Элис Лаплант

Расколотый разум

© Стражгородская М., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Один

Что-то случилось. Сразу понятно. Так всегда, приходишь в себя, а вокруг обломки: разбитая лампа, измученное лицо, которое дрожит в памяти, будто вот-вот должно стать узнанным. А бывает кто-то в униформе: фельдшер скорой помощи или медсестра протягивает таблетку. Или держит наготове шприц.

На этот раз я в какой-то комнате, сижу на холодном металлическом складном стуле. Комнату не узнаю, но к подобному я уже привыкла. Ищу подсказки. Похоже на офис, большое помещение, везде столы, компьютеры, кучи документов. Окон нет.

Я с трудом могу разглядеть бледно-зеленые стены – так много постеров, вырезок и объявлений к ним пришпилено. Освещение скудное. Какие-то мужчины и женщины разговаривают: друг с другом, не со мной. На некоторых поношенные костюмы, на ком-то – джинсы. И еще люди в униформе. Думаю, что улыбка тут неуместна. Страх – другое дело.

* * *

Я все еще могу читать. Не так плоха. Пока… Не книги, конечно, газетные заметки. Или статьи из журналов, если они короткие. У меня своя система. Я беру лист линованной бумаги и делаю записи, совсем как в медицинской школе.

Когда я путаюсь, перечитываю свои записи. Да, я возвращаюсь к ним. Одна статья в Tribune может занять два часа, полдня уйдет на New York Times. Сейчас я сижу за столом, беру бумагу, которую кто-то тут оставил, и карандаш. Делаю пометки на полях, пока читаю. Это временные меры. Вспышки насилия продолжаются. Они пожинают то, что посеяли, и должны раскаиваться в этом.

В конце я смотрю на эти пометки, но не ощущаю ничего, кроме тревоги и невозможности справиться с чем-то. Грузный мужчина в синем нависает надо мной, его рука в нескольких сантиметрах от моего плеча. Готовая схватить. Сдерживается.

* * *

– Вы понимаете права, которые я вам только что зачитал? Зная их, вы будете говорить со мной?

– Я хочу пойти домой. Я хочу пойти домой. Я в Филадельфии? Тут был дом на Уоллнат-лейн. Мы играли в кикбол на улице.

– Нет, это Чикаго. Сорок третий район, участок двадцать один. Мы позвонили вашему сыну и дочери. С этой минуты вы можете закончить допрос, у вас есть на это право.

– Я хочу закончить. Да.

* * *

Большая табличка приклеена к кухонной стене. Слова, жирно написанные черным маркером чьей-то дрожащей рукой, сползают вниз по доске: «Я доктор Дженнифер Уайт. Мне шестьдесят четыре года. У меня деменция. Моему сыну Марку двадцать девять. Моей дочери Фионе – двадцать четыре. Сиделка Магдалена живет со мной».

С этим все понятно. Но кто все остальные в моем доме? Незнакомцы повсюду. Неизвестная блондинка пьет чай на моей кухне. Кто-то роется в чулане. Я свернула за угол, в гостиную, и встретила еще одно незнакомое лицо. Спросила:

– Так кто вы? Кто все остальные? Вы знаете ее? – Я указала на кухню, и они засмеялись.

Они говорят, что это я сама. Я была там, а теперь я здесь. В этом доме нет никого, кроме нас. Они спрашивают, не хочу ли я пойти погулять. Разве я ребенок? Я устала от вопросов. Ты узнаешь меня, да? Ты не помнишь? Магдалена. Твоя подруга.

* * *

Блокнот – это способ связаться с собой и с остальным миром. Способ заполнить пробелы. Когда все в тумане, когда кто-то говорит о событиях, которые не могу вспомнить, я пролистываю страницы. Иногда меня успокаивает то, что я читаю. Иногда нет. Это библия моего сознания. Место блокнота на кухонном столе: большой и квадратный, с черной обложкой из тисненой кожи и с тяжелыми кремовыми страницами. У каждой записи есть дата. Милая леди усаживает меня перед ним.

Она пишет: «20 января 2009 года. Запись Дженнифер». Протягивает мне ручку и говорит: «Напиши, что случилось сегодня. Напиши о своем детстве. Напиши, о чем сможешь вспомнить».

Я помню свой первый артродез кисти. Давление скальпеля на кожу и то, как он в итоге ее легко прорезает. Упругость мышцы. Мои хирургические ножницы, царапающие кость. И, наконец, то, как я стягиваю окровавленные перчатки, палец за пальцем.

* * *

Черный. Все одеты в черное. Они парами и тройками идут вниз по улице к парку Святого Винсента, кутаясь в пальто и шарфы. Кажется, на улице пронизывающий ветер.

Я в своем теплом доме, прижалась лицом к холодному стеклу, Магдалена в нерешительности стоит рядом. Я могу видеть только резные деревянные двери двенадцати футов высотой. Они широко открыты, люди заходят внутрь. У входа стоит катафалк, за ним стоят еще машины с включенными фарами.

– Это Аманда, – говорит мне Магдалена. – Похороны Аманды.

– Кто такая Аманда? – спрашиваю я.

– Твоя лучшая подруга. Крестная мать твоей дочери, – немного поколебавшись, отвечает она.

Я пытаюсь. И не справляюсь. Магдалена берет мой блокнот. Она листает страницы. Показывает газетную вырезку:

Пожилая женщина из Чикаго

найдена мертвой и изувеченной

Chicago Tribune от 23 февраля 2009 года

В Чикаго, штат Иллинойс, вчера было найдено изувеченное тело семидесятипятилетней женщины. Труп обнаружен в доме жертвы, в 2100-м квартале Шеффилд-авеню.

Аманда О’Тул была обнаружена мертвой в своем доме после того, как сосед заметил, что она уже неделю не забирает газеты с крыльца, сообщает источник, близкий к следствию. Четыре пальца на ее правой руке были отрезаны. Точное время смерти неизвестно, но, по версии источника, смерть наступила в результате травмы головы.

Факта хищения имущества не обнаружено.

Пока что обвинение никому не выдвинуто, но полиция задержала для допроса, а потом отпустила подозреваемого.

Я пытаюсь. Но ничего в моей памяти не откликается. Магдалена уходит. Она возвращается с фотографией.

На ней две женщины, одна сантиметров на пять выше другой, ее длинные прямые седые волосы стянуты сзади в тугой пучок. У второй, помоложе, короткие седые кудри обрамляют точеное лицо с более женственными чертами. Она когда-то была красавицей.

– Это ты, – говорит Магдалена, указывая на младшую. – А вот это Аманда.

Я изучаю фотографию.

У высокой женщины суровое лицо. Не из тех, что называют хорошенькими. И не из тех, что называют милыми. Слишком резкое у ноздрей, будто линии выражают презрение щек друг к другу. Женщины стоят рядом, не касаясь, но между ними, несомненно, много общего.

– Попытайся вспомнить, – заставляет меня Магдалена. – Это важно. – Ее рука тяжестью ложится на мое плечо. Она чего-то от меня хочет. Чего же? Но вдруг я чувствую жуткую усталость. Мои руки трясутся. Испарина выступает меж грудей.

– Я хочу уйти в свою комнату, – говорю я. Бью Магдалену по руке. – Оставь меня в покое.

* * *

Аманда? Умерла? Не могу поверить в это. Моя дорогая, дорогая подруга. Вторая мать моих детей. Моя соседка. Моя сестра.

Если бы не Аманда, я была бы одна. Я отличалась от остальных. Всегда в стороне от других. Как ночь отдельно от дня.

Не то что бы все это знали. Они были одурачены показухой, простофили. Никто так не видел слабостей людей, как Аманда. Она заметила меня, спасла от тайного одиночества. А где была я, когда она нуждалась во мне? Здесь. Всего в трех домах ниже по улице. Упивалась своим горем. Пока она страдала. Пока какое-то чудовище размахивало ножом, готовясь к убийству.

Больно. Как же больно. Я перестану пить свои таблетки. Поднесу скальпель к мозгу и вырежу память о ней. И буду умолять о том, с чем сражаюсь все эти долгие месяцы: о сладком забытьи.

* * *

Милая леди берет мой блокнот. Она подписывается: Магдалена.

Сегодня, 11 марта, в пятницу, был еще один плохой день. Ты пнула ступеньку и сломала палец на ноге. Из отделения экстренной помощи ты сбежала на парковку. Санитар привел тебя обратно. Ты в него плюнула.

Какой стыд.

* * *

Это полубытие. Жизнь в сумерках. Пока нейрофибриллярные клубки множатся, пока нейротические бляшки твердеют, пока синапсы перестают работать, я по-прежнему в сознании. Пациент без анестезии.

Смерть каждой клетки поражает меня в самое уязвимое место. Незнакомые люди опекают меня. Обнимают. Пытаются взять за руку. Дают мне подростковые прозвища: Джен. Дженни. Я с горечью смиряюсь с тем, что знаменита, даже любима, пусть и среди незнакомцев. Звезда!

Легенда в своем же сознании.

* * *

В последнее время мой блокнот полнится предостережениями.

Марк сегодня очень злой. Он бросил трубку, когда говорил со мной. Магдалена просит не отвечать на звонки. Не открывать дверь, когда она в ванной или стирает в подвале.

А потом, уже другим почерком:

Мам, с Марком ты не в безопасности. Напиши доверенность на медицинский уход на меня, Фиону. Лучше всего доверять свое лечение и свои финансы одному и тому же человеку.

Что-то вычеркнуто, нет, жирно замарано черной ручкой. Но кем?

* * *

И снова мой блокнот:

Звонил Марк, сказал, что мои деньги меня не спасут. Я должна слушать его. Мы должны предпринять другие меры, чтобы защитить меня.

Ниже:

Мам, я продала акций IBM больше чем на 50 000 долларов, чтобы нанять тебе адвоката. Она известна в делах, связанных с психической вменяемостью. У них нет улик, только догадки. Доктор Дзиен назначил тебе 150 мг кветиапина, чтобы подавить агрессию. Я снова приду завтра, в субботу. Твоя дочь, Фиона.

* * *

Я хожу в группу поддержки людей с болезнью Альцгеймера. Люди приходят и уходят.

Утром Магдалена говорит, что сегодня неплохой день, можно попробовать пойти на собрание. Группа встречается в методистской церкви на улице Кларка, невысоком и сером здании, изнутри обшитом вагонкой, со слишком яркими витражами.

Мы собираемся в Зале Братства, в большой комнате с окнами, которые не открываются, с пятнистым линолеумом, испещренным царапинами от складных стульев. Компания тут самая разношерстная, нас примерно полдюжины, разумы наши в разных стадиях открытости. Магдалена ждет снаружи с другими сиделками. Они сидят на лавках в темном коридоре, вяжут и тихонько переговариваются, однако не теряют бдительности, они всегда готовы вскочить и увести своих подопечных при первой же необходимости.

Наш куратор – молодой человек со степенью работника сферы социальных проблем. У него доброе лицо человека, который никогда не достигнет своей цели. Ему нравится начинать со вступительного слова и шутки. Меня-зовут-Не-Помню-Как-и-я-Не-помню-кто. Он называет то, чем мы занимаемся Двумя Постоянно Повторяющимися Шагами. Шаг первый – признать, что у тебя есть проблема. Шаг второй – забыть, что у тебя есть проблема.

Каждый раз раздается взрыв смеха, потому что некоторые помнят эту шутку с прошлого собрания, но большинство слышит ее впервые, не важно, сколько на самом деле раз они слышали ее прежде.

Сегодня у меня хороший день. Я все помню. Я бы даже могла добавить третий шаг: Шаг третий – вспомнить все, что ты забыл. Шаг третий самый трудный из всех.

Сегодня мы обсуждаем отношение к проблеме. Так это называет наш лидер.

– У вас у всех необычайно печальный диагноз, – говорит он. – Вы образованные, интеллигентные люди. И вы знаете, что времени у вас мало. Что вам делать, зависит только от вас. Будьте позитивными! Жить с Альцгеймером – это как ходить на вечеринку, где вы еще никого не знаете. Подумайте об этом! Каждый обед может стать лучшим в вашей жизни! Каждый фильм может стать самым увлекательным из всех, что вы видели! Сохраняйте чувство юмора, – говорит он. – Вы – пришелец с другой планеты, и вы изучаете местные обычаи.

Но что делать тем, вокруг которых стены уже смыкаются? Кого всегда пугали перемены? В тринадцать я неделю не могла есть, потому что мать купила мне новые простыни. Для нас жизнь теперь ужасно опасна. Угрозы таятся за каждым углом. Ты киваешь всем незнакомцам, что обращают на тебя внимание. Ты смеешься вместе с остальными и выглядишь серьезной, когда они хмурятся. Когда люди спрашивают «а ты помнишь», ты усиленно киваешь. Или сначала мрачнеешь, а потом расслабляешься, якобы вспомнив.

Все это необходимо, чтобы выжить. Я пришелец с другой планеты, а туземцы совсем не дружелюбны.

* * *

Я сама просматриваю свою почту. А потом она исчезает. Ускользает. Сегодня призывают спасать китов и панд и освобождать Тибет.

Судя по выписке с банковского счета, у меня три тысячи пятьсот шестьдесят семь долларов и восемьдесят девять центов в Банке Америки. Есть еще одна выписка от биржевого брокера Майкла Браунштейна. Мое имя на самом верху. Мои активы снизились за последние шесть месяцев на 19 процентов. Кажется, сейчас они достигают в общей сложности двух миллионов и пятисот шестидесяти тысяч. Он вложил записку: все не так плохо, как могло бы быть, благодаря вашей стратегии умеренных вложений и использования большого портфеля ценных бумаг.

А два с половиной миллиона – это много? Этого достаточно? Я глазею на буквы на странице, пока они не начинают прыгать перед глазами. AAPL, IBM, CVR, ASF, SFR. Тайный язык денег.

