу», как гласила знаменитая фраза Джона Куинси Адамса; доктрина Рейгана скорее представляла собой стратегию помощи врагу моего врага, — что Ришелье одобрил бы от всей души. Администрация Рейгана оказывала помощь не только подлинным демократам (как в Польше), но также исламским фундаменталистам в Афганистане (находящимся в сговоре с иранцами), правым в Центральной Америке и племенным вождям в Африке. Соединенные Штаты имели столько же общего с моджахедами, сколько Ришелье с султаном Оттоманской империи. Тем не менее их объединял общий враг, а в мире национального интереса это делало их союзниками. Результаты помогали ускорить крушение коммунизма, но оставляли Америку лицом к лицу с мучительным вопросом, от которого она стремилась уйти на протяжении всей своей истории и который всегда является основной дилеммой государственного руководителя: какие цели оправдывают какие средства?

Наиболее фундаментальным вызовом Рейгана Советскому Союзу оказалось наращивание вооружений. Во всех своих избирательных кампаниях Рейган высказывал сожаление по поводу недостаточности американских оборонных усилий и предупреждал о надвигающемся советском превосходстве. Сегодня мы знаем, что эти страхи отражали чрезмерно упрощенный подход к оценке природы военного превосходства в ядерный век. Но независимо от точности оценки Рейгана советской военной угрозы ею удалось мобилизовать и привлечь на свою сторону консервативные круги избирателей в гораздо большей степени, чем взываниями Никсона к геополитическим опасностям.

До начала деятельности администрации Рейгана стандартным аргументом радикального осуждения политики холодной войны являлся тот довод, что наращивание вооружений было бессмысленно, поскольку Советы всегда и на любом уровне сравняются с американскими усилиями. Это оказалось еще более неточным, чем предсказание неминуемого советского превосходства. Масштаб и темпы американского наращивания вооружений при Рейгане вновь усилили все сомнения, уже одолевавшие умы советского руководства в результате катастроф в Афганистане и Африке, в отношении их возможности выдержать гонку вооружений в экономическом плане и — что важнее всего — смогут ли они ее обеспечить в технологическом плане.

Рейган вернулся к таким системам вооружений, отвергнутым администрацией Картера, как бомбардировщик В-1, и начал развертывание ракет MX, первых за десятилетие новых межконтинентальных ракет наземного базирования. Два стратегических решения способствовали больше всего окончанию холодной войны: развертывание силами НАТО американских ракет средней дальности в Европе и принятие Америкой на себя обязательств по разработке системы стратегической оборонной инициативы (СОИ).

Решение НАТО о развертывании ракет среднего радиуса действия (дальностью порядка 2400 километров) в Европе относится еще ко временам администрации Картера. Его целью было смягчить недовольство западногерманского канцлера Гельмута Шмидта в связи с односторонним отказом Америки от так называемой нейтронной бомбы, — предназначенной для того, чтобы сделать ядерную войну менее разрушительной, — которую Шмидт поддерживал несмотря на оппозицию со стороны собственной социал-демократической партии. Фактически оружие среднего радиуса действия (частично баллистические ракеты, частично запускаемые с земли крылатые ракеты) были предназначены для решения военной проблемы иного характера — противостояния в свете значительного количества новых советских ракет (СС-20), способных достичь любой европейской цели из глубины советской территории.

По сути, доводы в пользу оружия среднего радиуса действия были политическими, а не стратегическими и вытекали из тех же самых озабоченностей, которые 20 лет назад породили дебаты между союзниками по вопросам стратегии; на этот раз, однако, Америка старалась развеять страхи Европы. Прямо говоря, вопрос вновь стоял о том, может ли Западная Европа рассчитывать на ядерное оружие Соединенных Штатов в деле отражения советского нападения, имеющего своей целью Европу. Если бы европейские союзники Америки действительно верили в ее готовность прибегнуть к ядерному возмездию при помощи оружия, расположенного в континентальной части Соединенных Штатов, или морского базирования, новые ракеты на европейской земле были бы не нужны. Но решимость Америки поступать подобным образом как раз и ставилась европейскими лидерами под сомнение. Со своей стороны американские руководители имели собственные причины реакции на опасения европейцев. Это являлось частью стратегии гибкого реагирования, что давало возможность избирать промежуточные варианты между войной всеобщего характера, нацеленной на Америку, и согласием с советским ядерным шантажом.

Существовало, конечно, и более мудреное объяснение, чем просто подсознательное взаимное недоверие между двумя сторонами Североатлантического партнерства. И оно сводилось к тому, что новые виды оружия органично связывали стратегическую защиту Европы со стратегической защитой Соединенных Штатов. Утверждалось, что Советский Союз не совершит нападения обычными силами до тех пор, пока не постарается уничтожить ракеты средней дальности в Европе, которые, благодаря близости расположения и точности попадания, могут вывести из строя советские командные центры, что позволит американским стратегическим силам беспрепятственно нанести сокрушительный первый удар. С другой стороны, нападать на американские ракеты средней дальности, оставляя американские силы возмездия нетронутыми, было бы также слишком рискованно. Достаточное количество ракет средней дальности могло уцелеть и нанести серьезный урон, давая возможность неповрежденным американским силам возмездия выступить в роли вершителя судеб. Таким образом, ракеты среднего радиуса действия закрывали бы пробел в системе устрашения. На техническом жаргоне того времени оборона Европы и Соединенных Штатов оказывалась «связанной»: Советский Союз лишался возможности нападать на любую из этих территорий, не создавая риск неприемлемой для него ядерной войны всеобщего характера.

Эта техническая «связка» также являлась ответом на растущие страхи перед германским нейтрализмом по всей Европе, особенно во Франции. После поражения Шмидта в 1982 году социал-демократическая партия Германии, похоже, вернулась на позиции национализма и нейтрализма — до такой степени, что на выборах 1986 года один из ее лидеров, Оскар Лафонтен, утверждал, что Германии следует выйти из-под объединенного командования НАТО. Мощные демонстрации против развертывания ядерных ракет потрясали Федеративную Республику Германию.

Почуяв возможность ослабить связь Германии с НАТО, Брежнев и его преемник Андропов сделали неприятие развертывания ракет средней дальности стержнем советской внешней политики. В начале 1983 года Громыко посетил Бонн и предупредил, что Советы покинут Женевские переговоры по контролю над вооружениями, как только ракеты «Першинг» прибудут в Западную Германию. Эта угроза была способна зажечь немецких демонстрантов. Когда Коль посетил Кремль в июле 1983 года, Андропов предупредил германского канцлера, что, если он согласится на размещение «Першингов-2», то «военная угроза для Западной Германии возрастет многократно. Отношения между нашими двумя странами также неизбежно претерпят какие-то конкретные осложнения. Что касается немцев в Федеративной Республике Германии и в Германской Демократической Республике, им придется, как недавно кем-то было сказано («Правда»), глядеть друг на друга через плотный частокол ракет»[1058].

Московская пропагандистская машина развернула крупномасштабную кампанию в каждой европейской стране. Массовые демонстрации, организованные различными группами сторонников мира, требовали, чтобы приоритет был отдан скорее разоружению, чем развертыванию новых ракет, и чтобы немедленно был введен ядерный мораторий.

Как только казалось, что Германия поддается искушению занять позиции нейтрализма, что в понимании Франции означало национализм, французские президенты старались заинтересовать Бонн европейской или атлантической альтернативой. В 1960-е годы де Голль был верным защитником германской точки зрения по Берлину. В 1983 году Миттеран неожиданно выступил в роли главного европейского сторонника американского плана по развертыванию ракет средней дальности. Миттеран ратовал за ракеты в Германии. «Любой, кто спекулирует на отрыве Европейского континента от Американского, разрушает, на наш взгляд, баланс сил и, следовательно, мешает сохранению мира»[1059], — заявил Миттеран в германском бундестаге. Совершенно ясно, что для президента Франции французский национальный интерес, связанный с размещением в Германии ракет средней дальности, оказался превыше идеологической общности между французскими социалистами и их германскими социал-демократическими братьями.

Рейган выступил с собственным планом отражения советского дипломатического натиска и предложил в обмен на отказ от развертывания американских ракет средней дальности отказаться от размещения советских ракет СС-20[1060]. Поскольку СС-20 явились скорее предлогом для развертывания американских ракет, чем его причиной, то это предложение порождало острейшие вопросы относительно «отрыва» обороны Европы от обороны Соединенных Штатов. Однако, хотя аргументы в пользу «привязки» были понятны только посвященным, предложение относительно ликвидации целой категории вооружений было понять нетрудно. И поскольку Советы переоценили свои переговорные возможности и отказались обсуждать любую часть предложения Рейгана, так называемый нулевой вариант облегчил европейским правительствам процесс развертывания ракет. Это была убедительная победа для Рейгана и германского канцлера Гельмута Коля, который безоговорочно поддержал американский план. И это доказало, что слабое советское руководство теряет способность запугивать Западную Европу.

Развертывание ракет средней дальности совершенствовало стратегию сдерживания устрашением; но когда 23 марта 1983 года Рейган объявил о своем намерении разработать стратегическую оборону от советских ракет, он уже угрожал стратегическим прорывом:

«…Я призываю научное сообщество нашей страны, тех, кто дал нам ядерное оружие, чтобы они обратили теперь свой великий талант на дело выживания человечества и всеобщего мира: дать нам средства сделать эти виды ядерного оружия бессильным и устаревшим»[1061].

Эти последние слова «бессильным и устаревшим», должно быть, прозвенели жутким холодом в Кремле. Советский ядерный арсенал являлся ключевым элементом статуса Советского Союза как сверхдержавы. В течение 20 лет пребывания Брежнева у власти основной целью СССР было достижение стратегического паритета с Соединенными Штатами. Теперь при помощи единственного технологического хода Рейган предлагал ликвидировать все, ради достижения чего Советский Союз довел себя до банкротства.

Если призыв Рейгана создать 100-процентно эффективную систему обороны просто приблизится к воплощению в реальность, американское стратегическое превосходство станет реальностью. Тогда американский первый удар, по всей вероятности, увенчается успехом, поскольку оборонительная система сумела бы сдержать относительно малые и дезорганизованные советские ракетные силы, уцелевшие к этому моменту. Как минимум провозглашение Рейганом программы СОИ уведомило советское руководство, что гонка вооружений, которую они столь опрометчиво начали в 1960-е годы, либо полностью поглотит их ресурсы, либо приведет к американскому стратегическому прорыву.

Предложение Рейгана относительно СОИ затронуло больное место в спорах по поводу американской оборонной политики. До наступления ядерного века считалось бы бессмысленным базировать оборону страны на уязвимости ее населения. Но потом дебаты на тему стратегии приобрели новаторский характер, отчасти потому, что стали вестись совершенно новыми группами участников. До наступления ядерного века военная стратегия была предметом, которым занимались в одних лишь генеральных штабах, да еще в военно-учебных академиях, ну и немногие непрошеные советчики со стороны, в основном военные историки типа Б. Г. Лиделл Гарта. Огромные разрушительные свойства ядерного оружия сделали традиционную военно-экспертную деятельность менее значимой; любой, кто разбирался в современной технологии, мог стать участником игры, а игроками в основном становились ученые, к которым присоединялось небольшое число других научных сотрудников.

Потрясенные выпущенной ими на свободу разрушительной силой, технические специалисты в большинстве своем убедили себя в том, что политики в значительной степени люди безответственные, что, если бы они увидели хоть малейший шанс превратить ядерную войну в нечто терпимое, у них могло бы появиться искушение развязать ее. Поэтому моральным долгом ученых было отстаивать стратегии до такой степени катастрофичные, чтобы напугать даже самого безрассудного политика. Парадоксальность подобного подхода заключалась в том, что те, кто совершенно справедливо полагал себя наиболее озабоченным будущим цивилизации, кончали тем, что выступали в пользу нигилистической военной стратегии уничтожения гражданского населения.

Ученые в сфере обороны пришли к подобной точке зрения постепенно. Во время первого десятилетия ядерной эры многие из них все еще настаивали на организации обороны против, по большей части, несуществующей советской угрозы с воздуха. Глубоко преданные делу предотвращения ядерной войны ученые, без сомнения, в глубине души считали полезным отвлечение ресурсов от дела создания наступательного оружия и тем самым сокращение стимулов превентивного нападения со стороны Америки. Но после появления у Советского Союза все возрастающих ядерных возможностей и обретения им достаточной мощи, чтобы опустошить Соединенные Штаты, акценты в советах научного сообщества парадоксально переменились. С той поры большинство ученых горячо отстаивали доктрину взаимно гарантированного уничтожения, которая основывала устрашение на предположении о том, что при ожидаемом достаточно высоком уровне жертв среди гражданского населения ни одна из сторон не начнет ядерную войну.

Появление теории взаимно гарантированного уничтожения означало преднамеренный уход от рациональности в стратегической теории к обороне, базирующейся на угрозе самоубийства. На практике она давала огромное преимущество, разумеется психологическое, той стороне, которая способна была бросать вызовы, выйти из которых ее противник мог, лишь прибегнув к всеобщей ядерной войне. В 1960-е и 1970-е годы такой стороной безоговорочно являлся Советский Союз, чьи вооруженные силы обычного типа, как в основном полагали, в значительной степени превосходили западные. В то же самое время такая стратегия гарантировала, что ядерная война уничтожит саму цивилизацию. Таким образом, СОИ нашла себе приверженцев, в особенности среди тех, кто стремился избежать невыносимого выбора между капитуляцией и Армагеддоном.

Большинство средств массовой информации и умов в области обороны тем не менее придерживались общепринятого мнения и выступали против СОИ. Наилучший и наиболее точный перечень разнообразных оговорок содержится в книге, изданной Гарольдом Брауном, работавшим министром обороны в администрации Картера и министром ВВС в администрации Джонсона[1062]. Браун предпочитал исследовательские усилия, но утверждал, что СОИ еще не может быть запущена на практике[1063]. Один из его сотрудников, Ричард Беттс, встал на точку зрения, что при любом уровне развертывания противоракетной обороны Советский Союз найдет способ подавить систему обороны и гораздо меньшей ценой, чем размещение обойдется Америке[1064]. Профессор Университета имени Джона Хопкинса Джордж Лиска занял совершенно противоположную позицию. Он исходил из предположения о том, что СОИ могла бы работать, но, обеспечив себе защиту, Америка утратит стимул защищать европейских союзников[1065]. Роберт Осгуд свел воедино все эти критические замечания, связав их с озабоченностью возможным подрывом заключенного в 1972 году договора ПРО и осложнением новых усилий по контролю над вооружениями[1066]. Отражая точку зрения, весьма распространенную среди западных союзников, британский министр иностранных дел Джефри Хау предостерегал против создания «линии Мажино в космосе»:

«Для развертывания может потребоваться много лет. Много лет отсутствия безопасности и стабильности не могут быть нашей целью. Все союзники должны продолжать на каждом этапе разделять мнение о том, что безопасность всей территории НАТО неделима. В противном случае обе опоры альянса начнут разваливаться»[1067].

Это была новаторская и, в долгосрочном плане, деморализующая концепция, состоящая в том, что ценой сохранения союза является полная уязвимость всего гражданского населения каждого союзника. Она также была ошибочной. Поскольку, несомненно, готовность Америки пойти на риск ядерной войны ради своих европейских союзников возрастала бы почти прямо пропорционально способности Америки защитить свое гражданское население.

На стороне экспертов были все технические доводы. Но Рейган сумел уловить элементарную политическую истину: в мире ядерного оружия руководители, не предпринявшие никаких усилий по защите своих народов от случайностей, безумных противников, распространения ядерного оружия и целой кучи прочих предсказуемых опасностей, рискуют навлечь на себя гнев и презрение потомков, если катастрофа все же произойдет. То, что на ранних стадиях исследовательской программы нельзя было продемонстрировать максимальную эффективность СОИ, было заложено в самой сложности проблемы; ни один вид оружия не мог бы быть разработан при обязательстве с самого начала соответствовать столь строгим критериям.

Весьма модный аргумент — что любая оборона может быть разбита массовым подавлением — игнорировал тот факт, что подобное массовое подавление не срабатывает сразу. До определенного предела СОИ будет работать почти в соответствии с описаниями Рейгана, а после этого начнется нарастающее падение ее эффективности. Однако, если цена ядерной атаки будет достаточно высока, степень сдерживания путем устрашения возрастет, особенно если нападающий не будет знать, какая из ракет прорвется и к какой цели. В итоге оборонительная система, способная перехватывать весьма значительное количество советских ракет, будет еще более эффективной против намного меньших атак со стороны новых ядерных стран.

Рейган не воспринимал большинство технических критических замечаний, поскольку предлагал СОИ в первую очередь вовсе не из стратегических соображений. Напротив, он предложил ее с точки зрения «либерального» дела, направленного на ликвидацию ядерной войны как таковой. Президент послевоенного времени, посвятивший себя в максимальной степени укреплению американского военного могущества, включая ядерную мощь, одновременно обладал пацифистским ви́дением мира, в котором ядерное оружие запрещено. Избитая фраза Рейгана о том, что «ядерная война никогда не может быть выиграна и никогда не должна начинаться»[1068], ничем не отличалась от заявленных целей радикальных критиков. Но при всей двойственности его подхода к Советскому Союзу Рейган был до предела серьезен, когда провозглашал и необходимость наращивания военной мощи, и свой пацифизм. Рейган так описал свое отношение к ядерному оружию в своих мемуарах:

«Никто не способен «выиграть» ядерную войну. И тем не менее, пока ядерное оружие существует, всегда будут присутствовать риски его применения, а как только первый ядерный заряд будет запущен, кто знает, чем все это кончится?

И потому моей мечтой становится мир, свободный от ядерного оружия…»[1069]

Личное неприятие Рейганом ядерной войны подкреплялось его верой в буквальность библейского пророчества об Армагеддоне. Я слышал, как однажды он излагал эти свои взгляды примерно таким же образом, как описывает биограф:

«Словно рассказывая сцену из кинофильма, он поведал устрашающий эпизод из описания Армагеддона, когда армия, вторгшаяся с Востока и насчитывающая 200 миллионов человек, гибнет от чумы. Рейган полагает, что «чума» представляет собой пророчество ядерной войны, когда «глаза сожженные выпадают из глазниц, а волосы отваливаются от тела и т. п.». Он верит, что этот отрывок конкретно описал Хиросиму»[1070].

Ни один из участников движения за мир не смог бы осудить ядерное оружие более красноречиво, чем это сделал Рональд Рейган. 16 мая 1983 года он объединил заявление о развертывании межконтинентальных ракет MX с выражением самой искренней надежды на то, что в какой-то момент этот процесс можно будет обратить вспять и что все ядерное оружие будет ликвидировано:

«Я не могу поверить, что наш мир способен будет существовать и после нашего поколения, и при будущих поколениях. И это с нацеленным с обеих сторон друг на друга такого рода оружием. А при этом когда-нибудь каким-нибудь идиотом или маньяком или в результате какого-нибудь случая не будет запущена такая война, которая может подвести черту под существование всех нас»[1071].

Когда Рейган выдвинул свою СОИ, это было сделано языком столь же страстным, сколь и нестандартным, даже притом что этот текст прошел через сито бюрократического «процесса проверки», без которой не проходит ни один документ от всех президентов. В случае если бы переговоры по контролю над вооружениями чересчур затянулись, Америка покончила бы в одностороннем порядке со страхом перед ядерной опасностью, приступив к созданию СОИ. Американская наука, как полагал Рейган, сделала бы ядерное оружие устаревшим[1072].

На советских руководителей рейгановские призывы морального порядка впечатления не произвели, но они обязаны были всерьез принять во внимание американский технологический потенциал и стратегические последствия от введения в действие пусть даже не вполне совершенной системы обороны. Точно так же, как и 14 лет назад, когда Никсон сделал предложения по ПРО, советская реакция оказалась прямо противоположной той, какую предсказывали сторонники контроля над вооружениями; СОИ помогла открыть двери к контролю над вооружениями. Советы вернулись на переговоры по контролю над вооружениями, которые прервали в связи с проблемой ракет средней дальности.

Критики утверждали, что Рейган вел себя цинично, а нарисованные им перспективы ликвидации ядерного оружия являются лишь прикрытием его усилий по подстегиванию гонки вооружений. Рейган, однако, был кем угодно, только не циником, и выражал оптимистическую веру любого американца в то, что все необходимое также вполне достижимо. И действительно, все наиболее красноречивые его высказывания по поводу уничтожения ядерного оружия были произнесены спонтанно.

Так возник парадокс, суть которого в том, что тот самый президент, который сделал так много для модернизации американского стратегического арсенала, также внес крупнейший вклад в объявление его незаконным. Противники или союзники, воспринимавшие буквально все то, что Рейган заявлял публично относительно ядерного оружия, а в частном порядке по поводу неминуемости Армагеддона, могли только сделать вывод, что имеют дело с президентом, который в высшей степени неохотно готов прибегнуть к тому самому оружию, на котором была выстроена вся оборонная мощь Америки.

Как часто мог президент повторять свою стандартную фразу о том, что «ядерная война никогда не должна начинаться», прежде чем будет подорвано доверие к реальности ядерной угрозы? Сколько следовало предпринять этапов ядерного разоружения, прежде чем стратегия гибкого реагирования оказалась технически невозможной? К счастью, Советы к тому времени стали слишком слабыми, чтобы подвергнуть испытанию эту потенциальную уязвимость, а тревоги американских союзников уносились ветром по мере ускорения упадка Советского Союза.

То, что Рейган был кем угодно, только не циником, становилось очевидным, как только у него появлялась возможность претворить в жизнь свою мечту о безъядерном мире. Убежденный в том, что запрет ядерной войны объективно является вопросом столь первостепенной важности, что все разумные люди с ним согласятся, Рейган был абсолютно готов к тому, чтобы действовать вместе с Советским Союзом на двухсторонней основе в отношении вопросов наиболее фундаментального значения без консультаций с союзниками, чьих национальных интересов это также могло бы касаться. В наиболее драматической форме это проявилось в 1986 году во время встречи в верхах Рейгана с Горбачевым в Рейкьявике. Во время продолжавшихся 48 часов бурных и эмоциональных переговоров с их взлетами и падениями, как на американских горках, Рейган и Горбачев в принципе договорились сократить в течение пяти лет все стратегические силы на 50 процентов и ликвидировать все баллистические ракеты в течение 10 лет. В какой-то момент Рейган вплотную подошел к принятию советского предложения о ликвидации всех видов ядерного оружия.

В этом смысле Рейкьявик приблизил создание советско-американского совместного господства, чего так долго опасались союзники и нейтральные страны. Если другие ядерные державы откажутся действовать в унисон с советско-американской договоренностью, они подвергнутся общественному позору, нажиму со стороны сверхдержав или окажутся в изоляции; если они согласятся, то получится, что на деле Великобритания, Франция и Китай будут принуждены Соединенными Штатами и Советским Союзом отказаться от независимого ядерного сдерживания, то есть от того, что находящиеся у власти правительства Тэтчер и Миттерана и китайские руководители даже отдаленно не были готовы делать.

Рейкьявикская сделка сорвалась в последний момент по двум причинам. На столь раннем этапе своего правления Горбачев просто переоценил имеющиеся у него на руках карты. Он попытался объединить уничтожение стратегических ракет с запретом на испытания СОИ в течение десятилетнего периода, однако неверно оценил как своего собеседника, так и собственную позицию на переговорах. Умный тактик на месте Горбачева предложил бы опубликовать информацию о достигнутом — а именно о ликвидации ракетных сил — и передать вопрос об испытании систем СОИ на переговоры в Женеве по вопросам контроля над вооружениями. Это заморозило бы то, что было уже согласовано, и породило бы крупный кризис как внутри Североатлантического альянса, так и в американско-китайских отношениях. Пытаясь добиться большего, Горбачев столкнулся с обещанием, данным Рейганом еще до начала встречи, — не использовать СОИ как предмет торга на переговорах. Когда настойчивость Горбачева еще более возросла, Рейган ответил на это так, как никогда бы не посоветовал специалист в области внешней политики: он просто встал и вышел. Через много лет, когда я спросил у одного из ведущих советников Горбачева, присутствовавшего на переговорах в Рейкьявике, почему Советы не согласились на то, что уже было принято Соединенными Штатами, тот ответил: «Мы предусмотрели все, за исключением того, что Рейган сможет покинуть переговоры».

Вскоре после этого Джордж Шульц произнес глубокомысленную речь, показывающую, почему представления Рейгана относительно ликвидации ядерного оружия на деле отвечали интересам Запада[1073]. Однако язык этой речи, искусно сформулированной в поддержку «менее ядерного мира», демонстрировал, что Государственный департамент — болезненно переживающий опасения союзников — еще не встал на точку зрения Рейгана относительно полного устранения ядерного оружия.

После Рейкьявика администрация Рейгана занялась той частью повестки дня рейкьявикской встречи, которая была непосредственно реализуема: 50-процентным сокращением стратегических сил, то есть тем, что предусматривалось первой стадией всеобъемлющей договоренности, касающейся запрещения всех видов ракет. Было достигнуто соглашение об уничтожении американских и советских баллистических ракет промежуточной и средней дальности в Европе. Поскольку это соглашение не касалось ракетных сил Великобритании и Франции, межсоюзнические споры 25-летней давности вновь не возникли. Но в силу тех же обстоятельств начался процесс превращения территории Германии в безъядерную и, соответственно, ее потенциального отсоединения от Североатлантического альянса. Германия выиграла бы от неминуемого превращения в безъядерную страну, только приняв политику нанесения первого ядерного удара, что шло целиком и полностью вразрез со стратегией НАТО и развертываниями ракет американцами. Если бы холодная война продолжалась, то в результате этого Федеративная Республика стала бы следовать более национально ориентированной и менее союзнической внешней политике, из-за чего британский премьер-министр Тэтчер была столь обеспокоена возникшими тенденциями на переговорах по контролю над вооружениями.

Рейган превратил то, что прежде было бегом на марафонскую дистанцию, в спринт. Его конфронтационный стиль, граничащий с рискованной дипломатией, возможно, сработал бы в самом начале холодной войны, когда еще не закрепились обе сферы интересов, и сразу же после смерти Сталина. Именно на такой дипломатии настаивал, в сущности, Черчилль, когда вернулся на свой пост в 1951 году. Как только раздел Европы был заморожен и до тех пор, пока Советский Союз по-прежнему чувствовал себя уверенно, попытка силой навязать урегулирование почти наверняка вызвала бы крупномасштабное столкновение и напряженность в Североатлантическом альянсе, большинство членов которого не желали ненужных трений. В 1980-е годы советская стагнация вновь дала возможность для ведения наступательной стратегии. Распознал ли Рейган степень дезинтеграции волевого настроя Советов или его своеволие наложилось на благоприятные обстоятельства?

В конце концов неважно, действовал ли Рейган инстинктивно или в результате анализа. Холодная война уже не продолжалась, по крайней мере частично, из-за давления со стороны администрации Рейгана на советскую систему. К концу пребывания Рейгана на посту президента повестка дня переговоров между Востоком и Западом вернулась к временам разрядки. Вновь контроль над вооружениями стал центральной темой переговоров между Востоком и Западом, хотя и с большим упором на сокращение вооружений и большей готовностью к устранению целых классов вооружений. Что касается региональных конфликтов, то тут Советский Союз выступал в роли обороняющейся стороны и утратил в значительной степени свои способности по провоцированию беспорядков. В условиях уменьшения степени озабоченности вопросами безопасности по обеим сторонам Атлантики стал расти национализм, даже притом что по-прежнему провозглашалось единство союзников. Америка во все большей и большей степени стала полагаться на оружие, размещенное на собственной территории или имеющее морское базирование, в то время как Европа расширяла проработку политических вариантов в отношении Востока. В итоге эти негативные тенденции были вытеснены в связи с крахом коммунизма.

Радикальнее всего переменилось то, как политические взаимоотношения между Востоком и Западом стали представляться американской общественности. Рейган инстинктивно накладывал друг на друга идеологический крестовый поход и утопическое стремление к всеобщему миру, прокладывая между ними жесткую геостратегическую политику периода холодной войны, что одновременно импонировало двум основным направлениям американской общественной мысли в области международных дел — миссионерскому и изоляционистскому, теологическому и психиатрическому.

На деле Рейган был ближе к классическим схемам американского мышления, чем Никсон. Никсон никогда бы не использовал выражение «империя зла» по отношению к Советскому Союзу, но он также никогда бы не предложил полного отказа от всего ядерного оружия или не ожидал бы, что холодная война может кончиться путем великого личного примирения с советскими руководителями за одну встречу в верхах. Идеологические устремления Рейгана служили ему защитой, когда он позволял себе полупацифистские высказывания, за которые поносили бы либерального президента. А его приверженность делу улучшения отношений между Востоком и Западом, особенно во время второго его срока, наряду с достигнутыми им успехами ослабила остроту его воинственной риторики. Нет уверенности в том, что Рейган смог бы выдержать такое трудное положение и далее до бесконечности, если бы Советский Союз продолжал оставаться крупномасштабным соперником. Но второй срок пребывания Рейгана на посту президента совпал с началом распада коммунистической системы — процессом, ускоряемым политикой его администрации.

Михаил Горбачев, седьмой руководитель СССР по прямой линии от Ленина, вырос в Советском Союзе, когда тот обладал беспрецедентной мощью и престижем. И тем не менее именно ему было суждено председательствовать при кончине империи, построенной на крови и сокровищах. Когда Горбачев пришел к власти в 1985 году, он был руководителем ядерной сверхдержавы, находящейся в состоянии экономического и социального упадка. Когда его свергли в 1991 году, советская армия оказала поддержку его сопернику Борису Ельцину, КПСС была объявлена вне закона, а империя, собираемая на крови всеми русскими правителями, начиная с Петра Великого, развалилась.

Этот крах показался бы фантастикой в марте 1985 года, когда Горбачев был назначен на должность генерального секретаря. Как это происходило при приходе к власти любого из его предшественников, Горбачев вселял как страх, так и надежду. Страх — как лидер сверхдержавы, кажущейся более всего зловещей за свой стиль покрытого тайной правления, и надежду на то, что новый генеральный секретарь ознаменует долгожданный поворот к миру. Каждое слово Горбачева анализировалось в поисках признака ослабления напряженности; в эмоциональном плане демократические страны были вполне готовы открыть в Горбачеве зарю новой эры, точно так же они вели себя со всеми его предшественниками после смерти Сталина.

Но на этот раз вера демократических стран не была всего лишь благим пожеланием. Горбачев принадлежал к иному поколению, чем те советские руководители, чей дух был сломлен Сталиным. У него не было «тяжелой руки» прежних представителей «номенклатуры». Очень умный и обходительный, он походил на несколько абстрактные фигуры из русских романов XIX века — и космополитичный, и провинциальный, умный и все-таки несколько несобранный; проницательный, но лишенный понимания сути стоящего перед ним выбора.

Внешний мир вздохнул с видимым облегчением. Наконец-то как будто бы наступил долгожданный и до того почти неуловимый момент советской идеологической трансформации. До самого конца 1991 года Горбачева считали в Вашингтоне незаменимым партнером в строительстве нового мирового порядка — до такой степени, что президент Буш выбрал украинский парламент, как невероятно это ни выглядело, подходящим для себя местом, чтобы именно с этой трибуны расхваливать достоинства этого советского руководителя и заявить о важности сохранения единого Советского Союза. Сохранение Горбачева у власти превратилось в основную цель западных политиков, убежденных в том, что с любым другим будет гораздо труднее иметь дело. Во время странного, явно антигорбачевского путча в августе 1991 года все руководители демократических стран сплотились на стороне «законности» в поддержку коммунистической Конституции, поставившей Горбачева у власти.

Но высокая политика не делает скидок на слабость — даже если сама жертва не является главной причиной. Таинственность Горбачева достигла предела, когда он выступил в роли умиротворяющего лидера идеологически враждебного, вооруженного ядерным оружием Советского Союза. Но когда политика Горбачева стала скорее отражением растерянности, чем конкретно поставленной цели, положение его пошатнулось. Через пять месяцев после провалившегося коммунистического путча он вынужден был уйти и уступить Ельцину посредством процедуры столь же «незаконной», как и та, что вызвала гнев Запада пять месяцев назад. На этот раз демократические страны быстро пошли на выручку Ельцину, приводя в поддержку своих действий практически те же доводы, которыми пользовались некоторое время назад применительно к Горбачеву. Игнорируемый внешним миром, который только что приветствовал его, Горбачев вошел в отстойник для потерпевших крушение государственных деятелей, преследовавших цели, находящиеся за пределами их возможностей.

Фактически же Горбачев осуществил одну из самых значительных революций своего времени. Он разрушил КПСС, специально созданную для захвата и удержания власти и на деле контролировавшую все аспекты советской жизни. После своего ухода Горбачев оставил за собой разбитые осколки империи, с таким трудом собиравшейся веками. Организовавшиеся как независимые государства, но все еще опасавшиеся ностальгии России по прежней империи, они превратились в новые очаги нестабильности, которым угрожали одновременно их прежние имперские хозяева и остатки различных некоренных этнических групп — часто именно русских, — возникших здесь за века русского господства. Ни один из этих результатов не был даже отдаленно тем, что планировал сделать Горбачев. Он хотел добиться своими действиями модернизации, а не свободы; он попытался приспособить КПСС к окружающему миру; а вместо этого оказалось, что он возвестил крах той самой системы, которая его сформировала и которой он был обязан своим возвышением.

Обвиняемый собственным народом за масштабы обрушившихся несчастий, когда он пребывал у власти, забытый демократическими странами, оказавшимися в неловком положении из-за его неспособности удержать власть, Горбачев не заслуживает ни экзальтированных восторгов, ни бесчестья, попеременно бывших его уделом, поскольку он унаследовал поистине трудный и, возможно, непреодолимый комплекс проблем. Когда Горбачев пришел к власти, размеры постигшей Советский Союз катастрофы уже становились очевидными. 40 лет холодной войны сформировали свободно объединившуюся коалицию почти всех промышленно развитых стран против Советского Союза. Первоначальный его союзник Китай, в силу целого ряда практических соображений, перешел в противоположный лагерь. Единственными союзниками Советского Союза оказались его восточноевропейские сателлиты, удерживаемые в зоне советского влияния угрозой применения силы, являвшейся сущностью «доктрины Брежнева», что вело к утечке советских ресурсов, а не к их приращению. Советские авантюры в «третьем мире» оказались как дорогостоящими, так и не давшими ожидаемого результата. В Афганистане Советский Союз подвергся множеству тех же испытаний, которые выпали на долю Америки во Вьетнаме, основное различие заключалось в том, что на этот раз дело происходило у самых границ широко раскинувшейся империи, а не на каких-то дальних заставах. От Анголы до Никарагуа возрождающаяся Америка превращала советский экспансионизм в дорогостоящие тупики или дискредитирующие страну неудачи, в то время как наращивание Америкой своих стратегических возможностей, особенно СОИ, бросало технологический вызов, с которым застойная и перенапряженная советская экономика перестала справляться. В тот момент, когда Запад начинал суперкомпьютерно-микрочиповую революцию, новый советский лидер наблюдал за тем, как его страна сползала в яму технологической недоразвитости.

Несмотря на свое фиаско в итоге, Горбачев заслуживает уважения за готовность противостоять вставшим перед Советским Союзом дилеммам. Вначале он, казалось, верил в то, что сможет придать новую жизнь обществу, проведя чистку в рядах коммунистической партии и дополнив централизованное планирование отдельными элементами рыночной экономики. Хотя Горбачев и понятия не имел о масштабах того, что берет на себя внутри страны, он совершенно ясно представлял себе, что ему необходим период международного спокойствия для реализации начатого. В этом плане выводы Горбачева не слишком отличались от тех, которые сделали его предшественники послесталинской поры. Но если Хрущев в 1950-е годы по-прежнему был убежден в том, что советская экономика вскоре обгонит капиталистическую, Горбачев в 1980-е уяснил себе, что Советскому Союзу понадобится очень долгий срок, чтобы достичь такого уровня промышленного производства, который хотя бы в самой отдаленной перспективе мог бы считаться сопоставимым с капиталистическим миром.

Чтобы обеспечить себе передышку, Горбачев занялся коренной переоценкой советской внешней политики. На XXVII съезде партии в 1986 году марксистско-ленинская идеология была почти полностью выброшена за борт. Предыдущие периоды мирного сосуществования оправдывались как временные передышки, необходимые для приспособления к соответствующему балансу сил в условиях продолжения классовой борьбы. Горбачев был первым советским руководителем, полностью отвергнувшим понятие классовой борьбы и провозгласившим мирное сосуществование самоцелью. Хотя Горбачев продолжал утверждать наличие идеологических различий между Востоком и Западом, он настаивал на том, что они отходят на задний план перед важностью международного сотрудничества. Более того, сосуществование воспринималось не так, как ранее, — то есть как интерлюдия перед очередной конфронтацией, — но как постоянный компонент отношений между коммунистическим и капиталистическим мирами. Оно оправдывалось уже не как необходимая стадия на пути к потенциальной победе коммунизма, но как вклад в дело благополучия всего человечества.

В своей книге «Перестройка» — что означает «реформа» — Горбачев так описывает новый подход:

«Различия, конечно, будут оставаться. Но что же, нам стреляться из-за них? Не правильнее ли будет перешагнуть через то, что нас разделяет, ради общечеловеческих интересов, ради жизни на Земле? Мы свой выбор сделали, утверждая новое политическое мышление и обязывающими заявлениями, и конкретными действиями и поступками.

Народы устали от напряженности, от конфронтации. Им импонируют поиски более безопасного и надежного мира. Мира, в котором каждый сохранял бы свои философские, политические, идеологические взгляды, свой образ жизни»[1074].

Горбачев уже говорил нечто подобное за два года до этого на пресс-конференции после первой встречи с Рейганом в 1985 году:

«Для нынешней международной ситуации характерна очень важная особенность, которую и мы, и Соединенные Штаты Америки должны учитывать в своей внешней политике. Я имею в виду вот что. В нынешних условиях речь уже идет не только о противостоянии двух общественных систем, но и о выборе между выживанием и взаимным уничтожением»[1075].

Разумеется, ветераны холодной войны испытывали затруднения, пытаясь определить, насколько глубже был подход Горбачева, чем в предыдущие периоды сосуществования. В начале 1987 года у меня была встреча с Анатолием Добрыниным, тогдашним главой международного отдела Центрального комитета (что более или менее эквивалентно должности советника Белого дома по национальной безопасности), в просторном здании Центрального комитета в Москве. Добрынин позволил себе столько пренебрежительных замечаний в адрес афганского правительства, поддерживаемого Москвой, что я задал ему вопрос, действует ли до сих пор доктрина Брежнева. Добрынин парировал мой вопрос так: «А отчего вы думаете, что кабульское правительство коммунистическое?»

Когда я доложил в Вашингтоне, что подобное замечание, казалось бы, подразумевает готовность Советов выбросить за борт афганских марионеток Кремля, общей реакцией на это было мнение о том, что Добрынин оказался-де во власти чувств, желая сделать приятное старому другу, — качество, которого я совершенно не замечал на протяжении почти 10 лет нашего знакомства с советским концом «секретного канала». Тем не менее их скептицизм был оправдан, потому что смена Горбачевым внешнеполитических доктрин не сразу сказалась на текущей политике. Не вникая в суть новой доктрины, советские лидеры описывали ее как способ «избавить Запад от образа врага» и тем самым ослабить единство стран Запада. Самопровозглашенное «новое мышление», которое Горбачев объявил в ноябре 1987 года, «начало пробивать дорогу в мировые дела, разрушая стереотипы антисоветизма и подозрительности к нашим инициативам и действиям»[1076]. Советская тактика на переговорах по контролю над вооружениями казалась перепевом тактики времен первых лет пребывания Никсона на посту президента — делалась тотальная попытка подорвать системы обороны, но при этом сохранялась подспудная наступательная угроза.

Управление великой державой напоминает вождение супертанкера, весящего сотни тысяч тонн и имеющего радиус поворота, превышающий десятки километров. Ее руководители должны уравновешивать воздействие, которое они стремятся оказать на окружающий мир, и моральный уровень собственной бюрократии. Главы правительств обладают формальной прерогативой устанавливать направления политики; но так или иначе, а трактовка того, что имели в виду руководители, ложится на правительственную бюрократию. А у глав правительств никогда не бывает ни времени, ни штата, чтобы следить за повседневным претворением в жизнь их директив и замечать все исполнительские нюансы. По иронии судьбы, чем сложнее и шире бюрократический аппарат, тем вернее всего именно так все и происходит. Даже в правительствах менее жестких, чем советская система, перемены в области политики часто совершаются со скоростью ползущего ледника.

С течением времени горбачевские перемены уже не могла игнорировать даже бюрократия, сформированная почти 30 годами пребывания Громыко на посту министра иностранных дел. Это объясняется тем, что горбачевское «новое мышление» шло гораздо дальше приспособления уже сложившейся советской политики к новым реальностям. Оно полностью рушило интеллектуальную подоплеку исторически сложившейся советской внешней политики. Когда Горбачев заменил концепцию классовой борьбы вильсонианской темой глобальной взаимозависимости, он определял мир сопоставимых интересов и лежащей в его основе гармонии. А это было полнейшим отходом от установившейся ленинской ортодоксии и исторического марксизма.

Крах идеологии не только лишил советскую внешнюю политику исторического смысла и убежденности, но усугубил трудности, присущие ситуации, в которой оказались Советы. К середине 1980-х годов советские политики столкнулись с кругом вопросов, которые решить по отдельности было довольно трудно, но в сочетании друг с другом они оказывались неразрешимыми. В их число входили следующие вопросы: отношения с демократическими странами Запада, отношения с Китаем, напряженное положение в рядах сателлитов, гонка вооружений и стагнация внутренней экономической и политической системы.

Первоначальные шаги Горбачева не очень-то отличались от стандартного советского образа действий с момента смерти Сталина — поиск путей к ослаблению напряженности через создание помех или по крайней мере тем, что в прошлом в большинстве своем выглядело как помехи. 9 сентября 1985 года журнал «Тайм» опубликовал интервью с Горбачевым, в котором тот выдвинул свое понимание принципа мирного сосуществования:

«Вы спросили меня, что является тем главным, что определяет советско-американские отношения. Думаю, что это тот непреложный факт, что, независимо от того, нравится нам это или нет, мы можем уцелеть или погибнуть только вместе. Главный вопрос, на который мы должны ответить, заключается в том, готовы ли мы наконец признать, что нет иного способа жить в мире друг с другом и готовы ли мы переключить наше мышление и образ действий с военных на мирные рельсы»[1077].

Дилемма Горбачева заключалась в том, что, с одной стороны, его заявления рассматривались в том же контексте, в каком 30 лет назад воспринималось сказанное Маленковым и Хрущевым, в том, что, с другой стороны, они были слишком туманными, чтобы вызвать точный ответ на них. При отсутствии предложений по политическому урегулированию Горбачев оказывался впутанным в ортодоксию двадцатилетней давности, в течение которой дипломатия между Востоком и Западом ассоциировалась с контролем над вооружениями.

Контроль над вооружениями превратился в трудный для понимания предмет, включавший такие, доступные только посвященным, тонкие материи; для того чтобы разобраться в них, даже с наилучшими намерениями, понадобятся годы. Но Советскому Союзу требовалась неотложка и не просто для снятия напряженности, экстренная помощь была нужна для снятия давления экономического характера, особенно из-за гонки вооружений. Не было ни малейшей надежды добиться этого посредством трудоемких процедур установления согласованных уровней вооруженной мощи, сопоставления несопоставимых систем, ведением переговоров о ненадежных способах контроля и проверки, а затем тратя годы на претворение всего этого в жизнь. При данных обстоятельствах переговоры по контролю над вооружениями становились средством оказания давления на непрочную советскую систему — тем паче эффективным, потому что эти переговоры вовсе не задумывались для подобной цели.

Последняя возможность Горбачева быстро положить конец гонке вооружений или по крайней мере увеличить напряженность внутри Североатлантического альянса была упущена в Рейкьявике в 1986 году. Но Горбачев, казалось, ощущал себя в западне, как Хрущев из-за Берлина четверть века назад, будучи между собственными «ястребами» и «голубями». Вполне вероятно, он прекрасно понял всю уязвимость американской переговорной позиции и почти наверняка осознавал свои собственные императивы. Но его военные советники, вероятнее всего, сказали ему, что если он согласится демонтировать все ракеты, а СОИ будет реализовываться беспрепятственно, то какая-нибудь американская администрация в будущем могла бы нарушить соглашение и добиться решающего преимущества над сильно сократившимися (или, в крайнем случае, полностью ликвидированными) советскими ракетными силами. Технически это было так, но в равной степени верно было и то, что конгресс со всей вероятностью отказался бы финансировать СОИ, если бы соглашение о контроле над вооружениями, в основе которой лежала бы рейкьявикская формула, повлекло за собой ликвидацию всех ракет. Вдобавок это рассуждение полностью пренебрегало теми выгодами, которые приобрел бы Советский Союз вследствие почти неизбежной конфронтации, порождаемой рейкьявикским планом, между Соединенными Штатами и всеми другими ядерными державами.

Следующие поколения всегда любят возлагать упреки за неудачи на личности, а не на обстоятельства. На деле внешняя политика Горбачева — особенно по вопросам контроля над вооружениями — была хитроумно обновленной советской послевоенной стратегией. И ее вполне возможным результатом было бы создание безъядерной зоны в Германии и предпосылки для германской политики с большей национальной направленностью по двум причинам: Америка в меньшей степени была бы готова пойти на риск ядерной войны ради страны, которая, обретая защищенность, уходила от ядерных стратегических рисков ради защиты самой себя, а Германия подвергалась бы все большему искушению делать акцент на создание безъядерной зоны на своей территории, чтобы получить какой-либо особый статус.

Горбачев предложил механизм ослабления Североатлантического альянса в речи на Совете Европы в 1989 году, когда выдвинул идею «общеевропейского дома» — неопределенной структуры, простирающейся от Ванкувера до Владивостока, в которой каждый будет находиться в союзе друг с другом, а само понятие «союз» перестанет что-либо значить. Что, однако, Горбачеву недоставало, так это времени — принципиальной предпосылки вызревания его политики. Лишь какие-то немедленные перемены могли бы дать ему возможность пересмотреть его приоритеты. Однако после Рейкьявика он вынужден был вернуться к отнимающему время дипломатическому процессу переговоров по 50-процентному сокращению стратегических сил и «нулевому варианту» по ракетам промежуточного радиуса действия. А для завершения этого потребовались бы годы, да это и не имело никакого отношения к его основной проблеме — к осознанию того, что гонка вооружений истощает ресурсы Советского Союза.

К декабрю 1988 года Горбачев отказался от достижения долгосрочных выгод, которые уже были у него почти в руках, и отступил, занявшись односторонним сокращением советских вооруженных сил. В программной речи в Организации Объединенных Наций 7 декабря он объявил об одностороннем их сокращении на 500 тысяч человек и 10 тысяч танков, включая половину танков, противостоящих НАТО. Остальные силы, размещенные в Центральной Европе, подлежали реорганизации для превращения их в чисто оборонительные. Стремясь успокоить Китай, Горбачев также объявил о выводе «большой части» советских вооруженных сил из Монголии. Эти сокращения были четко названы «односторонними», хотя Горбачев и добавил несколько жалобно: «Мы действительно надеемся, что Соединенные Штаты и европейцы также предпримут какие-то шаги»[1078].

Представитель Горбачева Геннадий Герасимов[1079] так объяснил смысл происходящего: «Мы, наконец, собираемся покончить с бесконечно повторяемым мифом о советской угрозе, об угрозе со стороны Варшавского договора, угрозе нападения на Европу»[1080]. Однако односторонние сокращения подобных масштабов являются свидетельством либо исключительной уверенности в себе, либо исключительной слабости. На данном этапе своего развития уверенность в себе вряд ли была свойственна Советам. Подобный жест, который был бы невозможен когда-либо в течение предшествующих 50 лет, явился также конечным подтверждением первоначальной версии теории сдерживания Кеннана. Америка создала для себя позицию силы, и Советский Союз распадался изнутри.

Государственным деятелям нужна удача точно так же, как им нужен трезвый расчет. А фортуна просто не захотела улыбнуться Михаилу Горбачеву. В тот самый день, когда он произносил столь эффектную речь в ООН, ему пришлось прервать свой визит в Америку и вернуться в Советский Союз. Опустошительное землетрясение обрушилось на Армению, став в центре внимания газетных заголовков вместо освещения его впечатляющего отказа от гонки вооружений.

На китайском фронте не велось никаких переговоров по контролю над вооружениями, да Пекин и не проявлял к ним какого-либо интереса. Китайцы проводили традиционную дипломатию и отождествляли ослабление напряженности с тем или иным политическим урегулированием. Горбачев начал делать шаги навстречу Китаю, предложив переговоры по улучшению взаимоотношений. «Мне бы хотелось заявить, — сказал он в речи во Владивостоке в июне 1986 года, — что Советский Союз готов в любое время, на любом уровне обсудить с Китаем вопросы дополнительных мер по созданию атмосферы добрососедства. Мы надеемся, что граница, разделяющая — я бы предпочел сказать, объединяющая нас, — вскоре станет линией мира и дружбы»[1081].

Но в Пекине не существовало «психиатрической» школы дипломатии, готовой отреагировать на изменение тона. Китайские руководители выдвинули три условия улучшения отношений: прекращение вьетнамской оккупации Камбоджи; вывод советских войск из Афганистана; а также отвод советских войск с китайско-советской границы. Эти требования не могли быть выполнены немедленно. Они, во-первых, требовали согласия советского руководства, а затем продолжительных переговоров до возможного претворения в жизнь. Горбачеву потребовались добрых три года, чтобы добиться достаточного прогресса по каждому из этих китайских условий, что побудило жестких участников переговоров в Пекине пригласить его туда и обсудить с ним вопросы общего улучшения отношений.

И опять Горбачева преследовала неудача. Когда он прибыл в Пекин в мае 1989 года, студенческие демонстрации на площади Тяньаньмынь были в самом разгаре; церемония его встречи прерывалась протестами, направленными против его хозяев. Выкрики протестующих были позднее слышны даже в зале переговоров в здании Всекитайского собрания народных представителей. Мир внимательно следил не за деталями отношений Пекина с Москвой, а за драмой китайского руководства, борющегося за сохранение своей власти. Скорость развития событий вновь обогнала темпы приспособления Горбачева к ним.

За какую проблему ни принимался бы Горбачев, перед ним вставала одна и та же дилемма. Он пришел к власти, столкнувшись с неуправляемой Польшей, в которой с 1980 года «Солидарность» стала самым мощным фактором. Подавленная генералом Ярузельским в 1981 году, «Солидарность» вновь появилась на сцене как политическая сила, которую Ярузельский больше не мог игнорировать. В Чехословакии, Венгрии и Восточной Германии господству коммунистических партий был брошен вызов со стороны групп, требующих больше свободы и ссылавшихся на «третью корзину» соглашений Хельсинки, касающуюся прав человека. А периодические обзорные заседания Европейского совещания по безопасности поддерживали этот вопрос на плаву.

Коммунистические правители Восточной Европы столкнулись с неразрешимой головоломкой. Чтобы снять внутриполитическое давление, они вынуждены были делать акцент на проведении национально-ориентированной политики, которая в свою очередь заставляла их утверждать собственную независимость от Москвы. Но поскольку они воспринимались собственным населением как марионетки Кремля, то националистической внешней политики было недостаточно, чтобы успокоить свою общественность. Коммунистические лидеры вынуждены были компенсировать отсутствие к себе доверия демократизацией внутренних структур. И тут же стало очевидным, что коммунистическая партия — даже там, где она по-прежнему контролировала средства массовой информации, — не была создана для демократического соревнования, будучи инструментом захвата власти и удержания ее во имя меньшинства. Коммунисты знали, как управлять при помощи тайной полиции, но не знали, как это делать при помощи тайного голосования. Коммунистические правители Восточной Европы, таким образом, попали в порочный круг. Чем более националистической становилась их внешняя политика, тем сильнее становились требования демократизации; чем большей степени достигала демократизация, тем сильнее становилось давление, преследующее целью их смещение.

Советская головоломка оказалась еще более трудноразрешимой. Согласно «доктрине Брежнева» Кремль обязан был бы задавить начинающуюся революцию, которая точила орбиту сателлитов. Но Горбачев не только не годился по темпераменту для подобной роли, но подорвал бы этим всю свою внешнюю политику. Поскольку подавление Восточной Европы укрепило бы НАТО и китайско-американскую коалицию де-факто, а также ускорило бы гонку вооружений. Горбачев во все большей степени оказывался перед дилеммой политического самоубийства и медленной эрозии собственной политической власти.

Спасением для Горбачева было ускорение либерализации. Десятью годами ранее это бы сработало; к концу 1980-х Горбачев уже не мог угнаться за кривой критерия мощности. Его правление в силу этого характеризовалось постепенным отходом от «доктрины Брежнева». Либеральные коммунисты пришли к власти в Венгрии; Ярузельскому было разрешено иметь дело с «Солидарностью» в Польше. В июле 1989 года в речи на Совете Европы Горбачев, похоже, отказался не только от «доктрины Брежнева», обусловливавшей право советской интервенции в Восточной Европе, но и от орбиты сателлитов как таковой, осудив «сферы влияния»:

«Социальные и политические порядки в тех или иных странах менялись в прошлом, могут меняться и впредь. Однако это — исключительно дело самих народов, их выбора. …Любое вмешательство во внутренние дела, любые попытки ограничить суверенитет государств — как друзей и союзников, так и кого бы то ни было, — недопустимы. …Пора сдать в архив постулаты холодной войны, когда Европу рассматривали как арену конфронтации, расчлененную на «сферы влияния»[1082].

Цена сохранения орбиты сателлитов стала чрезмерно высокой. Даже речь на Совете Европы звучала слишком уклончиво — хотя по историческим советским стандартам она была достаточно ясной. В октябре 1989 года Горбачев во время визита в Финляндию безоговорочно отверг «доктрину Брежнева». Его представитель Герасимов шутил с прессой, что Москва приняла «доктрину Синатры» для Восточной Европы. «Знаете песню Фрэнка Синатры «Я сделал это по-своему»? Венгрия и Польша делают это по-своему»[1083].

Было слишком поздно спасать коммунистов в Восточной Европе или даже, по правде говоря, в Советском Союзе. Горбачевская ставка на либерализацию неминуемо должна была провалиться. Как только коммунистическая партия теряла свой монолитный характер, она становилась деморализованной. Либерализация оказывалась несовместимой с коммунистическим правлением — коммунисты не могли превратиться в демократов, не перестав быть коммунистами. Этого уравнения Горбачев так и не понял, хотя понял Ельцин.

Также в октябре 1989 года Горбачев посетил Берлин, чтобы принять участие в праздновании 40-й годовщины создания Германской Демократической Республики и заодно убедить ее руководителя сталинистского типа Эриха Хонеккера проводить более ориентированную на реформы политику. Само собой, он бы не приехал на эту церемонию, если бы предполагал, что больше такого рода празднеств не будет. Это отразилось в произнесенной им речи:

«Нас постоянно призывают ликвидировать то или иное разделение. Нам часто приходится слышать: «Пусть СССР избавится от Берлинской стены, тогда мы поверим в его мирные намерения».

Мы не идеализируем порядок, установившийся в Европе. Но факт есть факт, что до сих пор признание послевоенной реальности обеспечивало мир на континенте. Каждый раз, когда Запад пытался перекроить послевоенную карту Европы, это означало ухудшение международного положения»[1084].

И тем не менее спустя четыре недели Берлинская стена пала, а через 10 месяцев Горбачев согласился на объединение Германии и ее членство в НАТО. К тому времени все коммунистические правительства бывших сателлитов оказались свергнуты, а Варшавский пакт перестал существовать. Ялта подверглась пересмотру. История открыто продемонстрировала, что хвастливые заявления Хрущева о том, что коммунизм похоронит капитализм, были сущим вздором. Советский Союз, доведший себя до истощения 40 годами попыток угрозами и давлением подорвать западное единство, оказался вынужденным выпрашивать благоволения Запада, поскольку он нуждался в западной помощи в бо́льшей степени, чем в сохранении орбиты сателлитов. 14 июля 1989 года Горбачев обратился к совещанию на высшем уровне глав правительств промышленно развитых демократических стран Группы семи — G7:

«Наша перестройка неотделима от политики, нацеленной на наше полноправное участие в мировой экономике. Мир может только выиграть от открытия такого огромного рынка, как Советский Союз»[1085].

Горбачев поставил все на два предположения: о том, что либерализация модернизирует Советский Союз и что Советский Союз тогда сможет в международном плане отстаивать свои интересы как великая держава. Ни одно из этих ожиданий не воплотилось в действительность, и внутренняя база Горбачева рухнула столь же позорно, как провалилась орбита сателлитов.

Греческий философ и математик Архимед сказал: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю». Революции пожирают своих детей, поскольку революционеры редко осознают, что после определенного момента социального разрушения более не остается конкретных архимедовых точек опоры. Горбачев начинал с убеждения, что реформированная коммунистическая партия сможет двинуть вперед советское общество в современный мир. Но он не смог дойти до понимания того, что коммунизм является проблемой, а не решением. На протяжении жизни двух поколений коммунистическая партия подавила независимую мысль и разрушила личную инициативу. К 1990 году централизованное планирование превратилось в нечто окаменелое, а различные организации, созданные, чтобы держать под контролем все стороны жизни, вместо этого заключали договора о ненападении с теми самыми группами, которые они предположительно обязаны были бы контролировать. Дисциплина превратилась в рутину, и попытка Горбачева высвободить инициативу породила хаос.

Трудности у Горбачева проявились на простейшем уровне попыток поднятия производительности труда и введения отдельных элементов рыночной экономики. Почти сразу же стало ясно, что в системе плановой экономики отсутствует отчетность и поэтому отсутствует самая существенная предпосылка эффективной экономики. Сталинская теория утверждала господство принимаемого в центре плана, но реальность была совершенно иной. То, что называлось «планом», на самом деле являлось таким широкомасштабным сговором бюрократической верхушки, который сводился к гигантскому мошенничеству с целью введения в заблуждение центральные власти. Директора, отвечающие за производство, министерства, которым было поручено распределение, и плановые органы, как предполагалось, издающие директивы, работали вслепую, поскольку понятия не имели, каким будет спрос, и не обладали возможностью внесения корректив в раз установленные производственные программы. В результате каждое из подразделений этой системы ставило перед собой лишь минимальные цели в качестве плановых заданий, покрывая нехватки за счет частных сделок с другими подразделениями за спиной у центральных властей. Все материальные стимулы срабатывали против инноваций, и это положение дел не могло быть исправлено, поскольку мнимые руководители считали практически невозможным раскрыть истинное положение дел в своем обществе. Советский Союз вернулся в раннюю историю Российского государства; он превратился в гигантскую «потемкинскую деревню».

Попытки реформирования сломались под натиском прочно окопавшегося статус-кво, как уже случилось с Хрущевым и позднее с Косыгиным. Поскольку по меньшей мере 25 процентов национального бюджета уходило на субсидирование цен, не существовало объективного критерия эффективности или оценки экономического спроса. Когда товары скорее распределялись, чем покупались, коррупция стала единственным проявлением рыночных отношений.

Горбачев осознал наличие повсеместно распространившейся стагнации, но не обладал творческой фантазией или умением прорваться через ее окостеневшие структуры. А различные надзорные органы системы со временем сами превращались в часть проблемы. Коммунистическая партия, возникшая как инструмент революции, не обладала иными функциями в развитой коммунистической системе, кроме надзора за тем, в чем она не разбиралась, — эту проблему она разрешала, вступая в сговор с теми, кого она якобы контролировала. Коммунистическая элита стала привилегированным классом чиновничества; теоретически отвечая за национальную ортодоксию, она концентрировала свое внимание на том, чтобы сохранять свои незаконные доходы.

Горбачев сделал фундаментом своей программы реформ два элемента: перестройку — реструктуризацию, — чтобы добиться поддержки новых технократов, и гласность — политическую либерализацию — с тем, чтобы завербовать себе в сторонники многострадальную интеллигенцию. Но поскольку не существовало институтов свободного самовыражения и обеспечения подлинных общественных дебатов, гласность обернулась против самой себя. А поскольку отсутствовали свободные ресурсы, за исключением предназначенных для военных целей, условия жизни не улучшались. Таким образом, Горбачев постепенно оказался отрезанным от опоры на управленческие структуры, не обеспечив себе более широкой общественной поддержки. Гласность все более вступала в конфликт с перестройкой. Даже атаки на предыдущих руководителей производили побочный эффект. В 1989 году молодой сотрудник аппарата Горбачева, которому было поручено сопровождать меня по пути в Кремль, заметил: «Все это означает, что каждый советский гражданин старше 25 лет прожил свою жизнь напрасно».

Единственными группами, понимающими необходимость реформ, — не будучи, однако, готовыми смириться со средствами их проведения, — являлись службы безопасности. КГБ знал от своего разведывательного аппарата, насколько отставал Советский Союз в технологическом соревновании с Западом. Вооруженные силы были профессионально обязаны определить возможности своего главного противника. Понимание проблемы, однако, не вело к ее решению. Службы безопасности в значительной степени страдали той же двойственностью, что и сам Горбачев. КГБ был готов оказывать поддержку гласности — политической либерализации — лишь постольку-поскольку она не подрывала гражданской дисциплины; военный аппарат легко мирился с перестройкой — экономической реструктуризацией, — но лишь до той поры, пока Горбачев не попытается выжать новые ресурсы для программы модернизации за счет сокращения вооруженных сил.

Первое инстинктивное начинание Горбачева — превратить коммунистическую партию в инструмент реформ — потерпело неудачу, столкнувшись с интересами привилегированных кругов. Следующий его шаг — ослабить, но все же сохранить коммунистическую структуру, — разрушил фундаментальный инструмент советского правления. С этим были связаны два конкретных хода: вывести центр тяжести власти Горбачева из партии в параллельную структуру управления и поддержать движение к региональной и местной автономии.

Горбачев просчитался по обоим пунктам. Со времен Ленина коммунистическая партия являлась единственным органом, вырабатывающим политические решения. Правительство было исполнительным органом, осуществляющим, но не творящим политику. Ключевым советским постом была всегда должность генерального секретаря КПСС; от Ленина и до Брежнева коммунистический лидер редко занимал правительственный пост. Результатом этого было тяготение амбициозных и предприимчивых лиц к занятию мест в коммунистической иерархии, в то время как правительственные структуры привлекали к себе администраторов, лишенных способностей к политической работе или просто интереса к разработке политики. Смещая фундамент собственной власти, перенося точку опоры с коммунистической партии на правительственную часть советской системы, Горбачев вверил свою революцию армии чиновников.

Поощрение Горбачевым региональной автономии завело в такой же тупик. Он посчитал для себя невозможным совместить желание создать пользующуюся поддержкой народа альтернативу коммунизму со свойственным ленинцу недоверием к народной воле. Потому он разработал систему местных, по сути, выборов, к которым допуск национальных партий — кроме коммунистической — запрещался. Но когда впервые за всю российскую историю появилась возможность народных выборов местных и региональных органов управления, грехи российской истории проявились сполна. В течение 300 лет Россия включала в свой состав национальности Европы, Азии и Среднего Востока, но не сумела примирить их с правящим центром. Неудивительно, что многие из только что избранных нерусских правительств, представлявших почти половину населения Советского Союза, начали бросать вызов своим историческим хозяевам.

Горбачеву не хватало надежной опоры среди избирателей. Он вызвал к себе антагонизм со стороны широкой сети привилегированных групп, характерных для государства ленинского типа, но не сумел привлечь на свою сторону новых сторонников, поскольку не смог выработать и предложить как от своего имени, так и от концепции централизованного государства жизнестойкую альтернативу как коммунизму. Горбачев правильно определил проблемы своего общества, но сделал это через шоры своей антигуманной системы, что не позволяло ему найти нужного решения. Подобно человеку, запертому в комнате с предельно прозрачными, но небьющимися стеклами, Горбачев мог с достаточной ясностью видеть через такие окна окружающий мир, но был приговорен обстоятельствами к заточению в этой комнате, не будучи в состоянии точно понять то, что он видел.

Чем дольше длились перестройка и гласность, тем более изолированным и менее уверенным в себе становился Горбачев. В первый раз, когда я с ним встретился в начале 1987 года, он был веселым и излучал уверенность в том, что предпринимаемый им косметический ремонт позволит стране обрести форму и возобновить свой марш к лидерству. Год спустя уверенности в нем поубавилось. «В любом случае, — сказал он, — Советский Союз больше никогда не будет прежним». — Странное двусмысленное заявление по поводу таких геркулесовых усилий. Когда же мы встретились в начале 1989 года, он сообщил мне, как они с Шеварднадзе когда-то, в 1970-е годы, пришли к выводу, что коммунистическую систему следует изменить с головы до ног. Я спросил, каким же образом он, будучи коммунистом, пришел к такому выводу. «Знать, что неправильно, было легко, — заметил Горбачев. — Знать, что правильно, было самым трудным».

Горбачев так и не нашел ответа. В течение последнего года пребывания у власти он был охваченным кошмаром человеком, видящим надвигающуюся на него катастрофу, но неспособным отвести ее или самому уклониться от встречи с ней. Обычно целью уступок является возможность создать противопожарный барьер, чтобы сберечь то, что считается существенно важным. Горбачев добился противоположного. Каждая судорожная новая реформа сводилась к полумерам и потому ускоряла упадок советской системы. Каждая уступка создавала порог для следующей. В 1990 году отпали балтийские государства, и Советский Союз начал разваливаться. И, по иронии судьбы, главный соперник Горбачева воспользовался тем самым процессом, благодаря которому Российская империя — создававшаяся в течение свыше трех столетий — распалась, чтобы свалить самого Горбачева. Действуя в качестве Президента России, Ельцин заявил о независимости России (и тем самым, как подразумевалось, о независимости остальных советских республик), чем на деле упразднил Советский Союз, а вместе с ним и пост Горбачева как Президента Советского Союза. Горбачев знал, в чем заключаются его проблемы, но действовал в одно и то же время и слишком быстро и слишком медленно: слишком быстро с точки зрения его приемлемости для собственной системы и слишком медленно, чтобы остановить ускоряющийся крах.

В 1980-е годы обеим сверхдержавам требовалось время, чтобы восстановиться. Политика Рейгана высвободила энергию американского общества; политика Горбачева выявила разлаженность советского общества. Проблемы Америки поддавались разрешению путем смены политики; в Советском Союзе реформа привела к ускорению кризиса системы.

К 1991 году демократические страны выиграли холодную войну. Но стоило им добиться, казалось бы, даже большего, чем они когда-либо могли предположить, как вновь возникли старые дебаты на тему холодной войны. Был ли Советский Союз вообще угрозой? Не растаял ли бы он под лучами солнца даже без всех усилий холодной войны? Не была ли холодная война просто выдумкой издерганных политиков, разрывавших изначальную гармонию мирового порядка?

В январе 1990 года журнал «Тайм» объявил Горбачева «Человеком десятилетия», воспользовавшись этой возможностью, чтобы опубликовать статью, раскрывающую суть этого определения. «Голуби во время Великих дебатов на протяжении последних 40 лет были с самого начала правы»[1086], — утверждает автор. Советская империя никогда не была настоящей угрозой. Американская политика либо не играла никакой роли, либо задерживала пертурбации в Советах. Политика демократических стран в течение четырех десятилетий не заслуживает какого-либо значимого доверия, даже в связи с переменами в советской внешней политике. А коль скоро ничего не было достигнуто на деле и события происходили по своей собственной воле, то из краха советской империи нельзя извлечь никаких уроков — в особенности таких, какие бы оправдывали вовлеченность Америки в создание нового мирового порядка, который был предопределен окончанием холодной войны. Американские дебаты сделали полный круг. Прозвучала старая сладкоголосая песнь американского изоляционизма — не Америка на деле выиграла холодную войну, а Советский Союз ее проиграл, и четыре десятилетия напряженных усилий оказались потрачены зря, поскольку все сработало бы так же хорошо, — а может быть, даже лучше, — если бы Америка оставила Советский Союз в покое.

Другая версия подобных же обоснований сводится к тому, что действительно имела место холодная война и что действительно она была выиграна, но победа принадлежит идее демократии, которая все равно взяла бы верх независимо от геостратегических мер вокруг конфликта между Востоком и Западом. Это также является версией эскапизма, своего рода ухода от реальности. Политическая демократия и идея свободы, безусловно, представляли собой платформу для сплочения всех диссидентов — особенно в Восточной Европе. Репрессии в отношении сторонников этой платформы становились все более и более неприятными по мере падения морального уровня правящих группировок. Но подобная деморализация была в первую очередь вызвана стагнацией системы и ростом осознания частью коммунистической элиты, — чем выше ее положение, тем больше была вероятность того, что они должны были знать истинное положение дел, — о том, что их система фактически проигрывает борьбу, которую она объявила своей конечной целью и которая велась на протяжении долгой и кровавой истории. В лучшем случае это было повторение спора о курице и яйце, то есть о причинно-следственной связи. Демократическая идея сплачивала вокруг себя оппозицию коммунизму, но не могла сама по себе до такой степени ускорить ход событий, если бы не свершился крах коммунистической внешней политики, а в конце концов и коммунистического общества.

Таким наверняка был взгляд на происходящее со стороны марксистских толкователей международных событий, которые привыкли анализировать «соотношение сил» и которым было гораздо легче раскрыть причины советского краха, чем американским наблюдателям. В 1989 году Фред Холлидей, профессор-марксист Лондонской школы экономики, сделал вывод, что баланс сил сдвинулся в пользу Америки[1087]. Холлидей рассматривал это как трагедию, но в отличие от занимающихся самобичеванием американцев, отказывающихся отдать должное своей стране и ее руководителям, он признавал, что основной сдвиг в международной политике произошел в годы президентства Рейгана. Америка до такой степени преуспела в том, чтобы превратить советскую вовлеченность в дела «третьего мира» в непосильное бремя для Советского Союза, что в главе, броско озаглавленной «Социализм в обороне», Холлидей рассматривает горбачевское «новое мышление» как попытку ослабить давление со стороны Америки.

Самое надежное свидетельство в этом плане поступило из советских источников. Начиная с 1988 года советские ученые стали признавать ответственность Советского Союза за прекращение разрядки. Показывая гораздо большее понимание сущности разрядки, чем американские критики, советские комментаторы обращали внимание на то, что разрядка являлась способом, при помощи которого Вашингтон стремился удержать Москву от покушения на существовавший тогда военно-политический статус-кво. Нарушив молчаливое взаимопонимание и стремясь к получению односторонних выгод, брежневское руководство вызвало соответствующее противодействие, проявившееся в годы президентства Рейгана, с которым, как оказалось, Советский Союз уже не был в состоянии справиться.

Одним из самых ранних и наиболее интересных «ревизионистских» комментариев такого рода стало заявление профессора Института экономики мировой социалистической системы Вячеслава Дашичева. В статье, опубликованной «Литературной газетой» 18 мая 1988 года[1088], Дашичев указал, что исторические «просчеты и некомпетентный подход брежневского руководства» объединили все другие великие мировые державы в коалицию против Советского Союза и вызвали к жизни такую гонку вооружений, которую Советский Союз уже не мог выдержать. Таким образом, следовало отказаться от традиционной советской политики держаться в стороне от мирового сообщества, пытаясь его подорвать. Дашичев писал:

«…как это представлялось Западу, советское руководство активно эксплуатировало разрядку, чтобы укреплять свою собственную военную мощь, стремиться к военному паритету с Соединенными Штатами и вообще со всеми противостоящими державами — факт, не имеющий исторического прецедента. Соединенные Штаты, парализованные катастрофой во Вьетнаме, болезненно отреагировали на расширение советского влияния в Африке, на Ближнем Востоке и в других регионах.

…Действие эффекта «обратной связи» поставило Советский Союз в исключительно трудное положение во внешнеполитическом и экономическом отношении. Ему противостояли крупнейшие державы мира — Соединенные Штаты, Англия, Франция, ФРГ, Италия, Япония, Канада и Китай. Противостояние столь значительно превосходящему потенциалу в опасной степени превышало потенциальные возможности СССР»[1089].

Те же проблемы были затронуты в речи[1090] советского министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе 25 июля 1988 года на встрече в советском Министерстве иностранных дел[1091]. Он перечислил такие советские ошибки, как афганская катастрофа, спор с Китаем, длительная недооценка Европейского сообщества, дорогостоящая гонка вооружений, уход в 1983–1984 годах с переговоров в Женеве по контролю над вооружениями, советское решение в принципе размещать ракеты СС-20. Ошибочной признавалась и советская оборонительная доктрина, согласно которой СССР обязан был быть столь же сильным, как и любая направленная против него потенциальная коалиция государств. Другими словами, Шеварднадзе скептически отнесся почти ко всему, что Советский Союз совершил за 25 лет. Это явилось открытым признанием того, что политика Запада имела прямое влияние на Советский Союз, так как, если бы демократические страны не налагали санкций за авантюризм, советская политика была бы названа успешной и не нуждалась бы в переоценке.

Конец холодной войны, являвшийся целью американской политики на протяжении восьми администраций обеих политических партий, весьма напоминал то, что Джордж Кеннан предсказывал в 1947 году. Независимо от степени уступчивости в политике Запада по отношению к Советскому Союзу, советской системе требовался призрак вечного внешнего врага, чтобы оправдать навязанные своему народу страдания и содержать вооруженные силы и аппарат безопасности, требуемые для сохранения власти. Когда под давлением совокупного отпора со стороны Запада, кульминацией которого явились годы президентства Рейгана, XXVII съезд партии сменил официальную доктрину сосуществования на взаимозависимость, исчез моральный базис для внутренних репрессий. Затем стало очевидно, как и предсказывал Кеннан, что Советский Союз, граждане которого были воспитаны в духе дисциплины и не могли мгновенно переключиться на компромисс и взаимные уступки, в одночасье превратится в «одно из самых слабых и наиболее вызывающих жалость национальных обществ»[1092].

Как отмечалось ранее, Кеннан в конечном счете пришел к убеждению, что его политика сдерживания была чересчур милитаризирована. Более точной оценкой было бы то, что, как всегда, Америка колебалась между чрезмерной опорой на военную стратегию и чрезмерной эмоциональной зависимостью от надежды на конверсию противника. Я также критиковал многие из отдельных политических действий, проводившихся во имя сдерживания. Тем не менее общее направление американской политики отличалось исключительной дальновидностью и оставалось исключительно осмысленным, несмотря на смену администраций и потрясающее разнообразие участвовавших в политике личностей.

Если бы Америка не организовала сопротивление тогда, когда уверенная в себе коммунистическая империя действовала, словно за ней будущее, и заставляла народы и руководителей во всем мире верить в то, что это, возможно, так и есть, то коммунистические партии, уже по отдельности самые сильные в послевоенной Европе, вероятно, смогли бы возобладать. Серию кризисов по поводу Берлина нельзя было бы выдержать, а их количество могло бы возрасти. Эксплуатируя американскую послевьетнамскую травму, Кремль направил силы своих верных сторонников в Африку, а собственные войска в Афганистан. Он мог бы вести себя еще напористей, если бы Америка не защитила глобальный баланс сил и не оказала помощи в восстановлении демократических обществ. То, что Америка не видела себя в роли одной из составляющих баланса сил, делало процесс более болезненным и сложным, но это же потребовало от американцев беспрецедентной самоотдачи и творческих способностей. Реальность ситуации не изменилась, и именно Америка сохранила глобальное равновесие сил и, следовательно, мир на земле.

Победа в холодной войне не была, конечно, достижением какой-то одной администрации. Она стала результатом наложения друг на друга 40 лет американских двухпартийных усилий и 70 лет коммунистического окостенения. Феномен Рейгана возник из случайного благоприятного сочетания личности с открывшимися перед ней возможностями: десятилетием ранее этот политик казался бы слишком воинственным, а десятилетием позже слишком однобоким. Комбинация идеологической боевитости, сплотившей вокруг него американскую общественность, и дипломатической гибкости, которую консерваторы не простили бы никакому другому президенту, была именно тем, что требовалось в период советской слабости и возникающего сомнения в правильности наших собственных действий.

И тем не менее внешняя политика Рейгана была скорее, по своей природе, блистательным солнечным закатом, чем зарей новой эры. Холодная война как будто была сделана на заказ в соответствии с представлениями американцев. Имел место доминирующий идеологический вызов, делающий универсальные принципы, пусть даже в чрезмерно упрощенной форме, применимыми к большинству мировых проблем. И налицо была явная и непосредственная военная угроза, источник которой не вызывал сомнений. Но даже тогда американские мучения — от Суэца до Вьетнама — явились результатом применения универсальных принципов к конкретным случаям, которые оказались для них совершенно невосприимчивыми.

В мире по окончании холодной войны нет преобладающего идеологического вызова или, в данный момент, какого-то одного геостратегического противостояния. Почти каждая ситуация — это особый случай. Исключительность вдохновляла американскую внешнюю политику и давала Соединенным Штатам силу выстоять в холодной войне. Но эту силу потребуется применять гораздо тоньше и осторожнее в многополярном мире XXI века. В итоге Америка вынуждена будет оказаться перед проблемой, ответа на которую ей удавалось избегать на протяжении почти всей своей истории: является ли ее традиционное восприятие самой себя как либо маяка, либо крестоносца по-прежнему определяющим ее выбор или ограничивающим варианты выбора? И вкратце еще: должна ли она наконец-то выработать какое-то определение своего национального интереса?

Глава 31

Пересмотр структуры нового мирового порядка

К началу последнего десятилетия XX века вильсонианство, похоже, торжествует победу. Коммунистический идеологический и советский геополитический вызовы оказались побеждены одновременно. Цель морального противостояния коммунизму слилась с геополитической задачей сопротивления советскому экспансионизму. Неудивительно, что президент Буш провозгласил свои надежды на новый мировой порядок в классической вильсонианской терминологии:

«Перед нами встает ви́дение нового партнерства наций, которое переходит границы холодной войны. Партнерства, основанного на консультациях, сотрудничестве и коллективных действиях, особенно через международные и региональные организации. Партнерства, объединенного принципом и властью закона и поддерживаемого справедливым распределением затрат и обязательств. Партнерства, целью которого является приращение демократии, приращение процветания, приращение мира и сокращение вооружений»[1093].

Преемник Буша от Демократической партии президент Билл Клинтон описал стоящие перед Америкой задачи в сходных выражениях, развивая тему «расширения демократии»:

«В новую эру опасностей и возможностей нашей всепоглощающей целью должно стать расширение и усиление мирового сообщества рыночных демократий. Во времена холодной войны мы стремились сдерживать угрозу выживанию свободных институтов. Теперь мы стремимся расширить круг народов, которые живут при наличии этих свободных институтов, так как нашей мечтой является такой день, когда мнения и энергия каждого человека на свете получат возможность полного самовыражения в мире бурно процветающих демократических стран, сотрудничающих друг с другом и живущих в мире»[1094].

В третий раз на протяжении нынешнего столетия Америка подобным образом провозгласила свои намерения строить новый мировой порядок, применяя свои внутренние ценности во всем мире. И в третий раз Америка, как представляется, возвышается над всей международной ареной. В 1918 году Вильсон затмил Парижскую мирную конференцию, на которой союзники слишком зависели от Америки, чтобы громко высказать свои опасения. К концу Второй мировой войны Франклин Делано Рузвельт и Трумэн, казалось, имели возможность перекроить весь глобус по американской модели.

Конец холодной войны породил даже больший соблазн переделать мир по американскому образу и подобию. Вильсона ограничивал изоляционизм на родине, а Трумэн столкнулся со сталинским экспансионизмом. В мире по окончании холодной войны Соединенные Штаты остаются единственной сверхдержавой, которая обладает возможностью вмешательства в любой части земного шара. Тем не менее могущество стало расплывчатым и уменьшилось количество вопросов, для решения которых военная сила имела бы значение. Победа в холодной войне ввела Америку в мир, имеющий много общего с системой европейских государств XVIII и XIX веков и с практикой, которую американские государственные деятели и мыслители постоянно подвергали сомнению. Отсутствие как всеобъемлющей идеологической, так и стратегической угрозы позволяет странам проводить внешнюю политику, во все большей степени базирующуюся на сиюминутном национальном интересе. В международной системе, для которой характерно наличие, возможно, пяти или шести великих держав и множества меньших государств, порядок должен возникнуть в основном, как и в прошлые столетия, на базе примирения и баланса конкурирующих национальных интересов.

Как Буш, так и Клинтон говорил о новом мировом порядке, как будто он не за горами. На деле он по-прежнему проходит период вызревания и окончательные его формы станут ощутимы лишь когда-нибудь в будущем столетии. Будучи частично продолжением прошлого, а частично беспрецедентным, новый мировой порядок, как и те, на чье место он приходит, должен возникнуть как ответ на три вопроса. Что является фундаментальными составляющими мирового порядка? Каковы их способы взаимодействия? Каковы цели, ради которых происходит подобное взаимодействие?

Международные системы представляют собой ненадежный механизм. Каждый «мировой порядок» выражает стремление к постоянству; уже само это определение несет на себе стремление к вечности. И все же его составные элементы находятся в непрерывном движении; действительно, с каждым столетием продолжительность существования международных систем уменьшается. Порядок, выросший из Вестфальского мира, продержался 150 лет; международная система, созданная Венским конгрессом, продержалась 100 лет; международный порядок, для которого была характерна холодная война, закончился через 40 лет. (Версальское урегулирование никогда не функционировало как система, приемлемая для великих держав, и представляла собой немногим большее, чем просто перемирие между двумя мировыми войнами.) Никогда ранее компоненты мирового порядка, их способность взаимодействовать друг с другом и их цели не менялись настолько быстро, настолько глубоко или настолько глобально.

Как только составляющие международной системы меняют свой характер, неизбежно следует период потрясений. Тридцатилетняя война в значительной степени велась в связи с переходом от феодальных обществ, основанных на традиции и претензиях на универсальность, к современной государственной системе, опирающейся на raison d’etat, то есть на государственный интерес. Войны времен Великой французской революции означали переход к национальным государствам, определяемым наличием общего языка и культуры. Войны XX века были связаны с распадом Габсбургской и Оттоманской империй, вызовом, связанным с претензиями на господство в Европе, и концом колониализма. В каждый из этих переходных периодов то, что ранее принималось как должное, вдруг становилось анахронизмом: многонациональные государства в XIX веке, колониализм в XX.

Со времен Венского конгресса внешняя политика стала соотносить народы друг с другом — отсюда термин «международные отношения». В XIX веке появление хотя бы одной новой нации — такой, как объединенная Германия, — порождало десятилетия смуты. После окончания Второй мировой войны появилось на свет почти сто новых стран, многие из которых совершенно отличаются от исторически сложившихся европейских, национальных государств. Крах коммунизма в Советском Союзе и распад Югославии повлекли за собой возникновение еще 20 стран, некоторые из них сосредоточились на возобновлении вековой жажды крови.

Европейское государство XIX века основывалось на общности языка и культуры и, с учетом технологии своего времени, стремилось оптимально возможным способом достичь безопасности, экономического роста и роста своего влияния на международные события. В мире по окончании холодной войны традиционные европейские национальные государства — страны, составлявшие «Европейский концерт» вплоть до Первой мировой войны, — не обладают достаточными ресурсами для того, чтобы играть глобальную роль. Успешность их усилий по своей консолидации в Европейском союзе предопределит их будущее влияние. Будучи объединенной, Европа продолжит свое существование как великая держава; разделившись на национальные государства, она скатится на второстепенные роли.

Частично потрясения, связанные с возникновением нового мирового порядка, происходят из того факта, что взаимодействуют по крайней мере три типа государств, зовущих себя «нациями», но обладающих, однако, слишком малым числом исторических атрибутов государства-нации. С одной стороны, это этнические осколки распавшихся империй типа государств — преемников Югославии или Советского Союза. Одержимые историческими обидами и вековым стремлением к самоутверждению, они в первую очередь стремятся возобладать в своих древних этнических соперничествах. Цели международного порядка находятся за пределами их интересов, а часто и за пределами их воображения. Подобно мелким государствам, порожденным Тридцатилетней войной, они стремятся сохранить свою независимость и увеличить собственную мощь, не принимая во внимание более космополитические соображения международного политического порядка.

Некоторые из постколониальных стран являются примером еще одного любопытного феномена. Ведь у многих из них нынешние границы представляют собой административное решение, принятое ради удобства империалистических держав. Французская Африка, обладавшая весьма протяженной береговой линией, была расчленена на 17 административных единиц, каждая из которых ныне превратилась в государство. Бельгийская Африка — тогда называвшаяся Конго, а ныне Заиром — имела только очень узкий выход к морю, а потому управлялась как единое целое, хотя и занимала территорию, равную Западной Европе. При подобных обстоятельствах государство очень часто означает армию, которая и становится единственным «национальным» институтом. Когда происходит крушение подобного государства, гражданская война часто становится последствием этого. Если к таким нациям применять стандарты государственности XIX века или вильсоновские принципы самоопределения, радикальная и непредсказуемая переделка границ стала бы неизбежной. Для них альтернатива нынешнему территориальному статус-кво лежит в бесконечном и жестоком гражданском конфликте.