* * *

Джеймс – проныра. У Джеймса есть секреты. В какие-то я посвящена, в большую же часть – нет. Где он сегодня? Дети в школе. Дома никого, за исключением женщины, которая, кажется, экономка. Она поправляет книги в комнате отдыха, насвистывая песню, которую я не узнаю. Это Джеймс нанял ее? Скорее всего. Кто-то должен следить за порядком, чтобы дом выглядел ухоженным, а я всегда терпеть не могла уборку. А Джеймс, хоть и одержим чистотой, слишком занят. Всегда где-то гуляет. На заданиях. Под прикрытием. Вот как сейчас. Аманда этого не одобряет.

– Браки должны быть прозрачны, – говорит она. – Они должны противостоять яркому свету солнца.

Но Джеймс скорее принадлежит к миру теней. Ему нужно прикрытие, он расцветает в темноте. Он сам объяснил это давным-давно, выдумав прекрасную метафору. Или, скорее, позаимствовал ее у природы. И хоть я и опасаюсь слишком уж однозначных высказываний, это звучало правдоподобно. Помню, был жаркий и влажный летний день, мы были возле дома, где вырос Джеймс, в Северной Каролине. Еще до свадьбы. Мы пошли погулять после ужина при угасающем свете дня и всего в каких-то трех метрах от крыльца задней двери оказались в темном девственном лесу, деревья в нем были покрыты белым мхом, а наши шаги заглушал ковер из опавших листьев. Папоротники тянули свои лапы сквозь чащу, вот мелькнул гриб. Джеймс показал на него. Ядовитый. Пока он говорил, запела птица. Тишина ей в ответ. Если там и была тропа, то я не могла ее разглядеть, но Джеймс уверенно шел вперед, и дорога появлялась перед нами словно по мановению волшебной палочки. Мы прошли с четверть мили, прежде чем он остановился. Свет мерк с каждой минутой. Он указал. У корней дерева, среди желто-зеленого мха, что-то светилось призрачно-белым. Цветок, один-единственный цветок на длинном белом стебельке. Джеймс перевел дыхание. Нам повезло. Иногда можно искать целыми днями и так и не найти ни одного.

– А что это? – спросила я. Цветок испускал сияние столь сильное, что вокруг него кружились мелкие насекомые, будто бы слетевшись на пламя свечи.

– Растение привидений. Monotropa uniflora. Он наклонился и взял чашечку цветка в ладонь, аккуратно, чтобы не оторвать ее невзначай от стебля. – Это одно из немногих растений, которым не нужен свет. Оно растет в темноте.

– Как такое возможно?

– Это паразит. Он не использует фотосинтез, а кормится за счет грибов и деревьев, растущих рядом, предоставляя тяжелую работу остальным. Я всегда чувствовал, что мы с ним чем-то похожи. Даже восхищался им. Это ведь нелегко – вот почему их так немного. Растению нужно найти правильного хозяина, и все условия должны быть точно соблюдены, чтобы оно смогло расцвести. Но когда оно цветет, это действительно впечатляет. – Он выпустил цветок и выпрямился.

– Да, я это понимаю, – сказала я.

– Да? На самом деле понимаешь?

– Да, – повторила я, и слова повисли в тяжелом влажном воздухе между нами, словно обещание. Обет.

Вскоре после этой поездки, мы тайно поженились в суде Эванстона. Мы не позвали никого, звать кого-то для нас было бы как добровольно принять вторжение. Клерк был нашим свидетелем, и мы уложились в пять минут. В целом это было правильное решение. Но в дни, подобные сегодняшнему, когда отсутствие Джеймса для меня подобно ране, я хочу вернуться в тот лес. Почему-то мне кажется, что он остался таким же свежим и густым, как в те времена. Я бы нагнулась и сорвала тот цветок, подарила бы его Джеймсу, когда он вернется. Мрачный подарок.

* * *

Я в офисе Карла Дзиена. Врача. Моего врача, видимо. Худощавый, лысеющий мужчина. Бледный от постоянного сидения в кресле под лампами искусственного света. Благожелательное выражение лица. Кажется, мы друг друга хорошо знаем.

Он рассказывает о бывших студентах. Использует слово «наши». «Наши студенты». Он говорит, что я должна гордиться собой. Я внесла неоценимый вклад в судьбу университета и больницы. Я киваю головой. Я слишком уставшая, чтобы притворяться, у меня была плохая ночь. Ночь на ногах. Взад и вперед, взад и вперед, от ванной до спальни, опять к ванной и обратно. Считая шаги, выбивая жесткий ритм из досок пола. Ходить, пока не заноют ступни.

Но этот кабинет всплывает в моей памяти. Хоть я и не знаю доктора, откуда-то мне знакомы его вещи. Модель человеческого черепа на столе. Кто-то помадой пририсовал ему губу на верхней челюсти и привесил ярлык: Безумная Карлотта. Я узнаю этот череп. И почерк тоже. Он видит, как я смотрю.

– Твои шутки всегда были немного мрачными.

На стене за столом старомодный плакат с горнолыжным курортом, на нем ярко-красными буквами написано «Шамони. Des conditions de neige excellentes, des terrasses ensoleillées, des hors-pistes mythiques». Мужчина и женщина в объемных костюмах времен начала века взлетели на лыжах в воздух над белым холмом, покрытым точками сосен. Причудливый рисунок, не фотография, хотя фотографии здесь тоже есть, висят справа и слева от плаката. Черно-белые. Справа – чумазая девчонка у полуразвалившейся хибары. Слева бесплодная земля, солнце только село за горизонт, и женщина, обнаженная, лежащая на животе и подпирающая руками подбородок. Она смотрит прямо в камеру. Я чувствую отвращение и отворачиваюсь.

Врач смеется и хлопает меня по плечу:

– Ты никогда не разделяла моих взглядов на искусство. Ты считала их вычурными. Энсел Адамс против канала Дискавери. – Я пожимаю плечами. Позволяю его руке задержаться на моем локте, пока он ведет меня к креслу.

– Я собираюсь задать тебе несколько вопросов. Просто постарайся ответить.

Я даже не считаю нужным как-то реагировать.

– Какой сегодня день?

– День-когда-нужно-сходить-ко-врачу.

– Хитрый ответ! А какой месяц?

– Зима.

– А нельзя ли поточнее?

– Март?

– Почти. Конец февраля.

– Что это?

– Карандаш.

– А это?

– Часы.

– Как тебя зовут?

– Ты меня оскорбляешь.

– Как зовут твоих детей?

– Фиона и Марк.

– Как звали твоего мужа?

– Джеймс.

– Где твой муж?

– Умер. Сердечный приступ.

– Что ты об этом помнишь?

– Он был за рулем и не справился с управлением.

– Он погиб в автокатастрофе или от сердечного приступа?

– С клинической точки зрения это невозможно определить. Он мог умереть от кардиомиопатии, вызванной дисфункцией митрального клапана, или же от травмы головы. Он в любом случае был на волосок от гибели. Коронер написал в заключении остановку сердца. Сама бы я написала не это.

– Наверное, тебе было тяжело.

– Нет, я думала о том, что в этом весь Джеймс: вечная битва между разумом и сердцем до самого конца.

– Ты не придаешь этому значения. Но я помню то время. Через что тебе пришлось пройти.

– Вот только не надо жалости. Я смеялась. Его сердце не выдержало первым. Его сердце! – Я и в самом деле смеялась. Смеялась на опознании. Такое холодное и ярко освещенное место. Морг. Не была в них с медицинской школы, всегда их ненавидела. Резкий свет. Страшный холод. Свет и холод и еще и звуки: туфли на резиновой подошве попискивают на плитке, словно крысы. Вот что я помню: Джеймс лежит в этом нескромно ярком свете, пока паразиты разбегаются.

– А теперь ты надо мной издеваешься. Будто бы я через это не проходил. – Доктор что-то пишет в медицинской карте. Он позволяет себе улыбку.

– Сегодня ты набрала девятнадцать баллов. Хороший день. Я не вижу тревоги, и Магдалена говорит, что уровень агрессии упал. Мы продолжим терапию на тех же лекарствах.

Он смотрит на меня.

– Что-то не так?

Я качаю головой.

– Ну что же, пусть так и будет. Мы сделаем все, чтобы ты смогла остаться дома. Я знаю, что ты этого хочешь. – Он замолкает. –  Я должен сказать тебе. Марк пытался заставить меня написать заключение, что ты умственно неполноценна, что ты не можешь принимать решений, связанных с медициной. Я отказался. – Он подается вперед. – Я бы советовал не позволять другому доктору осматривать тебя. Во всяком случае, без постановления суда.

Он вытаскивает из своей папки лист бумаги.

– Видишь – я все это записал для тебя. Все, что я только что сказал. Я отдам его Магдалене и попрошу держать его в безопасном месте. Я сделал две копии. Магдалена отдаст одну из них твоему адвокату. Ты можешь положиться на Магдалену, как мне кажется. Думаю, что она заслуживает доверия.

Он ждет моего ответа, но я не могу оторвать глаз от фотографии обнаженной женщины. В ее глазах сомнение и подозрение. Она смотрит в объектив. За объектив. Она смотрит прямо на меня.

* * *

Я не могу найти ключи от машины и потому решаю дойти до аптеки пешком. Куплю зубную пасту, зубную нить и шампунь для сухих волос. Может, еще несколько рулонов туалетной бумаги, той, что получше.

Обычные вещи. Сегодня я хочу притворяться нормальной. Потом я пойду в супермаркет и выберу самую большую жареную курицу на ужин. Буханку только что испеченного хлеба. Джеймсу это понравится. Приятные пустяки – нам обоим это так нравится.

Я должна идти быстро. И тихо. Они попытаются меня остановить. Они всегда так делают.

Но где же кошелек. Где он. Я всегда держу его неподалеку от двери. Не важно, там все равно будет кто-то милый. Я скажу, что я доктор Дженнифер Уайт и что я забыла кошелек. Они скажут, ну да, разумеется, вот немного денег, я закиваю и поблагодарю их.

Я шагаю вниз по улице, мимо особняков, заросших плющом, перед которыми разбиты маленькие аккуратные газоны, окруженные коваными заборчиками по пояс.

– Доктор Уайт? Это вы?

Темнокожий мужчина в синей униформе за рулем белого фургона с орлом. Он опускает окно и сбавляет скорость.

– Да? – Я не останавливаюсь.

– Не самый лучший день для прогулки. Скверная погодка.

– Я недалеко иду, говорю я. – Пытаюсь не смотреть на него. Может, если его игнорировать, он уедет. Иногда им становится все равно, если ты не смотришь.

– Может вас подвезти? Посмотрите, вы же совершенно вымокли. Вы без пальто. О мой боже. И без обуви. Давайте. Забирайтесь.

– Нет. Мне нравится такая погода. – Мне нравится чувствовать ступнями асфальт. Холодный. Это вытаскивает меня из моей полудремы.

– Знаете, а ведь милая женщина, с которой вы живете, этого так не оставит.

– Ну и что.

– Давайте успокоимся. – Он говорит утешающим тоном, подъезжая к обочине. Вытягивает руки ладонями вверх и зовет меня. Вежливо.

– Я не бешеная собака.

– Нет, конечно, нет. Но я не могу просто ничего не делать. Вы знаете, что я не могу, доктор Уайт.

Я стряхиваю с лица волосы, покрытые инеем, и иду дальше, но он тащится со мной рядом. Вытаскивает телефон. Если он нажмет семь кнопок, все хорошо. Если три – плохо. Это я знаю. Останавливаюсь в ожидании. Одиндватри. И все. Он подносит телефон к уху.

– Подождите, – говорю я. – Нет. – Я оббегаю фургон спереди. Дергаю дверь и забираюсь внутрь. Все, чтобы остановить звонок. Случатся плохие вещи. – Положите телефон, – прошу я. – Положите телефон! – Он сомневается. Я слышу голос из трубки. Он смотрит на телефон и захлопывает его. Улыбается якобы ободряюще. Но меня не проведешь.

– Ладно! Давайте отвезем вас домой, пока вы тут не умерли от холода.

Он ждет у обочины, пока я иду к двери. Она распахнута настежь, ветер и дождь со снегом врываются в прихожую. Тонкие занавески из дамаста вымокли. Я ступаю на темную тавризскую дорожку, пропитавшуюся насквозь. Мы купили ее в Багдаде тридцать лет назад с Джеймсом. Сейчас это уже музейный экспонат. Джеймс, оценивший его в прошлом году, будет в бешенстве. Туфли Магдалены исчезли. Недопитая чашка чуть теплого чая стоит на столе.

Вдруг я чувствую себя очень усталой. Я сажусь рядом с чашкой, но прежде чем я отодвигаю ее, до меня доносится запах ромашки. Так много бабушкиных сказок о ромашке оказались былью. Лекарство от проблем с пищеварением, лихорадки, менструальных спазмов, болей в желудке, кожных инфекций и тревоги. И, конечно же, от бессонницы.

– Излечит все твои хвори! – сказала Магдалена, когда я с ней поделилась этими знаниями. Не совсем так. Не все.

* * *

Мы слушаем «Страсти по Матфею». Идет 1988 год. Шолти стоит на возвышении в концертном зале Чикаго, слушатели полностью зачарованы произведением до самого его окончания. Уменьшенные на полтона септаккорды и тревожные модуляции. Беспокойство почти невозможно сдерживать. Я чувствую тепло пальцев Джеймса, переплетенных с моими, его дыхание согревает мою щеку.

И вот вдруг холодный зимний день. Я одна на кухне. Я вытягиваю руки на стол и кладу на них голову. Приняла ли я утром таблетки? Сколько я приняла? А сколько надо было?

Я почти на грани. Я почти ее перешла. Я слышу отзвуки Баха: Ich bin’sich sollte büßen. Это я должна страдать и отправиться прямиком в ад.

Но не сейчас. Нет. Еще не время. Я сижу и жду.