Наконец, существуют государства континентального типа, — которые, возможно, станут основными ячейками нового мирового порядка. Индийская нация, возникшая в результате британского колониального правления, объединяет многоязычие, многообразие религий и множество национальностей. Поскольку она более чувствительно реагирует на религиозные и идеологические течения в соседних государствах, чем европейские нации XIX века, разграничительная линия между внутренней и внешней политикой у нее совершенно другая и намного тоньше. Соответственно Китай является конгломератом различных языков, объединенных общей письменностью, культурой и историей. Такой могла бы стать Европа, если бы не религиозные войны XVII века, и такой она еще может оказаться, если Европейский союз оправдает чаяния своих сторонников. Точно так же и обе сверхдержавы периода холодной войны никогда не были государствами-нациями в европейском смысле. Америке удалось создать четко самобытную культуру на базе многоязычного национального состава; Советский Союз представлял собой империю, включавшую в себя множество национальностей. Его государства-преемники — особенно Российская Федерация — раздираемы, на момент написания этой книги, между дезинтеграцией и новой империализацией, точно так же, как это было с Габсбургской и Оттоманской империями в XIX веке.

Все это радикально меняет содержание, методику и, что важнее всего, широту охвата международных отношений. Вплоть до современного периода различные континенты действовали в основном в изоляции друг от друга. Невозможно было бы соразмерить мощь, к примеру, Франции и Китая, поскольку у этих двух стран не было средств коммуникации. Но как только технологические возможности расширились, будущее других континентов стало определяться «концертом» европейских держав. Ни один из предыдущих международных порядков не обладал крупными силовыми центрами, размещенными по всему земному шару. И никогда еще государственные деятели не были обязаны заниматься дипломатической деятельностью в такой обстановке, когда события воспринимаются мгновенно и одновременно как руководством, так и общественностью их стран.

На каких принципах может быть организован новый мировой порядок, исходя из роста количества государств и их возможности взаимодействия? С учетом сложности новой международной системы могут ли вильсонианские концепции типа «расширения демократии» служить в качестве главного руководства для американской внешней политики и в качестве замены стратегии сдерживания периода холодной войны? Безусловно, эти концепции не были ни безоговорочным успехом, ни безоговорочной неудачей. Некоторые из самых лучших поступков дипломатии XX века уходят своими корнями в идеализм Вудро Вильсона: «план Маршалла», смелое обязательство по сдерживанию коммунизма, защита свободы Западной Европы и даже злосчастная Лига Наций, а также более позднее ее воплощение — Организация Объединенных Наций.

В то же время вильсонианский идеализм породил превеликое множество проблем. Некритическое применение принципа этнического самоопределения в том виде, как это отражено в «14 пунктах», не смогло учесть соотношение сил и дестабилизирующий эффект одностороннего преследования этническими группами целей, связанных с накопившимся за долгую историю соперничеством и давней ненавистью. Неспособность снабдить Лигу Наций механизмом военного принуждения усугубляла проблемы, лежавшие в основе вильсоновского понятия коллективной безопасности. Неудачный пакт Бриана — Келлога 1928 года, в соответствии с которым нации отвергали войну как политическое средство, демонстрировал пределы чисто юридических ограничений. Как предстояло это доказать Гитлеру, в мире дипломатии заряженное орудие часто обладает бо́льшей потенциальной силой, чем юридическое обоснование. Призыв Вильсона к Америке следовать путем демократии произвел действия большой творческой активности. Он также привел ее к таким катастрофическим крестовым походам, как Вьетнам.

Окончание холодной войны создало ситуацию, которую многочисленные наблюдатели называют «однополюсным» или миром «одной сверхдержавы». Но Соединенные Штаты на деле оказались не в самом лучшем положении, чтобы иметь возможность в одностороннем порядке диктовать глобальную международную деятельность, чем это было в начале холодной войны. Америка добилась большего преобладания, чем 10 лет назад, но, по иронии судьбы, сила ее стала более распыленной. Таким образом, способность Америки воспользоваться ею для того, чтобы менять облик остального мира по своему желанию, на самом деле уменьшилась.

Победа в холодной войне сделала еще более затруднительным воплощение вильсонианской мечты о всеобщей коллективной безопасности. В отсутствие потенциально доминирующей державы основные страны не воспринимают угрозы миру одинаково, и они также не желают идти на такие же риски в преодолении тех угроз, которые они действительно признают (см. десятую, одиннадцатую, пятнадцатую и шестнадцатую главы). Мировое сообщество вполне готово сотрудничать в деле «поддержания мира» — то есть в обеспечении существующих соглашений, не оспариваемых какой-либо из сторон, но в достаточной мере уклончиво относится к миротворчеству — то есть подавлению реальных вызовов мировому порядку. Это неудивительно, поскольку даже Соединенные Штаты до сих пор еще не выработали ясной концепции относительно того, чему они будут противодействовать в одностороннем порядке после окончания холодной войны.

Как подход к вопросам внешней политики, вильсонианство предполагает, что Америка обладает исключительными качествами, проявляющимися в неоспоримых добродетелях и неоспоримой мощи. Соединенные Штаты были до такой степени уверены в собственной силе и высокой моральности своих целей, что всегда видели себя в роли борца за собственные ценности в мировом масштабе. Американская исключительность должна была стать отправной точкой вильсонианской внешней политики.

По мере приближения XXI столетия появятся огромные глобальные силы, так что с течением времени Соединенные Штаты утратят часть своей исключительности. В обозримом будущем американская военная мощь по-прежнему не будет иметь себе равных. И тем не менее стремление Америки направить эту мощь на несметное количество мелкомасштабных конфликтов, которым мир, судя по всему, станет свидетелем в течение наступающих десятилетий — Босния, Сомали и Гаити, явится ключевым концептуальным вызовом для американской внешней политики. Соединенные Штаты, вероятнее всего, на протяжении большей части будущего столетия сохранят самую мощную в мире экономику. И все же благосостояние распространится гораздо шире, точно так же, как технологии, обеспечивающие благосостояние. И Соединенные Штаты столкнутся с экономической конкуренцией такого рода, с какой они не сталкивались в период холодной войны.

Америка останется самой великой и самой могущественной нацией, но нацией, живущей вместе с другими такими же странами; primus inter pares, первой среди равных, но тем не менее одной из ряда подобных. Американская исключительность, которая являлась неотъемлемой основой вильсонианской внешней политики, скорее всего, станет утрачивать свое значение в наступающем столетии.

Американцам не следует рассматривать это как унижение Америки или симптом национального упадка. На протяжении значительной части своей истории Соединенные Штаты были фактически одной из многих стран, а не абсолютной сверхдержавой. Подъем других силовых центров — Западной Европы, Японии и Китая — не должен тревожить американцев. В конце концов, совместное использование мировых ресурсов и развитие иных обществ и экономик были типично американской задачей еще со времен «плана Маршалла».

Тем не менее, если предпосылка вильсонианства становится менее значимой, а обязательные установки вильсонианской внешней политики — коллективная безопасность, преобразование чьих-то соперников по американскому образу и подобию, международная система решения споров правовым путем и безусловная поддержка этнического самоопределения — во все меньшей степени находят воплощение на практике, то на каких же принципах Америке следует основывать свою внешнюю политику в наступающем столетии? История не предлагает никаких путеводителей, ни даже аналогий, которые бы полностью всех устраивали. И тем не менее история учит на примерах. И поскольку Америка отправляется в плавание по неизведанным водам, ей стоило бы сопоставить эпоху, предшествовавшую появлению Вудро Вильсона, и «американский век», чтобы найти подсказки для грядущих десятилетий.

Концепция Ришелье относительно raison d’etat, другими словами, принцип оправдания интересами данного государства средств, которыми оно пользуется, чтобы обеспечить эти интересы, всегда была отвратительна американцам. Речь не идет о том, что американцы никогда не применяли принцип raison d’etat — имеется много примеров начиная со времен хитроумных сделок «отцов-основателей» с европейскими державами в первые десятилетия существования республики и вплоть до целенаправленного проведения экспансии на свой Запад, проходившей под лозунгом «предначертания судьбы». Но американцы всегда чувствовали себя неловко, открыто признавая наличие у них эгоистических интересов. Воюя в мировых войнах или участвуя в локальных конфликтах, американские руководители всегда заявляли, что сражаются во имя принципа, а не ради какого-то интереса.

Для любого изучающего европейскую историю концепция баланса сил представляется чем-то само собой разумеющимся. Но баланс сил, как и учет высших интересов государства, является продуктом последних двух столетий, изначально введенных в обиход еще английским королем Вильгельмом III, который пытался обуздать экспансионистские устремления Франции. Следовательно, концепция коалиции более слабых государств, объединяющихся, чтобы стать противовесом более сильному, не является чем-то из ряда вон выходящим. И все же поддержание баланса сил требует неустанной заботы. В следующем столетии американским руководителям придется четко сформулировать перед своей общественностью концепцию национального интереса и объяснить, как следует обеспечивать этот интерес — и в Европе, и в Азии — при помощи поддержания баланса сил. Америке потребуются партнеры для сохранения равновесия в ряде регионов мира, и этих партнеров не всегда придется выбирать из одних только моральных соображений. Четкое определение национального интереса должно стать важным руководством для американской политики.

Международная система, просуществовавшая самый длительный срок без большой войны, была той, что возникла в результате Венского конгресса. Она сочетала в себе легитимность и равновесие сил, общность ценностей и дипломатию по поддержанию баланса сил. Общность ценностей ограничивала объем требований со стороны отдельных стран, в то время как равновесие ограничивало возможности настаивать на них. В XX веке Америка дважды пыталась создать мировой порядок, почти исключительно основывающийся на ее ценностях. Многое из того, что считается хорошим в современном мире, было достигнуто благодаря героическим усилиям того периода. Но вильсонианство не может являться единственной основой в эпоху после окончания холодной войны.

Рост демократии продолжает оставаться одним из главных чаяний Америки, однако необходимо понимать и препятствия, с которыми она сталкивается как раз в момент кажущегося философского триумфа. Ограничение власти центрального правительства стало предметом главной заботы западных политических теоретиков, в то время как во многих других обществах политическая теория была направлена на укрепление авторитета государства. Нигде не было столь настоятельного требования расширения личных свобод. Эволюция западной демократии привела к созданию гомогенных обществ, наделенных продолжительной общей историей (даже Америка, со своим многоязычным населением, создала мощнейшую культурную самобытность). Общество и в каком-то смысле нация предшествовали государству и не нуждались в том, чтобы оно их создавало. В такой обстановке политические партии представляют собой вариации лежащего в их основе согласия и единства; сегодняшнее меньшинство — это потенциально завтрашнее большинство.

Во многих других частях света государство предшествовало нации; оно было и часто остается главнейшим элементом ее формирования. Политические партии, там, где они существуют, отражают фиксированную, как правило общинную, идентичность; меньшинство или большинство, как правило, носят постоянный характер. В таких обществах политический процесс заключается в господстве, а не в смене пребывания у власти, которая, если это вообще имеет место, происходит скорее посредством неконституционных переворотов, чем в результате конституционных процедур. Концепция лояльной оппозиции — суть современной демократии — редко имеет место. Гораздо чаще оппозиция рассматривается как угроза национальному единству, приравнивается к измене и безжалостно подавляется.

Демократия западного стиля предполагает наличие консенсуса в отношении ценностей, который устанавливает пределы партийным пристрастиям. Америка не была бы верна себе самой, если бы не настаивала на универсальной применимости идеи свободы. Не подлежит сомнению тот факт, что Америка обязана отдавать предпочтение демократическим правительствам, а не репрессивным, и быть готовой платить определенную цену за свою моральную убежденность. Совершенно ясно и то, что существуют зоны свободы действий по своему усмотрению в отношении правительств и институтов, воплощающих на деле демократические ценности и права человека. Трудность возникает тогда при определении точной цены, которую следует заплатить, и ее соотношения с другими важными американскими приоритетами, включая национальную безопасность и всеобщий геополитический баланс. Если американские проповеди должны выходить за рамки патриотической риторики, то они должны отражать реалистичное понимание пределов возможностей Америки. Америке надлежит быть осторожной в плане расширения моральных обязательств, когда сокращаются финансовые и военные ресурсы для проведения глобальной внешней политики. Широковещательные заявления, не подкрепленные ни возможностью, ни готовностью им соответствовать, точно так же уменьшают влияние Америки и в других делах.

Точное соотношение между моральными и стратегическими элементами американской внешней политики не может быть предписано абстрактно. Но начало мудрости состоит в признании необходимости установления баланса. Как ни могущественна Америка, ни одна страна не обладает возможностями навязывать все свои предпочтения остальному человечеству; должны быть установлены приоритеты. Даже если бы реально существовали для этого необходимые ресурсы, недифференцированное вильсонианство не было бы поддержано, если бы американская общественность четко понимала вытекающие из этого обязательства и степень вовлеченности. Существует риск превращения в лозунг, при помощи которого может совершаться уход от трудных геополитических выборов путем одних заявлений, не несущих какого бы ни было риска вообще. И тогда может появиться угроза появления пропасти в политике Америки между заявленными претензиями и готовностью их подкрепить делом; практически неизбежное разочарование очень легко превращается в оправдание полного самоустранения от международных дел.

В мире по окончании холодной войны американскому идеализму необходимо будет воздействовать на геополитический анализ, чтобы пробиться через толщу новых сложностей. Сделать это будет нелегко. Америка отказалась господствовать над миром даже тогда, когда обладала ядерной монополией, и она пренебрежительно относилась к балансу сил даже тогда, когда вела, как, например, в период холодной войны, дипломатию, учитывающую сферы интересов. В XXI веке Америке, как и другим странам, придется научиться лавировать между необходимостью и выбором, между неизменными принципами международных отношений и элементами, оставляемыми на усмотрение государственных деятелей.

Когда установлен баланс между ценностями и необходимостью, внешнеполитическая деятельность должна начинаться с какого-либо определения того, что является для страны жизненно важным интересом. Перемена в международной обстановке, скорее всего, может подрывать национальную безопасность, так что этой перемене нужно противодействовать независимо от характера угрозы или от того, как бы внешне законной она ни выглядела. Находясь в зените своего могущества, Великобритания готова была бы начать войну, лишь бы предотвратить оккупацию нидерландских портов в Па-де-Кале, даже если бы их забрала себе великая держава, во главе которой стояли бы святые. На протяжении значительного отрезка американской истории доктрина Монро служила в качестве функционального определения американского национального интереса. С момента вступления Вудро Вильсона в Первую мировую войну Америка избегала определения конкретного национального интереса, ограничиваясь аргументом о том, что она не против изменений как таковых, но возражает лишь против применения силы для осуществления подобных изменений. Ни одно из этих определений более не отвечает реальности; доктрина Монро носит излишне ограничительный характер, вильсонианство слишком неопределенно и слишком законопослушно. Противоречивость, сопровождавшая почти все американские военные акции в период после окончания холодной войны, демонстрирует тот факт, что до сих пор отсутствует более широкий консенсус по поводу пределов действий Америки. Обеспечение такого консенсуса является главной проблемой национального руководства.

Геополитически Америка представляет собою остров между берегами гигантской Евразии, ресурсы и население которой в огромной степени превосходят то, что имеется у Соединенных Штатов. Господство какой-либо одной державы над любой из составляющих Евразию частей — Европой или Азией — остается критерием стратегической опасности для Америки независимо от того, идет или нет холодная война. Поскольку такая группировка стран могла иметь возможность превзойти Америку в экономическом, а в конечном счете и в военном плане. Этой опасности следовало противостоять, даже если господствующая держава будет по отношению к Америке настроена благожелательно, так как если ее намерения когда-то переменятся, то Америка окажется лишенной значительной части возможностей, обеспечивающих ее эффективное сопротивление; станут также снижаться и ее возможности воздействовать на события.

Америка оказалась втянута в холодную войну из-за угрозы советского экспансионизма, и она возлагала многие свои надежды по окончании холодной войны на исчезновение коммунистической угрозы. Точно так же, как отношение Америки к враждебности со стороны Советского Союза сформировало отношение Америки к глобальному порядку — с точки зрения сдерживания, — точно так же реформа в России стала определяющим фактором американского мышления в отношении мирового порядка после окончания холодной войны. Американская политика основывалась на том предположении, что мир может быть обеспечен Россией, сдерживаемой демократическими принципами и концентрирующей свою энергию на создании рыночной экономики. В свете этого главной задачей Америки принято считать содействие укреплению российских реформ с применением мер, позаимствованных, скорее, из опыта осуществления «плана Маршалла», чем традиционных схем внешней политики.

Ни на какую другую страну американская политика не была ориентирована столь целенаправленно, исходя прежде всего из оценки ее намерений, а не потенциала или даже политики. Франклин Рузвельт, возлагая свои надежды на мирную послевоенную действительность, в значительной степени рассчитывал на сдержанность Сталина. Во времена холодной войны нормоустанавливающая американская стратегия — сдерживание — имела своей объявленной целью перемену советских намерений. И дебаты в связи с этой стратегией сводились в основном к тому, произошла ли уже эта ожидаемая перемена. Среди американских президентов послевоенного времени только Никсон постоянно имел дело с Советским Союзом как с геополитической проблемой. Даже Рейган в огромной степени полагался на смену вех советских руководителей. Неудивительно, что после краха коммунизма было решено, что враждебные намерения исчезли, а поскольку вильсонианские традиции отвергают сам факт наличия конфликтных интересов, американская политика по окончании холодной войны велась так, словно традиционные внешнеполитические соображения потеряли силу.

Знатоков геополитики и истории смущает прямолинейная ограниченность такого подхода. Они опасаются того, что, переоценивая способности Соединенных Штатов формировать облик внутренней эволюции России, Америка может без всякой необходимости вовлечь себя во внутрироссийские противоречия, вызвать ответную отрицательную реакцию националистического толка и пренебречь обычными задачами внешней политики. Они поддержали бы такую политику, которая была бы направлена на снижение традиционной российской агрессивности, и по этой причине благоприятно отнеслись бы к оказанию России экономической помощи и осуществлению совместных с Россией проектов по глобальным проблемам. Однако они заявили бы, что Россия, независимо от того, кто ею правит, располагается на территории, которую Хэлфорд Макиндер называл «геополитическим центром», и является наследницей одной из самых могучих имперских традиций[1095]. Даже если заявленные моральные преобразования и должны были бы произойти, пройдет какое-то время, а за этот промежуток Америке следует перестраховаться.

Не стоит Америке также ждать, что результаты ее помощи России будут сопоставимы с результатами от осуществления «плана Маршалла». Западная Европа в период, следовавший непосредственно за окончанием Второй мировой войны, обладала функционирующей рыночной системой, разветвленным бюрократическим аппаратом и демократической традицией в большинстве стран. Западная Европа была привязана к Америке наличием военной и идеологической угрозы со стороны Советского Союза. За щитом Североатлантического альянса экономическая реформа заставила выйти на поверхность подспудную геополитическую реальность; «план Маршалла» позволил Европе вновь обрести традиционную систему внутреннего управления.

В России по окончании холодной войны сопоставимых условий просто не существует. Уменьшение страданий и содействие экономической реформе являются важными инструментами американской внешней политики; они, однако, не подменяют серьезных усилий по сохранению мирового баланса сил применительно к стране с длительной историей экспансионизма.

В момент написания книги обширная Российская империя, создававшаяся на протяжении трех столетий, находится в состоянии распада — почти так же, как это было в период с 1917 по 1923 год, когда она оправилась, не прерывая своего традиционного экспансионистского ритма. Управлять в условиях падения приходящей в упадок империи — это одна из самых трудоемких задач дипломатии. Дипломатия XIX века замедлила процесс развала Оттоманской империи и предотвратила перерождение его во всеобщую войну; дипломатия XX столетия оказалась неспособной сдержать последствия развала Австро-Венгерской империи. Рушащиеся империи создают два типа напряженности: одну вызывают попытки соседей воспользоваться слабостью имперского центра, а другую — попытки самой приходящей в упадок империи восстановить свою власть на периферии.

Оба эти процесса протекают одновременно в государствах — преемниках бывшего Советского Союза. Иран и Турция стремятся повысить свою роль в Среднеазиатских республиках, где население в большинстве своем мусульманское. Но доминирующим геополитическим выпадом стала попытка России восстановить свое преобладание на всех территориях, прежде контролируемых Москвой. Под видом сохранения мира Россия стремится к восстановлению в любой форме русской опеки, а Соединенные Штаты, сосредоточив свое внимание на доброй воле «реформаторского» правительства и не желая заниматься геополитическими вопросами, до сих пор молчаливо с этим соглашаются. Они мало что сделали, чтобы обеспечить республикам-преемникам — за исключением Балтийских государств — международное признание. Визиты в эти страны со стороны высших американских официальных лиц довольно немногочисленны и редки; помощь минимальна. Действия российских войск на их территории или даже просто их присутствие редко оспаривается. Москва рассматривается де-факто как имперский центр, и именно так она сама себя и трактует.

Отчасти это происходит потому, что Америка воспринимает антикоммунистическую и антиимпериалистическую революции, происходящие на земле бывшей советской империи, так, как если бы они были явлениями одного и того же порядка. На деле же они действуют в противоположных направлениях. Антикоммунистическая революция получила значительную поддержку на всей территории бывшего Советского Союза. Антиимпериалистическая революция, направленная против господства России, весьма популярна в новых нерусских республиках и исключительно непопулярна в Российской Федерации. Это объясняется тем, что стоящие у власти российские группировки исторически трактуют свое государство в масштабах «цивилизаторской» миссии (см. седьмую и восьмую главы); подавляющее большинство ведущих фигур в России — независимо от их политических убеждений — отказываются признать крах советской империи или легитимность государств-преемников, особенно Украины, колыбели русского православия. Даже Александр Солженицын, когда пишет об освобождении России от дьявольского порождения в лице не желающих в ней оставаться инородцев, настаивает, чтобы под началом Москвы оставались основные части Украины, Белоруссии и населенной славянами почти половины Казахстана[1096], вместе составляющие почти 90 процентов прежней империи. На территории бывшего Советского Союза не каждый антикоммунист является демократом и не каждый демократ отвергает русский империализм.

Реалистичная политика признала бы, что даже реформаторское российское правительство Бориса Ельцина сохраняет российские войска на территории большинства советских республик — все они члены Организации Объединенных Наций — часто против конкретно выраженной воли их правительств. Эти вооруженные силы участвовали в гражданских войнах в ряде этих республик. Министр иностранных дел России неоднократно выдвигал концепцию российской монополии на миротворческую деятельность в «ближнем зарубежье», что неотличимо от попыток восстановить господство Москвы. На долгосрочные перспективы мира окажут влияние российские реформы, но краткосрочные перспективы будут зависеть от того, можно ли будет убедить российские войска оставаться дома. Если они вновь появятся вдоль границ прежней империи в Европе и на Ближнем и Среднем Востоке, историческая напряженность — сопровождаемая страхом и взаимными подозрениями — между Россией и ее соседями обязательно возникнет вновь (см. шестую и седьмую главы).

Россия вынуждена блюсти свои особые интересы, связанные с ее безопасностью в государствах, которые она называет «ближним зарубежьем» — в республиках бывшего Советского Союза, — в отличие от земель за пределами прежней империи. Но дело мира во всем мире требует, чтобы эти интересы были удовлетворены без военного давления или одностороннего военного вмешательства. Ключевой вопрос состоит в том, считать ли взаимоотношения России с новыми республиками международной проблемой, подчиняющейся общепринятым правилам внешнеполитической деятельности или это производное от российской практики одностороннего принятия решений, на которые Америка постарается повлиять, если вообще этого захочет, апеллируя к доброй воле российского руководства. В определенных районах — например, в республиках Средней Азии, которым угрожает исламский фундаментализм, — национальный интерес Соединенных Штатов, возможно, параллелен российскому, по крайней мере в той части, в которой речь идет о сопротивлении иранскому фундаментализму. Сотрудничество в этом плане будет вполне возможно до тех пор, пока оно не будет представлять собой некоего сценария возврата к традиционному российскому империализму.

В момент написания этой книги перспективы демократии в России все еще весьма неопределенны, неясно также, будет ли уже демократическая Россия проводить политику, совместимую с международной стабильностью. На протяжении всей своей драматической истории Россия оставалась себе на уме, отличаясь от всего остального западного мира. У нее никогда не было церковной автономии; она пропустила Реформацию, Просвещение, век Великих географических открытий и создание современной рыночной экономики. Лидеров, обладающих демократическим опытом, очень мало. Почти все российские лидеры — точно так же, как и в новых республиках, — занимали высокие посты при коммунистическом правлении; преданность плюрализму не является их приоритетом, первой жизненной потребностью, а может оказаться, эта приверженность вообще им несвойственна.

Более того, переход от централизованного планирования к рыночной экономике оказался болезненным, когда бы он ни предпринимался. Управленческий аппарат не имеет опыта рыночной деятельности и использования факторов стимулирования; рабочие растеряли мотивацию; министры никогда не задумывались относительно финансовой политики. Стагнация и даже спад почти неизбежны. Ни одной централизованно планируемой экономике еще не удавалось обойтись без болезненного обнищания на пути к рыночной экономике, при этом проблема усугублялась попыткой совершить переход одним махом, без подготовки, как рекомендовали многие американские экспертные советники. Недовольство той социально-экономической ценой, которую пришлось заплатить в переходный период, позволила коммунистам добиться существенных успехов в посткоммунистической Польше, Словакии и Венгрии. На российских парламентских выборах в декабре 1993 года Коммунистическая и националистические партии совместно получили почти 50 процентов голосов.

Даже искренние реформаторы могут увидеть в традиционном русском национализме объединяющую силу для достижения своих целей. А в России национализм исторически носит миссионерский и имперский характер. Психологи могут спорить, является ли причиной этому глубоко укоренившееся чувство неуверенности или природная агрессивность. Для жертв русской экспансии различие носит чисто академический характер. В России демократизация и сдержанная внешняя политика не обязательно неразрывно связаны друг с другом. Вот почему утверждение о том, что мир может быть обеспечен в первую очередь внутренними российскими реформами, находит мало приверженцев в Восточной Европе, Скандинавии или Китае, и именно поэтому Польша, Чешская Республика, Словакия и Венгрия так стремятся войти в Североатлантический альянс.

Курс, принимаемый с учетом внешнеполитических соображений, будет нацелен на создание противовеса предвидимым тенденциям, а не на то, чтобы ставить все на внутренние реформы. Поддерживая российский свободный рынок и российскую демократию, этот курс должен одновременно ставить препятствия российскому экспансионизму. Можно даже на деле утверждать, что реформы только укрепятся, если дать России стимул сосредоточиться — впервые за всю свою историю — на развитии собственной национальной территории, которая, простираясь на 11 часовых поясов — от Санкт-Петербурга до Владивостока, настолько велика, что не дает причин для появления клаустрофобии.

В период по окончании холодной войны американская политика по отношению к посткоммунистической России делает безоговорочную ставку в деле перестройки общества в расчете на конкретных лидеров. Во времена администрации Буша это был Михаил Горбачев, а при Клинтоне — Борис Ельцин, которые в силу кажущейся личной приверженности демократии рассматривались как гаранты миролюбивой российской внешней политики и интеграции России в международное сообщество. Буш с сожалением отнесся к распаду горбачевского СССР, а Клинтон смирился с попытками восстановить прежнюю сферу российского влияния. Американские руководители не желали применять традиционно дипломатические меры сдерживания в отношении российской политики из опасения спровоцировать предполагаемых националистических оппонентов Ельцина (а до этого Горбачева).

Российско-американским отношениям со страшной силой необходим серьезный диалог по внешнеполитическим вопросам. Не будет никакой пользы, если Россию будут рассматривать как неподвластную нормальному рассмотрению внешней политики, так как практическим результатом этого станет позже более тяжкая плата за то, что она окажется безвозвратно втянутой на путь поведения, с которого уже не будет возврата. Американским руководителям не следует бояться откровенных дискуссий на предмет точек совпадения и расхождения американских и российских интересов. Ветераны российских внутренних битв — отнюдь не краснеющие от смущения новички, чье внутреннее положение пошатнется от правдивого диалога. Они вполне способны постигнуть, что такое политика, основывающаяся на взаимном уважении национальных интересов друг друга. На деле они, вероятнее всего, поймут такого рода расчеты гораздо лучше, чем призывы к абстрактному и далекому от жизни утопизму.

Подключение России к международной системе является ключевой задачей нарождающегося международного порядка. Здесь есть два компонента, которые нужно поддерживать в равновесии: воздействие на российские подходы и влияние на российские расчеты. Щедрое экономическое содействие и технические консультации необходимы для облегчения тягот переходного периода, и Россию должны охотно принимать в состав институтов, способствующих экономическому, культурному и политическому сотрудничеству, — таких, как Европейское совещание по безопасности. Но российские реформы затормозятся и им не поможет, если будет игнорироваться возрождение российских исторических имперских претензий. Независимость новых республик, в конце концов признанных Организацией Объединенных Наций, не должна молчаливо принижаться согласием с действиями военного характера, производимыми Россией на их земле.

Американская политика по отношению к России должна отвечать постоянным интересам, а не подстраиваться под колебания российского внутреннего курса. Если американская внешняя политика сделает своим главным приоритетом российскую внутреннюю политику, то она станет заложником сил, во многом ей не подконтрольных, и утратит все критерии суждения. Должна ли внешняя политика подгоняться под любое мельчайшее колебание по существу революционного процесса? Отвернется ли Америка от России, если там произойдут какие-либо внутренние перемены, которых она не одобрит? Могут ли Соединенные Штаты позволить себе попытку одновременно изолировать Россию и Китай и возродить во имя своих внутриполитических предпочтений китайско-советский альянс? Менее навязчивая политика по отношению к России на данном этапе позволит проводить более стабильный долгосрочный курс позднее.

Приверженцы того, что я определил в двадцать восьмой главе как «психиатрическая» школа внешней политики, предпочтут отвергнуть подобную аргументацию как «пессимистическую». Они говорят, что, в конце концов, Германия и Япония переменили свою природу, почему бы и России не сделать этого? Но верно также и то, что демократическая Германия переменилась в противоположном направлении в 1930-е годы и что те, кто полагался на ее намерения, внезапно столкнулись лицом к лицу с ее возможностями.

Государственный деятель всегда может уйти от стоящей перед ним дилеммы, делая наиболее благоприятные предположения относительно будущего; одним из испытаний для него является его способность защититься от неблагоприятных и даже непредвиденных случайностей. Новое российское руководство вправе рассчитывать на понимание трудности преодоления последствий негодного коммунистического правления на протяжении жизни двух поколений. Но оно не вправе рассчитывать, что ему позволят прибрать к рукам сферу влияния, создававшуюся в течение 300 лет царями и комиссарами вокруг обширных границ России. Если Россия хочет стать серьезным партнером в деле строительства нового мирового порядка, она должна быть готова к дисциплинирующим требованиям по сохранению стабильности, а также к получению выгод от их соблюдения.

Американская политика ближе всего подошла к принятию общепризнанного определения жизненно важного интереса в отношении своих союзников в районе Атлантики. Хотя создание Организации Североатлантического договора обычно оправдывалось при помощи вильсонианской терминологии как инструмент коллективной безопасности, а не союз, она фактически представляла собой институт, который в наибольшей степени приводил к гармонии между американскими моральными и геополитическими целями (см. шестнадцатую главу). Поскольку ее целью было предотвращение советского господства над Европой, она отвечала геополитической цели недопущения того, чтобы силовые центры Европы и Азии попали под власть враждебной страны, независимо от причин оправдания ее действий.

Архитекторы Североатлантического альянса не поверили бы, если бы им сказали, что победа в холодной войне пробудит сомнения относительно будущего этого их творения. Они считали само собой разумеющимся, что наградой за победу в холодной войне явится нерушимое атлантическое партнерство. Во имя этой цели начинались и выигрывались многие из решающих политических сражений холодной войны. Тем временем Америка оказалась привязанной к Европе при помощи постоянных консультативных институтов и системы объединенных вооруженных сил — уникальной по своему объему и продолжительности существования структуры в истории коалиций.

То, что стало называться атлантическим сообществом, — ностальгический термин, ставший гораздо менее популярным по окончании холодной войны, — сделалось знаменательной вехой со времени крушения коммунизма. Понижение уровня отношений с Европой стало данью моде. Из-за упора на расширение распространения демократии, несмотря ни на что, Америка сейчас, похоже, стала обращать меньше внимания на общества, имеющие сходные с ней институты и с которыми она разделяет общность подхода к правам человека и прочим фундаментальным ценностям, чем на другие регионы мира. Основатели атлантических связей — Трумэн, Ачесон, Маршалл и Эйзенхауэр — разделяли предубеждения многих американцев относительно европейского стиля дипломатии. Но они понимали, что без наличия атлантических связей Америка окажется в мире наций, с которыми — за исключением Западного полушария — у нее почти не будет моральной общности или общих традиций. При таких обстоятельствах Америка будет вынуждена проводить Realpolitik в чистом виде, что, по сути, несовместимо с американской традицией.

Одной из причин спада того, что когда-то было самой жизненно важной частью американской политики, является факт, что НАТО превратили в нечто само собой разумеющееся, часть международной обстановки, на которую не требуется обращать внимания. Но, возможно, гораздо более важным фактором является тот, что поколение американских руководителей, обретшее известность за последние полтора десятилетия, является выходцами в основном с Юга или Запада, где у людей меньше эмоциональных и личных связей с Европой, чем у элит старого Северо-Востока США. Более того, американские либералы — знаменосцы вильсонианства — часто чувствовали, что над ними берут верх их демократические союзники, которые, скорее, проводят политику, исходя из национального интереса, чем придерживаются политики, в основе которой лежит коллективная безопасность или опора на международное право. Они ссылаются на Боснию и Ближний Восток как на примеры невозможности договориться несмотря на наличие общих ценностей. В то же время изоляционистское крыло американского консерватизма — другая форма исключительности — подвергается искушениям порвать с тем, что оно презирает как макиавеллистский релятивизм и эгоцентризм Европы.

Разногласия с Европой похожи на домашние ссоры. Тем не менее в решении ключевых вопросов реальное содействие со стороны Европы всегда было более значимым, чем со стороны любого другого района мира. Честно говоря, следует помнить, что в Боснии на поле боя находились французские и английские войска, а американских солдат там не было, хотя молва создала обратное впечатление. А во время Войны в Заливе наиболее значительными неамериканскими контингентами были вновь британский и французский. Дважды в жизни одного поколения общие ценности и интересы приводили американские войска в Европу. В мире по окончании холодной войны Европа, возможно, уже не способна сплотиться вокруг новой атлантической политики, но Америка в долгу перед самой собой и не имеет права отказаться от политики трех поколений в час победы. Стоящая перед Североатлантическим альянсом задача заключается в том, чтобы приспособить два основополагающих института, формирующих атлантические отношения, а именно Организацию Североатлантического договора (НАТО) и Европейский союз (бывшее Европейское экономическое сообщество) к реалиям мира по окончании холодной войны.

Организация Североатлантического договора продолжает оставаться главным организационно-связующим звеном между Америкой и Европой. Когда формировалось НАТО, советские войска стояли на Эльбе в разделенной Германии. Способный, как полагали все, при помощи обычных вооруженных сил вторгнуться в Западную Европу, советский военный механизм вскоре обрел быстрорастущий ядерный арсенал. На протяжении всего периода холодной войны безопасность Западной Европы зависела от Соединенных Штатов, и институты НАТО периода после окончания холодной войны по-прежнему отражают подобное состояние дел. Соединенные Штаты контролируют объединенные вооруженные силы, которые возглавляет американский генерал, и выступают против попыток Франции придать обороне определенную европейскую идентичность.

Движение в направлении европейской интеграции имеет под собой две предпосылки. Первая состоит в том, что до тех пор пока Европа не научилась выступать единым фронтом, она постепенно сползала бы в небытие. И вторая заключается в том, что разделенную Германию нельзя ставить в такое положение, при котором она будет испытывать искушение лавировать между двумя блоками и натравливать противостоящие силы холодной войны друг против друга. На момент написания этой книги Европейский союз, первоначально состоявший из шести стран, вырос до 12 и сейчас находится в процессе расширения, готовясь принять в свой состав Скандинавские страны, Австрию и, в конце концов, некоторых бывших советских сателлитов.

Основания, на которых были основаны оба эти института, оказались поколеблены крахом Советского Союза и объединением Германии. Советская армия больше не существует, а российская армия теперь отошла на сотни километров к востоку. В ближайшем будущем внутренние российские потрясения делают нападение на Западную Европу невозможным. В то же время российские тенденции восстановить прежнюю империю пробудили исторические опасения по отношению к русскому экспансионизму, особенно в бывших государствах-сателлитах в Восточной Европе. Ни один из руководителей стран, находящихся в непосредственной близости от России, не разделяет веры Америки в преобразование России как в ключ к безопасности своей страны. Все предпочитают президента Бориса Ельцина его оппонентам, но лишь как меньшее из двух потенциальных зол, а не как фигуру, которая может покончить с их исторической неуверенностью в собственной безопасности.

Появление объединенной Германии усугубляет эти страхи. Помня, как два континентальных гиганта исторически либо делят между собой своих соседей, либо сражаются на их территории, расположенные между ними страны опасаются возникающего вакуума в плане безопасности; отсюда их столь интенсивное желание получить защиту Америки — что и выражается членством в НАТО.

Если НАТО испытывает необходимость адаптации к краху советской мощи, то перед лицом Европейского союза встает новая реальность в виде объединенной Германии, существование которой ставит под угрозу молчаливую договоренность, являющуюся стержнем европейской интеграции: признание Федеративной Республикой французского политического лидерства в Европейском сообществе в обмен на решающий голос в экономических делах. Федеративная Республика Германии, таким образом, оказалась связанной с Западом посредством американского лидерства в стратегических делах внутри НАТО и французского лидерства в политических вопросах внутри Европейского союза.

В последующие годы изменятся все традиционные атлантические отношения. Европе не потребуется, как это было прежде, американская защита, и она станет отстаивать собственные экономические интересы гораздо агрессивнее. Америка не захочет идти на значительные жертвы ради европейской безопасности и будет подвергаться соблазну впадения в изоляционизм в различных формах. Со временем Германия начнет настаивать на обретении политического влияния, на что ей дает право ее военная и экономическая мощь, и она не будет так эмоционально зависеть от американской военной и французской политической поддержки.

Эти тенденции останутся не до конца выявленными, пока у власти будет оставаться Гельмут Коль, наследник аденауэровской традиции (см. двадцатую главу). И тем не менее он последний лидер подобного типа. Выходящее на авансцену поколение не имеет личных воспоминаний о войне и о роли Америки в возрождении опустошенной послевоенной Германии. У него, у этого поколения, нет эмоциональных причин полагаться на наднациональные институты или подчинять собственную точку зрения или Америке, или Франции.

Огромным достижением послевоенного поколения американских и европейских руководителей стало их признание того, что если Америка не будет органично связана с Европой, то ей понадобится пойти на вовлеченность в дела второй позднее и при гораздо менее благоприятных обстоятельствах для обеих сторон. Сегодня это справедливо как никогда. Германия стала до такой степени сильной, что существующие европейские институты не способны сами по себе обеспечить баланс между Германией и ее европейскими партнерами. Не может и Европа, даже включая Германию, справиться самостоятельно как с возрождением, так и с распадом России, этими двумя наиболее угрожающими результатами постсоветских потрясений.

Не в интересах ни одной из стран, чтобы Германия и Россия зациклились друг на друге либо как на главном партнере, либо как на главном противнике. Если они чересчур сблизятся, то вызовут страх перед кондоминиумом; если они будут ссориться, то втянут Европу в обостряющиеся кризисы. У Америки и Европы существует взаимная заинтересованность не допустить, чтобы неуправляемая национальная германская и российская политика сталкивались в самом центре континента. Без Америки Великобритания и Франция не смогут поддерживать политический баланс в Западной Европе; Германию начнет искушать национализм; России будет не хватать глобального партнера. А в отрыве от Европы Америка может превратиться не только психологически, но и географически и геополитически в остров у берегов Евразии.

Возникший после окончания холодной войны порядок ставит перед Североатлантическим альянсом три ряда проблем. Речь, в частности, идет об отношениях внутри традиционной структуры союза, об отношениях атлантических государств с бывшими сателлитами Советского Союза в Восточной Европе и, наконец, об отношениях государств — преемников Советского Союза, особенно Российской Федерации, с североатлантическими государствами и с Восточной Европой.

Над регулированием внутренних взаимоотношений внутри Североатлантического альянса довлела вечная борьба между американской и французской точками зрения на атлантические отношения. Америка осуществляет лидерство в НАТО под знаменами интеграции. Франция, выступая за европейскую независимость, формировала облик Европейского союза. Результатом этих разногласий является тот факт, что американская роль в военной области является излишне доминирующей, чтобы способствовать европейской политической идентичности, в то время как роль Франции излишне настойчива в деле обретения европейской политической автономии, чтобы обеспечить внутреннее единство НАТО.

В интеллектуальном смысле этот спор отражает конфликт между концепциями Ришелье и идеями Вильсона — между пониманием сущности внешней политики как средства достижения баланса между различными интересами и пониманием смысла дипломатии как способа утверждения лежащей в основе всего гармонии. Для Америки объединенное командование НАТО представляет собой выражение союзнического единства; для Франции оно выглядит как тревожный сигнал. Американские руководители с огромным трудом пытаются понять, почему какая-то страна может отстаивать право на независимые действия, если Америка вовсе не собирается держать в своем арсенале возможность оставления своего союзника в тяжелом положении. Франция же видит в неохотном восприятии Америкой независимой в военном отношении роли Европы скрытую попытку доминирования.

На самом деле каждый из партнеров следует концепции международных отношений, усвоенной из собственного исторического опыта. Франция является наследником европейского стиля дипломатии, который она на самом деле сама и создала более 300 лет назад. В то время как Великобритания вынуждена была отказаться от роли хранителя баланса сил, Франция, так или иначе, продолжает отстаивать raison d’etat и предпочитает четкий расчет интересов, чем стремление достичь абстрактной гармонии. Точно так же убежденно, хотя и в течение более краткого срока, Америка претворяла в жизнь вильсонианство. Уверенная в существовании лежащей в основе всего гармонии, Америка настаивала на том, что поскольку задачи, стоящие перед Европой и Америкой идентичны, то европейская автономия либо не нужна, либо даже опасна.

С двумя величайшими европейскими проблемами современного периода — интеграцией объединенной Германии в Запад и отношением Североатлантического альянса к новой России — нельзя справиться путем буквального применения государственного подхода, свойственного либо Ришелье, либо Вильсону. Подход Ришелье поощряет национализм отдельных европейских стран и ведет к разделенной на части Европе. Вильсонианство в чистом виде ослабило бы европейское чувство идентичности. Попытка построить европейские институты на основе оппозиции Соединенным Штатам в итоге разрушит как европейское единство, так и атлантическую общность. С другой стороны, Соединенным Штатам не следует бояться возросшей европейской самобытности внутри НАТО, поскольку трудно себе представить автономные европейские военные действия какого бы то ни было масштаба и где бы то ни было без американской политической и материальной поддержки. В конце концов, не объединенное командование обеспечивает единство, а ощущение взаимно разделяемых политических и оборонных интересов.