* * *

Мужчина вошел без стука. Утверждает, что он мой сын. Магдалена это подтверждает, так что я вынуждена это принять. Но мне не нравится его лицо. Я не исключаю возможности, что они говорят правду, но буду настороже.

Вот что я вижу: незнакомец, очень красивый незнакомец. Темный. Темные волосы, темные глаза, темная аура, если бы я в это верила. Он говорит, что не женат, ему двадцать девять, работает юристом.

– Как и твой отец! – хитро говорю я. Его темнота оживает, он хмурится – и нет более подходящего слова.

– Совсем нет, – говорит он. Ничуть. Мне в жизни не отрастить такие ноги, чтоб папины туфли были мне впору. Дай совет власть имущему и заработай себе часть казны. – И он насмешливо кивает висящему в гостиной портрету худощавого темноволосого мужчины. – Почему ты не дала мне свою фамилию, мама? Туфли были бы столь же велики, но хоть форма была бы посимпатичнее.

– Хватит! – резко обрываю я.

Я вспомнила своего сына. Ему семь лет. Он только что вбежал в комнату, руки в боки, на лице победоносная улыбка. Повсюду брызги воды. Оказывается, в его карманах сестринские золотые рыбки. Они все еще трепыхаются. Его ошеломила моя ярость.

Некоторых удалось спасти, но большинство – скользкие маленькие трупики, которых только и остается, что спустить в унитаз. Его восторг не угасает, он смотрит в восхищении на последний золотой хвостик, ускользающий в слив. Даже когда сестра обнаруживает пропажу, он не раскаивается. Нет. Совсем нет. Он горд собой. Палач, казнивший с дюжину жертв в, казалось бы, тихий вечер вторника.

Этот-мужчина-которого-они-называют-моим-сыном усаживается в синее кресло у окна в гостиной. Он ослабляет галстук, вытягивает ноги, в общем, ведет себя как дома.

– Магдалена говорит, что ты в порядке, – говорит он.

– В полном. Именно в таком, в каком только может быть человек с моим диагнозом.

– Расскажи мне об этом.

– О чем, – спрашиваю я.

– О том, что ты точно знаешь, что с тобой происходит.

– Все об этом спрашивают. Их ошеломляет моя осведомленность, моя…

– Беспристрастность.

– Да.

– Ты всегда такой была. – Он криво усмехается, но его улыбка не лишена привлекательности. – Когда я сломал руку, тебя больше интересовала плотность моих костей, а не то, что меня надо отвезти в больницу.

– Я помню, что кто-то сломал руку, – говорю я. – Марк. Это был Марк. Он упал с клена перед домом Дженкисов.

– Я – Марк.

– Ты? Марк?

– Да. Твой сын.

– У меня есть сын?

– Да. Марк. Я.

– У меня есть сын! Ты лишил меня дара речи. Меня переполняет счастье. Какая радость!

– Мам, пожалуйста, не надо…

– Но я ошеломлена. Все эти годы! У меня был сын, а я и не знала.

Мужчина стоит на коленях, обнимая меня.

– Мама, все хорошо. Я рядом.

Я прижимаю его к себе. Прекрасный молодой человек и, что самое невероятное, рожденный мной. Что-то не так в его лице, в красоте его таится какой-то изъян. Но это заставляет меня любить его еще сильнее.

– Мам, – говорит он какое-то время спустя. Его руки отпускают меня, он отходит. Я тут же начинаю скучать по его теплу, но заставляю себя успокоиться и сесть обратно в кресло. – Мам, мне нужно сказать тебе кое-что важное. О Фионе. – Теперь он стоит. Его лицо снова в тени, и взгляд такой же напряженный, как и когда он только вошел. Мне знаком этот взгляд.

– А что с ней? – спрашиваю я самым недобродушным из тонов.

– Мам, я знаю, ты не хочешь об этом слышать, но она опять сбежала. Ты знаешь, как это бывает.

Знаю, но не отвечаю. Мне никогда не нравились подобные беседы.

– На этот раз все плохо. На самом деле она не будет говорить со мной. Обычно ты ее успокаивала. Иногда папа. Но слушала она тебя. Как думаешь, ты сможешь с ней поговорить? – Замолкает. – Ты понимаешь, что я говорю?

– Где ты был, ублюдок? – спрашиваю я.

– Что?

– После всех этих лет ты приходишь сюда и заявляешь такое?

– Тсс, мам. Все хорошо. Я рядом. Я никогда не уходил.

– Что ты имеешь в виду? Я была одна. Совсем одна в этом доме. Ужинала одна, ложилась спать одна. Как же мне было одиноко.

– Это неправда, мам. До последнего года папа был рядом. Да и Магдалена.

– Кто?

– Магдалена. Твоя подруга. Женщина, что живет с тобой.

– А, эта. Она мне не подруга. Ей платят. Я ей плачу.

– Это не означает, что она тебе не друг.

– Именно это и означает. – Вдруг я свирепею. Я в бешенстве. – Ты ублюдок! Ты бросил меня!

Мужчина медленно встает.

– Магдалена! – зовет он.

– Ты слышишь меня? Ублюдок!

– Слышал, мама. – Он осматривается, ища что-то. – Мое пальто. Ты его не видела?

Женщина вбегает в комнату. Блондинка. В теле.

– Вам лучше уйти. Быстрее. Вот ваше пальто. Да. Спасибо, что зашли.

– Что ж, я не буду притворяться, что это было забавно, – говорит мужчина и уходит.

– Убирайся!

Блондинка поднимает руку. Она медленно идет ко мне.

– Нет, Дженнифер. Положи на место. Положи, пожалуйста. Ну разве тебе на самом деле нужно было это делать?

Что-то случилось. Какая-то катастрофа. Телефон лежит в прихожей в куче осколков. Холодный ветер обдувает меня, занавески развеваются. Снаружи хлопает дверца автомобиля, двигатель ревет. Я чувствую себя живой, отмщенной и готовой на все. Столько всего еще нужно сделать. О да, гораздо больше.

* * *

Из блокнота:

Хороший день. Отличный день, мысли мои почти совсем ясные. Я проверила себя по тесту Mini-cog. Не уверена в годе, месяце и дне, но все отлично со временем года. Не уверена в своем возрасте, но женщину в зеркале я узнаю. В волосах еще есть рыжина, темно-карие глаза не померкли, морщины вокруг глаз и на лбу указывают если не на то, что я много смеюсь, то на то, что чувство юмора у меня точно есть.

Я знаю свое имя: Дженнифер Уайт. Знаю адрес: Шеффилд, 2153. Весна наступила. Запах тепла, влажной земли, обещания обновления, все пробуждается от спячки. Я открыла окно и помахала соседу на другой стороне улицы, он уже выбивает матрасы, готовясь к ангельскому пению, ярко-алым цветам и сонмам синих бабочек, за которыми не видно кустов.

Вошла на кухню и вспомнила, как готовить крепкий черный кофе, мой любимый: засыпать зерна в кофемолку, вдохнуть насыщенный аромат, пока ножи разрубают твердую скорлупу, отсчитать ложки пахучей темно-коричневой пыли и засыпать их в кофейник, налить туда холодную воду.

А потом заглядывает Фиона. Моя девочка радует меня. Короткая мальчишеская стрижка, а плечо обвито красно-синей гремучей змеей. Обычно она прячет татуировку, и лишь немногие в ее нынешней жизни знают о бурных деньках ее юности.

Она пришла забрать мои финансовые выписки, что-то там подсчитать, я в этом не разбираюсь. Не важно. У меня есть свой финансовый гений. Моя золотая антилопа. Закончила школу в шестнадцать, колледж – в двадцать и сейчас, в двадцать четыре, – самая молодая женщина-профессор в Школе бизнеса университета Чикаго. Ее специальность – международные валютные отношения; ей привычны звонки из Вашингтона, Лондона и Франкфурта.

После смерти Джеймса я была уверена в своем выборе – назначила ее своим финансовым представителем. Ей я доверяю. Моя Фиона. Она кладет передо мной документы, один за другим, а я подписываю, не читая. Спрашиваю, нужно ли мне на что-то обратить внимание, она отвечает, что нет. Сегодня, однако же, все было иначе. Она не привезла документы, просто села за стол рядом со мной и взяла меня за руку. Моя замечательная девочка.

* * *

В группе поддержки мы сегодня обсуждаем ненавистные вещи. Наш лидер говорит, что ненависть – очень мощная эмоция. Спросите у больной с деменцией, кого она любит, – она не скажет. Спросите, кого ненавидит, – и воспоминания потекут рекой.

Отвращение. Ненависть. Слово цепляет во мне что-то. Желудок сжимается, и желчь поднимается к горлу. Я ненавижу. Оказывается, мои руки сжались в кулаки. Лица оборачиваются ко мне. Несколько мужчин, но в основном – женщины. Множество лиц по множеству причин. Целая ООН презренных и вызывающих отвращение. Не могу различить их черты. Сборище неизвестных.

Становится трудно дышать. Что это за шум. Это я. Что вы все уставились?

Наш лидер встает. Он выходит из комнаты, возвращается с моложавой женщиной с высветленными волосами. Макияж у нее слишком яркий. Она идет ко мне.

– Доктор Уайт! – говорит женщина. – Сейчас мы пойдем домой. Тсс. Не кричите. Нет. Пожалуйста, прекратите. Прекратите. Вы делаете мне больно. Нет, не звоните, я справлюсь. Дженнифер. Пойдем же. Вот так. Мы идем домой. Тсс. Все хорошо. Все хорошо. Это я, посмотрите на меня. На меня, на Магдалену. Вот так. Мы идем домой.

* * *

В некоторые дни наступает священное просветление. Сегодня один из таких дней. Я брожу по дому, получая удовольствие от того, что даю вещам названия. Мои книги, мое пианино, на котором Джеймс играл нещадно грубо. Моя скульптура Кальдера, которую Джеймс купил в Лондоне в 1976 году, линии ее четки как никогда. Мои сокровища, святые и экс-вото семнадцатого века, несомненно, украденные из какой-то церкви. Мы купили их у придорожных торговцев в Джалиско и Монтеррее: символы набожности без веры. Я дотрагиваюсь до всего, снова радуясь, узнавая кончиками пальцев кожу, слоновую кость, ткань, фарфор, жесть.

Единственное слово, которым я могу описать Магдалену, – угрюмая. Она разбивает тарелку, чертыхается, подметает осколки и снова роняет их, сражаясь с крышкой мусорного бака. Ее работа не может быть веселой. Тем не менее мне кажется, что ей очень нужны деньги. Ее машине уже с дюжину лет, на задних крыльях вмятины, а на лобовом стекле – трещина.

Она одевается очень просто: потертые синие джинсы и белая мужская рубашка, доходящая ей до бедер. Она осветляет темные волосы, но не достаточно тщательно – корни видны. Слишком много подводки и туши делают ее глаза меньше.

Ей лет сорок, сорок пять. Я застаю, как она пишет в моем блокноте: «Очень хороший день у Дженнифер. И не такой уж хороший у меня». Я спрашиваю почему, а она пожимает плечами. Лицо ее осунулось, под глазами темные круги.

– Зачем я буду еще раз объяснять? Ты же все равно забудешь?

Интересно, всегда ли она так груба. Мне интересно очень многое. Как долго уже идут дожди? Когда мои волосы успели так отрасти? Почему телефон звонит не переставая, но мне не звонят никогда. Магдалена берет трубку, и голос ее становится тише, будто бы она говорит с тайным любовником.

* * *

Я посреди улицы. Грязный снег сгребли к обочине, но дорога все равно скользкая, нужно идти осторожно. Кто-то кричит. Повсюду машины. Клаксоны надрываются. Кто-то хватает меня за руку, совсем неаккуратно, тащит быстрее, чем я могу идти, практически затаскивает меня на островок из бетона. Вдруг меня окружают люди. Незнакомцы. Издалека доносится голос, который я узнаю, и незнакомцы расступаются подобно водам Красного моря. А вот и она: ярко-рыжие волосы, она дрожит в футболке с короткими рукавами, из-под которой выглядывает ее вытатуированная змея.

– Подождите! Я ее дочь! Пожалуйста, не звоните в полицию!

Она добирается до меня, переводя дыхание. Она запыхалась, пока бежала ко мне.

– Спасибо, спасибо. Кто бы ни вытащил ее с дороги, спасибо вам! – Она делает глубокий вдох. – Извиняюсь за неудобства. У моей матери деменция. – Она выдавливает из себя слова, и ее стройное тело дрожит. Сейчас довольно холодно.

Толпа начинает рассеиваться, и она поворачивается ко мне.

– Мама, пожалуйста, не делай так. Ты нас всех перепугала.

– Где я?

– Примерно в двух кварталах от дома. Посреди одного из самых оживленных перекрестков города.

Она приумолкла.

– Это я виновата, я поднялась наверх, в свою старую спальню, хотела оставить сумку. Ты знаешь, я опять ночую у тебя, Магдалена считает, что тебе это пойдет на пользу. Мы заболтались и не заметили, как ты вышла. Куда ты отправилась?

– К Аманде. Сегодня же пятница, нет?

– Нет, на самом деле среда. Но я понимаю. Ты пыталась найти ее дом?

– Пятница – наш день.

– Да. Я понимаю. – Какое-то время она собирается с мыслями. – Думаю, мы могли бы заглянуть к Аманде, посмотрим, вдруг она дома.

– Как тебя зовут?

– Фиона. Твоя дочь.

– Да. Да, точно. Теперь я вспомнила.

– Пошли. Вдруг мы сможем найти Аманду. Смотри. Зеленый загорелся. – Она берет меня за руку, тянет вперед. И хоть я как минимум на три дюйма выше, я не могу противиться ее напору. Мы проходим мимо магазина эконом-класса, станции метро, у церкви поворачиваем за угол, и мир вдруг снова встает на свои места. Я останавливаюсь у одного дома, особняка с низкой оградой вокруг двора. Дерево без листьев склонилось над дорожкой и крыльцом.