Противоречие между Соединенными Штатами и Францией, между идеалами Вильсона и Ришелье оказалось отмененным в связи с обстоятельствами. Как Североатлантический альянс, так и Европейский союз является неотъемлемой составной частью здания нового и стабильного мирового порядка. НАТО является наилучшей защитой от военного шантажа, откуда бы он ни исходил; Европейский союз представляет собой весьма важный механизм обеспечения стабильности в Центральной и Восточной Европе. Оба института необходимы, чтобы привязать бывших сателлитов Советского Союза и государства-преемники к мирному международному порядку.

Будущее Восточной Европы и государств — преемников Советского Союза — не одна и та же проблема. Восточная Европа была оккупирована Красной армией. Восточная Европа идентифицировала себя, политически и культурно, с западноевропейскими традициями. Особенно это относится к странам Вышеградской группы: Польше, Чешской Республике, Венгрии и Словакии. Не обладая связями с Западной Европой и атлантическими институтами, эти страны могут стать ничейной землей между Германией и Россией. А чтобы эти связи имели осмысленный характер, Вышеградские страны должны принадлежать как к Европейскому союзу, так и к Североатлантическому альянсу. Чтобы быть экономически и политически жизнеспособными, они нуждаются в Европейском союзе, а чтобы обеспечить безопасность, они смотрят на Североатлантический альянс. По правде говоря, членство в одном из институтов предполагает членство и в другом. Поскольку большинство членов Европейского союза являются членами НАТО и поскольку невероятно, чтобы они игнорировали нападение на одного из своих членов после достижения определенной степени европейской интеграции, членство в Европейском союзе тем или иным способом приведет к распространению, по крайней мере де-факто, гарантий со стороны НАТО.

До сих пор от этих вопросов уходят, поскольку членство восточноевропейских стран в обоих этих институтах заблокировано. Однако аргументация, подкрепляющая оба отказа, столь же различна, сколь велика разница между европейской и американской политическими традициями. Европа обосновала свое решение расширить Европейский союз на восток, исходя из основополагающих тезисов Realpolitik: она приняла принцип и предложила ассоциированное членство восточноевропейским странам при условии реформирования экономик стран Восточной Европы (и при этом ограждая экономику стран Западной Европы от конкуренции на какой-то более продолжительный срок). Это сделает полноправное членство техническим вопросом, который будет решен со временем.

Американское возражение против членства в НАТО Вышеградской четверки носит принципиальный характер. Возвращаясь к историческим возражениям Вильсона против альянсов, — поскольку они основаны на предположении возможности конфронтации, — президент Клинтон воспользовался встречей глав государств — членов НАТО в январе 1994 года, чтобы предложить альтернативную трактовку. Поясняя, почему Соединенные Штаты не приветствуют прием Польши, Венгрии, Чешской Республики и Словакии в НАТО, он утверждал, что Североатлантический альянс не может позволить себе «провести новую разграничительную линию между Востоком и Западом, которая сама по себе стала бы предвестником новых конфронтаций. …Я говорю всем в Европе и Соединенных Штатах, кто просто вынуждает нас провести новую разграничительную линию в Европе ближе к востоку, что мы вовсе не должны исключать возможности наилучшего будущего для Европы, в которой демократия и рыночная экономика будут присутствовать везде, люди будут сотрудничать повсюду во имя взаимной безопасности»[1097].

Руководствуясь этим, президент Клинтон выдвинул схему того, что он назвал «Партнерством ради мира». Он призвал все государства — преемники Советского Союза и всех бывших восточноевропейских сателлитов Москвы присоединиться к тому, что является не совсем четкой системой коллективной безопасности. Будучи сплавом вильсонианства и критики со стороны Уоллеса теории сдерживания, описанной в шестнадцатой главе, эта система применяет принципы коллективной безопасности, уравнивает жертвы советского и российского империализма и виновников этого, дает одинаковый статус Среднеазиатским республикам, граничащим с Афганистаном, как и Польше, жертве четырех разделов, в которых участвовала Россия. Программа «Партнерство ради мира» не является промежуточной остановкой на пути в НАТО, как это часто ошибочно утверждается, а некоей альтернативой членству в нем, точно так же, как Локарнский договор (см. одиннадцатую главу) стал альтернативой британскому союзу с Францией, к которому Франция так стремилась в 1920-е годы.

И тем не менее Локарно показало, что не существует «золотой середины» между союзом, основанным на единстве целей, и многосторонним институтом, базирующимся не на общности восприятия угрозы, а на выполнении конкретных условий, относящихся к системе внутреннего управления. «Партнерство ради мира» несет в себе риск создания в Европе двух типов границ: таких, которые защищены гарантиями безопасности, и иных, которым в таких гарантиях отказано, — такое состояние дел чревато соблазном для потенциальных агрессоров и деморализацией для потенциальных жертв. Следует позаботиться о том, чтобы во имя предотвращения конфронтации не была создана в стратегическом и концептуальном плане «ничейная земля» в Восточной и Центральной Европе — источник многих европейских конфликтов.

В рамках международного сообщества окажется невозможным решить двуединую проблему — безопасности в Восточной Европе и интегрирования России в мировое сообщество как части одной программы. Если «Партнерство ради мира» становится некоей частью НАТО, то оно вполне способно подорвать Североатлантический альянс путем вовлечения его в деятельность, не относящуюся к его миссии реального обеспечения безопасности, усилит ощущение незащищенности Восточной Европы и тем не менее, будучи в значительной степени двусмысленным, не сможет умиротворить Россию. И действительно, «Партнерство ради мира» рискует быть воспринято как ненужное, если не опасное, потенциальными жертвами агрессии, в то время как в Азии оно может быть истолковано как этнический клуб, направленный преимущественно против Китая и Японии.

В то же время важно связать Россию с атлантическими странами. И потому существует место для института, называющего себя «Партнерством ради мира», при условии, что он, этот институт, берет на себя миссии, которые все его члены истолковывают в существенной своей части одинаково. Такого рода общие задачи существуют в области экономического развития, образования и культуры. Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) могли бы быть приданы в этих целях расширенные функции, и ее следовало бы тогда переименовать в «Партнерство ради мира».

В случае осуществления такого рода замысла Североатлантический альянс установил бы общие политические рамки и обеспечил бы всеобщую безопасность. Европейский союз ускорил бы членство в нем бывших восточноевропейских сателлитов. А Совет Североатлантического сотрудничества (НАКК) и Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе, возможно, переименованная в «Партнерство ради мира», связали бы республики бывшего Советского Союза — и особенно Российскую Федерацию — с атлантическими структурами. Зонтик безопасности был бы распространен и на новые демократии в Восточной Европе. А если Россия останется в пределах своих границ, то со временем упор на безопасность сместился бы и на «Партнерство». Общие экономические и политические проекты все больше доминировали бы во взаимоотношениях между Востоком и Западом.

Будущее атлантических отношений не связано с отношениями между Востоком и Западом, но оно заключается в решающей роли по оказанию помощи Америке в том, чтобы справиться с предвидимой эволюцией в XXI веке. На время написания этой книги невозможно предсказать, какие из предположительно поднимающихся сил будут более всего доминировать или более всего угрожать или в каких сочетаниях: будет ли это Россия, Китай или фундаменталистский ислам. Но способность Америки справиться с любым из этих явлений эволюции будет усилена сотрудничеством со стороны североатлантических государств. Таким образом, то, что обычно называлось проблемами «вне пределов компетенции», станут основой североатлантических взаимоотношений, которые следует с учетом этого реорганизовать.

Отмечается всплеск американской заинтересованности в Азии, проявившийся в предложении о создании Тихоокеанского сообщества, сделанном Клинтоном на встрече с азиатскими главами правительств в 1993 году. Но термин «сообщество» применим к Азии лишь в весьма ограниченном смысле, так как отношения в районе Тихого океана фундаментально отличаются от отношений в районе Атлантики. В то время как страны Европы объединены общими институтами, страны Азии рассматривают себя отличными друг от друга и конкурирующими друг с другом. Отношения главных азиатских стран друг с другом обладают множеством атрибутов европейской системы баланса сил XIX века. Любое значительное усиление мощи одной из этих стран почти наверняка вызывает ответный маневр со стороны других.

Непредсказуемой остается реакция Соединенных Штатов, которые обладают способностью — но не обязательно философией — действовать в значительной степени точно так же, как действовала Великобритания, поддерживая европейский баланс сил вплоть до двух мировых войн XX века. Стабильность Азиатско-Тихоокеанского региона, подкрепление его восхваляемого процветания не проистекают из законов природы, а являются следствием равновесия, на которое необходимо будет обращать все более пристальное и обязательное внимание в период по окончании холодной войны.

Вильсонианство имеет мало последователей в Азии. Отсутствуют претензии на создание системы коллективной безопасности или построения такого сотрудничества на фундаменте общности внутренних ценностей даже со стороны немногих имеющихся там демократических стран. Упор делается на поддержание баланса сил и обеспечение национального интереса. Военные расходы растут во всех крупных азиатских странах. Китай уже находится на пути к статусу сверхдержавы. При темпах роста в размере 8 процентов, что ниже уровня, который он сохранял в 1980-е годы, показатель валового национального продукта в Китае приблизится к показателю Соединенных Штатов к концу второго десятилетия XXI века. Задолго до этого военно-политическая тень Китая падет на всю Азию и повлияет на расчеты других держав, какой бы сдержанной ни оказалась на деле китайская политика. Другие азиатские страны, похоже, будут искать противовес становящемуся все более могущественным Китаю, как они уже это делают применительно к Японии. Хотя страны Юго-Восточной Азии обязательно это заявление дезавуируют, но они уже включают до того наводивший на них ужас Вьетнам в свою группировку (АСЕАН) в основном для того, чтобы уравновесить могущество Китая и Японии. И именно поэтому АСЕАН просит Соединенные Штаты сохранять вовлеченность в дела этого региона.

Роль Японии непременно будет откорректирована с учетом этих изменившихся обстоятельств, хотя, следуя своему национальному стилю, японские руководители произведут необходимые коррективы посредством набора почти неприметных нюансов. Во время холодной войны Япония, отказавшись от исторически свойственной ей опоры на собственные силы, наслаждалась покоем под защитой Соединенных Штатов. Преисполненный решимости конкурент в экономическом плане, она оплачивала свободу маневра в экономической области подчинением своей внешней политики и своих мероприятий в области безопасности Вашингтону. Пока Советский Союз мог восприниматься в качестве главной угрозы безопасности обеих стран, имело смысл рассматривать американские и японские национальные интересы как идентичные.

Такого рода ситуация вряд ли повторится. В обстановке, когда Корея и Китай набирают военную силу, а наименее ослабленный контингент советских вооруженных сил находится в Сибири, японские специалисты по долгосрочному планированию не будут до бесконечности считать само собой разумеющимся абсолютное отождествление американских и японских интересов. Когда каждая новая американская администрация начинает свой срок пребывания у власти заявлением о пересмотре существующей политики (или, по крайней мере, имея в виду, что ее направления подлежат перемене) и когда конфронтация по экономическим вопросам становится скорее правилом, чем исключением, трудно утверждать, что американская и японская внешняя политика никогда не могут разойтись. В любом случае перспективы Японии по отношению к материковой Азии отличаются от перспектив Америки в силу географической близости и исторического опыта. Поэтому японский оборонный бюджет полз вверх, пока не стал третьим в мире по размерам, а с учетом внутренних проблем России, возможно, и вторым по эффективности.

Когда в 1992 году тогдашнего японского премьер-министра Киити Миядзаву спросили, согласится ли Япония с наличием у Северной Кореи ядерного потенциала, он ответил с очень неяпонской прямотой одним словом «нет». Означало ли это, что Япония будет развивать собственные ядерные возможности? Или что она будет стремиться подавить северокорейский потенциал? Сам факт того, что подобные вопросы могут быть заданы, предполагает возможность того, что Япония в какой-то мере освободится, до какой-то степени, от якорей американской системы безопасности и внешней политики.

Гораздо более целенаправленный анализ положения в других крупных державах показал бы, до какой степени переменчивым и даже зыбким может стать равновесие в Азии. В той степени, в какой Соединенные Штаты пытаются сохранить равновесие в Азии, они не могут ждать, когда этот баланс уже окажется под угрозой. Их политика должна быть достаточно гибкой, чтобы оказывать воздействие на все доступные азиатские форумы. В какой-то мере это уже происходит. Вспомогательная роль в АСЕАН (по Юго-Восточной Азии) и крупномасштабное участие в Азиатско-Тихоокеанском экономическом сотрудничестве (АТЭС) уже обеспечено.

Но и пределы американского влияния на эти многосторонние институты тоже стали очевидны. Предложение Клинтона о большей институционализации Тихоокеанского сообщества по европейской модели было воспринято с вежливой остраненностью в основном потому, что страны Азии не рассматривают себя как сообщество. Они не желают создания организационных рамок, которые предоставили бы потенциальным азиатским сверхдержавам — или даже Соединенным Штатам — решающий голос в их делах. Государства Азии открыты обмену идеями с Америкой; они также поддерживают сохранение значительной степени вовлеченности Америки, с тем чтобы в экстренных случаях Америка могла бы помочь отразить угрозы их независимости. Но они также с большой подозрительностью относятся к могущественным соседям и, в какой-то мере, к самим Соединенным Штатам, чтобы выступать за создание официальных институтов, охватывающих всю тихоокеанскую зону.

Способность Америки формировать события будет, следовательно, в итоге зависеть в первую очередь от двухсторонних отношений с крупнейшими странами Азии. Именно по этой причине политика Америки по отношению как к Японии, так и к Китаю, — на момент написания этой книги пробивающая себе путь в полемике, — имеет исключительно большое значение. С одной стороны, роль Америки является ключом к оказанию помощи в том, чтобы Япония и Китай сосуществовали несмотря на взаимные подозрения. В недалеком будущем Япония, которая столкнется с проблемами стареющего населения и стагнации экономики, возможно, решит при помощи нажима утвердить свое технологическое и стратегическое превосходство, прежде чем Китай станет сверхдержавой, а Россия восстановит свои силы. Позднее она может обратиться к тому великому уравнителю, каким являются ядерные технологии.

И в том и в другом варианте тесные японо-американские отношения будут жизненно важным вкладом в направлении смягчения Японии и весомыми гарантиями для других стран Азии. Японская военная мощь, будучи привязанной к американской, беспокоит Китай и другие страны Азии меньше, чем чисто национальные японские военные возможности. А Япония решит, что ей потребуется меньшая военная мощь, пока существует американская защитная сеть, — пусть даже и менее всеобъемлющая, чем прежде. Потребуется значительное американское военное присутствие в Северо-Восточной Азии (Япония и Корея). Если такового не будет, обязательство Америки играть постоянную роль в Азии утратит доверие, а Япония и Китай подвергнутся все большим искушениям следовать национальному политическому курсу, который в итоге может быть направлен друг на друга и на все буферные государства между ними.

Оживление и прояснение характера японо-американских отношений на базе параллельных геополитических интересов встретит на своем пути немалые препятствия. Экономические разногласия хорошо известны; препятствия культурного плана могут оказаться еще более коварными. Наиболее болезненно — а иногда даже раздражающе — они, эти разногласия, проявляются при сопоставлении различного национального подхода к принятию решений. Америка принимает решения на основании положения лица, принимающего его; одно из высших должностных лиц, обычно президент, иногда государственный секретарь, избирает предпочтительный курс из всех имеющихся вариантов и делает это более или менее в силу занимаемого положения. Япония действует путем консенсуса. Ни одно отдельно взятое лицо — даже премьер-министр — не обладает полномочиями для принятия решения. Любой, кто обязан будет выполнять решение, участвует в формировании консенсуса, который не считается достигнутым, пока все не согласятся.

Все это практически гарантирует, что на встрече между американским президентом и японским премьер-министром существенные разногласия могут усугубляться недопониманием. Когда американский президент выражает согласие, он предвещает соответствующие действия; когда соглашается японский премьер-министр, он заявляет о своем отношении, что, по сути, означает всего лишь то, что он согласен с американской позицией, как и то, что он ее понимает, а свое согласие передаст на рассмотрение своей согласительной группы. Он полагает, что это ясно и что собеседник осведомлен о том, что его полномочия простираются не далее этого. Для того чтобы переговоры относительно будущего Азии прошли с успехом, Америке следует запастись терпением, а Япония должна осознать необходимость осмысленного обсуждения долгосрочной политики, от которой в итоге зависит будущее сотрудничество.

Любопытно, что прочность японо-американских отношений явится оборотной стороной китайско-американских отношений. Несмотря на значительную близость к китайской культуре, Япония всегда разрывалась между восхищением и страхом, между желанием дружить и стремлением господствовать. Китайско-американская напряженность подвергает Японию искушению отойти от Соединенных Штатов в попытке если не усилить собственное влияние в Китае, то по крайней мере не ослабить его своим слишком близким следованием в фарватере Соединенных Штатов. Одновременно чисто национальный подход со стороны Японии рискует быть истолкован в Пекине как проявление японского стремления к доминированию. Хорошие американские отношения с Китаем, таким образом, являются предпосылкой хороших долгосрочных отношений с Японией, как, впрочем, и хороших китайско-японских отношений. Сложился треугольник, который каждая из сторон может покинуть, только сильно рискуя. Возникает некая двусмысленность, которая не совсем устраивает Соединенные Штаты, поскольку это противоречит американской тенденции четко относить страны к категории либо друзей, либо врагов.

Из всех великих и потенциально великих держав Китай в наибольшей степени находится на подъеме. Соединенные Штаты уже достигли могущества, Европе следует потрудиться, чтобы выковать большее единство, Россия является шатающимся гигантом, а Япония богата, но пока что боязлива. Китай, однако, с его приближающимися к 10 процентам ежегодными темпами экономического роста, с его сильным чувством национального единства и с как никогда набравшими мускулы военными продемонстрирует самое большое относительное увеличение веса среди крупных держав. В 1943 году Рузвельт представлял себе Китай одним из «четырех полицейских», но Китай вскоре после этого погряз в вихрях гражданской войны. Появившийся в результате этого маоистский Китай намеревался стать независимой великой державой, но отбрасывался назад и был разочарован из-за идеологических шор. Забыв об идеологических потрясениях, руководители Китая реформаторского толка стали с умелым упорством отстаивать китайский национальный интерес. Политика конфронтации с Китаем несет в себе риск изоляции Америки в Азии. Ни одна азиатская страна не захотела бы — или не смогла бы себе позволить — помогать Америке в любом политическом конфликте с Китаем, который она посчитала бы результатом ошибочной политики Соединенных Штатов. При таких обстоятельствах подавляющее большинство азиатских стран отмежевались бы в большей или меньшей степени от Америки, как бы им внутренне это ни было неприятно. Поскольку почти каждая страна рассчитывает на Америку в деле создания стабильного, долгосрочного механизма, который интегрировал бы как Китай, так и Японию, — а такого рода вариант исключается применительно к обеим странам из-за китайско-американской конфронтации.

Будучи страной с наиболее продолжительной историей независимой внешней политики и традицией основывать свою внешнюю политику на национальном интересе, Китай приветствует вовлечение Америки в дела Азии в качестве противовеса внушающим опасность соседям — Японии и России, а также — в меньшей степени — Индии. Тем не менее американская политика, ставящая перед собой цель обеспечить одновременно дружбу с Пекином и со странами, воспринимаемыми Пекином как потенциально опасные для Китая — что представляет собою правильный подход со стороны США, — требует проведения продуманного и регулярного диалога между Вашингтоном и Пекином.

В течение четырех лет после событий на площади Тяньаньмынь в 1989 году на этот диалог налагался запрет из-за американского отказа осуществлять контакты на высоком уровне — такую меру никогда не применяли по отношению к Советскому Союзу даже в разгар холодной войны. Таким образом, вопрос прав человека оказался в центре китайско-американских отношений.

Администрация Клинтона мудро восстановила контакты на высоком уровне; будущее китайско-американских отношений отныне существенным образом зависит от содержания подобных обменов. Ясно, что Соединенные Штаты не могут отказаться от традиционной озабоченности проблемами прав человека и демократических ценностей. Вопрос заключается не в том, будет ли Америка защищать эти ценности, а в том, в какой степени будут им подчинены все аспекты китайско-американских отношений. Китай считает для себя унизительным условие относительно того, что китайско-американские отношения основаны не на взаимных интересах, а на милости со стороны Америки, которая может быть то оказана, то прекращена по усмотрению Вашингтона. Такого рода отношение делает Америку как ненадежной, так и лезущей не в свои дела, а ненадежность является самой большой ошибкой в глазах китайцев.

Для Китая, исторически всегда господствовавшей в своем регионе страны, — фактически же в известном ему мире — любая попытка навязать со стороны свои институты и внутреннюю политику непременно вызовет глубочайшее возмущение. Эта чувствительность в целом усугубляется китайским представлением о роли Запада в его истории. Начиная с того времени, когда «опиумные» войны начала XIX столетия принудительно открыли страну, Запад рассматривался китайцами как источник бесконечной серии унижений. Равенство статуса, жесткая настоятельность политики неподчинения иностранным предписаниям является для китайских руководителей не элементом тактики, а моральным императивом.

Китай стремится добиться от Соединенных Штатов стратегических взаимоотношений, чтобы противостоять на равных с соседями, которых он считает одновременно могущественными и алчными. Чтобы достичь этого уровня координации внешней политики, Китай готов пойти на уступки в области прав человека, но при условии, что они будут обставлены так, словно сделаны им добровольно по его собственному выбору. Однако настойчивость Америки на публично предписываемых условиях воспринимается в Китае и как попытка конвергенции его общества по меркам американских ценностей — и, следовательно, как унижение, — и как отсутствие серьезности со стороны Америки. Поскольку это предполагает, что у Америки нет национального интереса в сохранении равновесия в Азии как такового. Но если на Америку в этом смысле нельзя полагаться, то у Китая не будет никакого интереса идти ей на уступки. Ключом к китайско-американским отношениям — парадоксально, но даже по вопросам прав человека — является негласное сотрудничество по вопросам глобальной, особенно азиатской, стратегии.

В том, что касается Европы, Америка разделяет общие с нею ценности, но тем не менее оказалась не в состоянии разработать общую с ней политику или соответствующие институты на период после окончания холодной войны. Что же касается Азии, то Америка может определить желаемую общую стратегию, но не общность ценностей. Однако совершенно неожиданно в Западном полушарии начинает формироваться совпадение моральных и геополитических целей, слияние принципов вильсонианства и Realpolitik.

На ранних этапах политика Соединенных Штатов в Западном полушарии представляла собой в значительной мере пример интервенционизма великой державы. Провозглашенная в 1933 году Франклином Рузвельтом политика «доброго соседа» ознаменовала поворот в сторону сотрудничества. Межамериканский договор о взаимной помощи («Пакт Рио») 1947 года и Американский договор о мирном разрешении споров («Боготинский пакт») 1948 года обеспечили составные части системы безопасности, которые были оформлены в виде Организации американских государств. Объявленная президентом Кеннеди в 1961 году программа «Союз ради прогресса» привнесла элемент помощи иностранным государствам и экономического сотрудничества, хотя эта дальновидная политика была обречена из-за государственнической ориентации стран получателей этой помощи.

Во времена холодной войны большинство стран Латинской Америки управлялись авторитарными, в большинстве своем военными, правительствами, приверженными принципу государственного контроля над экономикой. Но с середины 1980-х годов Латинская Америка вышла из экономического паралича и с примечательным единодушием двинулась к демократии и рыночной экономике. В Бразилии, Аргентине и Чили военных сменили демократические правительства. В Центральной Америке прекратились гражданские войны. Обанкротившаяся из-за бездумного заимствования, Латинская Америка подчинилась финансовой дисциплине. Почти везде находящаяся под контролем государства экономика постепенно оказалась под воздействием рыночных сил.

«Инициатива для Америк», провозглашенная Бушем в 1990 году, и битва за Североамериканское соглашение о свободной торговле с Мексикой и Канадой, успешно завершенная Клинтоном в 1993 году, знаменуют собой самую новаторскую за всю историю американскую политику по отношению к Латинской Америке. После ряда взлетов и падений Западное полушарие, казалось, стоит на грани превращения в ключевой элемент нового и гуманного глобального порядка. Группировка демократических стран заявила о своей преданности делу народного правления, рыночной экономики и свободы торговли на всем пространстве полушария. Единственной марксистской диктатурой, все еще остающейся в Западном полушарии, является Куба. Во всех остальных местах националистические, протекционистские методы управления экономикой заменяются свободной экономикой, благоприятствующей иностранным капиталовложениям и оказывающей поддержку открытым международным торговым системам. При упоре на взаимность обязательств и совместные действия окончательной и возвышенной целью является создание пространства свободной торговли от Аляски до мыса Горн — подобная концепция еще совсем недавно была бы сочтена безнадежно утопичной.

Система свободной торговли, охватывающая все Западное полушарие, — первым шагом к ее созданию послужило Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА) — придаст обеим Америкам командную роль, независимо от того, как дальше пойдут дела. Если на деле возобладают принципы Уругвайского раунда Генерального соглашения по торговле и тарифам (ГАТТ), по которым велись переговоры в 1993 году, то Западное полушарие станет крупнейшим участником глобального экономического роста. Если возобладают дискриминационные региональные группировки, то Западное полушарие с его обширным рынком будет в состоянии успешно конкурировать с прочими региональными торговыми блоками. Действительно, НАФТА является наиболее эффективным средством для того, чтобы предотвратить подобную конкуренцию или победить в ней, если такое случится. Предлагая ассоциированное членство странам, находящимся за пределами Западного полушария, если те готовы соблюдать его принципы, организация НАФТА в расширенном составе способна создавать стимулы для соблюдения принципов свободной торговли и применять санкции по отношению к странам, настаивающим на более строгих правилах. В мире, в котором Америка зачастую вынуждена выстраивать баланс между своими ценностями и практическими нуждами, она обнаружила, что ее идеалы и ее геополитические цели сосредоточены в значительной степени в Западном полушарии, где зародились все ее устремления и где проводились ее первые крупные внешнеполитические инициативы.

Стартуя в третий раз за нынешнее столетие в деле создания нового мирового порядка, Америка встала перед основной своей задачей — установить баланс между двумя соблазнами, вытекающими из ее исключительности. Речь идет о балансе между понятием того, что Америка должна исправить все ошибки и стабилизировать любое нарушение равновесия, и скрытым инстинктом замыкаться на себе. Неразборчивая вовлеченность во все этнические беспорядки и гражданские войны в период по окончании холодной войны истощит выступившую в крестовый поход Америку. Тем не менее Америка, ограничивающаяся совершенствованием своих собственных добродетелей, в конце концов подчинит свою безопасность и процветание решениям, принимаемым иными обществами, находящимися в отдаленных регионах, над которыми Америка постепенно утратит контроль.

Когда в 1821 году Джон Куинси Адамс предостерегал Америку от поездок за границу в «поисках монстров, которых надо уничтожить», он даже не мог себе представить количество и масштабы монстров, которые будут существовать в мире после окончания холодной войны. Не всякое зло может быть поражено Америкой и еще меньше — Америкой в одиночку. Но некоторые монстры должны быть если не убиты, то по меньшей мере им следует давать отпор. И здесь более всего требуется критерий отбора.

Руководители Америки обычно отдавали предпочтение мотивации, а не структурным факторам. Им было важнее воздействовать на поведение, чем обращать внимание на расчеты своих партнеров. В результате этого американское общество отличается удивительным двойственным отношением к урокам истории. Американские фильмы часто изображают, как какое-то драматическое событие превращает злодея в образчик добродетелей (иногда так надоедливо), — отражение преобладающего у народа мнения о том, что прошлое не играет никакой определяющей роли и что всегда можно начать все сначала. В реальном мире такого рода метаморфозы редко можно встретить у отдельных личностей, а еще реже среди государств, которые представляют собой множество личностных выборов.

Отрицание истории выпячивает образ универсального человека, живущего по универсальным законам, не зависящего от прошлого, от географии или иных непреложных обстоятельств. А поскольку американская традиция скорее делает упор на универсальные истины, чем на национальные характеристики, американские политики обычно предпочитали многосторонние подходы национальным, то есть им больше подходили проблемы разоружения, нераспространения ядерного оружия и прав человека, чем сугубо национальные, геополитические или стратегические вопросы.

Американское нежелание учитывать связь с историей и настоятельное утверждение возможности возрождения придают некое большое достоинство и даже красоту американскому образу жизни. Национальный страх по поводу того, что одержимые историей понапридумывают самореализующиеся предсказания, имеет в своей основе великую народную мудрость. И все же изречение Сантаяны, которое гласит так: кто забывает уроки истории, обречен на их повторение, — может быть подкреплено еще бо́льшим количеством примеров.

Страна с такими же идеалистическими традициями, как Америка, не может основывать свою политику на балансе сил как на единственном критерии нового мирового порядка. Но ей надлежит усвоить, что равновесие является основополагающей предпосылкой достижения ее исторических целей. И эти более высокие цели не могут быть достигнуты риторикой или позерством. Нарождающаяся международная система намного сложнее любой из тех, с которыми прежде сталкивалась американская дипломатия. Внешняя политика должна проводиться такой политической системой, которая подчеркивает ближайший результат и предлагает немного стимулов для работы на перспективу. Ее руководители обязаны иметь дело с избирателями, которые предпочитают получать информацию через визуальные образы. Все это придает исключительное значение эмоциональному характеру восприятия событий и настроениям момента в то время, которое требует переосмысления приоритетов и анализа собственных возможностей.

По правде говоря, реальная политика — это не автоматическая панацея. Баланс сил достиг зенита за 40 лет после Наполеоновских войн. Он работал бесперебойно на протяжении этого периода, потому что равновесие было преднамеренно запланировано, чтобы укрепить баланс, и потому, а это самое главное, что оно подкреплялось ощущением общности ценностей, по крайней мере среди консервативных дворов. После Крымской войны это ощущение общности ценностей постепенно исчезло, а дела вернулись к условиям XVIII века, которые стали все более опасными из-за современной технологии и роста роли общественного мнения. Даже деспотические государства могли апеллировать к своей общественности, ссылаясь на некую иностранную опасность — и тем самым подменяя угрозой извне демократический консенсус. Национальная консолидация государств Европы сокращала количество игроков и возможности подменять дипломатическими комбинациями демонстрацию силы, в то время как разрушение разделяемого чувства законности стирало нравственные ограничения.

Несмотря на историческую антипатию Америки к балансу сил, эти уроки имеют самое прямое отношение к американской внешней политике периода после окончания холодной войны. Впервые за всю свою историю Америка становится частью международной системы, в которой она является самой сильной страной. Хотя Америка является военной сверхдержавой, она больше не может навязывать свою волю, так как ни ее мощь, ни ее идеология не подходят для имперских амбиций. А ядерное оружие, по которому Америка занимает господствующее положение в военном плане, имеет тенденцию уравнивать применяемую мощь.

В силу этого Соединенные Штаты во все большей степени оказываются в таком мире, который по множеству параметров имеет сходство с Европой XIX века, хотя и в глобальном масштабе. Можно надеяться, что появится нечто, подобное системе Меттерниха, в которой баланс сил подкрепляется разделяемой общностью ценностей. А в современную эпоху эти ценности должны быть демократическими.

И тем не менее Меттерниху не надо было специально создавать свой легитимный порядок; он, по сути, уже существовал. В современном мире демократия далека от универсальности, и там, где она провозглашается, она не обязательно выражается в сопоставимых терминах. Для Соединенных Штатов представляется разумным попытаться подкрепить равновесие моральным консенсусом. Чтобы быть честной самой с собой, Америка должна попытаться создать максимально широкий моральный консенсус в отношении глобальной приверженности демократии. Но ей ни в коем случае не следует пренебрегать анализом баланса сил. Поскольку стремление к достижению морального консенсуса обречено на провал, когда оно разрушает равновесие.

Если вильсонианская система, основанная на принципе легитимности, невозможна, Америка должна будет научиться действовать в рамках системы баланса сил, каким бы чуждым ни казался ей этот курс. В XIX веке существовало две модели системы баланса сил: британская модель, примером которой был подход Пальмерстона — Дизраэли, и бисмарковская модель. Британский подход заключался в том, чтобы выжидать, пока не появится прямая угроза существующему балансу сил, прежде чем самим ввязываться в дело, в таком случае почти всегда помогая более слабой стороне. Подход Бисмарка сводился к поискам способов предотвращения появления проблем путем установления близких отношений с максимально возможным количеством сторон, создания накладывающихся друг на друга систем союзов и использования появляющегося в результате этого влияния для сдерживания претензий соперников.

Как ни странно это может показаться с учетом американского опыта отношений с Германией на протяжении двух мировых войн, бисмарковский стиль ведения дел с балансом сил, возможно, более всего соответствует традиционному американскому подходу к международным делам. Метод Пальмерстона — Дизраэли потребовал бы дисциплинированной отстраненности от споров и жесткой приверженности равновесию перед лицом угроз. Как споры, так и угрозы должны оцениваться почти исключительно в рамках баланса сил. Америка сочла бы для себя весьма затруднительным придерживаться как отстраненности, так и жесткости, не говоря уже о готовности трактовать международные дела исключительно с точки зрения силовой политики.

Более поздняя политика Бисмарка была направлена на превентивное ограничение силы посредством некоего консенсуса в отношении общих целей, разделяемых отдельными группировками стран. Во взаимозависимом мире Америке будет трудно применять на практике политику «блестящей изоляции» Великобритании. Но столь же маловероятно, что она окажется в состоянии разработать всеобъемлющую систему безопасности, одинаково применимую в отношении всех частей земного шара. Наиболее продуктивным решением было бы создание накладывающихся друг на друга структур, частично базирующихся на общих политических и экономических принципах, как это имеет место в Западном полушарии; частично сочетающих общие принципы и соображения безопасности, как это имеет место в районе Атлантики и в Северо-Восточной Азии. Все прочее опиралось бы на экономических связях, как это имеет место во взаимоотношениях с Юго-Восточной Азией.

В любом случае история не может оправдать поражение ссылкой на масштабность стоящей задачи. Америка должна справиться с переходом от того периода, когда все варианты выбора кажутся открытыми, к периоду, когда она, осознав свои пределы и возможности, может по-прежнему осуществить больше, чем то, что под силу любому другому обществу. На протяжении большей части собственной истории Америка не знала иностранной угрозы собственному выживанию. Когда такая угроза в конечном счете появилась в период холодной войны, она была полностью ликвидирована. Таким образом, американский опыт подкрепил уверенность в том, что Америка, единственная из стран мира, к угрозам невосприимчива и может выстоять, будучи живым примером моральных достоинств и добрых дел.

В мире после окончания холодной войны такого рода отношение может обратить чистоту помыслов в потакание своим желаниям. В то время когда Америка не в состоянии ни господствовать над миром, ни отделиться от него, когда она оказывается одновременно всемогущей и очень уязвимой, она никоим образом не может отказываться от идеалов, которые обеспечили ее величие. Но она не должна ставить под угрозу это величие, питая иллюзии относительно пределов своих возможностей. Мировое лидерство является неотъемлемой частью могущества и моральных ценностей Америки, но оно не включает в себя привилегию делать вид, что Америка оказывает любезность другим странам, общаясь с ними, или что она обладает неограниченной возможностью навязать свою волю, отказывая им в своей благосклонности. Для Америки при любом учете реальной политики, Realpolitik, необходимо принимать во внимание основные ценности первого в истории общества, специально созданного во имя свободы. И тем не менее выживание и прогресс Америки будут точно так же зависеть от ее способности делать выбор, отражающий современную реальность. В противном случае внешняя политика превратится в лицемерное позерство. Относительный вес, придаваемый каждому из этих компонентов, и цена, связанная с каждым из этих приоритетов, определяют и высоту, и качества политических лидеров. Но чего ни один лидер не имеет права делать, так это предполагать, что выбор не имеет цены или что не следует поддерживать никакого баланса.

Двигаясь по пути к мировому порядку в третий раз за современную эпоху, американский идеализм остается таким же важным, как никогда, а может быть, даже и более важным. Но в условиях нового мирового порядка его роль сведется к тому, чтобы обеспечивать веру, позволяющую Америке пройти через все неясности выбора в несовершенном мире. Традиционный американский идеализм должен сочетаться с вдумчивой оценкой современных реалий, чтобы выработалось применимое на практике определение американских интересов. В прошлом усилия в области американской внешней политики вдохновлялись утопическими представлениями о некоем конечном пункте, по достижении которого изначальная мировая гармония просто восстановит свои позиции.

Отныне мало такого рода финалов развития маячит на горизонте; претворение в жизнь американских идеалов будет идти путем терпеливого накопления частичных успехов. Характерная для времен холодной войны неизбежность физической угрозы и враждебной идеологии исчезла. Убежденность, необходимая для создания нового мирового порядка, носит более абстрактный характер: представление о будущем, которое не имеет наглядного облика на момент его выдвижения, и суждения о взаимоотношениях между надеждой и возможностью, которые по сути своей лишь предположительны. Вильсонианские цели Америки прошлого — мир, стабильность, прогресс и свобода для всего человечества — должны будут достигаться в процессе пути, которому нет конца. «Путник, — гласит испанская пословица, — там нет дорог. Дорогу прокладывает идущий».

Благодарности

Никто не внес в этот труд большего вклада, чем Джина Голдхаммер, которая редактировала всю рукопись во всех ее вариантах. Она была координатором всех наших усилий и делала это чрезвычайно талантливо, с бесконечной тактичностью и терпением, в результате чего все собралось воедино в нужный момент.

Неоценимым был вклад Джона Ванден Хувела, который провел большое историческое исследование. Кроме того, он внес бесчисленное множество замечаний по книге по мере ее формирования.

Мой старый друг и помощник Питер Родман занимался исследовательской работой, особенно по американским материалам, прочитав все главы. Я признателен ему за полезные и вдумчивые предложения.

Розмари Неагер Нигус была неутомимой помощницей в течение долгого времени. Она занималась исследовательской работой, особенно по Корее и Вьетнаму, проверяла исследования всех остальных, уточняла факты, ничто не ускользало от ее внимания. Ценная помощь была оказана Морин Майнхен и Стефани Тоун.

Джоди Йопст Уильямс печатала написанную моими почти нечитаемыми каракулями рукопись и правила многие мои многословные предложения. Сюзанна Макфарлейн дала мне возможность сосредоточить внимание на книге, отслеживая всю мою работу по другим делам с присущим ей тактом и вниманием.

Мне очень повезло с Уильямом Г. Хайлэндом, высказавшим предложения по советским материалам, и с Норманом Подгорецом, который прочел первые варианты рукописи.

Майкл Корда в издательстве «Саймон и Шустер» оказался чудесным главным редактором и стал хорошим другом. Он относился с пониманием ко мне и делал так, чтобы изначальная весьма простая идея меняла свой фокус и превращалась в более сложное и долгоиграющее предприятие. Оценка его вклада такова, что когда его какой-то изысканный комментарий начинал раздражать меня, то по размышлении я начинал понимать, что он прав.

Линн Амато координировала работу издательства «Саймон и Шустер» с неизменным чувством доброго юмора и большой работоспособностью. Весь персонал издательства «Саймон и Шустер» — редакторы, художники-оформители, производственный персонал и работники рекламы — работали с поразительной приверженностью и высочайшей квалификацией.

Моя жена Нэнси, как всегда, была здравомыслящим советчиком, оказавшим неоценимую моральную поддержку, без которой мне было не обойтись. Она прочла всю рукопись и сделала чрезвычайно мудрые предложения.

Все недочеты на моей совести.

Генри А. Киссинджер

Примечания

1

Robert W. Tucker and David C. Hendrickson. Thomas Jefferson and American Foreign Policy, (Такер Роберт У. и Хендриксон Дэвид С. Томас Джефферсон и американская внешняя политика). Foreign Affairs, vol. 69, no. 2 (Spring 1990), р. 148.

(Здесь и далее — в случае нахождения источника, опубликованного на русском языке, к сноске автора в скобках дополнительно прилагается сноска переводчика. — Прим. перев.)

2

Thomas G. Paterson, J. Garry Clifford and Kenneth J. Hagan. American Foreign Policy. A History (Паттерсон Томас Г., Клиффорд Дж. Гэрри и Хаган Кеннет Дж. Американская внешняя политика. История). (Lexington, Mass.: D. C. Heath, 1977), р. 60.

3

Такер и Хендриксон. Томас Джефферсон. р. 140. Цитируется в: Letters and Other Writings of James Madison. (Письма и другие работы Джеймса Мэдисона). (Philadelphia: J. B. Lippincott, 1865), vol. IV, р. 491–92.

4

Монро Джеймс цитируется в: William A. Williams (eds.). The Shaping of American Diplomacy (Формирование американской дипломатии). (Chicago: Rand McNally, 1956), vol. I, р. 122.

5

Прощальное послание Джорджа Вашингтона 17 сентября 1796 года, перепечатано как: Senate Document № 3, 102nd Cong., 1st sess. (Сенатский документ № 3, первая сессия конгресса США 102-го созыва). (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1991), р. 24.

6

Письмо Джефферсона г-же герцогине Довиль от 2 апреля 1790 года, в: Paul Leicester Ford, ed. The Writings of Jefferson (Сочинения Джефферсона). (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1892–99), vol. V, p. 153, цитируется в: Такер и Хендриксон. Томас Джефферсон. С. 139.

7

Thomas Paine. Rights of Man (1791) (Пэйн Томас. Права человека). (Secaucus, N. J.: Citadel Press, 1974), p. 147.

8

Alexander Hamilton. ”The Federalist № 6” (Гамильтон Александр. Федералист. № 6), в: Edward Mead Earle, ed. The Federalist. (New York: Modern Library, 1941), p. 30–31.

9

Письмо Джефферсона Джону Дикинсону от 6 марта 1801 года, в: Adriennnne Koch and William Peden, eds. The Life and Selected Writings of Thomas Jefferson (Жизнь и избранные сочинения Томаса Джефферсона). (New York: Modern Library, 1944), p. 561.

10

Письмо Джефферсона Джозефу Пристли от 19 июня 1802 года, в: Ford, ed. Сочинения Джефферсона, vol. VIII, p. 158–159, цитируется в: Robert W. Tucker and David С. Hendrickson. Empire of Liberty: The Statecraft of Thomas Jefferson (Такер и Хендриксон. Империя свободы: Государственная деятельность Томаса Джефферсона). (New York/Oxford: Oxford University Press, 1990), p. 11.

11

Такер и Хендриксон. Томас Джефферсон. С. 141.

12

Адамс Джон Куинси. Обращение 4 июля 1821 года, в: Walter LaFeber, ed. John Quincy Adams and American Continental Empire (Лафибер Уолтер. Джон Куинси Адамс и американская континентальная империя). (Chicago: Times Books, 1965), p. 45.

13

Послание президента Монро конгрессу США, 2 декабря 1823 года, в: Ruhl Bartlett, ed. The Record of American Diplomacy (Архив американской дипломатии). (New York: Alfred A. Knopf, 1956), p. 182.

14

Там же.

15

Инаугурационное обращение президента Джеймса Полка 4 марта 1845 года, в: The Presidents Speak (Выступления президентов), annot. by David Newton Lott. (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1969), p. 95.

16

Цитируется в: Williams, Shaping of American Diplomacy, vol. 1, p. 315 (Вильямс. Формирование американской дипломатии. Т. I. С. 315).

17

См.: Paul Kennedy. The Rise and Fall of Great Powers (Кеннеди Пол. Подъем и упадок великих держав). (New York: Random House, 1987), p. 201 and p. 242ff; также: Fareed Zakaria. The Rise of a Great Power, National Strength, State Structure, and Americam Foreign Policy 1865–1908 (unpublished doctoral thesis, Harvard University, 1992), chapter 3, p. 4ff. (Закария Фарид. Подъем великой державы, национальное могущество, государственная структура и американская внешняя политика, 1865–1908 годы, Гл. 3. С. 4 и сл.), (неопубликованная докторская диссертация, Гарвардский университет, 1992).

18

Закария, там же. С. 7–8.

19

Там же. С. 71.

20

Американская внешняя политика. С. 189.

21

Ежегодное послание президента Рузвельта конгрессу США 6 декабря 1904 года, в: Bartlett, ed. The Record of American Diplomacy, p. 539 (Архив американской дипломатии).

22

Заявление Рузвельта конгрессу США, 1902 год, цит. по: John Morton Blum. The Republican Roosevelt (Блум Джон Мортон. Республиканец Рузвельт). (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1967), p. 127.

23

В Евангелии от Матфея (5:5) сказано: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». (Библия. Новый Завет.) — Прим. перев.

24

Там же. С. 137.

25

Письмо Рузвельта Хьюго Манстербергу от 3 октября 1914 года, в: Elting E. Morison, ed. The Letters of Theodore Roosevelt (Письма Теодора Рузвельта). (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1954), vol. VIII, p. 824–25.

26

Блум. Республиканец Рузвельт. С. 131.

27

Selections from the Correspondence of Theodore Roosevelt and Henry Cabot Lodge, 1884–1918 (Избранная переписка Теодора Рузвельта и Генри Кэбота Лоджа, 1884–1918 годы), ed. by Henry Cabot Lodge and Charles E. Redmond. (New York/London: Charles Scribner’s Sons, 1925), vol. II, p. 162.

28

Блум. Республиканец Рузвельт. С. 135.

29

Там же. С. 134.

30

Цитируется в: John Milton Cooper, Jr. Pivotal Decades: The United States, 1900–1920 (Купер-мл. Джон Мильтон. Поворотные десятилетия. Соединенные Штаты в 1900–1920 годах, (New York/London: W. W. Norton, 1990), p. 103.

31

Блум. Республиканец Рузвельт. С. 134.

32

Рузвельт в: Outlook, vol. 107 (August 22, 1914), p. 1012.

33

Письмо Рузвельта Манстербергу от 3 октября 1914 года, в: Morison, ed. Letters of Theodor Roosevelt (Письма Теодора Рузвельта), p. 823.

34

Письмо Рузвельта Сесилу Артуру Спринг-Райсу от 3 октября 1914 года. Там же. С. 821.

35

Письмо Рузвельта Редьярду Киплингу от 4 ноября 1914 года, в: Robert Endicott Osgood. Ideals and Self-Interest in America’s Foreign Relations (Осгуд Роберт Эндикотт. Идеалы и эгоистические интересы в американских внешних сношениях). (Chicago: University of Chicago Press, 1953), р. 137.

36

Вильсон Вудро. Ежегодное обращение к конгрессу США «О положении в стране» от 2 декабря 1913 года, в: Arthur S. Link, ed. The Papers of Woodrow Wilson (Документы Вудро Вильсона). (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1966) Vol. 29, p. 4.

37

Письмо Рузвельта другу, декабрь 1914 года, цитируется в: Осгуд. Идеалы и эгоистические интересы. С. 144.

38

Вильсон Вудро. Ежегодное обращение к конгрессу США «О положении в стране» от 8 декабря 1914 года, в: Link, ed. The Papers of Woodrow Wilson, (Документы Вудро Вильсона) vol. 31, p. 423.

39

Там же. С. 422.

40

Вильсон Вудро. Обращение к выпускникам Военной академии США в Вест-Пойнте 13 июня 1916 года, в: Там же. Т. 37. С. 212 и сл.

41

Вильсон Вудро. Высказывания на встрече ветеранов-конфедератов в Вашингтоне 5 июня 1917 года, в: Там же. Т. 42. С. 453.

42

Вильсон Вудро. Ежегодное обращение к конгрессу США «О положении в стране» от 7 декабря 1915 года, в: Там же. Т. 35. С. 297.

43

Вильсон Вудро. Выступление в театре «Принцесса», город Шайенн, штат Вайоминг, 24 сентября 1919 года, в: Там же. Т. 63. С. 474.

44

Вильсон Вудро. Обращение на совместном заседании обеих палат конгресса 2 апреля 1917 года, в: Там же. Т. 41. С. 526–527.

45

Там же. С. 523.

46

Вильсон Вудро. Обращение к сенату США от 22 января 1917 года, в: Там же. Т. 40. С. 536.

47

Selig Adler. The Isolacionist Impulse: Its Twentieth-Century Reaction (London/New York: Abelard Schuman, 1957), (Адлер Селиг. Изоляционистский импульс: реакция на него в XX веке). p. 36.

48

Джекоб Шурман (1854–1942), американский ученый и дипломат, президентом Корнеллского университета был с 1892 по 1920 год, на дипломатической работе возглавлял посольства США в Греции (1912–1913), в Китае (1921–1925) и в Германии (1925–1929). — Прим. перев.

49

Там же.

50

Вильсон Вудро. Обращение 2 апреля 1917 года, в: Link, ed. The Papers of Woodrow Wilson (Документы Вудро Вильсона) vol. 41, p. 519ff.

51

Вильсон Вудро. Бостонское обращение 24 февраля 1919 года, в: Там же. Т. 55. С. 242–243.

52

Вильсон Вудро. Обращение 22 января 1917 года, в: Там же. Т. 40. С. 536–537.

53

См. шестую главу.

54

Вильсон Вудро. Высказывания на кладбище в Сюрене (пригород Парижа) в День памяти 30 мая 1919 года, в: Там же. Т. 59. С. 608–609.

55

Вильсон Вудро. Обращение к Лиге содействия сохранению мира 27 мая 1916 года, в: Там же. Т. 37. С. 113 и сл.

56

Вильсон Вудро. Маунт-Вернонское обращение 4 июля 1918 года, в: Там же. Т. 48. С. 516.

57

Вильсон Вудро. Обращение на Третьем пленарном заседании Мирной конференции 14 февраля 1919 года, в: Там же. Т. 55. С. 175.

58

Письмо Рузвельта Джеймсу Брайсу от 19 ноября 1918 года, в: Письма Теодора Рузвельта. Т. VIII. С. 1400.

59

Рузвельт — сенатору Филандеру Чейзу Ноксу (республиканцу от штата Пенсильвания), 6 декабря 1918 года, в: Там же. С. 1413–1414.

60

Louis Auchincloss. Richelieu (Ошенклос Луи. Ришелье). (New York: Viking Press, 1972), p. 256.

61

В: Quellenbuch zur Osterreichische Geschichte (Австрийские исторические первоисточники), vol. II, edited by Otto Frass. (Vienna: Birken Verlag, 1959), p. 100.

62

Там же.

63

Там же.

64

Там же.

65

Joseph Strayer, Hans Gatzke, and E. Harris Harbison. The Mainstream of Civilization Since 1500 (Стрэйер Джозеф, Гацке Ганс и Харбисон Э. Харрис. Основное направление развития цивилизации начиная с 1500 года). (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1971), p. 420.

66

Цитируется по: Carl J. Burchardt. Richelieu and His Age (Буркхардт Карл Дж. Ришелье и его эпоха), перевод с немецкого Бернарда Хоя (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1970), vol. III, “Power Politics and the Cardinal’s Death”, p. 61.

67

Там же. С. 122.

68

Jansenius. Mars Gallicus (Янсений. Марс Галльский), в: William F. Church. Richelieu and Reason of State (Черч Уильям Ф. Ришелье и принцип высших интересов государства). (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1972), p. 388.

69

Reductio ad absurdum — доведение до абсурда как способ доказательства, применяемый в адвокатской практике. — Прим. перев.

70

Daniel de Priezak. Defence des Droits et Prerogatives des Roys de France (Приезак Даниэль де. Защита прав и привилегий королей Франции), в: Там же. С. 398.

71

Mathieu de Morgues. Catholicon francois, treatise of 1636 (Морг Матье де. Французский католицизм. Трактат 1636 года), в: Там же. С. 376.

72

Albert Sorel. Europe Under the Old Regime (Cорель Альбер. Европа при старом режиме), перевод: Francis H. Herrick. (Los Angeles: Ward Ritchie Press, 1947), р. 10.

73

В: F. H. Hinsley. Power and the Pursuit of Peace (Хинсли Ф. X. Сила и борьба за мир). (Cambridge: Cambridge University Press, 1963), p. 162–63.

74

Там же. С. 162.

75

Там же. С. 166.

76

Цитируется по: Gordon A. Craig and Allexander L. George, Force and Statecraft (Крэйг Гордон Э. и Джордж Александр Л. Сила и искусство государственного управления). (New York/Oxford: Oxdord University Press, 1983), p. 20.

77

G. C. Gibbs. “The Revolution in Foreign Policy” (Гиббс Дж. К. Революция во внешней политике), в: Geoffrey Holmes, ed. Britain after the Glorious Revolution, 1689–1714 (Британия после Славной революции в 1689–1714 годах). (London: Macmillan, 1969), p. 61.

78

Winston S. Churchill. The Gathering Storm, The Second World War (Черчилль Уинстон С. Надвигающийся шторм. Вторая мировая война), vol. 1 (Boston: Houghton Mifflin, 1948), p. 208.

79

Газету «Крафтсмен» («Мастер») издавал приверженец тори 1-й виконт Болинбрук. — Прим. перев.

80

Цитируется по: Гиббс. Революция, в: Британия после Славной революции. С. 62.

81

Speech by Secretary of State, Lord John Carteret, Earl of Granville, in the House of Lords, January, 27, 1744 (Речь министра иностранных дел лорда Джона Картерета, графа Грэнвилла, в палате лордов 27 января 1744 года), в: Joel H. Wiener, ed. Great Britain: Foreign Policy and the Span of Empire, 1689–1971 (Винер. Великобритания: внешняя политика и масштабы империи. 1689–1971 годы), vol. 1 (New York/London: Chelsea House in association with McGraw-Hill, 1972), p. 84–86.

82

Черчилль. Надвигающийся шторм. С. 208.

83

План Питта в: Sir Charles Webster, ed. British Diplomacy 1813–1815 Вебстер Чарльз, сэр. (Британская дипломатия в 1813–1815 годах). (London: G. Bell and Sons, 1921), p. 389ff.

84

Sir Thomas Overbury. “Observations on His Travels” (Овербери Томас, сэр. Наблюдения по поводу его странствий), в: Stuart Tracts 1603–1693 (Трактаты о Стюартах, 1603–1693), edited by C. H. Firth (London: Constable, 1903), p. 227, цитируется по: Martin Wight. Power Politics (Уайт Мартин. Силовая политика). (New York: Holmes and Meier, 1978), p. 173.

85

Германский союз (нем. Deutscher Bund) — объединение независимых германских государств и вольных городов, созданное после Венского конгресса вместо распущенной Наполеоном в 1806 году Священной Римской империи. — Прим. перев.

86

Меморандум лорда Каслри от 12 августа 1815 года, в: Webster, ed. British Diplomacy 1813–1815 (Британская дипломатия в 1813–1815 годах), р. 361–362.

87

Талейран, в: Harold Nicolson. The Congress of Vienna (Никольсон Гарольд. Венский конгресс). (NewYork/San Diego/London: Harcourt Brace Jovanovich, paper ed. 1974), p. 155.

88

Wilhelm Schwarz. Die Heilige Alianz (Шварц Вильгельм. Священный союз). (Stuttgart, 1935), p. 52ff.

89

Цитируется в: Asa Briggs. The Age of Improvement 1783–1867 (Бриггс Аса. Эпоха прогрессивных свершений. 1783–1867). (London: Longmans, 1959), p. 345.

90

Klemens Metternich. Aus Metternich’s Nachgelassenen Papieren (Меттерних Клеменс. Избранное документальное наследие). 8 vols., edited by Alfons von Klinkowstroem (Vienna, 1880), vol. VIII, p. 557.

91

Материал на этих страницах был в свое время приведен автором в: A World Restored: Metternich, Castlereagh and the Problems of Peace 1812–1822 (Возрожденный мир: Меттерних, Каслри и проблемы сохранения мира. 1812–1822 годы). (Boston: Houghton Mifflin, 1973 Sentry Edition).

92

Цитируется в: Там же. С. 321.

93

Цитируется в: Wilhelm Oncken. Osterreich und Preussen im Befreiungskriege (Онкен Вильгельм. Австрия и Пруссия во время Освободительной войны). 2 vols. (Berlin, 1880), vol. II, p. 630ff.

94

Меттерних. Документальное наследие. Т. VIII. С. 365.

95

Цитируется в: Онкен. Австрия и Пруссия. Т. I. С. 439 и сл.

96

Меттерних. Документальное наследие. Т. I. С. 316 и сл.

97

Цитируется в: Николай Михайлович, великий князь. Донесения австрийского посланника при русском дворе Лебцельтерна за 1816–1826 годы. Санкт-Петербург, 1913. С. 37 и сл.

98

Цитируется в: Шварц. Священный союз. С. 234.

99

Цитируется в: Alfred Stern. Geschichte Europas seit den Vertragen von 1815 bis turn Frankfurter Freiden von 1871 (Штерн Альфред. История Европы от договоров 1815 года до Франкфуртского мира 1871 года). 10 vols. (Munich́ — Вerlin, 1913–24), vol. I, p. 298.

100

Цитируется в: Hans Scmalz. Versuche einer Gesamteuropaischen Organisation, 1815–1820 (Шмальц Ганс. Очерки изучения общеевропейских организаций, 1815–1820). (Bern, 1940), р. 66.

101

Lord Castlereagh’s. Confidential State Paper, May 5, 1820 (Каслри, лорд. Секретный дипломатический документ от 5 мая 1820 года), в: Sir A. W. Ward and G. P. Gooch, eds., The Cambridge History of British Foreign Policy, 1783–1919 (Кембриджская история британской внешней политики, 1783–1919). (New York: Macmillan, 1923), vol. II (1815–66), p. 632.

102

Иногда называют конгресс Экс-ла-Шапель, по французскому названию города Ахен, расположенного в Германии на стыке границ Германии, Бельгии и Нидерландов. — Прим. перев.

103

Viscount Castlereagh. Correspondence, Dispatches and Other Papers, 12 vols., (Каслри, виконт. Переписка, депеши и прочие документы в 12 т., изданных его братом маркизом Лондондерри). (London, 1848–52), vol. XII, p. 394.

104

Цитируется в: Sir Charles Webster. The Foreign Policy of Castlereagh (Вебстер Чарлз, сэр. Внешняя политика Каслри). 2 vols. (London, 1925 and 1931), vol. II, p. 366.

105

Цитируется в: Бриггс. Эпоха прогрессивных свершений. С. 346.

106

Цитируется в: Вебстер. Внешняя политика Каслри. Т. II. С. 303 и сл.

107

Каслри. Секретный дипломатический документ от 5 мая 1820 года, в: Кембриджская история. Т. II. С. 626–627.

108

Цитируется в: Киссинджер. Возрожденный мир. С. 311.

109

Цитируется в: A. J. P. Taylor, The Struggle for Mastery in Europe 1848–1918 (Тэйлор Э. Дж. П. Борьба за главенство в Европе: 1848–1918). (Oxford: Oxford University Press, 1955), p. 54.

110

Каннинг, цитируется в: R. W. Seton-Watson, Britain in Europe, 1789–1914 (Сетон-Уотсон Р. В. Британия в Европе, 1789–1914 годы). (Cambridge: Cambridge University Press, 1955), p. 74.

111

Там же.

112

Плимутская речь Каннинга 28 октября 1823 года. Там же. С. 119.

113

Из письма Пальмерстона Кларендону от 20 июля 1856 года, цитируется в: Harold Temperley and Lillian M. Penson, Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1792) to Salisbury (1902) (Темперли Гарольд и Пенсон Лилиан М. Основы британской внешней политики от Питта (1792 год) до Солсбери (1902 год)). (Cambridge: Cambridge University Press, 1938), p. 88.

114

Грей Эдвард, сэр, в: Сетон-Уотсон. Британия в Европе. С. 1.

115

Пальмерстон, в: Бриггс. Эпоха прогрессивных свершений. С. 352.

116

Депеша № 6 Пальмерстона маркизу Кланрикарду (послу в Санкт-Петербурге) от 11 января 1841 года, в: Темперли и Пенсон. Основы внешней политики. С. 136.

117

Там же. С. 137.

118

Письмо Гладстона королеве Виктории, 17 апреля 1869 года, в: Harold Nicolson. Diplomacy (Николсон Гарольд. Дипломатия). (London: Oxford University Press, 1963), p. 137.

119

Пальмерстон, в: Бриггс. Эпоха прогрессивных свершений. С. 357.

120

Обращение Дизраэли к палате общин 1 августа 1870 года, в: Parliamentary Debates (Парламентские дебаты). (Hansard), 3rd ser., vol. cciii (London: Cornelius Buck, 1870), col. 1289.

121

Обращение Пальмерстона к палате общин 21 июля 1849 года, в: Темперли и Пенсон. Основы внешней политики. С. 173.

122

Пальмерстон, в: Бриггс. Эпоха прогрессивных свершений. С. 353.

123

Обращение Кларендона к палате лордов 31 марта 1854 года, цитируется в: Сетон-Уотсон. Британия в Европе. С. 327.

124

Обращение Пальмерстона к палате общин 21 июля 1849 года, в: Темперли и Пенсон. Основы внешней политики. С. 176.

125

Цитируется в: Великобритания: внешняя политика и масштабы империи, 1689–1971.

126

Меттерних, 30 июня 1841 года, в: Сетон-Уотсон. Британия в Европе. С. 221.

127

Joseph Alexander, Graf von Hubner. Neun Jahre der Errinerungen eines osterreichischen Botschafters in Paris unter dem zweiten Kaiserreich, 1851–1859 (Хюбнер Йозеф Александр фон, граф. Воспоминания о девяти годах работы в австрийском посольстве в Париже во времена Второй империи, 1851–1859 годы). (Berlin, 1904) vol. I, p. 109.

128

Там же. С. 93.

129

Хюбнер — Францу-Иосифу, 23 сентября 1857 года, в: Хюбнер. Воспоминания. Т. II. С. 31.

130

William E. Echard. Napoleon III and the Concert of Europe (Экард Уильям Э. Наполеон III и «Европейский концерт»). (Baton Rouge, La: Louisiana State University Press, 1983), p. 72.

131

Там же. С. 2.

132

Наполеон III — Францу-Иосифу, 17 июня 1866 года, в: Hermann Oncken, ed. Die Rheinpolitik Napoleons III (Онкен Герман. Рейнская политика Наполеона III). (Berlin, 1926), vol. I, p. 280.

133

Франц-Иосиф — Наполеону III, 24 июня 1866 года, в: Там же. С. 284.

134

Цитируется в: Тэйлор. Борьба за главенство. С. 102.

135

Хюбнер — Фердинанду Буолю, 9 апреля 1858 года, в: Хюбнер. Воспоминания. Т. II. С. 82.

136

Там же. С. 93.

137

Друэн-де-Люис Латуру д’Оверню, 10 июня 1864 года, в: Origines Diplomatiques de la Guerre de 1870/71 (Дипломатические причины войны 1870/71 года). (Paris: Ministry of Foreign Affairs, 1910–30), vol. III, p. 203.

138

Цитируется в: Wilfried Radewahn. “Franzоsische Aussenpolitik vor dem Krieg von 1870” (Радеван Вильфрид. Французская внешняя политика перед войной 1870 года), в: Eberhard Kolb, ed. Europa vor dem Krieg von 1870 (Кольб Уерхард. Европа перед войной 1870 года) (Munich, 1983), p. 38.

139

Цитируется в: Wilfried Radewahn. Die Pariser Presse und die Deutsche Frage (Радеван Вильфрид. Парижская пресса и германский вопрос). (Frankfurt, 1977), р. 104.

140

Гольц — Бисмарку, 17 февраля 1866 года, относительно беседы с Наполеоном III, в: Рейнская политика. Т. I. С. 90.

141

Цитируется в: Радеван. Парижская пресса. С. 110.

142

Гольц — Бисмарку, 25 апреля 1866 года, в: Онкен. Рейнская политика. Т. I. С. 140.

143

Цитируется Талейраном в письме Друэну от 7 мая 1866 года, в: Дипломатические причины. Т. IX. С. 47.

144

Речь Тьера 3 мая 1866 года, в: Онкен. Рейнская политика. Т. I. С. 154 и сл.

145

Там же.

146

Цитируется в: Тэйлор. Борьба за главенство. С. 163.

147

Там же. С. 205–206.

148

Анализ политического мышления Бисмарка основывается на работе автора The White Revolutionary: Reflections of Bismarck (Белый революционер: рассуждения о Бисмарке), в: Daedalus, vol. 97, no. 3 (Summer 1968), p. 888–924.

149

Horst Kohl, ed. Die Politischen Reden des Fursten Bismarck, Historische-Kritische Gesamtausgabe (Коль Хорст. Политические речи князя Бисмарка. Историко-критическое издание). (Stuttgart, 1892), vol. 1, p. 267–68.

150

Otto von Bismarck. Die gessamelten Werke (Бисмарк Отто фон. Собр. соч.). (Berlin, 1924), vol. 2, p. 139ff.

151

Briefwechsel des Generals von Gerlach mit dem Bundestags-Gesandten Otto von Bismarck (Переписка генерала фон Герлаха и посланника при союзном парламенте Отто фон Бисмарка). (Berlin, 1893), p. 315 (28 апреля 1856 года).

152

Otto Kohl, ed. Briefe des Generals von Gerlach an Otto von Bismarck (Коль Отто. Письма генерала Леопольда фон Герлаха Отто фон Бисмарку) (Stuttgart аnd Berlin, 1912), рр. 192—93.

153

Переписка. С. 315.

154

Коль. Письма. С. 206.

155

Там же. С. 211 (6 мая 1857 года).

156

Переписка. С. 333–334.

157

Там же.

158

Там же. С. 353.

159

Маркграфство Бранденбург — одно из наиболее значительных княжеств в Священной Римской империи, существовавшее с 1157 года вплоть до ликвидации империи в 1806 году. — Прим. перев.

160

Там же.

161

Бисмарк. Собр. соч. Т. I. С. 375 (сентябрь 1853 года).

162

Там же. Т. II. С. 320 (март 1858 года).

163

Переписка. С. 334.

164

Там же. С. 130 (20 февраля 1854 года).

165

Бисмарк. Собр. соч. Т. I. С. 62 (29 сентября 1851 года).

166

Переписка. С. 334 (2 мая 1857 года).

167

Там же. С. 128 (19 декабря 1853 года).

168

Там же. С. 194 (13 октября 1854 года).

169

Бисмарк. Собр. соч. Т. XIV. (3-е изд., Берлин, 1924). № I. С. 517.

170

Переписка. С. 199 (19 октября 1854 года).

171

Бисмарк. Собр. соч. Т. II. С. 516 (8–9 декабря 1859 года).

172

Там же. С. 139 (26 апреля 1856 года).

173

Там же. С. 139 и сл.

174

Там же.

175

Там же.

176

Otto Pflanze. Bismarck and the Development of Germany: The Period of Unification, 1815–1871 (Пфланце Отто. Бисмарк и развитие Германии: период объединения, 1815–1871 годы). (Princeton, H.J.: Princeton University Press, 1990), p. 85.

177

Цитируется в: J. A. S. Grenville, Europe Reshaped: 1848–1878 (Гренвилл Джон А. С. Европа меняет облик: 1848–1878 годы). (Sussex: Harvester Press, 1976), р. 358.

178

Бисмарк. Собр. соч. Т. XIV. № I. С. 61.

179

Emil Ludwig. Bismarck: Geschichte eines Kampfers (Людвиг Эмиль. Бисмарк: история борца). (Berlin, 1926), р. 494.

180

Самосбывающееся пророчество американский социолог Роберт Мертон в 1948 году интерпретировал таким образом: «Изначально ложное определение ситуации порождает новое поведение, которое делает первичное ложное представление правдивым». — Прим. перев.

181

Джинго, джингоизм (от англ. Jingo) — термин, возникший в Великобритании во времена Дизраэли во второй половине XIX века и обозначавший консерваторов-тори, являвшихся сторонниками экспансионизма и шовинизма, идеи национального величия и создания колониальной империи. Ура-патриотический, шовинистический национализм. — Прим. перев.

182

Донесение Лорана Беранже из Санкт-Петербурга от 3 сентября 1762 года, в: George Vernadsky, ed. A Source Book for Russian History: From Early Times to 1917 (Вернадский Георг. Источники по русской истории с древнейших времен до 1917 года), 3 vols. (New Heaven, Conn.: Yale University Press, 1972), vol. 2, p. 397.

183

Friedrich von Gentz. Considerations on the Political System in Europe (1818) (Генц Фридрих фон. Рассуждения по поводу политической системы в Европе (1818), в: Mack Walker, ed. Metternich’s Europe (Уокер Мэк. Европа Меттерниха). (New York: Walker and Co., 1968), p. 80.

184

Ключевский В. О. Курс русской истории. Семнадцатый век. Перевод с русского Натали Даддингтон. (Chicago: Quadrangle Books, 1968), р. 97.

185

Записка Потемкина «О Крыме», в: Вернадский. Источники по русской истории. Т. 2. С. 411.

186

Циркуляр Горчакова. Там же. Т. 3. С. 610.

187

Генц. Рассуждения, в: Уокер. Европа Меттерниха. С. 80.

188

Катков М. Н. Передовая статья от 10 мая 1883 года, в: Вернадский. Источники по русской истории. Т. 3. С. 676. (Катков М. Н. Величие власти русского царя. // «Московские ведомости». № 129. 11 мая 1883.)

189

Достоевский Ф. М. Там же. Т. 3. С. 681. (Достоевский Ф. М. Дневник писателя. 1877 год. Апрель. Глава первая.)

190

Катков: передовая статья от 7 сентября 1882 года, в: Там же. Т. 3. С. 676. (Катков М. Н. По поводу прибытия в Москву Государя и Государыни. // «Московские ведомости». № 249. 7 сентября 1882.)

191

Цитируется в: В. Н. Sumner. Russia and the Balkans, 1870–1880 (Самнер Б. X. Россия и Балканы, 1870–1880). (Oxford: Claredon Press, 1957), р. 72. (Фадеев Р. А. Кавказская война. Мнение о восточном вопросе. 1869).

192

George F. Kennan. The Source of Soviet Conduct (Кеннан Джордж Ф. Истоки советского поведения), Foreign Affairs, vol. 25, no. 4 (July 1947).

193

Бисмарк. в: Gordon A. Craig. Germany: 1866–1945 (Крэйг Гордон Э. Германия: 1866–1945) (New York: Oxford University Press, 1978), p. 117.

194

Цитируется в: Robert Blake. Disraeli (Блэйк Роберт, Дизраэли). (New York: St. Martin’s Press, 1966), p. 574.

195

George F. Kennan. Decline of Bismarck’s European Order (Кеннан Джордж Ф. Упадок европейского порядка Бисмарка). (Princeton: Princeton University Press, 1979), p. 11ff.

196

Там же.

197

Бисмарк, 19 февраля 1878 года, в: Horst Kohl, ed. Politische Reden (Коль. Политические речи), vol. 7 (Aalen, West Germany: Scientia Verlag, 1970), p. 94.

198

Тэйлор. Борьба за главенство. С. 236.

199

Цитируется в: Блэйк, Дизраэли. С. 580.

200

Цитируется в: Тэйлор, Борьба за главенство. С. 237.

201

Речь Дизраэли от 24 июня 1872 года, в: Joel Р. Wiener, ed. Great Britain: Foreign Policy and the Span of Empire, 1689–1971), vol. 3 (New York/London: Chelsea House in association with McGraw-Hill, 1972), p. 2500. (Уинер Джоел Х. Великобритания: внешняя политика и масштабы империи, 1689–1971 годы).

202

Lord Augustus Loftus. Diplomatic Reminiscences. (Лофтус Огастес, лорд. Дипломатические воспоминания), 2nd ser. (London, 1892), vol. 2, p. 46.

203

Цитируется в: Firuz Kazemzadeh. “Russia and the Middle East” (Казем-Заде Фируз. Россия и Средний Восток), в: Ivo Lederer, ed. Russian Foreign Policy (под ред. Ледерер Иво. Российская внешняя политика). (New Haven and London: Yale University Press, 1962), p. 498.

204

Там же. С. 499.

205

Там же. С. 500.

206

Цитируется в: Allan Palmer. The Chancelleries of Europe (Палмер Алан. Канцлерства Европы). (London: George, Allen and Unwin, 1983), p. 155.

207

Там же. С. 157.

208

Цитируется в: Блэйк, Дизраэли. С. 646.

209

W. N. Medlicott. The Congress of Berlin and After (Медликотт В. Н. Берлинский конгресс и после него). (Hamden, Conn.: Archon Books, 1963), р. 37.

210

Бисмарк, в: Коль. Политические речи. Т. 7. С. 102.

211

См. в: Медликотт. Берлинский конгресс.

212

Цитируется в: Кеннан. Упадок европейского порядка. С. 70.

213

Цитируется в: Там же. С. 141.

214

Речь Гладстона «Осуждение болгарских злодеяний, творимых Турцией» от 9 сентября 1876 года, в: Уинер. Великобритания: внешняя политика. Т. III. С. 2448.

215

Цитируется в: А. N. Wilson. Eminent Victorians (Уилсон Э. Н. Знаменитые викторианцы). (New York: W. W. Norton, 1989), p. 122. (Первое издание).

216

Гладстон, цитируется в: Carsten Holbraad. The Concert оf Europe: A Study in German and British International Theory, 1815–1914 (Холбраад Карстен. Европейский концерт: очерки немецкой и британской теорий международных отношений, 1815–1914 годы). (London: Longmans, 1970), p. 166.

217

Там же. С. 145.

218

Бисмарк — кайзеру Вильгельму, 22 октября 1883 года, в: Otto von Bismark. Die Gesammelten Werke, vol. 6 (Berlin, 1935), pp.282—83. (Бисмарк Отто фон. Собр. соч. Т. 6. С. 282–283).

219

Гладстон — лорду Гренвилю, 22 августа 1873 года, в: Agatha Ramm, ed. The Political Correspondence of Mr. Gladstone and Lord Granville: 1868–1876 (Политическая переписка г-на Гладстона и лорда Гренвилла: 1868–1876), vol. 2. (Oxford: Clarendon Press, 1952), p. 401.

220

Цитируется в: Кеннан. Упадок европейского порядка. С. 39.

221

Там же. С. 258.

222

Franz Schnabel. Das Problem Bismarck (Шнабель Франц. Проблема Бисмарка) в: Hochland, vol. 42 (1949–1950), p. 1—27.

223

Аллюзия с Богом, который вел евреев в странствованиях по пустыне, идя перед ними днем в столпе облачном, а ночью в столпе огненном (Чис. 9:17). — Прим. перев.

224

Winston S. Churchill. Great Contemporaries (Черчилль Уинстон С. Великие современники). (Chicago; London: Univercity of Chicago Press, 1973), p. 37ff.

225

Фридрих Великий, цитируется в: Memoirs of Prince von Bulow: From Secretary of State to Imperial Chancellor (Мемуары князя фон Бюлова: от статс-секретаря до рейхсканцлера). (Boston: Little, Brown and Co, 1931), p. 52.

226

Цитируется в: Maurice Bompard. Mon Ambassade en Russie, 1903–1908 (Бомпар Морис. Мое посольство в России, 1903–1908). (Paris, 1937), р. 40.

227

Как представляется, структура внешнеполитического органа Российской империи представлена не совсем точно. После Посольского приказа внешними делами в России формально с 1720 по 1832 год занималась Государственная коллегия иностранных дел, которую возглавлял государственный канцлер или министр иностранных дел, возглавляемое им ведомство называлось также министерством иностранных дел. Азиатский департамент был создан в 1819 году при министерстве иностранных дел. Канцелярия занималась перепиской с загранучреждениями и другими техническими вопросами. В соответствии с указом Николая I от 1832 года «Об образовании Министерства иностранных дел» к существовавшему в рамках ГКИД Азиатскому департаменту добавлялся также Департамент внешних сношений и другие подразделения. — Прим. перев.

228

B. H. Sumner. Russia and the Balkans 1870–1880 (Самнер Б. X. Россия и Балканы 1870–1880 годы). (Hamden, Conn.: Shoe String Press, 1962), p. 23ff.

229

Витте Сергей, цитируется в: Hugh Setоn-Watson. The Russian Empire, 1801–1917 (Сетон-Уотсон Хью. Российская империя, 1801–1917 годы). (Oxford: Clarendon Press, 1967), p. 581—82.

230

Цитируется в: Lord Augustus Loftus. Diplomatic Reminiscences (Лофтус Огастес, лорд. Дипломатические воспоминания), 2nd ser., vol. 2 (London, 1892), p. 38.

231

Цитируется в: Raymond Sontag, European Diplomatic History, 1871–1932 (Зонтаг Реймонд. Европейская дипломатическая история, 1871–1932 годы) (New York: The Century Co., 1933), p. 59.

232

Гирс Николай де. Цитируется в: Ludwig Reiners. In Europa gehen die Lichter aus: Der Untergang des Wilhelmunschen Reiches (Райнерс Людвиг. Над всей Европой гаснут огни: закат вильгельмовской империи). (Munich, 1981), р. 30.

233

Барон Стааль Егор Егорович с 1884 по 1902 год был послом России в Великобритании, до этого работал в миссиях в Вюртемберге, Баварии, Бадене и Гессене. — Прим. перев.

234

Стааль, барон, цитируется в: William L. Langer. The Diplomacy of Imperialism (Лангер Уильям Л. Дипломатия империализма), 1st ed. (New York: Alfred A. Knopf, 1935), p. 7.

235

Цититируется в: George F. Kennan. The Fateful Alliance: France, Russia and the Coming of the First World War (Кеннан Джордж Ф. Роковой альянс: Франция, Россия и наступление Первой мировой войны). (New York: Pantheon, 1984), р. 147.

236

Кайзер Вильгельм, цитируется в: Norman Rich. Friedrich von Holstein: Politics and Diplomacy in the Era of Bismarck and Wilhelm (Рич Норман. Фридрих Голштинский: политика и дипломатия в эпоху Бисмарка и Вильгельма II), (Cambridge: Cambridge University Press, 1965), p. 465.

237

Ахитофел, советник царя Давида, участвовал в заговоре против него, давая советы сыну царя Авессалому, поэтому его сравнивают с дьявольским искусителем, наделенным ложной мудростью. После срыва его планов покончил жизнь самоубийством, повесившись. Вторая книга Царств. — Прим. перев.

238

Солсбери, лорд, цитируется в: Крэйг. Германия: 1866–1945. С. 236.

239

Цитируется в: Fritz Stern. The Failure of Illiberalism (Штерн Фриц. Поражение нетерпимости к инакомыслию). (New York: Columbia University Press, 1992), p. 93.

240

Цитируется в: Malcolm Carroll. Germany and the Gerat Powers, 1866–1914 (Кэрролл Эбер Малколм. Германия и великие державы, 1866–1914 годы). (New York: Prentice-Hall Inc., 1938), p. 372.

241

Речь Чемберлена 30 ноября 1899 года, в: Винер. Великобритания: внешняя политика и масштабы империи. Т. I. С. 510.

242

Цитируется в: Зонтаг. Европейская дипломатическая история. С. 60.

243

Цитируется в: Valentin Chirol. Fifty Years in a Changing World (Чайрол Валентин. 50 лет в меняющемся мире). (London, 1927), р. 284.

244

Меморандум маркиза Солсбери от 29 мая 1901 года, в: G. P. Gooch and Harold Temperley, eds. British Documents on the Origins of the War (Дж. П. Гуч и Гарольд Темперли. Британские документы относительно первопричин войны), vol. II. (London, 1927), р. 68.

245

Автор ошибочно приписал виконту Ричарду Холдену должность военно-морского министра (в то время ее занимал Уинстон Черчилль). Лорд Холден с 1905 по 1912 год был военным министром, и Берлин он посетил в этом качестве, а с 1912 по 1915 год он занимал пост лорда-канцлера, то есть председателя палаты лордов. Был вынужден уйти с этого поста из-за обвинения в пронемецких симпатиях. — Прим. перев.

246

Цитируется в: Зонтаг. Европейская дипломатическая история. С. 169.

247

Там же. С. 170.

248

Кайзер Вильгельм, цитируется в: Райнерс. Над всей Европой гаснут огни. С. 106.

249

Кайзер Вильгельм, цитируется в: Крэйг. Германия. С. 331.

250

Маркиз Лансдаун — сэру Э. Монсону 2 июля 1903 года, в: Зонтаг. Европейская дипломатическая история. С. 293.

251

Сэр Эдвард Грей сэру Ф. Берти, 31 января 1906 года, в: Viscount Grey. Twenty-Five Years, 1892–1916 (Грей, виконт. Двадцать пять лет, 1892–1916 годы). (New York: Freferick A. Stokes Co., 1925), p. 76.

252

Сэр Эдвард Грей Камбону, французскому послу в Лондоне, 22 ноября 1912 года, в: Там же. С. 94–95.

253

Цитируется в: Тэйлор. Борьба за главенство. С. 443.

254

См., например, в: Paul Schroeder. World War I as Galloping Gertie: A Reply to Joachim Remack (Шредер Пол. Первая мировая война как Галопирующая Герти: ответ Иоахиму Ремарку). Journal of Modern History, vol. 44 (1972), p. 328.

255

Меморандум Кроу от 1 января 1907 года, в: Kenneth Bournе and D. Cameron Watt, gen. eds. British Documents of Foreign Affairs (Борн Кеннет и Уотт Кэмерон. Британские документы по внешней политике). (Frederick, Md.: University Publications of America, 1983), part I, vol. 19, p. 367ff.

256

Там же. С. 384.

257

Там же.

258

Цитируется в: Зонтаг. Европейская дипломатическая история. С. 140.

259

Цитируется в: Кэрролл. Германия и великие державы. С. 657.

260

Цитируется в: Klaus Wernecke. Der Wille zur Weltegeltung: Aussenpolitik und Оffentlichkeit am Vorabend des Ersten Weltkrieges (Вернеке Клаус. Воля к обретению мировой значимости: внешняя политика и общественность накануне Первой мировой войны). (Dusseldorf, 1970), p. 33.

261

Речь канцлера казначейства Дэвида Ллойд Джорджа 12 июля 1911 года, в: Винер. Великобритания: внешняя политика. Т. I. С. 577.

262

Цитируется в: Кэрролл. Германия и великие державы. С. 643.

263

Цитируется в: D. C. B. Lieven. Russia and the Origins of the First World War (Ливен Доминик Ч. Б. Россия и причины Первой мировой войны). (New York: St. Martin’s Press, 1983), p. 46.

264

Цитируется в: Тэйлор. Борьба за главенство. С. 507.

265

Цитируется в: Ливен. Россия. С. 69.

266

Цитируется в: Тэйлор. Борьба за главенство. С. 510.

267

Автор ошибся, поскольку в указанный им период президентом Франции был Арман Фальер (1906–1913 годы), а Жозеф Кайо (Caillaux) с июня 1911 по январь 1912 года занимал посты премьер-министра и министра внутренних дел одновременно. — Прим. перев.

268

Раймон Пуанкаре был президентом Франции с 1913 по 1920 год, сразу после Армана Фальера. — Прим. перев.

269

Там же. С. 492–493.

270

Цитируется в: Ливен. Россия. С. 48.

271

Цитируется в: Зонтаг. Европейская дипломатическая история. С. 185.

272

Цитируется в: Крэйг. Германия. С. 335.

273

Памятная записка Н. Н. Обручева Гирсу от 7/19 мая 1892 года, цитируется в: George F. Kennan. The Fateful Alliance: France, Russia and the Coming of the First World War (Кеннан Джордж Ф. Роковой альянс: Франция, Россия и наступление Первой мировой войны). (New York: Pantheon, 1984), Appenix II, p. 264. (Айрапетов О. Р. Забытая карьера «русского Мольтке». Николай Николаевич Обручев (1830–1904) в: Дневник В. Н. Ламздорфа (1891–1892). М.; Л., 1934. С. 336).

274

Там же. С. 265.

275

Там же.

276

Там же. С. 268.

277

Цитируется в: Там же. С. 153.

278

См.: Gerhart Ritter. The Schlieffen Plan (Риттер Герхарт. План Шлиффена). (New York: Frederick A. Praeger, 1958).

279

Цитируется в: Frank A. Golder, ed. Documents of Russian History, 1914–1917 (Голдер Франк А. Документы российской истории, 1914–1917 годы), перевод Эмануила Аронсберга. (New York: Columbia University Press, 1927), p. 9—10. (Записка Петра Николаевича Дурново́ императору Николаю II в феврале 1914 года. // «Красная новь». № 6. 1922.)

280

Там же. С. 13.

281

Там же. С. 18.

282

Там же. С. 19.

283

Бетман-Гольвег, цитируется в: Штерн. Поражение либерализма. С. 93.

284

Бетман-Гольвег Айзендехеру, 13 марта 1913 г. Цитируется в: Konrad Jarausch. The Illusion of Limited War. Chancelor Bethmann-Hollwed’s Calculated Risk, July 1914 (Ярауш Конрад. Иллюзия ограниченной войны: учтенный канцлером Бетман-Гольвегом риск, июль 1914 года), в: Central European History, March 1969, р. 48–77.

285

Цитируется в: Тэйлор. Борьба за главенство. С. 521–522.

286

Serge Sazonov. The Fateful Years, 1909–1916: The Reminiscence of Serge Sazonov (Сазонов Сергей. Роковые годы, 1909–1916: воспоминания Сергея Сазонова). (New York: Frederick A. Stokes, 1928), p. 31. (Сазонов Сергей Дмитриевич. Воспоминания. Минск: Харвест, 2002).