– Да, это наш дом. Но мы собирались зайти к Аманде.

– Я помню, – говорю я. – Еще три дома. Один, два, три.

– Вот так. Мы пришли. Давай постучимся и проверим, дома ли она. Если нет – вернемся к нам, выпьем по чашке чая и поразгадываем кроссворды. Я принесла новый сборник.

Фиона трижды громко стучит. Я жму на кнопку звонка. Мы ждем на крыльце, но никто не выходит. Ничье лицо не мелькает за занавеской в гостиной. Хотя Аманда никогда не стала бы вот так выглядывать. Несмотря на все предостережения Питера, она всегда открывала дверь, не интересуясь, кто стоит за ней. Всегда готовая ко всем ударам судьбы.

Фиона прислоняется к двери. Ее глаза закрыты. Она дрожит. От холода или еще от чего – я не знаю.

– Пойдем, мам, – просит она, – никого нет дома.

– Странно, – говорю я, – Аманда никогда не пропускала наши пятницы.

– Мам, пожалуйста. – В ее голосе слышна мольба. Она стаскивает меня со ступеней так быстро, что я спотыкаюсь и чуть не падаю, потом подталкивает обратно к тротуару. Один. Два. Три. Мы снова перед особняком.

Ее рука замирает на калитке, Фиона смотрит вверх. Лицо перекошено от боли, но, пока она смотрит на дом, боль сменяется чем-то другим. Целеустремленностью.

– Как я люблю этот дом. Будет очень грустно с ним проститься.

– А зачем? Мы с твоим отцом не собираемся переезжать.

Завывает ветер, мы побелели от холода, но стоим на тротуаре перед домом не шевелясь. Холод подходит мне. Подходит нашей беседе, она кажется мне важной. Лицо Фионы осунулось, на руках огромные мурашки, но она все еще не шевельнулась. Дом перед нами крепкий. Теплый красный камень, большие выпуклые прямоугольные окна, три этажа, накрытые плоской крышей, типичной для чикагских домов того времени. Мне он нравится так же, как и когда мы с Джеймсом впервые его увидели, когда не могли его себе позволить. И он полностью наш. Мой. Я упросила Джеймса купить его, хоть он и был нам не по карману. Это мой дом.

– Дом, – говорит она, будто поняла, о чем я думаю, а потом качает головой так, словно хочет из нее вытряхнуть какую-то мысль. Она придерживает меня за локоть, помогает на ступенях, в доме она снимает с меня обувь и пальто.

– Я хочу тебе кое-что показать, – говорит Фиона и вытаскивает белый квадратик из кармана, разворачивает его. – Взгляни, просто взгляни.

Фотография. Моего дома. Нет, подожди. Не совсем. Этот не такой большой, окон поменьше, в нем всего два этажа. Но тот же самый чикагский особняк, тот же квадратный садик перед домом, и, как и мой дом, он окружен такими же домами: один в отличном состоянии, а второй немного запущенный. На окнах нет занавесок. И перед ним табличка «Продано».

– Что это? – спрашиваю я.

– Мой дом. Мой новый дом. Ты можешь в это поверить? – Я пытаюсь взять фото, чтобы посмотреть поближе, но она так просто не отдает. Мне приходится дергать. Теперь она нависает надо мной, будто бы не в силах выпустить ее из поля зрения.

– Он в Гайд-парке. На пятьдесят шестой улице. Рядом с кампусом. Могу на работу на велосипеде ездить.

– Жутковато, – говорю я, – такое сходство.

– Да, я тоже так думала. Разумеется, я за него переплатила. Он требует много работы. Но такие предложения нечасто появляются на рынке. Пришлось действовать быстро.

Я продолжаю глазеть на дом. Он почти как мой, это почти окно моей спальни, это почти изгородь вокруг моего двора.

– Когда ты переезжаешь?

– Ну, с этим сложновато. Закрытие сделки было отложено. Из-за Аманды. Она дала мне ссуду.

– А почему это может быть проблемой? Она передумала?

– Нет. Конечно же, нет.

– Тогда что?

Фиона замолкает на секунду.

– Я просто решила не беспокоить ее после всего, что было.

– А почему не попросила у меня? Или у отца?

Фиона накручивает фиолетовую прядь на указательный палец.

– Не знаю. Не хотела, чтобы вы чувствовали себя обязанными. Но все обошлось. Я смогла собрать нужную сумму.

– Ты же знаешь, если тебе нужна помощь…

– Да, знаю. Ты всегда была очень щедрой.

– Марк – это другое дело, разумеется. Мы с отцом не доверяем ему в денежных вопросах.

– Ты к нему слишком придираешься.

– Возможно. Возможно.

Я забыла, что все еще держу фотографию, пока она не наклонилась и не забрала ее, аккуратно согнула и положила обратно в карман. Потом вытащила и снова на нее посмотрела, будто бы проверяя, существует ли она на самом деле. Я делала так же, поглаживая ее крошечные ножки и ручки, пока она спала, очарованная тем, что родила на свет это идеальное создание.

– Это мой дом, – говорит она так тихо, что я едва могу разобрать слова. И улыбается.

* * *

Из моего блокнота:

Я смотрела шоу Дэвида Леттермана вчера вечером. Итак, так сказать, свидетельствуя мое почтение:

10 главных признаков, что у вас Альцгеймер

10. Ваш муж начинает представляться как «опекун».

9. На вашем холодильнике висит почасовое расписание с пунктами типа «прогулка», «вязание крючком» и «йога».

8. Все вдруг дарят вам сборники кроссвордов.

7. Незнакомцы вдруг становятся удивительно чуткими.

6. Все двери заперты снаружи.

5. Вы приглашаете на выпускной вечер собственного внука.

4. Ваша правая рука понятия не имеет, что делает левая.

3. К вам приходят герл-скауты и заставляют украшать с ними цветочные горшки.

2. Вы вдруг находите новые комнаты в своем доме.

И признак № 1, что у вас есть синдром Альцгеймера: эта мысль как-то закралась вам в голову.

* * *

Если бы я только могла видеть сквозь этот туман. Преодолеть тяжесть членов и конечностей. Каждый вдох причиняет боль. Руки безвольно лежат на коленях. Бледные и бессильные, они привыкли держать сверкающие острые предметы, прекрасные предметы, вес которых давал ощущение всесильности.

Люди приходили и обнажали свою плоть. Призывая меня разрезать их. И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый.

* * *

– Напишите о себе, – настаивает Магдалена. – Если так будет проще – пишите в третьем лице. Расскажите мне историю о женщине по имени Дженнифер Уайт.

Она скрытная. Некоторые могли бы сказать, что неприветливая. Но другим нравится это качество, они видят в нем форму честности. Ей кажется, что такая характеристика довольно справедлива. Оба качества можно отнести к ее выучке. Хирургия требует точности, объективности.

Рука не вызовет у тебя никаких эмоций. Рука – это коллекция фактов. Восемь костей запястья, пять пястных костей и четырнадцать фаланг. Сгибатель и разгибатель, сухожилия, управляющие пальцами. Мышцы предплечья. Противопоставленный большой палец. Все переплетено. Множественные взаимосвязи. И все это нужно для тех движений, что отличают человека от других созданий.

Но Аманда. Она думает о пястных костях Аманды, не хватает четырех наборов фаланг. Изувеченная морская звезда. Плачет ли она? Нет. Она пишет в своем блокноте: «Аманда умерла. Лишенная пальцев». Но никаких деталей.

Я останавливаюсь, кладу ручку. Спрашиваю Магдалену:

– А кого из соседей подозревали в убийстве Аманды? – Но она не отвечает. Может, потому, что я уже спрашивала, а она уже отвечала много раз. Может, потому, что знает, что я забуду вопрос, если она не будет обращать на меня внимания.

Но я редко забываю о заданных вопросах. Когда Магдалена игнорирует меня, незавершенное дело тяжестью ложится на нас, разрушая нашу обыденность, повисает между нами, пока мы пьем чай. В этот раз оно портит саму атмосферу в доме. Потому что что-то здесь категорически не так, как должно быть.

* * *

Снова мой блокнот. Почерк Фионы:

Сегодня я пришла и застала тебя необычно подавленной. Мы видели много гнева. Недоумения. Удивительно много благоразумного смирения. Но так редко такую пассивность побежденного.

Ты ссутулилась над столом, лицо опущено, руки свисают по бокам. Я наклонилась и положила руку тебе на плечо, но ты не пошевелилась и не сказала ни слова. Не отвечала на вопросы и не реагировала на мое присутствие.

Вдруг ты выпрямилась, отодвинула стул и медленно поднялась в свою спальню. Я не посмела пойти за тобой. Не посмела ни о чем спрашивать, боялась, что ты расскажешь мне о том темном месте, где витало твое сознание.

Мне никогда не было так страшно. Я не всегда была уверена, что знала о твоих мыслях, но всегда могла спросить, и ты иногда даже отвечала. Если правда и может ранить, то ты делала ее приятной тем, что так спокойно принимала ее.

«Я ведь не особо тебе нравлюсь, да?» – спросила я, когда мне было пятнадцать. «Да, – ответила ты, – но мы еще найдем общий язык». И мы нашли. Если бы я знала, что в следующие десять лет потеряю и тебя, и папу, стала бы я действовать иначе? Наверное, нет. Наверное, я пошла бы и сделала еще одну татуировку.

Та татуировка. Ты все время спрашиваешь, поэтому я запишу. Это отличная история. У меня уже были две татуировки. Одну я сделала с Эриком, когда мне было четырнадцать. Ты о ней не знала. Она хорошо спрятана – на моей левой ягодице. Крошечная фея Динь-Динь. Мне все же было четырнадцать.

А потом, когда было шестнадцать и я была самой юной первокурсницей Стэнфорда в своей группе, я сделала еще одну, на этот раз на лодыжке. Лист cannabis sativa. Думаю, ты догадываешься, почему слишком рано уехавший из дома подросток считает, что это круто.

Но гремучая змея. Это было на последних курсах. Первые два года были гораздо удачнее, чем в школе, я даже завела нескольких друзей и делала то, чего от меня ожидали. Пила слишком много. Спала с кем попало.

Но в последний год все рухнуло. У моего лучшего друга случилось что-то вроде срыва, и он уехал домой в Западную Виргинию. Он пару раз написал мне, шутил о тощих собаках и уродливых женщинах, вот, собственно, и все. Двое других моих друзей начали встречаться друг с другом, ушли в какой-то свой мирок, отгородившись от всех остальных. Казалось, что это очень личное.

Поэтому я жила не в кампусе, в комнате, которую нам оплачивал университет. Моей соседки не было дома большую часть времени: она путешествовала или оставалась в городе у своего парня. Наш дом стоял в лесу, на порядочном расстоянии от университета.

Когда ко мне приезжали гости, они купались в джакузи, охали и ахали и восторгались, но никогда не чувствовали себя как дома. Тишина пугала меня так же, как и то, что солнце садилось за холмы и день внезапно кончался.

Койоты нагло бегали по двору, крысы скреблись под полом, и даже олень напугал меня. Он подошел прямо к двери в поисках пищи. На окнах нет занавесок – в них просто нет нужды, раз дом стоит в такой глуши. Я несколько раз просыпалась и видела тупо жующую траву оленью морду, прижавшуюся к стеклу, рассматривающую меня.

Итак, куча времени у меня уходила на то, чтобы добраться до города, до Пало Алто. Мне нравилась одна кофейня, я сидела там часами, выпивая чашку за чашкой черного кофе и читая учебники. К последним курсам преподаватели предложили мне продолжить научную карьеру, если мне захочется. А мне этого хотелось так сильно, что застать меня в кофейне за учебой теперь можно было почти каждый вечер.

Это был вечер пятницы, я сидела там как всегда, перевозбужденная от кофеина, чертовски одинокая. Мне совсем не хотелось ехать в горы, в тот дом без занавесок. Однако я уже почти заставила себя сделать это, когда ко мне подошла миловидная девушка, – думаю, она была лишь немногим старше меня. Она спросила, что я учу, – математику? Что-то вроде того, – ответила я и заговорила о том, что такое экономика и почему она так важна.

Какое-то время спустя она указала на молодого человека, сидящего за другим столом, и сказала: «Мы собираемся на вечеринку в Санта-Круз, хочешь с нами?» Я подумала: «Странно это все. Не уверена, что они мне нравятся. Что-то в них заставляет насторожиться. Когда девушка улыбается, такое чувство, что зубы ей велики». А потом я беззаботно воскликнула: «Черт побери, а почему и нет-то?!»

Они сказали не беспокоиться о машине, они привезут меня обратно после вечеринки. Это должно было меня насторожить. Но я села к ним в машину, и первое, что случилось, – они поехали по направлению к моему дому, в горы.

Я сказала: «Постойте, эта дорога не ведет к Санта-Круз». А они лишь ответили, что это окольный путь, гораздо красивее основной дороги. Но я уже видела все эти красоты и потому начала думать, какую же глупость я сделала, и попросила высадить меня у дома, – мы как раз ехали по моей улице. И машину я бы забрала с утра. Но они отказались. Ответили, что я еду с ними. И тут меня одновременно охватили гнев и ужас. Меня посетила безумная мысль – выпрыгнуть из машины, когда она сбавит скорость на повороте. Но когда я попробовала открыть дверь, оказалось, что она заперта. Я сжалась в ожидании, что будет дальше.

Мы доехали до старого ранчо в горах Санта-Круз, где именно – я точно не знаю. Там была еще одна бедняжка, ее подобрали в Санта-Кларе. И вот мы сидим все в комнате, выходит этот мужик и приветствует нас со второй девчонкой, говоря, что мы все – одна семья. Что нам не о чем беспокоиться. Что мы можем пойти домой, как только захотим, но мы должны дать ему шанс. Отбросить все предрассудки.