287

Там же. С. 153.

288

N. V. Tcharykov. Glimpses of High Politics (Чарыков Н. В. Некоторые представления о Высокой политике). (London, 1931), p. 271.

289

Русские мемуары следует воспринимать с долей скепсиса, потому что в них делается попытка возложить всю ответственность за войну на Германию. В частности, Сазонов должен нести свою долю ответственности, поскольку он явно принадлежал к партии войны, подталкивая к мобилизации, — несмотря даже на то, что его общий анализ заслуживает большого внимания.

290

Сазонов. Роковые годы. С. 40. (Сазонов. Воспоминания.)

291

Заявление сэра Эдварда Грея в палате общин по поводу секретных военных переговоров с другими державами 11 июня 1914 года, в: Уинер. Великобритания: внешняя политика. Т. I. С. 607.

292

Телеграмма сэра Эдварда Грея британскому послу в Берлине сэру Э. Гошену от 30 июля 1914 года «Отвергая политику нейтралитета», в: Там же. С. 607.

293

Цитируется в: Ливен. Россия и причины. С. 66.

294

Цитируется в: Там же. С. 143.

295

Цитируется в: Там же. С. 147.

296

Сазонов. Роковые годы. С. 188.

297

Цитируется в: L. С. F. Turner. The Russian Mobilization in 1914 (col1_1 Русская мобилизация в 1914 году). Journal of Contemporary History, vol. 3 (1968), p. 70.

298

Цитируется в: col1_2 British History. 1914—1945 (Тэйлор Э. Дж. П. Британская история: 1914–1945 годы). (Oxford: Clarendon Press, 1965), p. 114.

299

Цитируется в: Тэйлор. Борьба за главенство. С. 535.

300

Там же. С. 553.

301

Werner Maser. Hindenburg: Erne politische Biographie (Мазер Вернер. Гинденбург. Политическая биография). (Frankfurt/M-Berlin: Verlag Ullstein GmbH, 1992), р. 138.

302

Сэр Эдвард Грей полковнику Э. М. Хаусу, 22 сентября 1915 года, цитируется в: Arthur S. Link. Woodrow Wilson, Revolution, War and Peace (Линк Артур С. Вудро Вильсон, революция, война и мир). (Arlington Heights, Illinois: Harlan Davidson, 1979), p. 74.

303

Вильсон Вудро. Высказывания в Вашингтоне на собрании Лиги по поддержанию мира 27 мая 1916 года, в: Документы Вудро Вильсона. Т. 37. С. 113.

304

Вильсон Вудро. Обращение к сенату 22 января 1917 года, в: Там же. Т. 40. С. 539.

305

Arthur S. Link. Wilson the Diplomatist (Линк Артур С. Вильсон — дипломат). (Baltimore: Johns Hopkins Press, 1957), p. 100.

306

Там же. С. 100 и сл.

307

Вильсон Вудро. Послание совместному заседанию обеих палат конгресса 8 января 1918 года, в: Документы Вудро Вильсона. Т. 45. С. 538.

308

Вильсон Вудро. Обращение, зачитанное в Гилдхолле 28 декабря 1918 года, в: Там же. Т. 53. С. 532.

309

Обращение к сенату 22 января 1917 года, в: Там же. Т. 40. С. 536.

310

Adamthwaite Anthony. France and the Coming of the Second World War 1936–1939 (Адамтвейт Энтони. Франция и наступление Второй мировой войны, 1936–1939 годы). (London: Frank Cass, 1977), p. 4.

311

Бог из машины. Драматургический прием, применявшийся иногда в античной трагедии: запутанная интрига получала неожиданное разрешение во вмешательстве бога. В современной литературе выражение употребляется для указания на неожиданное разрешение трудной ситуации, которое не вытекает из естественного хода событий, а является чем-то искусственным, вызванным вмешательством извне. — Прим. перев.

312

Andre Tardieu. The Truth About the Treaty (Тардье Андре. Правда о договоре). (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1921), p. 165.

313

Советник Вильсона Дэвид Хантер Миллер, 19 марта 1919 года, в: David Hunter Miller. The Drafting of the Convenant (Миллер Дэвид Хантер. Подготовка текста договора). (New York/London: G. P. Putnam’s Sons, 1928), vol. I, p. 300.

314

Цитируется в: Тардье. Правда о договоре. С. 173.

315

Там же. С. 174–175.

316

Письменная справка Боумана от 10 декабря 1918 года, в: Charles Seymour, ed. The Intimate Papers of Colonel House (Сеймур Чарльз. Личные бумаги полковника Хауса). (Boston; New York: Houghton Mififlin, 1926–1928), vol. 4, p. 280—81.

317

Цитируется в: Seth P. Tillmann. Anglo-American Relations at the Paris Peace Conference of 1919 (Тиллман Сет П. Англо-американские взаимоотношения на Парижской мирной конференции 1919 года). (Princeton: Princeton University Press, 1961), p. 135.

318

Вильсон Вудро. Выступление на третьем пленарном заседании Мирной конференции 14 февраля 1919 года, в: Документы Вудро Вильсона. Т. 55. С. 175.

319

Письменная справка Боумана, в: Сеймур. Личные бумаги Хауза. С. 281.

320

Цитируется в: Тиллмен. Англо-американские взаимоотношения. С. 126.

321

Советник Вильсона Дэвид Хантер Миллер, в: Миллер. Подготовка текста договора. Т. II. С. 49.

322

Цитируется в: Paul Birdsall. Versailles Twenty Years After (Бердсол Пол. Версаль 20 лет спустя). (New York: Reynal & Hitchcock, 1941), p. 128.

323

Цитируется в: Миллер. Подготовка текста договора. Т. I. С. 49.

324

Там же. Т. 2. С. 727.

325

Цитируется в: Тардье. Правда о договоре. С. 160.

326

Там же. С. 202.

327

Там же. С. 204.

328

Дневник Хауса. 27 марта 1919 года, в: Сеймур. Личные бумаги Хауса. Т. 4. С. 395.

329

Sir Charles Webster. The Congress of Vienna (Вебстер Чарльз, сэр. Венский конгресс). (London: Bell, 1937).

330

Памятная записка Ллойд Джорджа Вудро Вильсону от 25 марта 1919 года, в: Ray Stannard Baker. Woodrow Wilson and World Settlement (Бейкер Рэй Стэннард. Вудро Вильсон и мировое урегулирование). (New York: Doubleday, Page & Co., 1922), vol. III, p. 450.

331

Цитируется в: Louis L. Gerson. Woodrow Wilson and the Rebirth of Polland, 1914–1920 (Герсон Луис Л. Вудро Вильсон и возрождение Польши, 1914–1920 годы). (New Heaven, Conn.: Yale University Press, 1953), p. 27–28.

332

Harold Nicolson. Peacemaking 1919 (Никольсон Гарольд. Миротворческая деятельность. 1919 год). (London: Constable & Co., 1933), p. 187.

333

Вильсон Вудро. Обращение в здании «Метрополитен-опера» 27 сентября 1918 года, в: Линк. Документы Вудро Вильсона. Т. 51. С. 131–132.

334

Цитируется в: Edward Hallett Carr. The Twenty Years’ Crisis, 1919–1939 (Карр Эдвард Халлетт. Двадцать лет кризиса: 1919–1939 годы). (2nd ed. 1946). (New York: Harper & Row, paper reprint, 1964), p. 34.

335

Там же. С. 35.

336

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 17.

337

Цитируется в: Stephen A. Schuker. The End of French Predominance in Europe (Шукер Стивен Э. Конец французского преобладания в Европе). (Chapel-Hill, N.C.: University of North Carolina Press, 1976), p. 254.

338

Там же. С 251.

339

Там же.

340

Там же. С. 254.

341

Цитируется в: F. L. Carsten. Britain and the Weimar Republic (Карстен Ф. Л. Британия и Веймарская республика). (New York: Schocken Books, 1984), p. 128.

342

Papers Respecting Negotiations for an Anglo-French Pact (Документы относительно переговоров о заключении англо-французского пакта). (London: His Majesty’s Stationery Office, 1924), paper no. 33, p. 112—13.

343

Minutes of Cabinet Meetings; Conferences of Ministers, Cabinet Conclusions (Протоколы заседаний кабинета; министерские совещания, решения кабинета): 1 (22), 10 January 1922. Official Archives, Public Record Office, Cabinet Office, CAB23/29.

344

Kapp. Двадцать лет кризиса. С. 200 и сл.

345

Цитируется в: Карстен. Британия и Веймарская республика. С. 81.

346

Письмо Тардье Хаусу от 22 марта 1919 года, в: Тардье. Правда о договоре. С. 136.

347

John Maynard Keynes. Treatise on the Economic Consequences of Peace (Кейнс Джон Мейнард. Экономические последствия мира). (London: Macmillan, 1919). (Кейнс Дж. М. Экономические последствия Версальского договора. М., 1922).

348

Edward Hallett Carr. The Bolshevik Revolution, 1917–1923 (Kapp Эдвард Халлетт. Большевистская революция, 1917–1923 годы), vol. 3 (New York/London: W. W. Norton, paper ed. 1985), p. 16.

349

Там же. С. 9.

350

Ленин В. И. Собр. соч. Т. 26. Москва: Прогресс, 1964. С. 448. (Ленин В. И. К истории вопроса о несчастном мире. ПСС. 5-е изд. Т. 35. С. 249–250.)

351

Цитируется в: Карр. Большевистская революция. С. 44.

352

Там же. С. 42.

353

Там же. С. 70.

354

Там же. С. 161.

355

Цитируется в: Edward Hallett Carr. German-Soviet Relations Between the Two World Wars, 1919–1939 (Kapp. Германо-советские отношения между двумя мировыми войнами, 1919–1939 годы). (Baltimore: Hohns Hopkins Press, 1951), p. 40. (Ленин В. И. Заключительное слово по докладу о концессиях. ПСС. 5-е изд. Т. 42.)

356

Цитируется в: F. L. Carsten. The Reichwehr and Politics, 1918–1933 (Карстен Ф. Л. Рейхсвер и политика, 1918–1933 годы). (Oxford: Oxford University Press, 1966), p. 69.

357

Цитируется в: George F. Kennan. Russia and the West Under Lenin and Stalin (Кеннан Джордж Ф. Россия и Запад при Ленине и Сталине) (Boston/Toronto: Little, Brown, 1960), p. 206. (Материалы Генуэзской конференции (подготовка, отчеты заседаний, работа комиссий, дипломатическая переписка и пр.). НКИД РСФСР. М., 1922. С. 78).

358

Фактически: Если дело начато, его следует завершить. — Прим. перев.

359

Там же. С. 210.

360

Там же. С. 212.

361

Цитируется в: Hermann Graml. Europa in der Zwischen der Kriegen (Грамль Герман. Европа в межвоенный период). (Munich, 1969), р. 154.

362

Viscount d’Abernon. The Ambassador of Peace: Lord d’Abernon’s Diary (д’Абернон, виконт. Посол мира. Дневник лорда д’Абернона), vol. II. (London: Hodder & Stroughton, 1929), p. 225.

363

Цитируется в: Грамль. Европа. С. 130.

364

Цитируется в: Шукер. Конец французского преобладания в Европе. С. 255.

365

Цитируется в: Henry L. Bretton. Stresemann and the Revision of Versailles (Бреттон Генри Л. Штреземан и ревизия Версаля). (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1953), p. 38.

366

Цитируется в: Marc Trachtenberg. Reparations in World Politics (Трахтенберг Марк. Репарации в мировой политике). (New York: Colambia University Press 1980), p. 48.

367

Там же.

368

На основе Национал-либеральной партии 16 декабря 1918 года Штреземан создал Немецкую народную партию, руководителем которой оставался до конца своей жизни. — Прим. перев.

369

Цитируется в: Бреттон. Штреземан. С. 21.

370

Цитируется в: Карстен. Британия и Веймарская республика. С. 37.

371

Цитируется в: Hans W. Gatzke. Stresemann and Rearmament of Germany (Гацке Ганс В. Штреземан и перевооружение Германии). (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1954), p. 12.

372

Gustav Stresemann, His Diaries, Letters and Papers (Густав Штреземан, его дневники, письма и документы). Edited and translated by Eric Sutton. (London, 1935), vol. 1, p. 225.

373

Цитируется в: David Dutton. Austen Chamberlain, Gentleman in Politics (Даттон Дэвид. Остин Чемберлен, джентльмен в политике). (Bolton: Ross Anderson, 1985), p. 250.

374

Локарнские договоры 1925 года — семь договоров, ставших итогом переговоров, проходивших в швейцарском Локарно с 5 по 16 октября 1925 года и подписанных 1 декабря в Лондоне. Они вступили в действие 10 сентября 1926 года, когда Германия стала членом Лиги Наций. Основным документом, подготовленным в Локарно, стал Рейнский пакт — гарантийный договор между Германской республикой и ее гарантами: Францией, Бельгией, Великобританией и Италией. — Прим. перев.

375

Эти слова приписывают лорду Ф. Биркенхеду. См. книгу Роуз Кеннет «Король Георг V». — Прим. перев.

376

Цитируется в: Там же. С. 5.

377

Цитируется в: Jon Jacobson. Locarno Diplomacy (Джекобсон Джон. Локарнская дипломатия). (Princeton: Princeton University Press, 1972), p. 90.

378

Цитируется в: Raymond J. Sontag. A Broken World, 1919–1939 (Зонтаг Реймонд Дж. Разбитый мир. 1919–1939 годы). (New York: Harper & Row, 1971), p. 133.

379

Адлер Силиг. Изоляционистский импульс. С. 217.

380

D. W. Brogan. The French Nation, 1814–1940 (Броган Д. В. Французская нация: 1814–1940 годы) (London: Hamilton, 1957), p. 267.

381

Цитируется в: Даттон. Остин Чемберлен. С. 251.

382

Карстен. Рейхсвер и политика. С. 139.

383

Цитируется в: Бреттон. Штреземан. С. 22.

384

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 29.

385

Черчилль Уинстон С. Вторая мировая война. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 74.

386

Там же. С. 73.

387

Цитируется в: Тэйлор. Причины Второй мировой войны. С. 66.

388

Alan Bullock. Hitler and Stalin: Parallel Lives (Буллок Алан. Гитлер и Сталин: параллельные биографии). (New York: Alfred A. Knopf, 1992), p. 380. (Буллок. Гитлер и Сталин. Жизнь великих диктаторов. М.: Русич, 2000).

389

Henry Picker. Hitlers Tischgesprache in Fuhrerhauptequartier 1941–1942 (Пикер Генри. Застольные речи в штаб-квартире фюрера, 1941–1942 годы), ed. Percy Ernst Schramm. (Stuttgart, 1963).

390

Фиппс — Саймону, 21 ноября 1933 года. Цитируется в: Тэйлор. Причины Второй мировой войны. С. 73–74.

391

Беседа Макдональда с Даладье, 16 марта 1933 г. Там же. С. 74.

392

Там же. С. 75.

393

Англо-французская встреча, 22 сентября 1933 года, в: Там же. С. 75–76.

394

Цитируется в: Martin Gilbert. Churchill: A Life (Гилберт Мартин. Черчилль. Биография). (New York: Henry Holt, 1991), p. 523. (Гилберт Мартин. Черчилль. Биография. М.: «Азбука-Аттикус», 2015).

395

Цитируется в: Там же. С. 524.

396

Цитируется в: Там же. С. 523.

397

Цитируется в: Robert J. Young. In Command of France: French Foreign Policy and Military Planning 1933–1940 (Янг Роберт Дж. Во главе Франции: французская внешняя политика и военное планирование в 1933–1940 годах) (Cambridge: Harvard Universitу Press, 1978), p. 37.

398

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 30.

399

Цитируется в: Paul Johnson. Modern Times: The World from the Twenties to the Eighties (Джонсон Пол. Современность: мир с двадцатых по восьмидесятые годы). (New York: Harper & Row, 1983), p. 341.

400

Цитируется в: Гилберт. Черчилль. С. 531.

401

Там же. С. 531–532.

402

Там же. С. 537.

403

Цитируется в: Черчилль. Надвигающаяся буря. С. 119.

404

Цитируется в: Гилберт. Черчилль. С. 538.

405

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 75.

406

Хайле Селассие. 30 июня 1936 года, в: David Clay Large. Between Two Fires: Europe’s Path in the 1930s (Лардж Дэвид Клей. Между двух огней. Путь Европы в 1930-х годах). (New York/London: W. W. Norton, 1990), p. 177—78.

407

Цитируется в: Joseph Henke. England in Hitlers Politischen Kalkul (Хенке Йозеф. Англия в политических расчетах Гитлера). (German Bundesarchiv, Schriften, no. 20, 1973), p. 41.

408

Gerhard Weinberg. The Foreign Policy of Hitler’s Germany: Diplomatic Revolution in Europe (Вайнберг Герхард. Внешняя политика гитлеровской Германии: дипломатическая революция в Европе). (Chicago: University of Chicago Press, 1970), р. 241.

409

Anthony Eden, Earl of Avon. The Eden Memoirs, vol. 1, Facing the Dictators. (Иден Энтони, граф Эйвонский. Мемуары Идена. Т. 1. Лицом к лицу с диктаторами). (Boston: Houghton Mifflin, 1962), р. 375—76.

410

Цитируется в: Вайнберг. Внешняя политика гитлеровской Германии. С. 259.

411

Там же. С. 254.

412

Черчилль. Надвигающаяся буря. С. 196.

413

Цитируется в: Гилберт. Черчилль. С. 553.

414

Parliamentary Debates (Парламентские дебаты), 5th ser., vol. 309. (London: His Majesty’s Stationery Office, 1936), March 10, 1936, col. 1976.

415

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 41.

416

В статье Льва Рожанского «Леон Блюм» от 20 августа 2015 года в американской интернет-газете «Какад» говорится, что, выступая на судебном процессе в городе Рьом 20 февраля 1942 года, Блюм в связи с его встречей с представителем Гитлера Яльмаром Шахтом сказал следующее: «Если бы я был таким, каким меня здесь изображают, то я мог бы сказать: «Я — марксист. Я — еврей. И я не буду разговаривать с государством, в котором все социалистические организации запрещены, а евреи подвергаются преследованиям». Но вместо этого я сказал: «Я — марксист. Я — еврей. Вот почему я заинтересован в том, чтобы наша беседа привела к результатам». Я выполнял свой долг француза». — Прим. перев.

417

Там же. С. 53 и сл.

418

Там же.

419

Меморандум-циркуляр Министерства иностранных дел. Цитируется в: Тэйлор. Причины Второй мировой войны. С. 137.

420

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 68.

421

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 69.

422

Цитируется в: Крэйг. Германия. С. 698.

423

Adolf Hitler. Mein Kampf (Гитлер Адольф. Моя борьба). (New York: Reynal & Hitchcock, 1940), p. 175.

424

Галифакс — Фиппсу, 22 марта 1938 года, цитируется в: Тэйлор. Причины Второй мировой войны. С. 155.

425

Там же. С. 191.

426

Там же.

427

Буллок. Гитлер и Сталин. С. 582 и сл.

428

Там же. С. 589.

429

Цитируется в: Тэйлор. Причины Второй мировой войны. С. 191.

430

Премьер-министр Макензи Кинг У. Л., 29 сентября 1938 года, в: John A. Munro, ed. Documents of Canadian External Relations (Документы канадской внешней политики), vol. 6. (Ottawa: Department of External Affairs, 1972), p. 1099.

431

Премьер-министр Лайонс Дж. А., 30 сентября 1938 года, в: R. G. Neale, ed. Documents of Australian Foreign Policy, 1937–1949 (Документы австралийской внешней политики, 1937–1949 годы), vol. I. (Canberra: Australian Government Publishing Service), p. 476.

432

Чемберлен — палате общин, 3 октября 1938 года, в: Parliamenrary Debates (Парламентские дебаты), 5th ser., vol. 339 (1938), col. 48.

433

Цитата взята из выступления И. В. Сталина на XIV съезде ВКП(б) 18 декабря 1925 года. Говоря о международном положении, он имел в виду договоренности западных стран в Локарно в 1925 году. — Прим. перев.

434

Цитируется в: Т. А. Taracouzio. War and Peace in Soviet Diplomacy (Таракус-Таракузо Тимофей Андреевич. Война и мир в советской дипломатии). (New York: Macmillan, 1940), p. 139—40. (Сталин И. В. XIV съезд ВКП(б), 18–31 декабря 1925 г. Политический отчет Центрального комитета. 18 декабря).

435

Речь Сталина на XV съезде партии 3 декабря 1927 года, цитируется в: Nathan Leites, A Study of Bolshevism (Лейтес Натан Константин. Исследование большевизма). (Glenkoe, Ill.: Free Press of Glenkoe, 1953), р. 501. (Сталин И. В. Политический отчет Центрального комитета XV съезду ВКП(б) 3 декабря 1927 года. Т. Х.)

436

Речь Сталина на XVII съезде партии 26 января 1934 года, цитируется в: Alvin Z. Rubinstein, ed. The Foreign Policy of the Soviet Union (Рубинштейн Элвин З. Внешняя политика Советского Союза). (New York: Random House, 1960), p. 108. (Сталин И. В. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. Т. 13.)

437

Доклад на VII конгрессе Коммунистического Интернационала, август 1935 г. Там же. С. 133–136.

438

Robert Legvold. After the Soviet Union: From Empire to Nations (Легвольд Роберт. После Советского Союза: от империи к нациям). (New York: W. W. Norton, 1992), p. 7.

439

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 264.

440

Цитируется в: Anthony Read and David Fisher. The Deadly Embrace: Hitler, Stalin and the Nazi-Soviet Pact 1939–1941 (Рид Энтони и Фишер Дэвид. Смертельное объятие. Гитлер, Сталин и нацистско-советский пакт, 1939–1941 годы) (New York/London: W. W. Norton, 1988), p. 57.

441

Donalg Cameron Watt. How the War Came: The Immediate Origins of the Second World War, 1939–1945 (Уатт Дональд Кэмерон. Как наступала война. Непосредственные причины Второй мировой войны, 1939–1946 годы). (London: William Heinemann, 1989), p. 109.

442

Цитируется в: Рид и Фишер. Смертельное объятие. С. 59. (Сталин И. В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии. О работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 года. Т. XIV.)

443

Там же. (Сталин И. В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии. О работе ЦК ВКП (б) 10 марта 1939 года. Т. XIV.)

444

Цитируется в: Keith Feiling. The Life of Nevill Chamberlain (Филинг Кейт. Жизнь Невилла Чемберлена). (London: Macmillan, 1946), p. 403.

445

Цитируется в: Уатт. Как наступала война. С. 221–222.

446

Цитируется в: Рид и Фишер. Смертельное объятие. С. 69.

447

Там же. С. 72.

448

Буллок. Гитлер и Сталин. С. 614.

449

Цитируется в: Крэйг. Германия. С. 711–712.

450

Цитируется в: Буллок. Гитлер и Сталин. С. 616.

451

Там же. С. 617.

452

Там же. С. 620.

453

Буллок. Гитлер и Сталин. С. 679–680.

454

Цитируется в: Там же. С. 682.

455

Рид и Фишер. Смертельное объятие. С. 508 и Буллок. Гитлер и Сталин. С. 687.

456

Рид и Фишер. Смертельное объятие. С. 509.

457

Цитируется в: Martin Wight. The Power Politics (Уайт Мартин. Силовая политика). (New York: Holmes and Meier, 1978), p. 176.

458

Documents on German Foreign Policy, 1918–1945, series D (Документы германской внешней политики. 1918–1945 годы. Серия «Д») (1937–1945), vol. XI «The War Years». (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1960), p. 537.

459

Там же.

460

Там же. С. 537–538.

461

Там же. С. 539.

462

Рид и Фишер. Смертельное объятие. С. 519.

463

Буллок. Гитлер и Сталин. С. 688.

464

Там же. С. 689.

465

Рид и Фишер. Смертельное объятие. С. 530.

466

Там же. С. 532.

467

В наши времена утверждалось — с моей точки зрения, ошибочно, — что на самом деле это не являлось советским «предложением». Смотри выдвигаемую аргументацию (противоположную аргументации Збигнева Бжезинского), в: Raymond L. Garthoff. Detente and Confrontations: American-Soviet Relations from Nixon to Reagan (Реймонд Л. Гартхофф. Разрядка и конфронтация: американо-советские отношения от Никсона до Рейгана). (Washington: Brooking Institution, 1985), p. 941—42.

468

Буллок. Гитлер и Сталин. С. 688.

469

Здесь и в следующем абзаце цитируется: Молодяков Василий Элинархович. Несостоявшаяся ось: Берлин — Москва — Токио. М.: Вече, 2004. С. 137. — Прим. перев.

470

Рид и Фишер. Смертельное объятие. С. 568. См. также: Буллок. Гитлер и Сталин. С. 716.

471

Рид и Фишер. Смертельное объятие. С. 576.

472

Там же.

473

Там же. С. 640.

474

Там же. С. 647–648.

475

Там же. С. 629. (Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1947. С. 9—17.)

476

Isaiah Berlin. Personal Impressions (Берлин Исайя. Личные впечатления), edited by Henry Hardy. (New York: Viking Press, 1981), p. 26.

477

См. Там же. С. 23–31.

478

Там же.

479

U. S. Senate. Conference on the Limitation of Armament, Senate Documents (Сенат США. Конференция по ограничению вооружений. Сенатские документы), vol. 10, 67th. Cong., 2nd sess., 1921–1922. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1922), p. 11.

480

Цитируется в: Адлер. Изоляционистский импульс. С. 142.

481

Сенат США. Конференция по ограничению вооружений. С. 867–868.

482

Цитируется в: Адлер. Изоляционистский импульс. С. 214.

483

Там же. С. 216.

484

Частная американская организация в сфере международных связей, учреждена в 1921 году в Нью-Йорке, издает журнал «Форин афферс», сотрудничает с Государственным департаментом США. — Прим. перев.

485

Там же. С. 214.

486

Frank В. Kellog. The Settlement of International Controversies by Pacific Means (Келлог Фрэнк Б. Урегулирование международных разногласий мирными средствами). Обращение к Мировому союзу о международной дружбе от 11 ноября 1928 года. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1928.)

487

Там же.

488

Henry L. Stimson and McGeorge Bundy. On Active Service In Peace and War (Стимсон Генри Льюис и Банди Макджордж. На действительной службе в дни мира и войны). (New York: Harper & Brothers, 1948), p. 259.

489

Обращение Рузвельта к Фонду Вудро Вильсона от 28 декабря 1933 года, в: The Public Papers and Adresses of Franklin D. Roosevelt (Документы общественного значения и обращения Франклина Д. Рузвельта). (New York: Random House, 1938), vol. 2, 1933, p. 548—49.

490

Адлер. Изоляционистский импульс. С. 235–236.

491

Ruhl J. Batler, ed. The Record of American Diplomacy (Документы американской дипломатии). (New York: Alfred A. Knopf, 1956), p. 572—77. Первый закон о нейтралитете, подписанный Франклином Делано Рузвельтом (Ф.Д.Р.) 31 августа 1935 года, об эмбарго на поставки оружия и запрете американцам плавать на судах воюющих стран. Второй закон о нейтралитете, подписанный Ф.Д.Р. 29 февраля 1936 года (за неделю до введения войск в Рейнскую область 7 марта), продлевал срок действия Первого закона по 1 мая 1936 года включительно и добавлял запрет на предоставление займов и кредитов воюющим странам. Третий закон о нейтралитете, подписанный Ф.Д.Р. 1 мая 1937 года, продлевал срок действия предыдущих законов вплоть до полуночи дня, предшествующего дню вступления Соединенных Штатов в войну, плюс вводил разрешение на доставку определенных невоенных грузов по принципу «плати наличными и увози самовывозом».

492

Договор между Соединенными Штатами и Германией о восстановлении дружественных отношений и прекращении состояния войны между ними, подписанный в Берлине 25 августа 1921 года.

493

Памятная записка Халла на имя Ф.Д.Р. от 9 марта 1936 года, в: Уильямс. Формирование американской дипломатии. Т. II, 1914–1968. С. 199.

494

Речь в Чикаго 5 октября 1937 года, в: Документы общественного значения (New York: Macmillan Co., 1941), vol. 1937, p. 410.

495

Там же. Т. 1939, предисловие Ф.Д.Р. С. xxviii.

496

Charles A. Beard. American Foreign Policy in the Making, 1932–1940: A Study in Responsibilities (Бирд Чарльз Остин. Американская внешняя политика в процессе формирования, 1932–1940 годы. Исследование ответственности). (New Heaven, Conn.: Yale University Press, 1946), р. 188 ff.

497

Там же. С. 190.

498

Там же.

499

Там же. С. 193.

500

Там же.

501

Цитируется в: Адлер. Изоляционистский импульс. С. 244–245.

502

Цитируется в: Адамтвейт. Франция. С. 209.

503

Пресс-конференция Рузвельта 9 сентября 1938 года, в: Complete Presidential Press Conferences of Franklin Delano Roosevelt (Полное собрание президентских пресс-конференций Франклина Делано Рузвельта), vol. 12, 1938 (New York: Da Capo Press, 1972), под соответствующей датой.

504

Радиообращение к форуму газеты «Геральд трибюн» 26 октября 1938 года, в: Документы общественного значения. Т. «1938». С. 564.

505

Там же. С. 565.

506

Уатт. Как наступала война. С. 130.

507

Ежегодное послание к конгрессу США от 4 января 1939 года, в: Документы общественного значения. Т. «1939». С. 3.

508

Рузвельт Франклин Д. Полное собрание президентских пресс-конференций Франклина Делано Рузвельта. Т. 13. 1939. С. 262.

509

Рузвельт. Документы общественного значения. Т. 1939. С. 198–199.

510

Уатт. Как наступала война. С. 261.

511

«Президент вновь ищет путь к миру. Послание канцлеру Адольфу Гитлеру и премьеру Бенито Муссолини от 14 апреля 1939 года», в: Документы общественного значения. Т. «1939». С. 201–205.

512

Речь Ванденберга в сенате «Это не трусость в первую очередь думать об Америке» 27 февраля 1939 года, в: Vital Speeches of the Day (Жизненно важные речи дня), vol. no 12 (April 1, 1939 г.), p. 356—57.

513

Цитируется в: Адлер. Изоляционистский импульс. С. 248.

514

Ted Morgan. FDR: A Biography (Морган Тед. Франклин Делано Рузвельт: биография). (New York: Simon & Schuster, 1985), p. 520.

515

Обращение в университете штата Вирджиния от 10 июня 1940 года, в: Документы общественного значения. Т. «1940». С. 263–264.

516

Речь Черчилля в палате общин 4 июня 1940 года, в: Martin Gilbert. Churchill: A Life (Гилберт Мартин. Черчилль. Биография). (New York: Henry Holt, 1991), p. 656.

517

Послание Рузвельта «О положении в стране» 6 января 1941 года, в: Жизненно важные речи. Т. VII. № 7 (15 января 1941 года). С. 198.

518

Цитируется в: Адлер. Изоляционистский импульс. С. 282.

519

Там же.

520

Там же. С. 284.

521

Черчилль Уинстон С. Вторая мировая война. Т. 3. Великий альянс, 1950. С. 140. (Черчилль У. Вторая мировая война. Выдержки. (В 3-х кн.). М.: Воениздат, 1991.)

522

Радиообращение с объявлением общенационального неограниченного чрезвычайного положения от 27 мая 1941 года, в: Документы общественного значения. Т. «1941». С. 192.

523

Атлантическая хартия: Официальное заявление о встрече Президента и премьер-министра Черчилля 14 августа 1941 года. Там же. С. 314.

524

Там же. С. 315.

525

«Беседа у камина со страной», 11 сентября 1941 года, в: Там же. С. 384–392.

526

Адлер. Изоляционистский импульс. С. 257.

527

Churchill & Roosevelt. The Complete Correspondence (Черчилль и Рузвельт. Полное собрание переписки), 3 vols., edited by Warren F. Kimball, vol. II, Alliance Forged, November 1942 — February 1944 (Сплочение альянса: ноябрь 1942 — февраль 1944 года). (Princeton: Princeton University Press, 1984), р. 767.

528

Herbert Feis. Churchill, Roosevelt, Stalin: The War They Waged and the Peace They Sought (Фейс Герберт. Черчилль. Рузвельт. Сталин: Война, которую они вели, и мир, которого они добились). (Princeton: Princeton University Press, 1957), p. 340. (Пер. с англ. М.: Центрполиграф, 2003.)

529

James MacGregor Burns. Roosevelt: The Soldier of Freedom (Бернс Джеймс Макгрегор. Рузвель Т. Человек и политик). (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1970), p. 566. (Пер. с англ. М.: Центрполиграф, 2004.)

530

Письмо Черчиллю от 1 июня 1942 года, в: Черчилль и Рузвельт, переписка. Т. I. Сплочение альянса: октябрь 1933 — ноябрь 1942 года. С. 502.

531

Elliot Roosevelt. As He Saw It (Рузвельт Эллиот. Его глазами). (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1946), p. 115—16. 1947. Государственное издательство иностранной литературы.

532

Цитируется в: Robert Dallek. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy, 1932–1945 (Даллек Роберт. Франклин Д. Рузвельт и американская внешняя политика: 1932–1945 годы). (New York: Oxford University Press, 1979), p. 324.

533

Халл Корделл. Обращение к конгрессу США относительно Московской конференции, 13 ноября 1943 года, в: U. S. Department of State Bulletin (Бюллетень Государственного департамента США). Т. IX. № 230 (20 ноября 1943 года). С. 343.

534

«Тринадцать колоний» — британские колонии в Северной Америке, которые в 1776 году подписали Декларацию независимости и официально объявили о непризнании власти Великобритании. — Прим. перев.

535

Черчилль Уинстон С. Вторая мировая война. Т. 4. Роковой барьер. С. 214.

536

William Roger Louis. Imperialism at Bay: The United States and the Decolonization of the British Empire, 1941–1945 (Луис Уильям Роджер. Империализм в безвыходном положении. Соединенные Штаты и деколонизация Британской империи, 1941–1945 годы). (New York: Oxford University Press, 1978), p. 121.

537

Там же. С. 129.

538

Там же. С. 129.

539

За этот аналитический материал я в значительной степени благодарен Питеру Родману, чья книга о подходах США и СССР к «третьему миру» готовится к выходу в издательстве «Сыновья Чарльза Скрибнера».

540

Меморандум Чарльза Тауссига от 15 марта 1944 года, цитируется в: Луис. Империализм в безвыходном положении. С. 406.

541

Цитируется в: Robert E. Sherwood. Roosevelt and Hopkins: An Intimate History (Шервуд Роберт Э. Рузвельт и Гопкинс глазами очевидца). (New York: Harper & Brothers, 1948), p. 605. (М.: Издательство иностранной литературы, 1958.)

542

Фейс. Черчилль. Рузвельт. Сталин. С. 11–13.

543

См.: Eric Larrabee. Commander in Chief: Franklin Delano Roosevelt, His Leutenants, and Their War (Ларраби Эрик. Главнокомандующий Франклин Делано Рузвельт, его ближайшие помощники и их война). (New York: Harper & Row, 1987), p. 503.

544

Бернс. Рузвельт. С. 374.

545

Выражаю признательность Артуру Шлезингеру-младшему за возможность воспользоваться материалами его неопубликованной речи «Франклин Д. Рузвельт и внешняя политика США», произнесенной в колледже Вассара 18 июня 1992 года на заседании Общества по изучению истории американских внешних сношений.

546

Sir John Wilier-Bennet and Anthony Nichols. The Semblance of Peace (Уилер-Беннетт Джон, сэр, и Николс Энтони. Подобие мира). (London: Macmillan, 1972), p. 46 ff.

547

Цитируется в: The Memoirs of Cordell Hull, vol. II (Мемуары Корделла Халла). (New York: Macmillan, 1948), p. 1452.

548

Уилер-Беннетт и Николс. Подобие мира. С. 49.

549

Халл. Мемуары. Т. II. С. 1168–1170.

550

Цитируется в: Фейс. Черчилль. Рузвельт. Сталин. С. 59.

551

Цитируется в: Wiliam G. Hyland. The Cold War Is Over (Хайленд Уильям Дж. Холодная война окончилась). (New York: Random House, 1990), p. 32.

552

Цитируется в: Шервуд. Рузвельт и Гопкинс. С. 572–573.

553

Цитируется в: Там же. С. 572.

554

Речь Шлезингера «Рузвельт и внешняя политика США». С. 18.

555

Там же. С. 17.

556

John Colville. The Fringers of Power: 10 Downing Street Diaries, 1939–1955 (Колвилл Джон. На обочинах власти: дневники с Даунинг-стрит, 10, 1939–1955 годы). (New York/London: W. W. Norton, 1985), p. 404.

557

Фейс. Черчилль. Рузвельт. Сталин. С. 131–132.

558

Буллок. Гитлер и Сталин. С. 821.

559

Фейс. Черчилль. Рузвельт. Сталин. С. 285 (курсив мой. — Г.К.).

560

Цитируется в: Frances Perkins. The Roosevelt I Knew (Перкинс Фрэнсис. Рузвельт, которого я знала). (New York: Viking, 1946), p. 84–85. (Бернс Джеймс. Франклин Рузвельт. Человек и политик. Пер. Игревского Л.)

561

Цитируется в: Bertram D. Hulen. Washington Hails Reds’ Step As a Great Gain for the Allies (Хулен Бертрам Д. Вашингтон приветствует шаг красных как великое достижение союзников). The New York Times, May 23, 1943, р. 30.

562

«The United States in a New World» (Соединенные Штаты в новом мире) // приложение к журналу «Форчун», апрель 1943 года.

563

Беседа Рузвельта у камина в сочельник по поводу Тегеранской и Каирской конференций, 23 декабря 1943 года, в: Документы общественного значения. Т. 1943. С. 558. (Рузвельт Ф. «Беседы у камина со страной» 24 декабря 1943 года. М., 1995.)

564

Черчилль Уинстон С. Вторая мировая война. Т. 6. Триумф и трагедия. С. 198. См. также: Черчилль и Рузвельт, переписка. Т. III. Альянс клонится к закату: февраль 1944 — апрель 1945 года. С. 351 и Хайленд. Холодная война. С. 35–36.

565

Фейс. Черчилль. Рузвельт. Сталин. С. 522–523.

566

Польское название реки — Ныса Лужицка. — Прим. перев.

567

Цитируется в: Даллен. Франклин Д. Рузвельт. С. 520.

568

Цитируется в: Шервуд. Рузвельт и Гопкинс. С. 870.

569

Инаугурационное обращение Франклина Рузвельта 20 января 1945 года, в: The Presidents Speak (Президенты говорят), annotated by Davis Newton Lott (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1969), p. 248.

570

Цитируется в: Даллен. Франклин Д. Рузвельт. С. 521.

571

Цитируется в: Milovan Djilas. Conservations with Stalin (Джилас Милован. Беседы со Сталиным). (New York: Harcourt, Brace & World, 1962), p. 114. (Джилас М. Лицо тоталитаризма. (О Сталине). Беседы со Сталиным. М.: Новости, 1992.)

572

Цитируется в: Фейс. Черчилль. Рузвельт. Сталин. С. 607–608.

573

Буллок. Гитлер и Сталин. С. 883–884.

574

Черчилль. Триумф и трагедия (изд. в бумажной обложке), 1986. С. 436. (Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-министром Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1958).

575

Волкогонов Дмитрий. Сталин: триумф и трагедия. Издано и переведено с русского Гарольдом Шукманом (Rocklin, Calif.: Prima Publishing, 1991—92), оригинальное изд.: (New York: Grove Weidenfeld, 1991), p. 412ff. (Дмитрий Волкогонов. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. Кн. 1, 2. М., 1996.)

576

См.: Буллок. Гитлер и Сталин. С. 697 и сл.

577

Цитируется в: Joachim С. Fest. Hitler (Фест Иоахим К. Гитлер), перевод с немецкого Ричарда и Клары Уинстон. (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974), p. 694. (Иоахим К. Фест. Адольф Гитлер. 1993.)

578

Черчилль. Триумф и трагедия. С. 308.

579

Цитируется в: Даллек. Франклин Д. Рузвельт. С. 505.

580

Фейс. Черчилль. Рузвельт. Сталин. С. 270.

581

Бернс. Рузвельт. С. 448–449.

582

Цитируется в: Силиг. Изоляционистский импульс. С. 285.

583

Трумэн, пересказ в конце мая 1945 года на встрече с лидерами Национального комитета политических действий граждан, цитируется в: Richard J. Walton. Henry Wallace, Harry Truman and the Cold’ War (Уолтон Ричард Дж. Генри Уоллес, Гарри Трумэн и холодная война). (New York: Viking Press, 1976), p. 119.

584

Обращение на совместном заседании обеих палат конгресса США 16 апреля 1945 года, в: Public Papers of the Presidents of the United States, Harry S. Truman (Официальные документы президентов Соединенных Штатов, Гарри С. Трумэн). Т. «1945 год». (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1961), р. 5. (Далее — Документы Трумэна). Повторно цитируется на С. 22 в обращении Трумэна от 25 апреля 1945 года.

585

W. Averell Harriman and Elie Abel. Special Envoy to Churchill and Stalin, 1941–1946 (Гарриман Уильям Аверелл и Абель Элай. Посол по особым поручениям при Черчилле и Сталине, 1941–1946 годы). (New York: Random House, 1975), p. 474.

586

Черчилль Уинстон С. Вторая мировая война. Т. 6. Триумф и трагедия. С. 503.

587

Harry S. Truman. Years of Decisions, Memoirs, vol. one (Трумэн Гарри С. Год решений). (New York: Doubleday, 1955), p. 260.

588

Фейс. Черчилль. Рузвельт. Сталин. С. 133.

589

Там же. С. 652.

590

Fleet Admiral William D. Leahy. I Was There: The Personal History of the Chief of Staff to Presidents Roosevelt and Truman Based on His Notes and Diaries Made at the Time (Уильям Д. Лихи, адмирал флота. Я был там. Личная история начальника личного штаба президентов Рузвельта и Трумэна, основанная на заметках и дневниковых записях, сделанных в то время). (New York/London/ Toronto: Whittlesey House/McGraw-Hill Book Company, 1950), p. 379–380.

591

Там же. С. 380.

592

Цитируется в: Шервурд. Рузвельт и Гопкинс. С. 890.

593

Там же. С. 908.

594

Справка Государственного департамента США «Британские планы создания западноевропейского блока», 4 июля 1945 года, в: U. S. Department of State. Foreign Relations of the United States: The Conference of Berlin (The Potsdam Conference) 1945 (Государственный департамент США. Международные отношения Соединенных Штатов: Берлинская конференция (Потсдамская конференция) 1945 года). (Washington, D.С: U. S. Government Printing Office), vol. I, p. 262—63.