Поэтому я встала и вышла из комнаты. Не переходя на бег, не торопясь, просто вышла из дома на подъездную дорожку, а затем и на дорогу. Удивительно, но за мной никто не пошел.

Позже, быть может, с полмили вниз по дороге, я поняла, что мои ладони сжались в кулаки. Я шла не останавливаясь, темно было хоть глаз выколи, я понятия не имела, где была, но меня не отпускало желание добраться до ближайшего дома и вызвать полицию. А потом я увидела свет фар. Я выставила большой палец, и передо мной остановился пикап с двумя шестнадцатилетними ребятами из Бен-Ломонда.

Один из них получил права прямо в этот же день, и их обоих буквально распирало от волнения. Они ехали в Санта-Круз, чтобы напиться и сделать себе по татуировке.

Я сказала, что еду с ними, так оно и вышло. Все равно оказалось, что автобусов до Пало Алто до утра не будет.

После того как мы прикончили кучу шотов текилы в баре кампуса, каким-то образом мы нашли круглосуточный тату-салон на Оушен-стрит. Я забралась в кресло и сказала: «Сделай как можно хуже. Набей мне самую нелепую и большую татуировку из своего каталога».

И он начал. Это заняло всю ночь. Он глотал таблетки, чтобы не заснуть, что по идее должно было меня беспокоить, но мне было все равно. Боль была почти невыносимой, но меня выручала выпивка. Когда я пришла домой и увидела свою змейку, она меня и вправду будто бы жалила.

На той же неделе я сдала экзамены на высший балл, руку постоянно дергало, и потому ночным рейсом я вылетела в Чикаго. Ты взглянула на нее и выписала курс антибиотиков, но ничего никогда не говорила о змее. Нравится она тебе или нет. Не говорила, пока не заболела.

Тогда ты начала расхваливать ее. Просила не перебивать. Подначивала носить майки без рукавов. Думаю, что ты гордишься ею так же, как и я. Эмблема нашего союза: не переходи мне дорогу.

* * *

Из блокнота. Мой почерк:

Сегодня приходили двое мужчин и женщина. Детективы. Магдалена говорит, что я должна это записать, голова должна быть ясной. Чтобы знать, что я им сказала. Чтобы мыслить четко.

Мужчины были грузными и неповоротливыми, они неловко уселись на мои кухонные стулья. Женщина была с ними явно заодно: почти грубая, но у нее было более чуткое и умное лицо. Мужчины подчинялись ей. Она же в основном слушала, вставляя изредка слово. Мужчины по очереди задавали вопросы.

– Опишите свои отношения с покойной.

– С какой еще покойной? Кто-то умер?

– Аманда О’Тул. Все говорят, что вы были очень близки.

– Аманда? Мертва? Чушь. Она была здесь, вот этим утром с очередным проектом петиции для соседей. Что-то против слишком громкого лая, об увеличении санкций и штрафов.

– Позвольте мне перефразировать вопрос: какие у вас отношения с Амандой О’Тул?

– Она моя подруга.

– Но один из ваших соседей, – говоривший сверился с блокнотом, – утверждает, что вы громко спорили пятнадцатого февраля. На следующий день после Святого Валентина, около двух часов дня, в ее доме.

Вмешалась Магдалена:

– Они всегда спорили. Такой была их дружба. Как у сестер. Вы же знаете, как такое бывает.

– Пожалуйста, мадам. Пусть ответит доктор Уайт. О чем был тот спор?

– Какой спор? Сегодня плохой день, я не могу сосредоточиться. Утром Магдалена вложила в ванной мне в руку красно-белую палочку. Зубная щетка, – сказала она, но эти слова для меня абсолютно ничего не значили. Я пришла в себя у кухонного стола, передо мной лежал недоеденный кусок масла. Потом снова провал, и снова просветление. Я сижу на том же месте, но теперь передо мной стакан, наполовину заполненный оранжевой жидкостью, и кучка разноцветных таблеток. Что это? – спрашиваю Магдалену. С цветами что-то не так. Яркая жидкость и маленькие круглые вспышки синего, фуксии, ярко-желтого. Яд. Меня не проведешь. И не провели. Я спустила все в унитаз, пока Магдалена не видела.

Но вернемся к основной теме.

– Спор, который произошел у вас с миссис О’Тул в середине февраля, – повторил мужчина, довольно безразличным тоном.

– Разве вы не видите, что она не помнит? – спросила Магдалена.

– Как это удобно, – сказал другой мужчина. Он посмотрел на первого и изогнул бровь. Сообщники.

– Она нездорова. Вы это знаете. У вас есть заключение ее врача. Вы знаете о природе ее заболевания.

Первый мужчина начал сначала:

– Какими были ваши отношения с Амандой О’Тул в феврале?

– Думаю, что такими же, как и всегда, – говорю я. – Близкими, но иногда довольно враждебными. Аманда была сложным человеком.

Женщина впервые заговорила:

– Мы тоже об этом слышали. – Она позволила себе улыбнуться. И кивком попросила первого мужчину продолжать.

– Вы спорили в ее доме за семь дней до того, как нашли ее труп. Примерно во время убийства.

– Какого еще убийства?

– Отвечайте на вопрос. Что вы делали в доме Аманды О’Тул пятнадцатого февраля?

– Да мы постоянно друг к другу заходили. У нас ключи были.

– Но в тот конкретный день? Что вы делали? Согласно показаниям свидетеля, вы не постучали, а просто вошли в переднюю дверь. Это было примерно в половине второго пополудни. А в два часа сосед услышал громкие голоса. Спор.

– Я покачала головой.

– Послушайте, очевидно же, что она не знает, – вмешалась Магдалена. – Она не вспомнит, что вы тут были через десять минут после вашего ухода. Вы не можете оставить ее в покое? Сколько еще раз вы будете задавать ей эти вопросы?

Первый мужчина было заговорил, но женщина его перебила:

– В тот вечер Аманду О’Тул видели в последний раз. Она зашла в аптеку, купила еды у Доминика около половины седьмого вечера. Но на следующий день она не взяла свою газету. По времени подходит. Если больше ничего не всплывет, доктор Уайт одной из последних видела миссис О’Тул перед убийством.

Мир закружился. Все потемнело. Тело мое обратилось в камень.

– Убита? Аманда? – спросила я. Но это было правдой. Откуда-то я уже это знала. Это не было шоком. Это не было неожиданностью. Это было непрерывное горе.

После недолгого молчания женщина заговорила. Ее голос стал мягче.

– Наверное, это сложно. Переживать эту минуту снова и снова.

Я заставила себя дышать снова, разжать кулаки, сглотнуть. Магдалена положила руку мне на плечо.

– Тогда зачем вы сегодня пришли? Мы уже проделывали это несколько раз. Зачем еще раз? Почему сейчас? У вас нет улик.

Ответом было молчание.

– Так зачем вы здесь? – еще раз спросила Магдалена. Никто не смотрел на меня.

– Обычная проверка. Вдруг доктор Уайт сможет нам как-то помочь.

– Да как она вам поможет?!

– Может, она видела что-то. Слышала что-то. Знала о чем-то в жизни Аманды, о чем больше никто не знал. Женщина вдруг повернулась ко мне.

– Так было что-то? Что-то необычное в жизни Аманды? Кто-нибудь затаил на нее злобу? Были причины на нее злиться?

Все смотрели на меня. Но меня там не было. Я была в доме у Аманды, за ее кухонным столом, мы от души хохотали над ее пародией на Соседский дозор в нашей округе, над тем, как она изображала запись звонка в 911, в которой женщина сообщала об опасном преступнике, пытающемся вломиться в церковь, который на самом деле оказался бездомным лабрадором, мочащимся под кустом.

Это была скромная кухня, никогда не переделывавшаяся под стандарты соседей. Питер и Аманда, школьный учитель и соискатель докторской степени в области религии, купили этот дом прежде всего из-за его расположения.

Простой сосновый буфет, выкрашенный в белый цвет. На полу линолеум в квадратик. Двадцатилетний холодильник цвета авокадо. Аманда принесла черствый кекс, оставшийся с собрания ассоциации учителей и родителей, и отрезала каждой из нас по кусочку. Я откусила и выплюнула все в тот же момент, что и она. Мы снова засмеялись. И вдруг я почувствовала всю боль утраты.

Женщина-детектив внимательно за мной наблюдала. Хватит. Это все на сегодня.

– Спасибо, – сказала я, и наши взгляды на секунду встретились. А потом троица ушла.

* * *

1 марта, если верить календарю. Наша годовщина. Джеймса и моя. Обычно я забываю, но Джеймс – никогда. Он не покупает мне вычурных подарков по какому-то поводу, – их он приберегает на самый неожиданный момент; но те, что он дарит на праздники, тем не менее очень приятны и необычны. Что же будет сегодня? Я чувствую себя как собака, которая сбивает ковер, бегая по нему. Я не так часто бываю в таком настроении. Нет. И не то чтобы я позволяла ему застигнуть себя врасплох. Но тем не менее вот это предвкушение, предчувствие, которое никак не рассеивается. Мой паразит, живущий в темноте, его сущность остается загадкой, даже несмотря на рутину брака. Одна ванная на двоих, вещи, разбросанные по полу, крошки под столом после завтрака. И несмотря на это – все еще есть загадка. Подарок богов – вот чем был Джеймс. И сегодня, когда я жду его возвращения неизвестно откуда, я благодарю богов за него.

* * *

Я беру первый фотоальбом, с пометкой 1998–2000. Женщина, которая помогает мне, настаивает на этом. Она не понимает, как невероятно глупо себя чувствуешь, когда тебе показывают море незнакомых лиц и мест. Все подписано большими черными прописными буквами будто для ребенка-идиота. Для меня.

И тебя спрашивают, снова и снова: «А это кто? Ты ее помнишь? Ты узнаешь это место?» Это как смотреть чьи-то фотографии из отпуска в том месте, где тебе никогда не хотелось бы побывать.

Но сегодня я выполняю просьбу куратора нашей группы поддержки. Я изучу каждое фото, ища подсказки. Я буду считать альбом историческим документом, а себя – антропологом. Раскрывая факты и формулируя теории. Но сначала факты. Всегда.

Я кладу рядом с собой блокнот. Чтобы записывать сделанные открытия.

Первая фотография с подписью «Аманда» датирована сентябрем 1988 года. Аманда и Питер. Полная энергии пожилая пара. Они могли участвовать в движении за здоровую старость.

У женщины длинные густые седые волосы, собранные в конский хвост. Сразу видно, насколько она сильная и надежная. Морщины лишь прибавляют ей властности. Тебе бы не хотелось быть у нее в подчиненных. Руководитель? Политик? Кто-то привыкший контролировать людей, даже, пожалуй, толпу.

Мужчина рядом с ней совсем из другого теста. Хоть борода его уже поседела, в волосах еще остались черные пряди, он стоит чуть позади женщины и лишь немногим выше ее. В его улыбке больше юмора, больше доброты.

К нему ты бы обратился за помощью, за советом. К ней – за решительными действиями. Мне не видно его левую руку. На ее руке обручальное кольцо. Если они муж и жена, очевидно, кто в их семье главный.

На фото много и других интересных деталей. Они стоят на крыльце – редкая особенность особняков на нашей улице. Лето: они одеты в футболки, а жимолость, вьющаяся по перилам, в самом цвету.

За ними видны складные садовые стулья, сделанные из дешевого разноцветного пластика. Перед ними стоит маленький овальный пластиковый стол. На нем три пустых стакана и один, заполненный выдохшейся жидкостью янтарного цвета. В правом нижнем углу фотографии небольшое затемнение, может, рука фотографа, просившего пару встать поближе друг к другу.

Солнце, должно быть, за спиной у фотографа, потому что его (ее?) тень падает на шею и грудь женщины.

И вдруг я вспоминаю. Нет, я чувствую. Жара. Навязчивое стрекотание цикад, что были повсюду в том году, – семнадцатилетняя чума, как говорили все, и в этой шутке была лишь доля шутки. Они хрустели под ногами, их размазывали наши дворники, заставляя нас выходить из машины в самые жаркие месяцы лета.

У дома Питера и Аманды был навес над крыльцом, благодаря которому мы могли сидеть снаружи в эти дни, избавляясь от клаустрофобии, от ощущения заточения. Мы ждали Джеймса, который, как обычно, опаздывал.

Мы пили пиво и обсуждали, не пора ли открыть еще по бутылочке, когда Питер решил, что нужно запечатлеть этот момент.

– Какой момент? – спросили мы с Амандой в один голос и рассмеялись.

Питер был невозмутим:

– Этот момент никогда больше не повторится. Момент, после которого все уже не будет таким, как прежде. – Аманда скорчила гримасу, но в целом была согласна на фото.

– А что именно изменится после этого мгновения? – поддразнила я Питера, – Ты хочешь нам о чем-то сообщить? Какую-то откровенность? – Это заставило его почувствовать себя не в своей тарелке.

– Нет, конечно же нет. Ничего такого. – Он поерзал на стуле и поднес стакан к губам, хоть тот уже и опустел.

– Думаю, что это благодарность, – наконец сказал он.

– Странно, если учесть, что сейчас шесть вечера, а на градуснике больше сотни градусов, – сказала я.

Но он не улыбнулся.

– Нет, благодарность – подходящее слово. Благодарность за каждый момент, когда земля не разверзлась. – Он замолк, а потом рассмеялся. – Это все проклятые цикады. Они наводят на мысли о Ветхом Завете, обо всех этих карах Божьих.

Он продолжил:

– Знаете, существуют удивительные параллели между событиями, которые описаны в древнеегипетском манускрипте «Речение Ипувера», и Исходом. Чума и потопы, реки, вода в которых краснеет, и саранча, из-за которой никто не мог видеть лица своего собеседника в течение многих дней. Множество докторских диссертаций были построены на этом, и многие ученые благодарят манускрипт за информацию. И хоть я не читал ни одной, в которой бы упоминалось слово «саранча», я тоже благодарен. – Он замолчал, ссутулился и посерьезнел.

– А ты, Дженнифер? За что будешь благодарна ты?

Застигнутая врасплох, я ответила довольно сдержанно:

– За самые обычные вещи. За здоровье и счастье. За то, что у детей все хорошо сложится. За то, что после пятидесяти пяти лет жизнь у нас с Джеймсом будет такой же полной, как и после пятидесяти. За то, что после шестидесяти, на закате наших дней, мы еще будем чем-то заниматься.

– Он отнесся к этому гораздо серьезнее, чем мне хотелось.

– Возможно. Да. Но это не несбыточные мечты.

– Ну, я довольно благоразумная женщина, – ответила я. – Но, честно говоря, ты меня пугаешь.

– Я не хотел. Но я знаю тебя лет десять. Достаточно, чтобы понять, что слова «благоразумие» и «мечта» нечасто встречаются у тебя в одном предложении.

Потом послышался какой-то шум, Аманда вернулась с камерой. Она жестом попросила нас с Питером встать рядом.

– Нет, нет, – сказала я, – Питер меня изрядно напугал своими речами. Мне бы не хотелось запечатлеть именно этот момент. – Давайте я сниму.

И так я и сделала эту фотографию; память моя так прояснилась, что я могу услышать двойной щелчок пленочной камеры. И в этот момент приехал Джеймс, с вином и цветами, и со своим пониманием того, что важно, а что – нет. Но я тогда этого еще не знала.

* * *

Сегодня день, когда срывают маски. Когда скрежещут зубами и закрывают зеркала. Аманда.

Я злюсь на Магдалену.

– Как ты могла скрывать такое от меня? Может, я и больная, но не слабая! Я смирилась со своим диагнозом. Я похоронила мужа. Я могу вынести что угодно.

– Мы говорили тебе. Много раз.

– Нет. Я бы запомнила. Будто бы мне самой отрезали пальцы. Будто бы мне вырезали сердце.

– Посмотри в блокноте. Здесь. Видишь эту запись. И эту. Вот новостная заметка о ее смерти. Вот некролог. Вот, что ты написала, когда узнала об этом. И мы дважды ездили в полицейский участок. Следователи трижды приходили к нам. Мы прошли через все это. Ты скорбела. И еще скорбишь. Мы ходили в церковь. Прочли молитву.

– Я? Читала молитву?

– Ну, я читала, а ты сидела рядом. Ты была спокойной. Не осознавала, но переживала. Такое с тобой иногда бывает. Спокойно принимаешь все, что происходит. Это почти кататония. Я люблю приводить тебя в церковь, когда ты в таком состоянии. – Магдалена не смотрит на меня, когда произносит это.

– У меня есть теория, что церковь идет тебе на пользу в такие моменты. Именно тогда твоя душа наиболее всего открыта, и лечение продуктивно. Тишина, сладкий запах, приглушенный мягкий свет. Присутствие. Однако же на этот раз все было иначе. Ты поднялась. Увидела очередь желающих исповедоваться. Ты заняла ее. Ушла за занавеску. Ты была там довольно долго. Когда ты вышла, на твоем лице были слезы. Слезы! Только представь себе!

– На самом деле не могу. Но продолжай.

– Но это правда. Клянусь. Ты потянулась за моими четками. Закрыла глаза. Перебирала бусины. Твои губы двигались. Я спросила: «Что ты делаешь?» А ты ответила с поразительной четкостью: «Аманда. Мое покаяние».

– Звучит не очень-то правдоподобно. Я бы не вспомнила ни одной молитвы. Не после всех этих десятилетий.

– Ну что ж, а у меня сложилось впечатление, что ты отлично знаешь, что делаешь.

Я согласилась. Теперь я присмирела. Меня подвел мой изувеченный мозг. Но это не смягчает мою боль. Аманда, моя подруга, моя единомышленница, моя самая серьезная соперница. Что я буду делать без тебя?

Я думаю о том времени, когда Марк заканчивал старшую школу. Они с Джеймсом разругались. От расстройства он привязался ко мне. Именно в этот момент, когда я была готова уже его отпустить. Тогда он начал выглядеть таким мрачным, даже опасным. Он всегда был миловидным – девочки начали ему звонить, когда ему исполнилось двенадцать, – но за последний год он вырос в мужчину, с которым опасно связываться.

То лето запомнилось нам этим и тем, что Аманда не преподавала. Мы проводили долгие вечера у нее на крыльце, покуда солнце не садилось. Фиона, очень уж взрослая в свои двенадцать, предпочитала читать дома. Тем летом в фаворе были Джейн Остин и Герман Гессе. Но Марк неизменно присоединялся к нам, иногда на пару минут, пока шел в гости к другу, а иногда он тихонько просиживал с нами часы, слушая наши беседы. Хоть ему и года не хватало до совершеннолетия, Аманда наливала ему пива, и он глотал его быстро и жадно, будто бы мы могли передумать и отнять стакан.

О чем же мы говорили вечер за вечером при угасающем свете дня? Разумеется, о политике, о подписании последних петиций, митингах и маршах, в которых Аманда принимала участие. Она постоянно хотела, чтобы я к ней присоединилась.

Верните нам ночь. Марш против рака груди. Забег против мышечной дистрофии.

Книги – мы обе были англофилками и знали наизусть Диккенса и Троллопа. И путешествия. Множество мест, куда мы ездили с Джеймсом, и любопытство Аманды, хоть сама она и была жуткой домоседкой, чего я никогда не понимала. А Марк сидел и слушал.

Кое-что важное произошло в один из таких вечеров. Мы с Джеймсом только что вернулись из Санкт-Петербурга, где купили икону Богоматери Троеручицы пятнадцатого века. Она была возмутительно дорогой.

Я увидела ее в галерее на Галерной улице и влюбилась. Джеймс сопротивлялся, а в последнее утро исчез на полчаса и вернулся со свертком коричневой бумаги, который он протянул мне одновременно с удовольствием и раздражением.

Я держала ее на коленях весь обратный перелет, не доверяя ни чемодану, ни верхней багажной полке. И вот я осторожно развернула ее, чтобы показать Аманде. Примерно восьми дюймов высотой, на ней была изображена Богоматерь, держащая младенца Иисуса правой рукой. Левая была прижата к груди, будто бы в попытке сдержать радость.

Внизу иконы была видна третья рука. Изувеченная кисть Иоанна Дамаскина. Как гласила легенда, Дева Мария чудесным образом прирастила ее к телу. Теперь она была у ног Богоматери как доказательство ее исцеляющей силы.

Аманда молча держала икону минут пять, сосредоточенная, будто бы она объясняла тему трудному ученику или готовила речь для серьезного школьного собрания. Наконец она заговорила:

– Никогда не разделяла твоей страсти к иконам, но эта – особая. Эта тронула меня, не могу объяснить почему.

А потом она сказала:

– Я хочу ее. – Ее голос звучал мягко, но настойчиво. – Ты мне ее отдашь?

Марк, разлегшийся на ступенях, выпрямился. Я могла только смотреть. Повисла долгая тишина, пока не раздался гудок на станции Фуллертон, отчего мы с Марком подскочили. Аманда не шевельнулась.

– Ну? – спросила она. – Я не буду спрашивать, могу ли я купить ее, потому что знаю, что не могу себе этого позволить. Поэтому думаю, что ты мне ее отдашь. Да. Думаю, да.

Я встала, подошла к ней и отняла у нее икону, приложив немалые усилия, потому что она крепко ее держала.

– Почему сейчас? Почему именно ее? Ты никогда ничего не просила. Никогда.

– А ты всегда была так щедра ко мне. Привозила мне подарки из своих поездок. Милые вещицы. Самые красивые вещи, которые у меня есть, подарила мне ты. Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что они для меня ничего не значили. Ничегошеньки. Такие вещи никогда меня не трогали. Но эта. Тут другое.

Марк удивил нас обеих, когда кашлянул и сказал:

– Но мама любит эту вещь, для нее это не просто сувенир. – Он открыл рот, будто бы хотел добавить что-то еще, но покраснел и промолчал.

– Я понимаю. И это одна из тех причин, по которой я так сильно хочу эту икону. Не единственная. Но главная.

– Нет, – сказала я. Прозвучало это сильнее и громче, чем мне хотелось. – Все остальное, все, что захочешь, я буду рада отдать тебе. Дело не в деньгах.

– Нет, этого не будет, – ответила она, и в голосе ее зазвучало предостережение. Марк очень внимательно наблюдал за происходящим.

– Нет, – резко отказала я, заворачивая икону в бумагу и кладя ее обратно в коробку. – Нет, нет и еще раз нет. На этот раз ты зашла слишком далеко.

Я спустилась с крыльца, и прошло немало недель, пока я не успокоилась настолько, чтобы заговорить с ней снова. Немало одиноких недель. А потом, в один пятничный вечер, она постучала в мою дверь. Наше место встречи. Я взяла плащ и пошла за ней. Вот и все. Она попросила (это показалось мне довольно унизительным) – я отказала. Больше и добавить нечего.

И все же у этой истории было странное продолжение. Марк поступил осенью в Северо-Западный, как и собирался. И его спальня была в двадцати минутах от дома, поэтому такого торжественного прощания, как с Фионой четыре года спустя, не было.

Но для него это было болезненно. За несколько дней до отъезда он стал необычайно требователен. Мне нужна подушка под спину на диван. У моего соседа нет телевизора, мы должны купить. И даже: испеки мне печенье.

Это было довольно жаркое время на работе, и я быстро положила конец всем запросам. И тем не менее давление нарастало. До того утра, пока мы не подбросили его до Эванстона, высадив у дверей кампуса, тогда я и поняла, что икона пропала. Пустое место на почетной стене коридора.

Я тут же позвонила Марку, но он не отвечал. Я оставила сообщение и ходила из комнаты в комнату, от телефона, с которого я звонила Джеймсу, до переднего окна, откуда я звонила Марку.

Я ни на секунду не задумалась, что это может быть кто-то другой. Я часто заставала Марка перед ней, озадаченного. Он протягивал руку, будто бы хотел коснуться лица Мадонны. Когда раздался дверной звонок, я подпрыгнула. За дверью стояла Аманда, прижимая икону к груди.

– Смотри, что я нашла вчера утром у себя на крыльце, – сказала она и протянула мне икону.

Я взяла ее. Мои руки тряслись. Я поняла, что не могу вымолвить ни слова.

– Вчера утром? – наконец смогла выдавить я. – А почему ты так долго несла ее сюда?

Аманда ничего не ответила. Она улыбалась. Я сама ответила на свой вопрос:

– Потому что ты не была уверена, что вообще собираешься ее возвращать.

Казалось, Аманда подбирала слова.

– Я была тронута поступком Марка.

– И ты так ее хотела. Очень сильно. Как и я.

– Да, это так. И я попросила отдать ее мне. Но ты отказала.

– Отказала. И именно это имела в виду. Думаю, что этот отказ мне еще выйдет боком, – сказала я.

– Да, так и будет. Может, совсем не так, как ты ожидаешь. Обычно у таких поступков есть свои последствия.

А потом она развернулась и ушла. Моя лучшая подруга. Мой враг. Моя путеводная звезда. И вот теперь она ушла, оставив мне лишь чувство невосполнимой утраты.

* * *

Дженнифер, у тебя плохой день. Дженнифер, у тебя плохая неделя. Дженнифер, это, пожалуй, худшие десять дней, и они еще не кончились. Доктор Дзиен увеличил дозировку галантамина. Он увеличил дозировку кветиапина. Он увеличил дозировку сертралина.

Когда звонит Марк, я лгу ему, что ты в порядке, что ты просто сейчас задремала. Или вовсе не беру трубку, когда вижу его номер на определителе. Фиона все знает, она тут каждый день. Она прекрасная дочь. Тебе с ней так повезло. Я буду молиться за тебя, я прочту молитву с четками. Я буду молиться святой Димфне, покровительнице душевнобольных. Или моему любимому святому Антонию, помогавшему найти потерянные вещи.

Что же ты потеряла? Свой бедный, бедный разум. Свою жизнь.

* * *

Мы с Фионой идем на ланч. В китайский ресторан. Мое предсказание из печенья: «Чтобы иметь хорошие воспоминания, необязательно иметь хорошую память».

– Ты никогда не смиришься с этим дерьмом, – говорит Фиона.

* * *

Аманда всегда называла меня бесстыдницей. Она считала это комплиментом. Бес-стыд-ница. Без стыда. Я всегда врала священнику на исповеди, потому что и подумать не могла о тех вещах, за которые надо было просить прощения. Аманда говорила мне:

– Люди, доводящие такие вещи до крайности, называются социопатами. У тебя есть все шансы им стать. Обрати на это внимание.

Благослови меня, святой отец, ибо я согрешила.

С момента последней исповеди прошло сорок шесть лет.

Как же летит время.

* * *

Так всегда происходит. Я просыпаюсь пораньше в надежде сделать что-то, пока дети не потребуют завтрак, но кто-то встал еще раньше. Та блондинка. Черт. Но на этот раз она не одна. С ней еще одна женщина, пьет кофе из моей любимой чашки. Плотная. Короткие светло-каштановые волосы, заправленные за уши. Одета в джинсовый пиджак, потертые джинсы и ковбойские сапоги.

– Дженнифер! Что ты наделала?..

– Прошу прощения? – говорю я, но блондинка уже вышла из комнаты. Она тут же вернулась с синим полотенцем в руках, набросила его на мои плечи. Обхватив мои плечи, она выводит меня из кухни.

Я замечаю, что мне необычно холодно, что ручейки воды стекают по моей ночной рубашке на деревянный пол. Я вижу свои следы на полированных дубовых досках пола. Блондинка говорит со мной, пока мы поднимаемся по лестнице.