595

Цитируется в: Terry H. Anderson. The United States, Great Britain and the Cold War, 1944–1947 (Андерсон Терри Говард. Соединенные Штаты, Великобритания и холодная война, 1944–1947 годы). (Columbia, Mo.: University of Missury Press, 1981), р. 69.

596

Цитируется в: Robert J. Donovan. Conflict and Crisis: The Presidency of Harry S. Truman 1945–1948 (Донован Роберт Джон. Конфликт и кризис. Президентство Гарри С. Трумэна в период с 1945 по 1948 год). (New York: W. W. Norton, 1977), p. 81.

597

Цитируется в: Там же. С. 84.

598

Трумэн. Год решений. С. 416.

599

Черчилль. Триумф и трагедия. С. 582.

600

Цитируется в: John Lewis Gaddis. The United States and the Origins of the Cold War (Гэддис Джон Льюис. Соединенные Штаты и причины возникновения холодной войны). (New York: Colambia University Press, 1972), p. 266.

601

Обращение Трумэна по вопросам внешней политики на праздновании Дня военно-морского флота в Нью-Йорке 27 октября 1945 года, в: Документы Трумэна. «1945 год». С. 431–438.

602

Цитируется в: Гэддис. Причины возникновения холодной войны. С. 280.

603

Джилас. Беседы со Сталиным. 1962. С. 114.

604

Robert Conquest. “The Evil of This Time” (Конквест Роберт. Зло нынешнего времени), New York Review of Books, vol. XL, no. 15 (September 23, 1993), p. 27.

605

Цитируется в: Henry A. Kissinger. Nuclear Weapons and Foreign Policy (Киссинджер Генри А. Ядерное оружие и внешняя политика). (New York: Harper & Brothers, publishing for the Council on Foreign Relations, 1957), p. 367. (Цитируется в: Дроговоз И. Воздушный щит страны Советов.)

606

Там же. С. 371.

607

Цитируется в: Буллок. Гитлер и Сталин. 1992. С. 907. (Сталин И. В. Сочинения. Т. 15. М.: «Писатель», 1997. С. 228–229. Выступление И. В. Сталина в Кремле в честь командующих войсками Красной армии 24 мая 1945 года.)

608

Предвыборная речь Иосифа Сталина «Новая пятилетка для России», прозвучала по московскому радио 9 февраля 1946 года, напечатана в «Нью-Йорк таймс» 10 февраля 1946 года. (Сталин И. В. Сочинения. Т. 16. М.: «Писатель», 1997. С. 7; Большевик. 1946. № 3. Речь в Большом театре на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы 9 февраля 1946 года.)

609

Там же.

610

Там же.

611

См.: P. M. S. Blackett. Atomic Weapons and East-West Relations (col1_1 Атомное оружие и отношения между Востоком и Западом). (New York: Cambridge University Press, 1956).

612

Речь Уинстона С. Черчилля «Мир во всем мире», произнесенная 5 марта 1946 года в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, в: Robert Rhodes James, ed. Winstone S. Churchill: His Complete Speeches, 1897–1963 (Уинстон С. Черчилль. Полное собрание речей с 1897 по 1963 год). (New York/London: Chelsea House in association with R. R. Bowker), vol. VII, 1943–1949, p. 7285ff.

613

Там же. С. 7292. (Мускулы мира. М.: ЭКСМО, 2006.)

614

Georde F. Kennan. «Long Telegram» from Moscow, February 22, 1946 (Кеннан Джордж Ф. «Длинная телеграмма» из Москвы от 22 февраля 1946 года), в: Foreign Relations of the United States, 1946 (Внешние сношения Соединенных Штатов, 1946 год). (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1969), vol. VI, p. 697. (И. Ильинский. Главный противник. 2006. Телеграмма посольства США в Москве № 511 («Длинная телеграмма») 22 февраля 1946 г.)

615

Жданов Андрей. «Доклад о международном положении», произнесенный на учредительном заседании Коминформа в сентябре 1947 года. Цитируется в: Комитет по иностранным делам палаты представителей США. The Strategy and Tactics of World Communism (Стратегия и тактика мирового коммунизма), приложение I «Сто лет коммунизма: 1848–1948 годы», 80th Cong., 2nd sess., doc. № 619 (Washington, D.C: U. S. Government Printing Office, 1948), p. 211ff.

616

Буллок. Гитлер и Сталин. С. 922. (Цитируется в: Робертс Джеффри. Иосиф Сталин. От Второй мировой до «холодной войны», 1939–1953. М.: Аст, 2014).

617

Там же. С. 923.

618

Радиообращение от 28 апреля 1947 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XVI. № 410. С. 924.

619

Кеннан. «Длинная телеграмма». С. 666–709.

620

Там же. С. 700.

621

Там же. С. 699.

622

Н. Freeman Mattews. Memorandum by the Acting Departmen of State Member (Mattews) to the State-War-Navy Coordinating Committee, «Political Estimate of Soviet Policy for Use in Connecting with Miliary Studies» (Мэтьюз Г. Фриман. Памятная записка члена коллегии Государственного департамента (Мэтьюза) Государственному координационному комитету армии и флота «Политическая оценка советской политики, предлагаемая для использования в связи с проработкой вопросов военного характера» от 1 апреля 1946 года), в: Международные отношения, Соединенные Штаты, 1946 год. Т. I. С. 1169.

623

Там же.

624

Там же. С. 1170.

625

Там же. С. 1168.

626

Там же. С. 1170.

627

Clark Clifford. American Relations with the Soviet Union: A Report to the President by the Special Counsel to the President (Клиффорд Кларк. Американские отношения с Советским Союзом. Доклад президенту специального помощника президента) 24 сентября 1946 года, в: Thomas H. Etzold and John Lewis Gaddis, eds. Containtment: Documents of American Policy and Strategy, 1945–1950 (Томас Г. Этцольд и Гаддис Джон Льюис. Сдерживание. Документы по американской политике и стратегии, 1945–1950 годы). (New York: Columbia University Press, 1978), p. 66.

628

Там же. С. 67 (курсив мой. — Г.К.).

629

Там же. С. 68.

630

Там же. С. 71.

631

Цитируется в: Joseph M. Jones. The Fifteen Weeks (February 21 — June 5, 1947) (Джонс Джозеф М. Эти пятнадцать недель (21 февраля — 5 июня 1947 года). (New York: Viking Press, 1955), p. 141.

632

Документы Трумэна. Т. «1947 год». С. 178.

633

Там же. С. 179.

634

Там же. С. 178.

635

George Marshall. European Initiative Essential to Economic Recovery (Маршалл Джордж. Европейская инициатива, существенно важная для экономического восстановления). Обращение на церемонии присуждения ученых степеней в Гарвардском университете 5 июня 1947 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XVI. № 415 (5 июня 1947 г.). С. 1160 (курсив мой. — Г.К.).

636

Там же.

637

Там же.

638

«Х» («Икс») (Джордж Ф. Кеннан). Источники советского поведения. «Форин афферс»). Т. 25, № 4 (июль 1947). С. 575. (Д. Ф. Кеннан. История советского поведения. История США в документах. 2006–2013.)

639

Там же. С. 581.

640

Там же. С. 579–580.

641

Там же. С. 582.

642

Свидетельские показания посла Уоррена Остина в Комитете по иностранным делам сената США 28 апреля 1949 г. The North Atlantic Treaty, Hearings, 81st Cong., 1st sess. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1949), pt. I. P. 97.

643

Там же, ч. I. Приложение. С. 334–337.

644

Там же. С. 337.

645

Там же, ч. I. С. 17.

646

Там же. С. 150.

647

Комитет по иностранным делам Сената США. Доклад по НАТО. 6 июня 1949 года. Report on the North Atlantic Treaty. 81st Cong., 1st sess. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office 1949), р.23.

648

См., к примеру, свидетельские показания Ачесона в сенатских комитетах по иностранным делам и по вопросам вооруженных сил 8 августа 1949 года, в: Государственный бюллетень. Т. XXI. no. 529 (22 августа 1949 года). С. 265 и сл.; а также его обращение к Торговой палате США 30 апреля 1951 года, в: Государственный бюллетень. Т. XXIV. no. 619 (14 мая 1951 года). С. 766–770.

649

Обращение Ачесона на заседании Ассоциации выпускников Гарвардского университета, Achieving a Community Sense Among Free Nations — A Step Toward World Order (Достижение чувства общности среди свободных наций — шаг к мировому порядку) 22 июня 1950 г. Кембридж, штат Массачусетс, в: Государственный бюллетень. Т. XXIII. № 574 (3 июля 1950 года). С. 17.

650

Черчилль Уинстон С. Вторая мировая война. Т. 6. Триумф и трагедия. (Boston: Houghton Miffin, 1953; издание в бумажной обложке с вступлением Джона Кигана, 1985 год). С. 266.

651

NSC-68, United States Objectives and Programs for National Security (Документ Совета национальной безопасности СНБ-68, Задачи и программы обеспечения национальной безопасности Соединенных Штатов), 14 апреля 1950 года, в: Внешние сношения Соединенных Штатов, 1950 год. Т. I. С. 240.

652

Там же. С. 241.

653

Там же.

654

Там же. С. 241–242.

655

Там же. С. 279.

656

Walter Lippmann. The Cold War: A Study in U. S. Foreign Policy (Липпман Уолтер. Холодная война: Исследования внешней политики США). (New York/London: Harper & Brothers, 1947), p. 13.

657

Там же. С. 23.

658

Там же. С. 61–62.

659

Черчилль Уинстон С. Полное собрание речей, 1897–1963. Т. VII «1943–1949». 1974. С. 7710.

660

Там же. Т. VIII (1950–1963). С. 8132.

661

Henry A. Wallace. Toward World Peace (Уоллес Генри Эгард. Обеспечить мир во всем мире). (New York: Reynal & Hitchcock, 1948). С. 118.

662

Уоллес Генри Э. Обращение на митинге в Мэдисон-сквер-гарден 12 сентября 1946 года, в: Walter LaFeber, ed. The Dynamics of World Power: A Documentary History of United States Foreign Policy, 1945–1973 (ЛаФебер Уолтер. Динамика мирового могущества. История внешней политики Соединенных Штатов в документах, 1945–1973). Т. II. «Восточная Европа и Советский Союз». (New York: Chelsea House Publishers, 1973), p. 260.

663

Цитируется в: J. Samuel Walker. Henry A. Wallace and American Foreign Policy (Уокер Сэмюэл Дж. Генри Э. Уоллес и американская внешняя политика). (Westport, Conn.: Greenwood press, 1976), р. 129.

664

Там же. С. 121.

665

Уоллес. Памятная записка Трумэну от 14 марта 1946 года, в: Трумэн. Год решений. Мемуары. Т. I. С. 555.

666

Уоллес. Обращение в Мэдисон-сквер-гарден 12 сентября 1946 года, в: ЛаФебер. Динамика мирового могущества. С. 258–259.

667

Речь Уоллеса о выдвижении им своей кандидатуры на пост президента от 29 декабря 1947 года, в: Thomas G. Paterson, ed. Cold War Critics: Alternatives to American Policy in the Truman Years (Патерсон Томас Г. Критики холодной войны: альтернативы американской внешней политики трумэновских лет). (Chicago: Quadrangle Books, 1971), р. 98—103.

668

Демократическая партия прав штатов — политическая партия в 1948 году. — Прим. перев.

669

Уоллес. Цитируется в: Alonzo Hanby. Henry A. Wallace, The Liberals, and Soviet-American Relation (Ханби Алонсо. Генри Э. Уоллес, либералы и советско-американские отношения). Review of Politics, vol. XXX (April 1968), p. 164.

670

George F. Kennan. Russia, the Atom and the West (Кеннан Джордж Ф. Россия, атом и Запад). (New York: Harper & Brothers, 1957), p. 13.

671

Подкомитет Комитета по бюджетным ассигнованиям палаты представителей сената США. Military Functions: National Military Establishment Appropriation Bill for 1949 (Слушания по вопросу Военные функции: законопроект об ассигнованиях на национальные военные нужды на 1949 год). Hearings, 80th Cong. 2nd sess. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1948), рt. 3, р. 3.

672

Интервью генерала Макартура с Г. Уордом Прайсом, в: «Нью-Йорк таймс» от 2 марта 1949 года. С. 22.

673

Государственный секретарь Дин Ачесон, высказывания на тему «Кризис в Азии: обзор политики США», сделанные 12 января 1950 года в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXII. № 551 (23 января 1950 года). С. 116.

674

Nikita S. Khrushchev. Khrushchev Remembers (Хрущев Н. С. Хрущев вспоминает) / вступительное слово, комментарии и ссылки Эдварда Крэнкшоу, перевод и редакция Строуба Тэлботта. (Boston: Little, Brown, 1970), р. 368—69. Недавно раскрытые советские материалы дают понять, что советская роль была гораздо более значительной. См.: Kathryn Weathesby. New Findings on the Korean War (Везерсби Кэтрин. Новые сведения по Корейской войне), в: Cold War International History Project Bulletin, Fall 1993, Woodrow Wilson Center, Washigton, D.C. (Везерсби К. Холодная война. Новые подходы. Новые документы. М., 1995.)

675

Заявление президента Трумэна, опубликованное 27 июня 1950 года, в: Harry S. Truman. Years of Trial and Hope, 1946–1952, Memoirs, vol.2 (Мемуары Гарри С. Трумэна. Годы надежд и испытаний. 1946–1952). (New York: Doubleday, 1956), p. 338—39.

676

Там же. С. 339.

677

Там же.

678

Там же.

679

Цитируется в: Max Hastings. The Korean War (Хейстингс Макс. Корейская война). (New York: Simon & Schuster, 1987), p. 133.

680

Река Ялуцзян по-китайски и Амноккан — по-корейски. — Прим. перев.

681

Документы Трумэна. Т. 1951. С. 338–339.

682

Заявление Трумэна от 30 ноября 1950 года, в: Там же. С. 724.

683

Документы Трумэна. Т. 1951. С. 227.

684

Комитет по вооруженным силам и Комитет по международным отношениям Сената США. Military Situation in the Far East. Hearing (Слушания: Военная ситуация на Дальнем Востоке). 82nd Cong., 1st sess. (Washington, D.C: U. S. Government Printing Office, 1951), рt. 1, р. 75 (в дальнейшем именуются «Макартуровские слушания»).

685

Там же. С. 30.

686

Там же.

687

Документы Трумэна. Т. «1951». С. 226–227.

688

Там же. С. 227.

689

Макартуровские слушания. Ч. 1. С. 45.

690

Там же. Ч. 2. С. 938.

691

Там же. Ч. 3. С. 1717.

692

Там же. С. 1718–1719.

693

Трумэн. Годы надежд и испытаний. С. 345.

694

Макартуровские слушания. Ч. 1. С. 593.

695

Там же. Ч. 2. С. 896.

696

Там же. С. 732. (Яковлев Н. Н. Новейшая история США. 1917–1960. М., 1961. С. 539.)

697

Там же. Ч. 3. С. 1720.

698

General Matthew В. Ridgway, U.S.A., Ret. Soldier: The Memoirs of Matthew B. Ridgway (Риджуэй Мэтью Б., генерал армии США в отставке. Солдат. Мемуары Мэтью Б. Риджуэя). (Westport, Conn., Greenwood Press, 1974. Reprint), р. 219—20. (Риджуэй М. Солдат. М.: Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, 1958).

699

Макартуровские слушания. Ч. 1. С. 68.

700

Хейстингс. Корейская война. С. 186 и сл.

701

Там же. С. 197.

702

Макартуровские слушания. Ч. 3. С. 1717.

703

Варга Е. С. Изменения в экономике капитализма в итоге Второй мировой войны. М.: Политическая литература, 1946. Цитируется в: Allen Linch. The Soviet Study of International Relations (Линч Аллен. Очерки советских международных отношений). (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1967), р. 20–28.

704

Хайленд. Холодная война окончена. С. 63.

705

Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР, в: Bruce Franklin, ed. The Essential Stalin: Major Theoretical Writings 1905–1952 (Важнейшие произведения Сталина: крупнейшие теоретические работы, 1905–1952). (New York: Anchor Books, 1972), p. 471. (Сталин И. В. Сочинения. Т. 16. М.: «Писатель», 1997; «Правда», 4 октября 1952 года.)

706

Там же.

707

Там же.

708

Нота Советского Союза Соединенным Штатам, содержащая советский проект мирного договора с Германией, от 10 марта 1952 года, в: U. S. Department of State. Documents of Germany, 1944–1985 (Документы по Германии. Государственный департамент США, 1944–1985). (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, без даты публ.), Department of State Publication ́ 9446, p. 361–364. («Правда», 11 марта 1952 года)

709

Там же.

710

Нота Соединенных Штатов Советскому Союзу с предложением о создании до заключения мирного договора общегерманского правительства на основе свободных выборов от 25 марта 1952 года, в: Там же. С. 364–365.

711

Нота Советского Союза Соединенным Штатам от 9 апреля 1952 года с предложением об осуществлении силами четырех держав, а не Организации Объединенных Наций, изучения наличия условий для проведения общегерманских свободных выборов. Там же. С. 365–367. Нота Соединенных Штатов Советскому Союзу от 13 мая 1952 года о подтверждении полномочий Организации Объединенных Наций по изучению наличия условий для проведения общегерманских свободных выборов. Там же. С. 368–371. Нота Советского Союза Соединенным Штатам от 24 мая 1952 года с предложением об одновременном обсуждении четырьмя державами германского мирного договора, вопроса воссоединения Германии и вопроса создания общегерманского правительства. Там же. С. 374–378. Нота Соединенных Штатов Советскому Союзу, подтверждающая необходимость изучения наличия условий для проведения общегерманских свободных выборов в качестве первого шага на пути к объединению Германии, от 10 июля 1952 года. Там же. С. 385–388. Нота Советского Союза Соединенным Штатам от 23 августа 1952 года с предложением о проведении совещания четырех держав для обсуждения германского мирного договора, вопросов формирования общегерманского правительства и проведения общегерманских выборов. Там же. С. 388–393. Нота Соединенных Штатов Советскому Союзу, настоятельно призывающая сосредоточить усилия… на разрешении проблемы свободных выборов в Германии, от 25 сентября 1952 года. Там же. С. 395–397.

712

Замечания Сталина на заключительном заседании XIX съезда Коммунистической партии Советского Союза 14 октября 1952 года, в: Current Digest of the Soviet Press. T. IV. № 38 (1 ноября 1952 года). С. 9—10. (Сталин И. В. Речь на XIX съезде КПСС 14 октября 1952 года. Сочинения. Т. 16. М.: «Писатель», 1997. С. 227–229; Правда, 15 сентября 1952 года.)

713

Буллок. Гитлер и Сталин. 1992. С. 968.

714

Хрущев. Хрущев вспоминает. С. 392–394.

715

Совет по внешним сношениям. Соединенные Штаты и международные дела. 1953. С. 116.

716

John Colville. The Fringes of Power: 1945–1965 (Джон Колвилл. На обочинах власти: дневники с Даунинг-стрит, 1945–1965). (Boston: Houghton Miffin, 1988), p. 510.

717

Цитируется в: Martin Gilbert. Winston S. Churchill: Never Despair, 1945–1965 (Гилберт Мартин. Уинстон С. Черчилль. Никогда не отчаиваться, 1945–1965). (Boston: Hоughton Mifflin, 1988), р. 510.

718

Высказывания, сделанные в Белом доме 16 февраля 1950 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXII. № 559 (20 марта 1950 года). С. 427–429.

719

Колвилл. На обочинах власти. С. 650.

720

Peter G. Boyle, ed. The Churchill-Eisenhower Correspondence, 1953–1955 (Бойл Питер Г. Переписка Черчилля с Эйзенхауэром, 1953–1955). (Chapel-Hill, N.C./London: Univesity of North Carolina Press, 1990), p. 36.

721

Обращение «Шанс для мира», произнесенное на заседании Американского общества газетных издателей 16 апреля 1953 года в Вашингтоне, округ Колумбия, в: Formal Papers of the Presidents of the United States, Dwight Eisenhower, 1953 vol. (Официальные документы президентов Соединенных Штатов, Дуайт Д. Эйзенхауэр. Т. «1953 год»). (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1960), р. 179–188 (в дальнейшем именуемые «Документы Эйзенхауэра»). История подготовки текста речи Эйзенхауэра рассказана в: W. W. Rostow. Europe After Stalin: Eisenhower’s Three Decisions of March 11, 1953 (Ростоу У. У. Европа после Сталина. Три решения Эйзенхауэра, принятые 11 марта 1953 года). (Austin, Тех.: Univesity Of Texas Press, 1982).

722

Письмо Эйзенхауэру от 4 мая 1953 года, в: Бойл. Переписка между Черчиллем и Эйзенхауэром. С. 48.

723

Письмо Черчиллю от 5 мая 1953 года, в: Там же. С. 49.

724

Речь в палате общин 11 мая 1953 года, в: Черчилль Уинстон С. Полное собрание речей, 1897–1963. Т. VIII. «1950–1963 годы». С. 8483.

725

Там же. С. 8484.

726

Бойл. Переписка между Черчиллем и Эйхзенхауэром. С. 83.

727

Там же.

728

George F. Kennan. Disengagement Revisited (Кеннан Джордж Ф. Пересмотр разъединения), Foreign Affairs, vol. 37, no. 2 (January 1959), p. 187–210. См. также точку зрения Ачесона в его статье: The Illusion of Disengagement (Иллюзия разъединения), Foreign Affairs, vol. 36, no. 3 (April 1958), p. 371—82.

729

Там же.

730

Henry A. Kissinger. Missiles and the Western Alliance (Киссинджер Генри А. Ракеты и Западный альянс), в: Там же. С. 383–400.

731

Цитируется в: Emmet John Hughes. The Ordeal of Power. A Political Memoir of the Eisenhower Years (Хьюз Эммет Джон. Испытание властью. Политические мемуары времен Эйзенхауэра). (New York: Atheneum, 1963), p. 109.

732

Обращение к американскому народу 15 июля 1955 года по радио и телевидению перед отбытием на конференцию «Большой четверки» в Женеву, в: Документы Эйзенхауэра. Т. «1955 год». С. 703.

733

Передовая статья в газете «Нью-Йорк таймс» от 25 июля 1955 года.

734

Запись беседы в Государственном департаменте в Вашингтоне 3 октября 1955 года, 10.01 утра: «Визит британского министра иностранных дел в связи с советско-египетской договоренностью о поставках оружия» в: Международные отношения Соединенных Штатов. Т. XIV. С. 545, «Арабо-израильский спор: 1955 год».

735

Заключительное выступление на Женевском совещании министров иностранных дел 16 ноября 1955 года, в: Documents on International Affairs, Noble Frankland, ed. (Фрэнклэнд Ноубл. Документы по международным вопросам). 1955 vol. (London: Oxford University Press, 1958), p. 73–77.

736

Хрущев. Хрущев вспоминает. С. 400.

737

Доклад Хрущева на XX съезде партии, в: «Правда» от 15 февраля 1956 года. Цитируется в: Current Digest of the Soviet Press. T. VIII. № 4 (7 марта 1956 г.). С. 4, 6, 7. (XX съезд КПСС. Стенографический отчет. Т. 2. 1956. С. 411.)

738

Громыко А. А. Мемуары. Перевод с русского Гаролда Шукмана. (London: Hutchison, 1989). (Громыко Андрей Андреевич. Памятное. (2 книги). М.: Политиздат, 1988.)

739

Жданов Андрей. О международном положении. Доклад на учредительной конференции Коминформбюро, в: U. S. House of Representatives, Committee on Foreign Affairs, The Strategy and Tactics of World Communism, Supplement I, “One Hundred Years of Communism, 1848–1948”, 80th Cong., 2nd sess., doc. No. 619 (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1948) p. 213—14.

740

Высказывания, сделанные Черчиллем в палате общин 19 апреля 1951 года, в: Уинстон С. Черчилль. Полное собрание речей, 1897–1963. Т. VIII. 1950–1963. С. 8193.

741

См.: Keith Kyle. Suez (Кайл Кейт. Суэц). (New York: St. Martin’s Press, 1991), p. 70ff.

742

Там же. С. 85.

743

Там же. С. 89 и сл.

744

Там же. С. 130.

745

Там же.

746

Речь Насера в Александрии 26 июля 1956 года, в: Noble Frankland, ed. Documents of International Affairs, 1956 (Фрэнклэнд. Документы по международным вопросам, 1956). (London/ New York/Toronto: Oxford University Press, 1959), (издано под эгидой Королевского института по международным делам). С. 80.

747

Там же. С. 113; см. также: Кайл. Суэц. С. 134.

748

Цитируется в: Кайл. Суэц. С. 115.

749

Anthony Eden. Full Circle: The Memoirs of the Rt. Hon. Sir Anthony Eden (Иден Энтони. Замкнутый круг. Мемуары достопочтенного сэра Энтони Идена). (London: Cassel, 1960), p. 427.

750

Парламентские дебаты (официальный отчет), 5th ser., vol. 557, House of Common, Session 1955—56. (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1956), col. 919.

751

Кайл. Суэц. С. 145.

752

Иден. Замкнутый круг. С. 437.

753

Цитируется в: Alistair Horne. Harold Macmillam, Volume 1: 1894–1956 (Хорн Алистер. Гарольд Макмиллан. Т. 1. 1894–1956 годы). (New York: Penguin Books, 1991), p. 405.

754

Письмо Эйзенхауэра Идену от 1 июля 1956 года, в: Dwight Eisenhower, Waging Peace: The White House Years 1956–1961 (Эйзенхауэр Дуайт. Борьба за мир: годы пребывания в Белом доме. 1956–1961). (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1965), p. 664—65; см. также: Кайл. Суэц. С. 160.

755

Цитируется в: Louis L. Gerson. John Foster Dulles (Джерсон Луис Л. Джон Фостер Даллес), The American Secretaries of State and Their Diplomacy (Американские государственные секретари и их дипломатическая деятельность), vol. XVII. (New York: Cooper Square Publishers, 1967), p. xi.

756

Там же. С. 28.

757

От английского dull — тупой, скучный. — Прим. перев.

758

Stephen A. Ambrose. Eisehower. (Амброз Стивен Э. Эйзенхауэр), vol. two, The President. (New York: Simon & Schuster, 1984), p. 21. (Стивен Э. Амброз. Эйзенхауэр. Солдат и Президент. М.: Книга, лтд., 1993).

759

Джерсон. Даллес. С. xii.

760

Конвенция относительно свободного плавания по Суэцкому каналу. Константинополь, 29 октября 1888 года. — Прим. перев.

761

Заявление Даллеса от 3 августа 1956 года. Государственный департамент США. The Suez Canal Problem, July 26 — September 22, 1956: A Documentary Publications (Проблема Суэцкого канала: 26 июля — 22 сентября 1956 года. Собрание документов). (В дальнейшем именуемое «Проблема Суэцкого канала»). (Washington D. C.: Department of State, 1956), р. 37.

762

Высказывания Даллеса в радио- и телевизионном обращении 3 августа 1956 года, цитируется в: Там же. С. 42.

763

Высказывания Даллеса, согласно отчету в «Нью-Йорк таймс» от 3 октября 1956 года. С. 8.

764

Иден. Замкнутый круг. С. 498.

765

Эйзенхауэр. Борьба за мир. С. 667.

766

Цитируется в: «Проблема Суэцкого канала». С. 344.

767

Цитируется в: Кайл. Суэц. С. 185.

768

«Народ спрашивает президента». Телепередача от 12 октября 1956 года, в: Документы Эйзенхауэра. Т. «1956 год». С. 903.

769

См., к примеру, у Эйзенхауэра. Борьба за мир. С. 676–677.

770

Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXV. № 907 (12 ноября 1956 года). С. 750.

771

Эйзенхауэр Дуайт Д. Радио- и телевизионный доклад американскому народу о развитии событий в Восточной Европе и на Ближнем Востоке, в: Документы Эйзенхауэра. Т. «1956 год». С. 1064.

772

Фрэнклэнд. Документы по международным вопросам. С. 289. (Из воспоминаний Сергея Никитича Хрущева.)

773

Там же.

774

Там же. С. 292.

775

Там же. С. 293.

776

Документы Эйзенхауэра. Т. «1956 год». С. 1066.

777

Замечания Даллеса на пресс-конференции 18 декабря 1956 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXVI. № 915 (7 января 1956 года). С. 5.

778

Цитируется в: Кайл. Суэц. С. 426.

779

Там же.

780

Цитируется в: Herman Finer. Dulles over Suez: The Theory and Practice of His Diplomacy (Файнер Герман. Даллес по вопросу о Суэцком канале. Теория и практика его дипломатии). (Chicago: Quadrangle Books, 1964), р. 397.

781

Цитируется в: Кайл. Суэц. С. 477.

782

Там же. С. 495.

783

Там же. С. 467.

784

«Поддержка Багдадского пакта со стороны США». Пресс-релиз 604 Государственного департамента от 29 ноября 1956 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXV. № 911 (10 декабря 1956 года). С. 918.

785

Специальное послание конгрессу США от 5 января 1957 года по поводу ситуации на Ближнем Востоке, в: Документы Эйзенхауэра. Т. «1957 год». С. 6—16.

786

Ежегодное послание конгрессу США «О положении в стране», от 10 января 1957 года, в: Там же. С. 29.

787

Цитируется в: John Lewis Gaddis. The Long Peace (Гэддис Джон Льюис. Длительный мир). (New York/ London: Oxford University Press, 1987), p. 157.

788

Life («Лайф») от 19 мая 1952 года.

789

Tibor Meray. Thirteen Days That Shook the Kremlin (Mepaи Тибор. 13 дней, которые потрясли Кремль), в переводе Говарда Кацандера (New York: Frederick A. Praeger, 1959), p. 7.

790

Цитируется в: Melvin J. Lasky, ed. The Hungarian Revolution (Ласки Дж. Мелвин. Венгерская революция). (New York: Frederick A. Praeger, 1957), p. 126. (Токвиль А. Старый порядок и революция. / М.: Моск. философский фонд, 1997. С. 141; Алексис де Токвиль. Старый порядок и революция. СПб.: Алетейя, 2008.)

791

Обращение к председателю Совета Безопасности 27 октября 1956 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXV. № 907 (12 ноября 1956 г.). С. 757.

792

Цитируется в: Mepaи. 13 дней. С. 140.

793

Там же. С. 169.

794

John Foster Dulles, The Task of Waging Peace (Даллес Джон Фостер, Задача борьбы за мир). Обращение к Далласскому совету по международным делам 27 октября 1956 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXV. № 906 (5 ноября 1956 года). С. 697.

795

Эйзенхауэр Дуайт Д. Радио- и телевизионный доклад американскому народу о развитии событий в Восточной Европе и на Ближнем Востоке от 31 октября 1956 года, в: Документы Эйзенхауэра. Т. «1956 год». С. 1061. (Выделено по тексту мною. — Г.К.)

796

Там же.

797

Там же. С. 1062.

798

Заявление правительства СССР от 30 октября 1956 года «О принципах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между Советским Союзом и другими социалистическими государствами», опубликованное в газетах «Правда» и «Известия» от 31 октября 1956 года, в: Current Digest of the Soviet Press. T. VIII. № 40 (14 ноября 1956 г.). С. 11. (Декларация Правительства Союза ССР об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между Советским Союзом и другими социалистическими странами от 30 октября 1956 года.)

799

Документы Эйзенхауэра. Т. «1956 год». С. 1062.

800

Заявление Правительства СССР. «О принципах…». С. 11. (Декларация Правительства Союза ССР.)

801

Цитируется в: Paul E. Zinner, ed. National Communism and Popular Revolt in Eastern Europe (Циннер Пауль Э. Национальный коммунизм и народное восстание в Восточной Европе). (New York: Columbia University Press, 1956), p. 463.

802

Полный текст речи Неру опубликован в: Lok Sabha Debates (Дебаты в Нижней палате Лок сабха), ч. II. Т. 9. № 3, кол. 260–267 в: Издание Королевского института по международным делам. Т. IV. № 7. С. 328–330.

803

Пресс-конференция государственного секретаря Даллеса 18 декабря 1956 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXVI. № 915 (7 января 1957 года). С. 3–4.

804

Пресс-конференция государственного секретаря Даллеса, Канберра, 13 марта 1957 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXVI. № 927 (1 апреля 1957 года). С. 533.

805

Хрущев. Хрущев вспоминает: Последнее завещание, 1974. С. 501. (Никита Хрущев. Время. Люди. Власть. Воспоминания.)

806

John Foster Dulles. Freedom’s New Task (Даллес Джон Фостер. «Новая задача свободы»). Обращение к Филадельфийскому форуму «Бюллетеня» 26 февраля 1956 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXIV. № 871 (5 марта 1956 года). С. 363–364.

807

Цитируется в: Хайленд. «Холодная война» окончена. 1990. С. 97.

808

Сенат США: Khrushchev on the Shifting Balance of World Forces, A Special Study Presented by Senator Hubert H. Humphrey (Хрущев по поводу изменения баланса мировых сил. Специальный доклад, представленный сенатором Хьюбертом X. Хамфри); 86th Cong., 1st sess., Senate Doc. № 57. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office), включая интервью Н. С. Хрущева с В. Синнбеком, редактором «Датской демократии» (Dansk Folkstyre), январь 1958 года. С. 8. (Силы мира, демократии и социализма растут и крепнут. // Сов. Эстония. 1958 года. 23 января. Хрущев Н. С. Ответы Н. С. Хрущева на вопросы редактора журнала датской молодежной организации партии Венстре «Данск фольке-стюре» В. Синнбека.)

809

Там же (речь Хрущева на VII съезде Болгарской коммунистической партии 4 июня 1958 года). С. 7.

810

Хрущев. «Наша сила — в единстве». Обращение на митинге дружбы между народами Советского Союза и Польской Народной Республики 10 ноября 1958 года, напечатано в газете «Правда» от 11 ноября 1958 года, в: Current Digest of the Soviet Press. T. X. № 45 (17 декабря 1958 года). С. 9.

811

Советская нота от 27 ноября 1958 года, в: Documents on American Foreign Relations, ed. by Paul E. Zinner (Документы американской внешней политики, под редакцией Пауля Э. Циннера). (New York: Published for the Counsil of Foreign Relations by Harper & Brothers, 1959), p. 220—31.

812

Хрущев. Речь на XXI съезде партии. Опубликована в «Правде» 28 января 1959 года, в: Current Digest. T. XI. № 4 (4 марта 1959 года). С. 19. (21-й (внеочередной) съезд КПСС (27 января — 5 февраля 1959 года). Стенографический отчет. Т. 1–2. М.: Госполитиздат, 1959.)

813

В изложении де Голля в: Charles de Gaulle, Memoirs of Hope: Renewal and Endeavor (Голль Шарль де. Мемуары надежды: возрождение и устремления), trans. by Terence Kilmartin. (New York: Simon & Schuster, 1971), p. 223. (Голль Ш. де. Мемуары надежд: Обновление. 1958–1962 гг. Пер. с фр. Новая и новейшая история. 1993. No. 5. С. 211–230.)

814

Konrad Adenauer. Erinnerungen, 1955–1959 (Аденауэр Конрад. Воспоминания: 1955–1959). (Stuttgart, 1967), рр. 473—74.

815

Harold Macmillan. Pointing the Way, 1959–1961 (Макмиллан Гарольд. Указание пути, 1959–1961). (New York: Harper & Row, 1972), p. 101.

816

Пресс-конференция Эйзенхауэра 11 марта 1959 года, в: Документы Эйзенхауэра. Т. «1959 год», 1960. С. 244.

817

Пресс-конференция Эйзенхауэра 18 февраля 1959 года, в: Там же. С. 196.

818

Пресс-конференция Эйзенхауэра 11 марта 1959 года, в: Там же. С. 245.

819

The Berlin Crises 1958–1961. Documentary Collection for Oral History Session (Берлинские кризисы 1958–1961 годов. Сборник документов для устных исторических слушаний). (Harvard University, 1990), 2 parts, compiled by William Burr, David Rosenberg and Georg Shild; Burr, “Select Chronology” (Бер Уильям. «Избранная хронология», ч. I, 9 марта 1959 года), (в дальнейшем именуется «Проект «Берлинский кризис»).

820

Пресс-конференция де Голля 5 сентября 1961 года, в: Documents on International Affairs: 1961 (Документы по международным вопросам: 1961 год) ed. by D. C. Watt, John Major, Richard Gott and George Schopflin. (London: Oxford University Press for the Royal Institute of International Affairs, 1965), p. 111.

821

Пресс-конференция 5 сентября 1960 года, в: Там же. С. 84–85.

822

Де Голль. Мемуары надежд. С. 223.

823

«Проект «Берлинский кризис», ч. 2, вступление Берра под рубрикой «24 ноября 1958 года», письмо Даллеса Аденауэру.

824

Пресс-конференция Даллеса 26 ноября 1958 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXIX. № 1016 (15 декабря 1958 года). С. 947 и сл.

825

Пресс-конференция Даллеса 13 января 1959 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XI. № 1023 (2 февраля 1959 года). С. 161.

826

Там же.

827

«Проект «Берлинский кризис», ч. 1, вступление Берра под рубрикой «27 ноября 1958 года» с сообщением о реакции Брандта вечером 26 ноября на пресс-конференции Даллеса 26 ноября 1958 года.

828

Marc Trachtenberg. The Berlin Crisis (Трахтенберг Марк. Берлинский кризис). Там же. С. 39, пересказ телеграммы Брюса Даллесу от 14 января 1959 года.

829

Там же. Запись Берра под рубрикой «13 января 1959 года», пересказ содержания переговоров Герберта Диттмана с Ливингстоном Мерчантом.

830

Речь Хрущева в Лейпциге 7 марта 1959 года, в: Current Digest, vol. XI, no 13 (April 29, 1959), p. 5. (Хрущев Н. С. Речь на девятой общегерманской рабочей конференции в г. Лейпциге 7 марта 1959 г., в: «Правда», 27 марта 1959 года. С. 3.)

831

«Проект «Берлинский кризис». Эссе Трахтенберга. С. 46.

832

Там же. С. 47.

833

Там же.

834

Цитируется в: Jean Edward Smith. The Defence of Berlin (Смит Джин Эдвард. Защита Берлина). (Baltimore: John Hopkins University Press, 1963), p. 212—13.

835

«Ньюсуик» от 5 октября 1959 года. С. 19.

836

Речь Хрущева на собрании десяти тысяч венгерских рабочих, в публикации газеты «Нью-Йорк таймс» от 3 декабря 1959 года. Khrushchev Cites ‘56 Kremlin Split on Hungary Move (Хрущев рассказывает о расколе 1956 года в кремлевском руководстве по поводу движения в Венгрии). С. 1.

837

Gordon Grey. Memorandum of Meeting with the President (Грей Гордон. Записи встреч с президентом), в: «Проект «Берлинский кризис». С. 47.

838

Хайленд. Холодная война окончена. С. 120–121.

839

Взрыв термоядерной авиационной бомбы («Царь-бомбы») мощностью около 50 мегатонн был осуществлен на ядерном полигоне «Сухой Нос» (Новая Земля) 30 октября 1961 года. О предстоящем испытании Н. С. Хрущев сообщил в своем докладе на XXII съезде КПСС 17 октября 1961 года. — Прим. перев.

840

Там же. С. 120.

841

Цитируется в: Michael R. Beschloss. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (Бешлосс Майкл Р. Годы кризиса: Кеннеди и Хрущев, 1960–1963 годы). (New York: Harper-Collins, 1991), p. 225.

842

Записка Кеннеди Раску, 21 августа 1961 года, цитируется в: «Проекте «Берлинский кризис», эссе Трахтенберга. С. 78.

843

Записка Банди Кеннеди, 28 августа 1961 года, в: Там же.

844

«U. S. Source Advises Bonn to Talk to East Germany» («Американский источник советует Бонну вести переговоры с Восточной Германией»), «Нью-Йорк таймс» от 23 сентября 1961 года. С. 1.

845

McGeorge Bundy. Policy for the Western Alliance. Berlin and After (Банди Макджордж. Политика Западного союза: Берлин и далее). Обращение на заседании Экономического клуба в Чикаго 6 декабря 1961 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XLVI. № 1185 (11 марта 1962 года). С. 424.

846

Киссинджер. Ядерное оружие и внешняя политика, 1957. (Киссингер (Киссинджер) Генри. Ядерное оружие и внешняя политика. Издательство иностранной литературы, 1959.)

847

Отрывки из пресс-конференции Аденауэра 7 мая 1962 года, перепечатанные газетой «Нью-Йорк таймс» от 13 мая 1962 года, разд. IV. С. 5.

848

Там же, 8 мая 1962 г. С. 4.

849

Цитируется в: Бешлосс. Годы кризиса. С. 400.

850

Письмо Ачесона Трумэну от 21 сентября 1961 года, в: «Проект «Берлинский кризис», эссе Трахтенберга. С. 82.

851

Письмо Ачесона генералу Люсиусу Клею, в: Там же. С. 82–83.

852

«Проект «Берлинский кризис», ч. 2, Берр, рубрика «26 августа 1959 года», об отчете бюро разведки и исследований Государственного департамента «Германия и Западный союз».

853

Цитируется в: George F. Kennan. Memoirs, 1950–1963 (Кеннан Джордж Ф. Мемуары, 1950–1963 годы), vol. II. (Boston/Toronto: Little, Brown, 1972), р. 253.

854

Обращение премьер-министра Стэнли Болдуина в Альберт-холле 27 мая 1935 года изложено в: London Times, May 28, 1935, p. 18.

855

О речи Ачесона в Уэст-Пойнте 5 декабря 1962 года см.: Gouglas Brinkley. Dean Acheson: The Cold War, 1953–1971 (Бринкли Дуглас. Дин Ачесон: годы холодной войны, 1953–1971). (New Heaven, Conn.: Yale University Press, 1992), p. 175—82.

856

Томас Гоббс (1588–1679) — одна из главных фигур философской школы, которая позднее в политической теории получила название школы социального контракта. В своей самой знаменитой книге «Левиафан» Гоббс высказывался за установление государства, основанного на согласии между всеми людьми пожертвовать своей естественной свободой и подчиниться приказам суверена. Гоббс был материалистом, объединившим метафизическую теорию с психологической теорией. — Прим. перев.

857

Harold Macmillan. Riding the Storm, 1956–1959 (Макмиллан Гарольд. Обуздывая стихию, 1956–1959). (New York: Harper & Row, 1971), p. 586.

858

Макмиллан. Указание пути, 1959–1961. 1972. C.101.

859

Макмиллан. Обуздывая стихию. С. 577. Более или менее таковой была, по сути, реакция и Эйзенхауэра.

860

Макмиллан. Указание пути. С. 82.

861

Harold Macmillan. At The End the Day, 1961–1963 (Макмиллан Гарольд. На закате дня, 1961–1963, 1974). (New York: Harper & Row, 1974), p. 357.