– Ну что за утро ты выбрала для таких фокусов. И что за время. Разве я не говорила тебе? Разве я не писала этого в твоем блокноте? Разве мы не обсуждали это вот только вчера вечером? Ей-богу, такое чувство, что это у меня едет крыша в этом доме.

Она снимает с меня мокрые вещи, вытирает и одевает в синюю юбку и красно-синюю полосатую кофту, не замолкая ни на секунду при этом.

– А теперь просто веди себя нормально. Просто отвечай на вопросы. Будь спокойна. Не скандаль. Это просто визит вежливости. Очень дружественный. Не из-за чего беспокоиться. Не нужно беспокоить Фиону и твоего адвоката. Это не тот случай, просто не тот, и все. Несколько вопросов – и она уйдет.

Мир сегодня приглушенный. Будто бы на мне шляпа с густой вуалью. Цвета мягкие и тусклые, все чувства притупились. Все затемнено вуалью. Это не лишено приятности. Но может быть опасно. Тебе кажется, что ты укрыта этой пеленой, а потом оказывается, что все это время они видели тебя. Выставленную на всеобщее обозрение.

Не то что бы мне было стыдно за свои поступки. Или хотелось бы что-то изменить в прошлом, если бы это было возможно. Это всего лишь похоже на то, что ты могла сказать или сделать. Потрясающий риск, на который ты только что пошла. И вот я сижу за кухонным столом, передо мной та странная женщина. Такое чувство, что у меня склеились челюсти и у меня нет сил их разжать. Я едва могу держать глаза открытыми. Спать. Спать.

Я помню, как включила душ. Как намылила руки и ноги. Помню, что рубашка показалась мне лишней. Но кусочки мозаики не сложились в единое целое. Слишком медленно. Слишком неважно.

Женщина задает мне вопросы. Сложно сосредоточиться.

– И еще раз: где вы были в середине февраля?

– Здесь. Я всегда здесь.

– А если точнее, пятнадцатого и шестнадцатого числа? Вы были тут? Вы не выходили из дома?

Я собираюсь, тянусь за блокнотом. Пролистываю страницы. Тринадцатое. Четырнадцатое. Восемнадцатое февраля.

Вмешивается блондинка.

– Мы пытаемся документировать как можно больше. Она любит перечитывать записи, когда ей становится хуже, когда она подавлена. Но, полагаю, что мы пропустили этот день. И все же, если происходит что-то необычное, я это записываю. Ее дочь на этом настаивает.

Женщина с каштановыми волосами наклоняется и забирает у меня блокнот. Она внимательно листает страницы.

– Вижу, в январе она несколько раз убегала из дома.

– Да, такое случалось. Я слежу за ней, но иногда ей удается улизнуть.

– То же случилось и в середине февраля?

– Нет, в феврале нет. Честно говоря, такое бывает очень редко.

– Пятнадцатого февраля Хелен Таэ из дома 2156 видела, как миссис Уайт входила в дом Аманды О’Тул. Это был один из тех редких случаев?

– Вы уже спрашивали об этом много раз. Если это и было, я ничего не знаю. Она не исчезала надолго. Иногда я стираю в подвале. Или готовлю суп. Если она и уходила к Аманде, то вернулась, прежде чем я ее хватилась.

– Разве вас это не беспокоит?

– Еще как. Честно, я стараюсь изо всех сил. Мы поставили замки на все двери, но ее это расстраивает и приносит больше вреда, чем пользы. Лучше оставлять двери незапертыми и следить за ней. Обычно соседи замечают. Такая уж у нас улица. Все приглядывают друг за другом. Ее всегда приводили обратно. Мы сделали для нее браслет, но она его не носит.

– А по ночам?

– По ночам проблем нет. Мне говорили, что бывали случаи, когда их приходилось привязывать к кровати на ночь, иначе ведь неизвестно, что они натворят. Но не она. Она ложится спать ровно в девять и не издает ни звука до шести утра. По ней можно часы сверять.

Но брюнетка не слушает. Она хмурится. Подносит блокнот к самым глазам, проводит пальцем меж двух листов, откладывает его и смотрит на меня.

– Не хватает листа. И его не вырвали. Вырезали. Лезвием или чем-то таким. – Она смотрит на меня, двигает стул ближе к блондинке и говорит чуть тише. – Она ведь была врачом? Хирургом?

– Да, именно так.

– У нее еще остались инструменты? Скальпели?

– Не думаю. Разве они не принадлежат больнице? Никогда не видела тут ничего такого. А уж я бы заметила. В доме нет ничего, о чем бы я не знала. Мне приходится и за вещами приглядывать. Иначе никогда не угадаешь, что она сделает.

Блондинка переводит дыхание.

– На прошлой неделе она выбросила все свои украшения. Мы обнаружили это по чистой случайности – ее дочь нашла бриллиантовую подвеску в снегу рядом с мусорным баком. Мы копнули чуть глубже и нашли ее обручальное кольцо. А потом несколько семейных реликвий – некоторые действительно ценные, другие же скорее сентиментальные. Мы все нашли, и на этот раз мы обыскали весь дом, абсолютно весь. Ножей точно не было. Ее дочь забрала пару побрякушек – особое ожерелье матери и отцовский перстень колледжа – и запрятала все это в банковскую ячейку.

Я издаю какой-то шум. Пока обе женщины не обратили на меня внимание, я и не понимала, что смеюсь.

Я встаю. Иду в гостиную. Подхожу к фортепиано. К стулу. Открываю сиденье. Оно, кажется, забито хламом. Это наше с Джеймсом не-знаю-но-не-могу-место. То есть: я не знаю, что с этим сделать, но выкинуть пока что не могу. Чеки на покупки, которые мы, возможно, вернем в магазин. Детали от чего-то. Носки без пары.

Я копаю глубже. Сквозь старые рецепты на очки для чтения, почти севшие батарейки, журналы «New Yorker». Пока не добираюсь до дна. Я вытаскиваю ее, неплотно обернутую полотняной салфеткой.

Моя особая рукоятка для скальпеля. Она сверкает. Манит. Умоляет ею пользоваться. На ней выгравировано мое имя вместе с датой окончания хирургической практики. Что обо мне говорят в больнице: «спросите мнение другого врача – она здесь лучшая, но она как молоток без гвоздя. Она будет оперировать и заусенцы, если ей дать такую возможность».

Какие-то полиэтиленовые свертки выпадают из салфетки. В каждом из них – сверкающее острое лезвие, готовое к тому, чтобы его вставили в рукоятку. Готовое разрезать. Обе женщины стоят рядом и внимательно смотрят на меня. Блондинка закрывает глаза. Каштановая девица протягивает руку:

– Я вынуждена забрать это, мадам. И боюсь, что вам придется проследовать за мной.

* * *

Мы в машине. Я сижу сзади, за водителем с короткими каштановыми волосами. Не могу точно сказать, мужчина это или женщина. Руки на руле сильные, даже грубые. Руки гермафродита.

Магдалена сидит рядом со мной. Говорит по телефону. Быстро объясняет что-то одному человеку, вешает трубку, тут же звонит еще кому-то. Холодно. Идет снег. Хотя на деревьях уже появились почки. Я опускаю стекло, чтобы ощутить лицом холод. Типичная весна в Чикаго.

Мне нравится использовать это слово – «типичный». «Обычно» – тоже хорошее. И «большую часть времени». И все, что с ними связаны. Любые слова, что могут связать будущее с прошлым.

* * *

Мы в комнате. В ней ничего нет, кроме стола и стула, на котором сижу я. И ни одного знакомого лица. Четверо мужчин. Магдалены нет. Я читаю какой-то документ. Меня спрашивают, понимаю ли я.

– Хотите ли вы говорить со мной, учитывая эти права?

Я несгибаема. Нет. Я требую своего адвоката. Огромное зеркало занимает целую стену. А в остальном – холодное, безжизненное место. Место для проведения допросов.

– Ваш адвокат уже едет.

– Тогда я подожду.

Мои лезвия и рукоятка лежат на столе в пластиковом пакете. Мужчины тихо говорят друг с другом, но ни один из них не спускает глаз с меня и моих вещей.

Я развлекаюсь тем, что представляю себе эту комнату заполненной сигаретным дымом, как в кино. Небритые осунувшиеся мужчины пьют остывший слабый кофе из пластиковых стаканчиков. Но здешние молодчики выбриты, хорошо одеты, пожалуй, даже щеголеваты. У двоих в бумажных стаканах что-то пенится. У третьего в руке энергетик, а у последнего – бутылка с водой. Мне ничего не предложили.

Стук в дверь; входят три женщины. Три высокие сильные женщины. Амазонки! Моя дочь или, может, племянница; та, что помогает мне; и еще одна, ее я, наверное, видела раньше. Эта, последняя, по поводу которой я не уверена больше всего, протягивает мне руку, крепко пожимает ладонь и улыбается.

– Рада видеть вас снова. Хоть мне бы и хотелось встретиться при других обстоятельствах. – Она изучает мое лицо, снова улыбается и говорит: Джоан Коннор. Ваш адвокат. Которой вы платите огромные деньги.

Моя дочь (или племянница) подходит ко мне и кладет руку на плечо.

– Все хорошо, мам, – говорит она. – Они ничего тебе не сделают. Это же Америка. Им нужны хоть какие-то доказательства.

Третья, блондинка, просто стоит позади, у двери. Она сильно потеет. Любопытно яркий румянец. Я тянусь к карману халата за стетоскопом. А потом вспоминаю.

Я на пенсии. У меня болезнь Альцгеймера. Я в полицейском участке из-за моих лезвий. Мой мозг не смог забыть эти факты. Мой пораженный болезнью мозг. И все же никогда я не чувствовала себя такой живой. Я готова ко всему. Я улыбаюсь своей дочери (или все же племяннице?), но она не улыбается в ответ.

Адвокат поворачивается к мужчинам. Если раньше они держались на расстоянии друг от друга, то сейчас полицейские выстроились в линию, почти соприкасаясь плечами, о напитках они и вовсе забыли. Мужчины на страже. Против врага.

– Вы выдвигаете обвинение доктору Уайт?

– У нас есть несколько вопросов. Она отказалась говорить без вас.

У нее есть на это право.

– Мы ей это объяснили. Можем мы теперь продолжить?

Адвокат кивает.

– Пожалуйста, принесите еще стулья.

Мужчины разрывают строй. Двое выходят из комнаты и возвращаются с четырьмя складными стульями, еще один приносит две чашки воды. Одну он молча предлагает мне, другую – девушке.

Адвокат садится справа от меня, дочь (племянница) – слева. Она не убирает руку с моего плеча. Блондинка остается у двери, отмахнувшись от мужчины, жестом предложившего ей присесть.

– Где вы были шестнадцатого и семнадцатого февраля?

– Я не помню.

Вмешивается мой защитник.

– Ее спрашивали об этом множество раз. Она ответила, как могла. Как вам известно, у доктора Уайт деменция. Она не сможет ответить на многие ваши вопросы.

– Понятно. Когда вы в последний раз использовали свой скальпель?

– Не знаю. Какое-то время назад.

– Вы были хирургом-ортопедом, так ведь?

– Да, верно. Одной из лучших.

Мужчина позволяет себе улыбнуться.

– И вы специализировались на кистях?

– Да, хирургия кисти.

– Что вы здесь видите? – Он протягивает мне несколько фотографий, я их изучаю.

Кисть взрослого. Женская. Среднего размера. Большой палец – единственный из оставшихся. Другие отделены в суставе между головкой пястной кости и проксимальной фалангой.

– Как бы вы охарактеризовали срезы?

– Аккуратные. Но не прижженные. Судя по количеству свернувшейся крови, сделано не по протоколу. Но, видимо, это работа профессионала.

– Какой, по-вашему, инструмент здесь использовали?

– Невозможно определить по этим фотографиям. Лично я бы использовала лезвие номер десять для ампутации, но здесь надрезы были сделаны не из терапевтических соображений.

– А тут есть лезвие номер десять? – Он указал на пакеты.

– Разумеется.

– Почему «разумеется»?

– Потому что это самое подходящее лезвие для самых распространенных хирургических процедур. Всегда нужно иметь одно про запас.

– Вы же знаете, чьи это фотографии? Чья это рука?

Я смотрю на адвоката. Качаю головой.

– Аманды О’Тул.

– Аманды?

– Именно так.

– Моей Аманды?

– Да.

Я лишилась дара речи. Я смотрю на девушку, что все еще обнимает меня. Она кивает.

– Кто мог сделать такое?

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Где она? Я должна увидеть ее. У вас есть пальцы? Их можно пришить, раз срезы такие аккуратные.

– Боюсь, что не получится.

Стены начали сдвигаться. Откуда-то я знала, что он собирается сказать. Эти фотографии. Этот участок. Адвокат. Моя рукоятка скальпеля. Лезвия. Аманда. Я закрываю глаза.

Моя дочь (племянница) вмешивается:

– Сколько еще раз вы будете с ней это делать? Где же предел вашей жестокости?

– У нас нет выбора. Когда детектив Лутон нашла скальпель, у нас не осталось выбора.

– Вы имеете в виду, когда моя мать вручила вам скальпель? Стала бы она это делать, если бы была виновна?

– Может быть. Если сама не помнит, что сделала. – Он повернулся ко мне: – Вы убили Аманду О’Тул?

Я не отвечаю. Не отрываясь, смотрю на свои руки. Целые и не перепачканные кровью.

– Доктор Уайт, сосредоточьтесь: это вы убили Аманду О’Тул, а затем отрезали ей четыре пальца?

– Я не помню, – говорю я ему. – Но эти картинки делают мне больно.

Мужчина пристально смотрит на меня. Я отвечаю на его взгляд и качаю головой:

– Нет. Нет. Конечно, нет.

– Вы уверены? В какую-ту секунду мне показалось…

– Моя клиентка ответила. Не изводите ее. Она нездорова.

Один из оставшихся полицейских, тот, что пониже и посветлее, он еще пил энергетик, вмешивается:

– Странно, что что-то она знает, а что-то – нет.