862

Текст совместного коммюнике и прилагаемого заявления по системам защиты от ядерного нападения от 21 декабря 1962 года, опубликованные президентом Кеннеди и премьер-министром Макмилланом, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XLVIH. № 1229 (14 января 1963 года). С. 44.

863

Часть материалов по Франции и де Голлю обработана на основе книги автора The Troubled Partnership: A Re-appraisal of the Atlantic Alliance (Беспокойное партнерство: Переоценка Североатлантического альянса). (New York: McGraw-Hill, 1965, для Совета по международным отношениям), p. 41ff; а также книги автора The White House Years (Годы в Белом доме). (Boston: Little, Brown, 1979), p. 104.

864

«Обращение президента Шарля де Голля, определяющее принципы французской внешней политики после провала встречи на высшем уровне», 31 мая 1960 года, в: Major Addresses, Statements and Press Conferences of General Charles de Gaulle, May 19, 1958 — January 31, 1964 (Важнейшие обращения, заявления и пресс-конференции генерала Шарля де Голля: 19 мая 1958 года — 31 января 1964 года). (New York, French Embassy, Press and Information Division, 1964), p. 75.

865

Пресс-конференция де Голля 11 апреля 1961 года, в: Там же. С. 124.

866

Пресс-конференция 29 июля 1963 года, в: Там же. С. 233–234.

867

Пресс-конференция 25 марта 1959 года, в: Там же. С. 43.

868

Цитируется в: Brian Crozier. De Gaulle (Крозье Брайан. Де Голль). (New York: Charles Scribner’s Sons, 1973), p. 533f. См. также: Эйзенхауэр. Борьба за мир. С. 424–431.

869

Голль де. Мемуары надежд. 1971. С. 229–230.

870

Цитируется в: Крозье. Де Голль. С. 525.

871

George Ball. NATO and World Responsibility (Болл Джордж. НАТО и ответственность перед миром), The Atlantic Community Quarterly, vol. 2, no. 2 (Summer 1964), p. 211.

872

Детальное обсуждение этой идеи см. в: Киссинджер. Беспокойное партнерство. С. 127 и сл.

873

Обращение Кеннеди в Зале Независимости, Индепенденс-холле, в Филадельфии 4 июля 1962 года, в: Public Papers. John F. Kennedy (Официальные документы президентов Соединенных Штатов, Джон Ф. Кеннеди, далее — Документы Кеннеди). Т. «1962 год». (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1963), р. 537—39.

874

Обращение Кеннеди в зале церкви Святого Павла (Паульскирхе) во Франкфурте 25 июня 1963 года, в: Там же. Т. «1963 год». С. 520.

875

Пресс-конференция де Голля 14 января 1963 года, в: Важнейшие обращения. С. 216–217.

876

Пресс-конференция 14 января 1963 года, в: Там же. С. 218.

877

Пресс-конференция 19 апреля 1963 года, цитируется в: Harold van В. Cleveland. The Atlantic Idea and Its European Rivals (Кливленд Гарольд ван Б. Атлантическая идея и ее европейские соперники). (New York: MacGraw-Hill for Council on Foreign Relations, 1966), p. 143.

878

Совместная декларация и договор между Французской Республикой и Федеративной Республикой Германией от 22 января 1963 года. Цитируется в: Roy Macridis. De Gaulle: Implacable Ally (Макридис Рой. Де Голль: непримиримый союзник). (New York: Harper & Row, 1966), р. 188.

879

Инаугурационное обращение от 20 января 1949 года, в: Документы Трумэна. Т. «1949 год». 1964. С. 112–114.

880

Инаугурационное обращение от 20 января 1953 года, в: Документы Эйзенхауэра. Т. «1953 год». 1960. С 6.

881

Там же. С. 7.

882

Инаугурационное обращение от 20 января 1961 года, в: Документы Кеннеди. Т. «1961 год». 1962. С. 1.

883

Инаугурационное обращение от 20 января 1965 года, в: Public Papers. Lindon В. Johnson (Официальные документы Джонсона). Т. «1965 год», 1966. С. 72.

884

См.: Dean Acheson. The Peace the World Wants (Ачесон Дин. Мир, которого хочет мир). Обращение к Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций 20 сентября 1950 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXIII. № 582 (2 октября 1950 года). С. 524. Цитируется в: Jeffrey P. Kimball (ed.). To Reason Why: The Debate about the Causes of U. S. Involvement in the Vietnam War (под ред. Кимболла. Почему так случилось: дебаты по поводу причин вовлеченности США во вьетнамскую войну). (New York: MacGraw-Hill, 1990), p. 54.

885

Цитируется в: Кимболл. Почему так случилось. С. 73.

886

Там же.

887

Цитируется в: Thomas J. Schoenbaum. Waging Peace and War. Dean Rusk in the Truman, Kennedy and Johnson Years (Шенбаум Томас Дж. Борьба за мир и за войну: Дин Раск в годы президентства Трумэна, Кеннеди и Джонсона). (New York: Simon and Schuster, 1988), p. 234.

888

Документ № 68 Совета национальной безопасности США. «United States Objectives and Programs for National Security» («Цели и задачи Соединенных Штатов в области национальной безопасности») от 7 апреля 1950 года, в: Государственный департамент. Международные отношения Соединенных Штатов, 1950 год. Т. I. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1977), p. 237—38.

889

См.: Луис. Империализм в безвыходном положении, 1978. Гл. 1 и 2.

890

George С. Herring. America’s longest war, The United States and Vietnam 1950–1975 (Xepринг Джордж К. Самая длинная война Америки: Соединенные Штаты и Вьетнам в 1950–1975 годах). (New York: Alfred A. Knopf, 2nd ed. 1986), p. 18.

891

Там же.

892

Шенбаум. Борьба за мир и войну. С. 230.

893

Херринг. Самая длинная война. С. 18–19.

894

Там же. С. 19.

895

«United States Objectives and Courses of Action with Respect to Southeast Asia» («Цели и образ действий Соединенных Штатов в отношении Юго-Восточной Азии»). Политическое заявление Совета национальной безопасности, 1952 год, в: Neil Sheehan, Hedrick Smith, W. W. Kenworthy, Fox Butterfield. The Pentagon Papers, as Published by the The New York Times (Шихан Нейл, Смит Хедрик, Кенворти У. У., Баттерфилд Фокс. Документы Пентагона. В публ. «Нью-Йорк таймс»). (New York: Quadrangle Books, 1971), p. 29.

896

Там же. С. 28.

897

Там же. С. 29.

898

Цитируется в: Херринг. Самая длинная война. С. 22.

899

Там же. С. 26.

900

Там же. С. 27.

901

Цитируется в: Robert Thompsom. Revolutionary War in World Strategy: 1945–1969 (Томпсон Роберт. Место революционной войны в мировой стратегии: 1945–1969 годы). (New York: Taplinger, 1970), p. 120.

902

Цитируется в: Stanley Karnow. Vietnam: A History (Карноу Стэнли. Вьетнам: История). (New York: Penguin Books, 1984), p. 197—98.

903

Цитируется в: William Bragg Ewald, Jr. Eisenhower the President; Crucial Days, 1951–1960 (Эвальд Уильям Брэгг-мл. Эйзенхауэр президент. Решающие дни, 1951–1960 годы). (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1981), р. 119—20.

904

Эйзенхауэр — Черчиллю, 4 апреля 1954 года, в: Переписка между Черчиллем и Эйзенхауэром: 1953–1955 годы. С. 137–140.

905

Иден. Замкнутый круг. 1960. С. 124.

906

Цитируется в: Гилберт. Уинстон С. Черчилль. Т. VIII. «Никогда не отчаиваться: 1945–1965». С. 973–974.

907

Там же. С. 973.

908

Там же.

909

Townsend Hoopes. The Devil and John Foster Dulles (Хупс Таунсенд. Дьявол и Джон Фостер Даллес). (Boston: Little, Brown, 1973), р. 239.

910

Richard M. Nixon. No More Vietnams (Никсон Ричард М. Больше никаких Вьетнамов). (New York: Arbor House, 1985), p. 41.

911

Даллес на пресс-конференции в Лондоне 13 апреля 1954 года, цитируется в: Хупс. Дьявол и Джон Фостер Даллес. С. 209.

912

Там же. С. 222.

913

Цитируется в: Херринг. Самая длинная война. С. 39.

914

Инструкции Даллеса заместителю государственного секретаря Уолтеру Беделлу Смиту, от 12 мая 1954 года в связи с Женевской конференцией, в: Документы Пентагона. С. 44.

915

Декларация США по Индокитаю от 21 июля 1954 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. XXXI. № 788 (2 августа 1954 года). С. 162.

916

Херринг. Самая длинная война. С. 45.

917

Письмо Эйзенхауэра Нго Динь Зьему от 23 октября 1954 года, в: Marvin E. Gettleman, ed. Viet Nam: History, Documents and Opinions on a Major World Crisis (Вьетнам: история, документы и мнения по поводу главного мирового кризиса. Под ред. Марвина И. Джетльмена). (Greenwich, Conn.: Fawsett Publications, 1965), p. 204—5.

918

Xepринг. Самая длинная война. С. 56.

919

Senator Mike Mansfield. Reprieve in Vietnam (Мэнсфилд Майк, сенатор. Передышка во Вьетнаме) в: Harper’s, January 1956, p. 50.

920

Senator John F. Kennedy. America’s Stake in Vietnam, the Cornerstone of the Free World in Southeast Asia (Кеннеди Джон Ф., сенатор. Американская ставка во Вьетнаме — краеугольном камне свободного мира в Юго-Восточной Азии). Обращение к Обществу американских друзей Вьетнама, Вашингтон, округ Колумбия, 1 июня 1956 года, в: Vital Speeches of the Day (Важнейшие речи дня), 1 августа 1956 года. С. 617 и сл.

921

Xepринг. Самая длинная война. С. 68.

922

Эйзенхауэр. Борьба за мир. С. 607.

923

Там же. С. 610.

924

Обращение на заседании ученого совета Геттисбергского колледжа «Важность взаимопонимания» 4 апреля 1959 года, в: Документы Эйзенхауэра. Т. «1959 год». 1960. С. 313.

925

Документы Кеннеди. Т. «1961 год». 1962. С. 23.

926

В своей статье Линь Бяо условно разделил мир на два района — «мировой город» (развитые страны Северной Америки и Европы) и «мировую деревню» (развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки). В результате, по его мнению, происходит окружение «мирового города» «мировой деревней», что создает благоприятные условия для подъема «мировой революции». — Прим. перев.

927

Lin Biao. Long Live the Victory of People’s War! (Бяо Линь. Да здравствует победа народной войны!) в: Peking Review, vol. VIII, no 36 (September 3, 1965), р. 9—30.

928

Цитируется в: David Halberstam. The Best and the Brightest (Холберстэм Дэвид. Лучшие и умнейшие). (New York: Random House, 1972), p. 76.

929

Из вступительного заявления Кеннеди на пресс-конференции 23 марта 1961 года, в: Документы Кеннеди. Т. «1961 год». С. 214.

930

Специальное послание конгрессу по поводу оборонного бюджета от 28 марта 1961 года, в: Там же. С. 230.

931

Роман американского писателя Джозефа Хеллера. В переводе на русский язык М. Виленского и В. Титова («Военгиз», 1968) назван «Уловка-22». (В переводе А. Кистяковского (1988) роман назван «Поправка-22».) В США словосочетание «Catch-22» (Уловка-22) стало нарицательным и означает абсурдную безвыходную ситуацию. — Прим. перев.

932

“Let the World Go Forth”: The Speeches, Statesments and Writings of John F. Kennedy, 1947–1963 (Пусть мир идет вперед: речи, заявления и публикации Джона Ф. Кеннеди, 1947–1963 годы), selected and introduced by Theodore С. Sorencen. (New York: Dell Publishing, 1988), p. 371.

933

Там же. С. 370 и сл.

934

Кеннеди Джон Ф. Американские ставки во Вьетнаме, в: Важнейшие речи дня, 1 августа 1956 года. С. 617–619.

935

Lyndon Baince Johnson. The Vantage Point: Perspectives of Presidency 1963–1969 (Джонсон Линдон Бэйнс. Выигрышная позиция: взгляд на президентство 1963–1969 годы). (New York: Holt, Rinehart and Winstone, 1971), p. 55.

936

Меморандум № 52 Совета национальной безопасности, подписанный советником национальной безопасности президента Макджорджем Банди 11 мая 1961 года, в: Документы Пентагона, 1971. С. 131.

937

Памятная записка Джонсона на имя Кеннеди, «Миссия в Юго-Восточную Азию, Индию и Пакистан» от 23 мая 1961 года, в: Документы Пентагона. С. 134.

938

Банди, цитируется в: Документы Пентагона. С. 103.

939

Памятная записка Макнамары Кеннеди от 8 ноября 1961 года, в: Документы Пентагона. С. 154.

940

Херринг. Самая длинная война. С. 83.

941

Там же. С. 86.

942

Специальное послание Кеннеди конгрессу США по вопросам оборонной политики и ее принципов от 28 марта 1961 года, в: Документы Кеннеди. Т. «1961 год» (1962). С. 229 и сл.

943

Цитируется в: Guenter Lewy. America in Vietnam (Леви Гюнтер. Американцы во Вьетнаме). (New York: Oxford University Press, 1978), p. 26.

944

Телеграмма Государственного департамента Лоджу в Сайгон от 24 августа 1963 года, в: Документы Пентагона. С. 200.

945

Там же.

946

Opportunity in Vietnam (Возможность, предоставившаяся во Вьетнаме), The New York Times, November 3, 1963, sect. 4, p. 8Е.

947

Цитируется в: Леви. Американцы во Вьетнаме. С. 28.

948

Там же. С. 29.

949

Harrison Salisbury. Behind the Lines — Hanoi (Солсбери Гаррисон. За линией фронта — Ханой). (New York: Harper & Row, 1967), p. 194—97.

950

Edgar Snow. “lnterview with Мао” (Сноу Эдгар. Интервью с Мао). The New Republic, February 27, 1965, p. 17.

951

Обращение Джонсона к Американскому совету выпускников высших учебных заведений от 12 июля 1966 года, в: Public Papers of the Presidents of the United States, Lyndon B. Johnson, 1966, vol. II (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1967), p.720. (Далее: Документы Джонсона.)

952

Там же.

953

Обращение Джонсона в Университете Джона Хопкинса 7 апреля 1965 года, в: Документы Джонсона. Т. I. «1965».1966. С. 396–397.

954

Обращение Джонсона по Вьетнаму к Национальной конференции законодательных собраний штатов, Сан-Антонио, штат Техас, 29 сентября 1967 года, в: Документы Джонсона. Т. «1967 год-II». 1968. С. 879.

955

Walter Lippmann. On defeat (Липпман Уолтер. О поражении). Newsweek, March 11, 1968, p. 25.

956

Обращение Фулбрайта «Для США существует опасность потери перспективы» в Школе передовых международных исследований Университета имени Джона Хопкинса, Вашингтон, округ Колумбия, 5 мая 1966 года, перепечатано в: U. S. News and World Report, vol. LX, no. 21 (May 23, 1966), p. 114—15.

957

Речь Дж. Уильяма Фулбрайта «Старые мифы и новая реальность», произнесенная в Сенате США 25 марта 1964 года, перепечатана в: Важнейшие речи дня от 16 апреля 1964 года. С. 393–394.

958

Richard L. Renfield. A Policy for Vietnam (Ренфилд Ричард Л. Политика для Вьетнама), в: Yale Low Review, vol. LVI, no.4 (June 1967 г.), p. 481–505.

959

James Reston. Washington: The Flies That Captured the Flypaper (Рестон Джеймс. Вашингтон: мухи взяли в плен липучку), в: The New York Times, February 7, 1968, p. 46.

960

Senator William J. Fulbright. The Clipped Giant: Ammerican Foreign Policy and Its Domestic Consequences (Фулбрайт Дж. Уильям, сенатор. Охромевший гигант: американская внешняя политика и ее внутриполитические последствия). (New York: Random House, 1972), p. 62.

961

Блестящий анализ данной группы см. в: Norman Podgoretz. Why We Were in Vietnam (Подгорец Норман. Почему мы были во Вьетнаме). (New York: Simon & Schuster, 1982), p. 85ff.

962

Там же. С. 100.

963

Там же. С. 105.

964

David Holberstam. The Making of a Quagmire (Хэлберстам Дэвид. Создание трясины). (New York: Random House, 1965), p. 319.

965

Леви. Американцы во Вьетнаме. С. 76; Don Oberdorfer, Tet! (Обердорфер Дон. Тэт!). (Harden City, N.Y.: Doubleday, 1971), p. 329ff.

966

Arthur M. Schlesinger, Jr. Robert Kennedy and His Times (Шлезингер-мл. Артур M. Роберт Кеннеди и его время). (Boston: Houghton Mifflin, 1978), р. 843.

967

Сообщение из Вьетнама Уолтера Кронкайта. Специальный выпуск новостей Си-би-эс 27 февраля 1968 года, цитируется в: Обердорфер. Тэт! С. 251.

968

“The Logic of the Battlefield” («Логика поля боя»), Wall Street Journal (Уолл-стрит джорнэл), February 23, 1968, p. 14.

969

Воскресное сообщение Фрэнка Маги. Эн-би-си, 10 марта 1968 года, цитируется в: Обердорфер. Тэт! С. 273.

970

The War (Война), Time, vol. 91, no 11 (March 15, 1968), p. 14.

971

Заявление Мэнсфилда в сенате 7 марта 1968 года, в: Congressional Record (Протоколы заседаний конгресса), vol. 114, pt. 5. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1968), p. 5659.

972

Заявление Фулбрайта в сенате 7 марта 1968 года. Там же. С. 5645.

973

Телевизионное обращение Джонсона к американскому народу 31 марта 1968 года, в: Документы Джонсона: Т. I. «1968–1969». 1970. С. 469–496.

974

Walter Isacson. Kissinger: A Biography (Айзексон Уолтер. Киссинджер: биография). (New York: Simon & Schuster, 1992), p. 484.

975

Полный текст памятной записки опубликован в примечаниях к соответствующей главе, в: Henry Kissinger. White House Years (Киссинджер Генри. Годы в Белом доме). (Boston: Little, Brown, 1979), p. 1480—82.

976

Там же. С. 1481.

977

Ле Дык Тхо являлся членом политбюро, секретарем ЦК ПТВ; Суан Тхюи, будучи секретарем ЦК, заведующим международным отделом ЦК ПТВ, был назначен главой делегации ДРВ в ранге министра. — Прим. перев.

978

Все планы вывода американских войск обусловливались прекращением огня и освобождением всех военнопленных.

979

Senator J. William Fulbright. The Crippled Giant: AmericanForegn Policy and Its Domestic Consequences (Фулбрайт У. Гигант-калека: Американская внешняя политика и ее внутриполитические последствия) (New York: Random House, 1972), p. 62.

980

Высказывания Макговерна в программе «Сегодня» (The Today Shоw) телекомпании Эн-би-си 8 июня 1972 года.

981

Киссинджер. Годы в Белом доме. С. 1345.

982

Пресс-конференция Киссинджера 24 января 1973 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. LXVIII. № 1753 (12 февраля 1973 года). С. 134.

983

См.: Киссинджер. Годы в Белом доме. Гл. VIII и XII; Kissinger. Years of Upheaval (Переломные годы). (Boston: Little, Brown, 1982), гл. II и VIII; а также полемику Питера В. Родмана с Уильямом Шоукроссом в «Американ Спектейтор» (American Spectator), март и июль 1981 года.

984

Karl D. Jackson, ed. Cambodia 1975–1978: Rendezvous with Death (под ред. Джексона Карла Д. Камбоджа, 1975–1978: Рандеву со смертью). (Princeton: Princeton University Press, 1989.)

985

Киссинджер. Годы в Белом доме. С. 1362 и сл.

986

См. краткое изложение заявлений США, в: Киссинджер. Переломные годы. С. 1236–1240.

987

Четвертый ежегодный доклад конгрессу США по вопросам внешней политики 3 мая 1973 года, в: Документы Никсона. Т. «1973 год». (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1975), р. 392.

988

Там же. С. 395.

989

Второй дополнительный законопроект по бюджетным ассигнованиям на 1973 финансовый год (HR9055-PI 93–50). См. «Конгрэшнл куотерли» (Официальное ежеквартальное издание конгресса США), 1973 год, первая сессия конгресса 93-го созыва. Вашингтон, округ Колумбия, «Альманах», 1974. С. 95, 861–862.

990

Joseph Flitchett. Saigon Residents Found Intimidated by «Occupation Force» (Флитчет Джозеф. Жители Сайгона оказываются запуганными «оккупационными силами»), в: Washington Post от 6 ноября 1978 года; см. также: Christopher Dickey. Former Vietnamese Captive Describes Life — and Death — in Saigon Prison (Дики Кристофер. Бывший вьетнамский заключенный описывает жизнь — и смерть — в сайгонской тюрьме), в: Washington Post от 20 декабря 1978 года; Theodore Jacqueney. They Are Us, Were We Vietnamese (Джэкени Теодор. Они были бы нами, если бы мы были вьетнамцами), в: Worldview, апрель 1977 года; Karl Gershman. A Voice from Vietman (Гершман Карл. Голос из Вьетнама), в: New Leader, 29 января 1979 года. С. 8–9.

991

International Institute of Strategic Studies, Strategic Survey, 1975. (Международный институт стратегических исследований. Стратегическое обозрение, 1975 год). (London: IISS, 1975), p. 94.

992

В книге Питера В. Родмана по поводу холодной войны в третьем мире дается более детальное обсуждение подобной эволюции советской политики.

993

Никсон Ричард, цитируется в: Time от 3 января 1972 года. С. 15. См. также высказывания Никсона на совещании с членами советов управляющих средств массовой информации Среднего Запада в Канзас-Сити, штат Миссури, 6 июля 1971 года, в: Документы Никсона. Т. «1971 год». 1972. С. 806.

994

Высказывания на президентском молитвенном завтраке 5 февраля 1970 года, в: Документы Никсона. Т. «1970 год». С. 82–83.

995

Радио- и телевизионное обращение к народу Советского Союза 28 мая 1972 года, в: Документы Никсона. Т. «1972 год». С. 630.

996

Неофициальные высказывания Никсона на Гуаме представителям прессы 25 июля 1969 года, в: Документы Никсона. Т. «1969 год». С. 544–556.

997

Обращение к стране по поводу войны во Вьетнаме 3 ноября 1969 года, в: Там же. С. 905–906. См. также первый ежегодный доклад Никсона конгрессу США по вопросам внешней политики Соединенных Штатов в 1970-е годы 18 февраля 1970 года, в: Документы Никсона. Т. «1970 год». С. 116 и сл.

998

Norman Mailer. The Armies of the Night: History as a Novel, Novel as a History (Мейлер Норман. Армии ночи. История как роман, роман как история). (New Yor: New American Library, 1968), p. 187.

999

John Kenneth Galbraith. The New Industrial State (Гэлбрейт, Дж. К. Новое индустриальное общество. М.: АСТ, 2004). (Boston: Houghton Mifflin, 1967). Гл. XXXV.

1000

Первый ежегодный доклад конгрессу США по вопросам внешней политики Соединенных Штатов на 1970-е годы. 18 февраля 1970 года, в: Документы Никсона. Т. «1970 год». С. 119.

1001

Там же. С. 178.

1002

Там же. С. 179.

1003

Второй ежегодный доклад конгрессу США по вопросам внешней политики, 25 февраля 1971 года, в: Документы Никсона. Т. «1971 год». С. 304.

1004

Albert Wohlstetter. The Delicate Balance of Terror (Вольштеттер Альберт. Деликатный баланс страха), Foreign Affairs, vol. 37, no. 2 (January 1959), p. 211—34.

1005

Цитируется в: Киссинджер. Годы в Белом доме. С. 136.

1006

Peter Grose. U.S. warns Soviet on Use of Force Against Czechs (Гроуз Питер. США предупреждают Советы относительно применения силы против чехов), в: The New York Times, 18 апреля 1969 года.

1007

Peter Grose. A Series of Limited Pacts on Missiles Now U. S. Aim (Гроуз Питер. Нынешняя цель США — серия ограниченных пактов по ракетам) в: The New York Times. 22 апреля 1969 года.

1008

Chalmers M. Roberts. U.S. to Propose Summer Talks on Arms Curb (Робертс Чалмерс M. США предложат этим летом переговоры по ограничению вооружений), в: Washington Post, 13 мая 1969 года.

1009

«Clear It with Everett» («Согласуйте это с Эвереттом»), The New York Times от 3 июня 1969 года.

1010

«Start the Missile Talks» («Начинайте ракетные переговоры»), Washington Post от 5 апреля 1969 года.

1011

См.: Киссинджер. Годы в Белом доме. С. 265 и сл.

1012

Там же. С. 165.

1013

Richard M. Nixon. Asia After Viet Nam (Никсон Ричард М. Азия после Вьетнама), Foreign Affairs, vol. 46, no. 1 (October 1967), p. 121.

1014

«Nixon’s View of the World — From Informal Talks» («Взгляд Никсона на мир — из неофициальных разговоров»), в: U. S. News and World Report, vol. LXV, no. 12 (September 16, 1968), p. 48.

1015

Обращение Роджерса в Национальном пресс-клубе, Канберра, Австралия, 8 августа 1969 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. LXI. № 1575 (1 сентября 1969 года). С. 179–180.

1016

Обращение Ричардсона «Внешняя политика администрации Никсона, ее цели и стратегия». Там же. Т. LXI. № 1578 (22 сентября 1969 года). С. 260.

1017

Второй ежегодный доклад, в: Документы Никсона. Т. «1971 год». С. 277.

1018

Там же.

1019

Цитируется в: Киссинджер. Годы в Белом доме. С. 1062.

1020

Там же.

1021

Совместное коммюнике, опубликованное в Шанхае 27 февраля 1972 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. LXV1. № 1708 (20 марта 1972 года). С. 435–438.

1022

См.: Киссинджер. Переломные годы, 1982. С. 233, 294–295, 1173–1174.

1023

Willу Brandt. People and Politics: The Years 1960–1975 (Брандт Вилли. Люди и политика: 1960–1975 годы). Пер. Дж. Максвелла Браунджона. (Boston: Little, Brown, 1976), р. 123—24.

1024

См.: Киссинджер. Переломные годы. 1982. С. 459 и сл.

1025

Detente: An Evaluation (Разрядка — всесторонняя оценка). Заявление Роберта Конквеста, Брайана Крозье, Джона Эриксона, Джозефа Годсона, Грегори Гроссмана, Леопольда Лабедзя, Бернарда Льюиса, Ричарда Пайпса, Леонарда Шапиро, Эдварда Шилса и П. Дж. Ванкиотиса, напечатанное для использования подкомитетом по контролю над вооружениями комитета по вооруженным силам Сената Соединенных Штатов, вторая сессия конгресса США 93-го созыва. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office), (June 20, 1974), p. 1.

1026

Заявление президента Американской федерации труда и конгресса производственных профсоюзов Джорджа Мини сенатскому комитету по иностранным делам 1 октября 1974 года. Detente: Hearings on United States Relations with Communist Countries (Разрядка. Слушания об отношениях Соединенных Штатов с коммунистическими странам), 93rd Cong., 2nd sess. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1975), р. 379—80.

1027

Henry A. Kissinger. America’s Permanent Interests (Киссинджер Генри. Постоянные интересы Америки). Обращение к Бостонскому совету по международным делам. 11 марта 1976 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. LXXIV. № 1919 (5 апреля 1976 года). С. 427–428.

1028

Цитируется в: Киссинджер. Годы в Белом доме. С. 1486.

1029

Подробности дебатов см. в: Киссинджер. Переломные годы. С. 256–274, 1006–1028.

1030

См.: Coral Bell. The Diplomacy of Detente (Белл Корал. Дипломатия разрядки). (New York: St. Martin Press, 1977), p. 201–222.

1031

«Improving U. S. — Soviet Relation» («Улучшение американо-советских отношений»), в: «Нью-Йорк таймс» от 22 февраля 1971 года. С. 5.

1032

«Trade and Freedom» («Торговля и свобода»). Передовая статья в том же издании от 18 сентября 1973 г. С. 42.

1033

«The Requirements of Detent» («Требования разрядки»), в: «Вашингтон пост» от 12 сентября 1973 года.

1034

Киссинджер. Постоянные интересы Америки. С. 431–432.

1035

Цитируется в: Timothy Garton Ash. In Europe’s Name: Germany and the Divided Continent (Гартон-Эш Тимоти. Во имя Европы. Германия и разделенный континент). (New York: Random, 1993), р. 260.

1036

Там же. С. 223.

1037

«European «Security»… and Real Detente» («Европейская «безопасность»… и истинная разрядка»), в: «Нью-Йорк таймс» от 21 июля 1975 года. С. 20.

1038

Henry A. Kissinger. American Unity and the National Interest (Киссинджер Генри. Американское единство и национальный интерес). Обращение к конференции производителей сырьевых товаров Юга в Бирмингеме, штат Алабама, 14 августа 1975 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. LXXIII. № 1890 (15 сентября 1975 года). С. 392.

1039

Киссинджер. Постоянные интересы Америки. С. 428.

1040

Рейган Рональд. Выступление на ежегодной Вашингтонской конференции Американского легиона 22 февраля 1983 года, в: Документы Рейгана. Т. «1983 год», книга 1. (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1982–1990), р. 270. (Далее цитируется Документы Рейгана.)

1041

Там же. С. 271.

1042

Рейган Рональд. Пресс-конференция 29 января 1981 года. Документы Рейгана. Т. «1981 год». С. 57.

1043

Обращение Рейгана к депутатам британского парламента, Лондон, 8 июня 1982 года, в: Там же. Т. «1982 год», кн. 1. С. 744.

1044

«TRB» (Richard Strout) (Ричард Страут). «Reagan’s Holy War» («Священная война Рейгана»), в: New Republik («Нью Репаблик» от 11 апреля 1983 года). С. 6.

1045

Anthony Lewis. Onward, Christian Soldiers (Льюис Энтони. Вперед, воинство Христово), в: The New York Times («Нью-Йорк таймс» от 10 марта 1983 года). С. А27.

1046

Stanley Hoffman. Foreign Policy: What’s to Be Done (Хоффман Стэнли. Внешняя политика: что следует сделать?), в: New York Review of Books («Нью-Йорк таймс бук ревю» от 30 апреля 1981 года). С. 33–37, 39.

1047

Текст письма Рейгана в высказываниях перед членами Национального клуба печати по вопросам сокращения вооружений и ограничения ядерного оружия от 18 ноября 1981 года, в: Документы Рейгана. Т. «1981 год». С. 1065.

1048

Ronald Reagan. An American Life (Рейган Рональд. Жизнь по-американски). (New York: Simon & Schuster, 1990), p. 576.

1049

Там же. С. 592.

1050

Там же. С. 603.

1051

Там же. С. 634.

1052

Lou Cannon. President Reagan: The Role of Lifetime (Кэннон Лу. Президент Рейган: Самая главная роль за всю жизнь). (New York: Simon & Schuster, 1990), р. 792.

1053

Рейган Рональд. Послание на совместном заседании обеих палат конгресса США «О положении в стране» 25 января 1984 года, в: Документы Рейгана. Т. «1984 год», кн. I. С. 92.

1054

Рейган. Обращение к британскому парламенту 8 июня 1982 года, в: Документы Рейгана. Т. «1982 год», кн. I. С. 746.

1055

Там же. С. 745.

1056

См. книгу Питера В. Родмена о холодной войне в третьем мире, готовящуюся к выходу в издательстве «Сыновья Чарльза Скрайбнера».

1057

Обращение Шульца «America and the Struggle for Freedom» («Америка и борьба за свободу») от 22 февраля 1985 года. (Washington, D.C.: U. S. Department of State, Bureau of Public Affairs, February 1985), документ текущей политики № 659. С. 1–5.

1058

Цитируется в: Leon V. Sigal. Nuclear Forces in Europe (Сигал Леон В. Ядерные силы в Европе). (Washington, D.C.: Brookings Institution, 1984), р. 86.

1059

Речь Миттерана в бундестаге по случаю 20-летия франко-германского договора о сотрудничестве 20 января 1983 года. (France: Foreign Affairs Ministry, The Press and Information Service).

1060

Рейган. Высказывания в Национальном клубе печати 18 ноября 1981 года, в: Документы Рейгана. Т. «1981 год». С. 1065.

1061

«Reagan Proposes U. S. Seek New Way to Block Missiles» («Рейган предлагает Соединенным Штатам искать новые пути блокирования ракет»), в: The New York Times («Нью-Йорк таймс») от 24 марта 1983 года. С. А20.

1062

Harold Brown. The Strategic Defence Initiative: Shield or Snare? (Браун Гарольд. Стратегическая оборонная инициатива: щит или ловушка?). (Boulder, Col., and London.: Westview Press (для Института внешней политики имени Джона Гопкинса), 1987.)

1063

Harold Brown. Introduction and Is the SDI Technically Feasible? (Браун Гарольд. Введение, Глава «Является ли СОИ технически возможной?»), в: Там же. С. 4–7, 131–132, 138.

1064

Richard Betts. Heavenly Gains or Earthlу Losses? Toward a Balance Sheet for Strategic Defense (Беттс Ричард. Небесный выигрыш или земные потери? Приходно-расходный баланс стратегической инициативы), в: Там же. С. 238–239.

1065

George Liska. The Challenge of SDI: Preventive Diplomacy or Preventive War? (Лиска Джордж. Вызов СОИ: Превентивная дипломатия или превентивная война?), в: Там же. С. 107.

1066

Robert Osgood. Implications for U.S. — European Relations (Осгуд Роберт. Последствия для отношений между Европой и США), в: Там же. С. 266–268, 276–278.

1067

Цитируется в: Dan Smith, Pressure: How America Runs NATO (Смит Дэн. Давление: Как Америка руководит НАТО). (London: Bloomsburg, 1989), p. 184.

1068

Рейган. Обращение к японскому парламенту в Токио 11 ноября 1983 года, в: Документы Рейгана. Т. «1983 год», кн. II. С. 1575.

1069

Рейган. Жизнь по-американски. С. 550.

1070

Кэннон. Президент Рейган. С. 289.

1071

Высказывания 16 мая 1983 года на брифинге в Белом доме для высших руководящих работников торговых ассоциаций и корпораций по поводу развертывания ракет MX, в: Документы Рейгана. Т. «1983 год», кн. I. С. 715.

1072

Рейган. Обращение к нации по вопросам обороны и национальной безопасности 23 марта 1983 года, в: Там же. С. 443.

1073

George P. Schultz. Nuclear Weapons, Arms Control, and The Future of Deterrence (Шульц Джордж П. Ядерное оружие, контроль над вооружениями и будущее политики сдерживания). Обращение к Чикагской международной палате и форуму газеты «Chicago Sun-Times» в Чикагском университете 17 ноября 1986 года, в: Бюллетень Государственного департамента США. Т. 87. № 2118 (январь 1987 года). С. 31–35.

1074

Горбачев М. С. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. (New York: Harper & Row, 1987), p. 139. (Горбачев М. С. «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира». М.: Политиздат, 1988.)

1075

Горбачев М. С. Пресс-конференция по окончании Женевского совещания на высшем уровне 21 ноября 1985 года, в: Женева: советско-американский саммит, ноябрь 1985 года. Документы и материалы. М.: АПН, 1985. С. 18. (Пресс-конференция М. С. Горбачева. Сообщение ТАСС. «Правда». 1985. 22 ноября. № 326.)

1076

Горбачев М. С. Доклад по случаю 70-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. 2 ноября 1987 года, в: Служба информации по иностранному радиовещанию (документ «СОВ-87—212» от 3 ноября 1987 года). С. 55. (Доклад М. С. Горбачева «Октябрь и перестройка: революция продолжается» на совместном торжественном заседании ЦК КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, посвященном 70-летию Великой Октябрьской социалистической революции, в Кремлевском Дворце съездов 2 ноября 1987 года. М.: Политиздат, 1987.)

1077

Интервью с Горбачевым, в: Time («Тайм» от 9 сентября 1985 года). С. 23.

1078

«Gorbachev Pleges Major Troop Cutback Then Ends Trip, Citing Vast Soviet Quake» («Горбачев обещает крупное сокращение вооруженных сил, а затем прерывает поездку, сославшись на крупное землетрясение в Советском Союзе»), в: The New York Times («Нью-Йорк таймс» от 8 декабря 1988 года), р. A1.

1079

Геннадий Иванович Герасимов — на тот период начальник Управления печати МИД СССР. — Прим. перев.

1080

Там же. С. А19.

1081

Отрывки из речи Горбачева во Владивостоке 28 июня 1986 года, в: The New York Times («Нью-Йорк таймс» от 29 июня 1986 года), р. А6.

1082

Отрывки из речи Горбачева перед парламентской ассамблеей Совета Европы в Страсбурге, Франция, 6 июля 1989 года, в: The New York Times («Нью-Йорк таймс» от 7 июля 1989 года), р. А6.

1083

«Gorbachev, in Finland, Disawovs Any Right of Regional Intervention» («Горбачев в Финляндии отказывается от права на региональную интервенцию»), в: The New York Times («Нью-Йорк таймс» от 26 октября 1989 года), р. А1.

1084

«Gorbachev Lends Honecker a Hand» («Горбачев поддержал Хонеккера»), в: The New York Times («Нью-Йорк таймс» от 7 октября 1989 года), р. 5.

1085

«Gorbachev Urges Econnomic Accords» («Горбачев настаивает на экономических соглашениях»), в: The New York Times («Нью-Йорк таймс» от 16 июля 1989 года), р. 17.

1086

Strobe Talbot. Rethinking the Red Menace (Тэлбот Строуб. Переосмысление красной угрозы). Time («Тайм» от 1 января 1990 года), р. 69.

1087

Fred Holliday. From Kabul to Managua: Soviet-American Relations in the 1980s (Холлидей Фред. От Кабула до Манагуа: советско-американские отношения в 1980-е годы). (New York: Pantheon Books, 1989), p. 17, 108—9, 134—35.

1088

Дашичев Вячеслав. Восток и Запад: поиск новых отношений. О приоритетах внешней политики Советского государства, в: Служба иноформации по иностранному радиовещанию (документ «СОВ-88—098», 20 мая 1988 года). С. 4–8. («Литературная газета», 18 мая 1988 года. С. 11.)

1089

Там же.

1090

Здесь соединены два мероприятия, посвященные одной теме, — новому мышлению во внешней политике: XIX Всесоюзная конференция КПСС, состоявшаяся в Москве с 28 июня по 1 июля 1988 года, и научно-практическая конференция в МИД СССР 25 июля 1988 года по итогам конференции. — Прим. перев.

1091

Шеварднадзе Эдуард. Выступление на XIX Всесоюзной конференции КПСС: «Внешняя политика и дипломатия». М.: Международные отношения, октябрь 1988 года.

1092

Х, «Икс» (Джордж Ф. Кеннан). Истоки советского поведения. С. 580.

1093

President George Bush. The U. N.: World Parliament of Peace (Буш Джордж, президент. ООН — мировой парламент мира). Обращение к Генеральной Ассамблее ООН, Нью-Йорк, 1 октября 1990 года, в: Dispatch (U. S. Department of State) (Официальные сообщения, Государственный департамент США). Т. 1. № 6 (8 октября 1990 г.). С. 152.

1094

President Bill Clinton. Confronting the Challenges of a Broader World (Клинтон Билл, президент. Перед лицом вызова со стороны более широкого мира). Выступление на Генеральной Ассамблее ООН, Нью-Йорк, 27 сентября 1993 года, в: Там же. Т. 4. № 39 (27 сентября 1993 года.). С. 650.

1095

Sir Halford John Macinder. Democratic Ideals and Reality (Макиндер Хэлфорд Джон, сэр. Демократические идеалы и реальность). (Westport, Conn.: Greewood Press, 1962).

1096

Солженицын Александр. Как нам обустроить Россию? Посильные соображения, в: «Литературная газета», 18 сентября 1990 года. «Служба информации по иностранному радиовещанию» (документ «СОВ-90—187», 26 сентября 1990 г.), особенно с. 37–41.

1097

Remarks by President Bill Clinton to the Multinational Audience of Future Leaders of Europe, Hotel De Ville, Brussels, Belgium, January 9, 1994 (Высказывания президента Билла Клинтона перед многонациональной аудиторией будущих лидеров Европы, Брюссельская ратуша, Отель де Виль, Бельгия, 9 января 1994 года). (Brussels, Belgium: The White House, Office of the Press Secretary, press release), 9 января 1994 года. С. 5.

Content

Генри Киссинджер
Дипломатия

Глава 1 Новый мировой порядок

Глава 2 Кто предпочтительнее: Теодор Рузвельт или Вудро Вильсон

Глава 3 От универсальности к равновесию. Ришелье, Вильгельм Оранский и Питт

Глава 4 «Европейский концерт» в составе Великобритании, Австрии и России

Глава 5 Два революционера — Наполеон III и Бисмарк

Глава 6 Реальная политика оборачивается против самой себя

Глава 7 Политическая машина Судного дня. Европейская дипломатия перед Первой мировой войной

Глава 8 В водовороте событий. Военная машина Судного дня

Глава 9 Новое лицо дипломатии. Вильсон и Версальский договор

Глава 10 Безвыходное положение победителей

Глава 11 Густав Штреземан и возрождение побежденных

Глава 12 Конец иллюзий. Гитлер и разрушение Версальской системы

Глава 13 Торги Сталина

Глава 14 Нацистско-советский пакт

Глава 15 Америка вновь вступает на мировую арену. Франклин Делано Рузвельт

Глава 16 Три подхода к миру. Рузвельт, Сталин и Черчилль во время Второй мировой войны

Глава 17 Начало холодной войны

Глава 18 Успехи и провалы политики сдерживания

Глава 19 Проблема политики сдерживания: Корейская война

Глава 20 Переговоры с коммунистами Аденауэра, Черчилля и Эйзенхауэра

Глава 21 Скачкообразность политики сдерживания: Суэцкий кризис

Глава 22 Венгрия: бунт на корабле империи

Глава 23 Ультиматум Хрущева. Берлинский кризис 1958–1963 годов

Глава 24 Концепции западного единства. Макмиллан, де Голль, Эйзенхауэр и Кеннеди

Глава 25 Вьетнам — путь в трясину. Трумэн и Эйзенхауэр

Глава 26 Вьетнам — на пути к отчаянию. Кеннеди и Джонсон

Глава 27 Вьетнам — выход из трясины. Никсон

Глава 28 Превращение внешней политики в геополитику. Дипломатия Никсона в «треугольнике»

Глава 29 Разрядка и неудовлетворенность от нее

Глава 30 Окончание холодной войны. Рейган и Горбачев

Глава 31 Пересмотр структуры нового мирового порядка

Благодарности

Примечания