– Такова природа ее болезни, – говорит девушка, сидящая рядом со мной. – Темные и светлые полосы.

– Я просто говорю, что мне показалось, что она что-то вспомнила.

Он поворачивается ко мне.

– Что-нибудь. Хоть что-нибудь еще приходит вам на ум?

Трясу головой. Смотрю прямо перед собой, не поднимая на него глаз. Кладу вспотевшие ладони на колени, под стол.

Мой адвокат встает:

– Вы выдвинете обвинение моему клиенту?

Первый мужчина с сомнением говорит:

– Нам нужно еще кое-что проверить.

Мне не нравится, как девушка и адвокат посмотрели друг на друга. Мы встаем, один из мужчин подает мне пальто. Я ищу блондинку, но она уже ушла.

* * *

Из моего блокнота. Странный почерк с необычным наклоном. Запись датирована 8 января и подписана Амандой О’Тул.

Я заскочила поздороваться. Дженнифер, ты, кажется, держишься молодцом. Ты меня узнала. Вспомнила о моей операции на колене, которая была прошлой осенью, и то, что этой весной я собиралась выставить кашпо с томатами на задний двор, где всегда солнечно. Но выглядишь ты неважно. Похудела и вокруг глаз темные круги. Меня страшно бесит, что я тебя вот так теряю, подруга.

Но сегодня у меня нет повода для жалоб. Мы сидели в гостиной и говорили в основном о наших мужчинах: Питере, Джеймсе и Марке. Ты не вспомнила, что и Питера, и Джеймса уже нет рядом. Один в Калифорнии, а другой – в мире, что много лучше или же гораздо хуже нашего.

Питеру нравится Калифорния. Он частенько пишет мне по электронной почте. Спрашивает о тебе. После сорока лет брака не так-то просто сжечь все мосты. Питер и поиск жизненной философии. Жить в трейлере посреди пустыни Мохаве с молоденькой девчушкой, повернутой на оккультизме. Люди спрашивают, как я это выношу. Им кажется, что он меня бросил.

«Дом не кажется пустым?» – спрашивают они. Ну, вообще-то, он всегда таким был, нас же было всего двое в этой громадине. Может, когда ты продашь свой дом и переедешь, я тоже перееду. Больше ничто не держит меня на этой улице.

Ты говорила о том, что тебя беспокоит Марк. Он унаследовал слишком много плохих черт Джеймса, и ни одной – хорошей.

Тут я с тобой не согласна. У Марка есть уязвимое место, которое может его спасти. Это его пугает. Джеймс никогда не признавал слабостей. Крайне самонадеянный до самого конца. Жизнь рядом с таким человеком может изрядно поколебать уверенность в себе, твой муж ведь никогда не сомневался в своих силах.

Но такая самоуверенность таит в себе опасность. Если ты пойдешь за таким лидером, а он оступится, тебе тоже достанется. Он потопит вас обоих. Здоровый скепсис очень даже неплох, а для брака даже необходим. Возможность иногда дать отпор. Ты так никогда не могла.

Послушай меня, мой брак без следа испарился после сорока лет вместе. Разве не должно это было быть болезненно, вызывать хоть какие-то эмоции? Должно. Должен был остаться хоть какой-то осадок. Что-то не так со мной и с Питером, раз все было так легко, раз все закончилось так просто.

По крайней мере, когда умер Джеймс, ты хоть что-то чувствовала. Это выливалось в странные формы, но ты глубоко переживала. Я знаю, что ты не помнишь то время, но ты вдруг сделалась завзятым садовником. Странно. Ты – и грязная работа. Точнее, ты начала рыть ямки на заднем дворе.

После того, как ты выкопала с дюжину, посадила в них розовые побеги из теплицы на Холстед-стрит. Впервые ты пришла в подобное место. А потом ты их забросила. Они, разумеется, погибли. Во дворе была куча холмиков свежей земли, на которых лежали мертвые побеги. Работа свихнувшегося крота.

Помнишь хоть что-то о тех днях? У тебя только начинали проявляться некоторые из симптомов. Конечно же, ты поделилась со мной своими опасениями. Джеймсу ты не говорила. А детям? Мне кажется, что нет. Ты просто наняла сиделку и предоставила им самим обо всем догадываться.

Магдалена сказала, что приступы агрессии становятся все хуже. Я еще ни одного не видела. Она говорит, что я тебя успокаиваю. Думаю, что это скорее знание, чем какой-то дар. Я достаточно прочла об этой болезни, чтобы понимать – нельзя предсказать будущее по прошлому. То же самое говорят о воспитании детей: как только решишь, что освоил это мастерство, все меняется.

Поэтому учителя ненавидят преподавать в разных классах, поэтому я и работала с семиклашками все сорок три года. Попробуй-ка применить все свои идеи и программу к ребенку хотя бы годом старше. Это просто не сработает.

Ты с уверенностью сегодня говорила о Фионе. Тут все ясно. По поводу нее мы единодушны. Она молодец. Мы так ей гордимся. Я так же волновалась за нее, пока она была подростком, как и любой родитель. Страшновато было за ней наблюдать лет с пятнадцати и до двадцати с небольшим.

Ты знаешь, что я серьезно отнеслась к своим обязанностям крестной. Меня не беспокоили секс и наркотики, потому что в ее жизни было и то, и то. Она была самым обычным подростком. Я больше волновалась о ее комплексе спасителя. Она всегда выручала Марка. А потом еще тот ужасный мальчик. Слава богу, с ним все закончилось до того, как ей исполнилось двадцать. А то еще замуж бы за него вышла.

Разумеется, это не могло длиться вечно. Но это повлияло на Фиону. Ранило ее. Наверное, она сильно переживала. Сильнее, чем я после сорока лет.

Хватит! Мне пора. Веди себя хорошо, дорогая подруга. Я скоро еще загляну.

* * *

Я много думала о детях. Они были так близки. Марк был настолько старше Фионы, что казалось, он ее оттолкнет, ему будет с ней скучно. Но он никогда так не поступал. И все же они рассорились. Марк иногда так ведет себя. Злится, придирается к каждому слову, отрекается от людей. А потом, через полгода-год, возвращается как ни в чем не бывало, прося прощения.

Сначала она была слишком маленькой, чтобы общаться наравне с его друзьями. Я видела, как она вздыхала то по одному, то по другому из них, но не придавала этому значения. Она была слишком худосочной, неуклюжей, слишком, черт побери, умной, чтобы интересоваться звездами футбола и героями баскетбола, которые тогда были в фаворе у дружков Марка. Но был среди них один; Фионе тогда было лет четырнадцать. У нее больше не было детского обаяния, а приятные девичьи черты еще не развились. Она была замкнутой и скрытной.

Но этот мальчик – этот юноша – однокурсник Марка, его сосед по комнате из Северо-Западного, разглядел в ней девушку. Я всегда была начеку, когда дело касалось хищников, но Эрик проскочил мимо моих радаров. Слишком болезненный, слишком робкий, совсем не очаровательный и не заносчивый, а именно это казалось мне тогда обязательной чертой успешного соблазнителя.

Я не знаю, что произошло между ними. Фиона мне не сказала. Он разбил ей сердце? Заразил чем-то? Она сделала аборт? Все из этого могло случиться, но мне кажется, что там случилось что-то не столь драматичное. Одно время я думала, она просто помогала ему с курсом статистики. И Аманда тоже так думала. Ей казалось, что девочка жалеет парня из-за его замкнутости. Никому и в голову не пришло, что ей от него что-то может быть нужно. О Фионе просто невозможно было думать в таком ключе.

Я положила этому конец однажды вечером, когда застала их: они сидели на переднем крыльце. Я не следила за ними, даже не думала о них, просто открыла дверь, а они были там. У него был обиженный взгляд, из тех, что парни любят использовать, он будто говорит: «Ты меня совсем не любишь». Не из тех, что может подействовать на Фиону, как я думала. А потом я увидела ее выражение лица. Не любовь. Нет. Кое-что похуже. Нечто вроде отчаянной обязательности. Извращенное смирение с тяжкой ношей.

Я изо всех сил старалась сдержаться и не пнуть его по костлявой заднице. Я и сейчас отчетливо помню его обиженно ссутуленные плечи, то, как он облокачивался на Фиону, желая, чтобы она отдала ему часть своей силы. Она обернулась, поняла, что именно я увидела, и тело ее, казалось, стало легким как пушинка, когда я покачала головой. Нет.

Позже вечером она в слезах обвиняла меня в том, что я разрушила ее жизнь. Так мы с удовольствием разыграли этот особый вид игры «дочки-матери», одурачив и Джеймса, и Марка. Но мы знали, что произошло на самом деле. Своевременное спасение, встреченное с благодарностью.

* * *

Я нашла письмо рядом с утренней порцией таблеток и стаканом сока. На нем было мое имя, а адреса не было. Марки тоже. Два листа нелинованной бумаги, мелкий неразборчивый почерк. Я пробежала по нему взглядом, а потом перечитала.

Мам,

мне жаль, что в последний мой приезд все так закончилось. Я так и не понял, что сделал не так. Но этот случай только подтверждает то, что я хотел сказать. Пришло время тебе продать дом и переехать в специализированное заведение.

А еще, мне кажется, настало время использовать мои полномочия поверенного. Я знаю, что тебе этого не хочется. Ты ценишь свою независимость. С помощью Магдалены шестьдесят пять процентов времени ты хорошо справляешься. Но что с остальными тридцатью пятью?

Меня очень беспокоит расследование убийства Аманды. Одно то, что ты могла быть к этому причастна (в это я, разумеется, не верю), – уже серьезное основание для переезда.

Думаю ли я, что ты опасна для окружающих? Нет. Думаю ли я, что ты можешь причинить вред самой себе? Да. Подозреваю, что я знаю не все. Подозреваю, что Магдалена с Фионой многое скрывают от меня.

Ты дала мне это право. Я его не просил. Но, раз уж оно у меня есть, я со всей ответственностью выполню свои обязанности. Конечно же, ты можешь забрать у меня такие полномочия. Ты можешь сделать то, к чему тебя принуждает Фиона (да, я пролистал твой блокнот, когда заезжал в последний раз), и лишить меня власти. Но думаю, что ты понимаешь – это будет ошибкой.

Насчет Фионы. Я беспокоюсь за нее. Почти так же, как и за тебя. Как я и сказал, когда виделся с тобой в последний раз: ты знаешь, как это с ней бывает. Как она отлично держится долгое-долгое время, а потом все идет наперекосяк – и очень быстро. Помнишь, как тогда, в Стэнфорде? Отцу пришлось отправить ее в безопасное место, чтобы она смогла наконец расслабиться.

В любом случае я знаю, что сестра считает иначе, но твои интересы для меня превыше всего.

Полиция много раз вызывала тебя на допросы. Знаю, что, если бы у них что-то было на тебя, они бы тут же без колебаний признали тебя вменяемой.

Я очень за тебя волнуюсь. Знаю, я не всегда выражаюсь дипломатично. И, как мы обсуждали уже много раз, я не отец. Я не сладкоречивый корпоративный юрист по финансовым вопросам, я ворчун. Но мне не все равно.

По закону, как ты когда-то знала (и, может, ты все еще помнишь это, когда твои мысли проясняются), недееспособность необходимо устанавливать для каждого отдельного случая. Может, ты и не в состоянии самостоятельно одеться, но ты в состоянии принять решение, где хочешь жить. Я признаю это.

То, что ты доверила управление финансами Фионе, с одной стороны, было мудрым решением. Ты осознала, что не можешь действовать в своих интересах. У тебя есть внушительные сбережения, и не стоит ими рисковать. Это был верный шаг… Почти.

Это я так витиевато подвожу к тому, что хочу, чтобы тебя признали умственно неполноценной. Для твоей же юридической защиты. Как раз самое время.

А еще я не уверен в том, что Фиона – лучшая из тех, кто может присматривать за твоими деньгами. Определенно, она с этим справляется. Но можно ли ей доверять? Мне было бы спокойнее, если бы у меня были копии выписок с твоих счетов. Можем ли мы устроить такое?

Попытайся читать эти строки, помня, что я желаю тебе только добра. Умственная неполноценность – всего лишь ярлык. Он не имеет ничего общего с твоим реальным состоянием. Тебе не станет вдруг хуже, если суд или закон признает тебя такой. Ты будешь тем же самым человеком. Ты избежишь больших проблем и затрат, приняв это решение. Так лучше, чем ждать, пока к тебе снова придет полиция или даже выдвинет обвинение.

Я вернусь завтра и попытаюсь еще раз. Поверь, я действительно хочу помочь.

Твой любящий сын,

Марк

* * *

Сегодня умерла моя мать. Я не плачу, потому что пришел ее час. Ничего не поделаешь. Ничем не поможешь.

«Ох, Мэри!» — говорил мой отец, когда она делала что-то невообразимое: танцевала канкан на стуле во время официального приема, забрасывала камнями голубя на глазах у перепуганных прохожих. Ох, Мэри! Их любовный дуэт.

Такой очаровательный мужчина, мой отец. У него был ровный характер, как сказал бы Торо. Как он в итоге оказался с моей матерью? Она флиртовала с гомосексуальными священниками, нагло врала и открывала бутылку виски каждый день в четыре часа. И вот она умерла.

Мой вылет в Филадельфию задержали, поэтому, когда я приехала в хоспис, кровать уже была пуста – кто-то не удосужился проверить, что я уже в пути. Я села на полосатый матрас. Разве это имеет значение? Нет. Не думаю, что она хоть в каком-то смысле знала меня.

Под конец она бредила. Ярая католичка, в последние месяцы она отринула Христа и Богоматерь ради дев-мучениц. Тереза Авильская, Екатерина Сиенская и святая Лючия были всегда с ней рядом. Она хихикала, махала салфеткой и предлагала им кусочки еды. Они были постоянно голодны и невероятно остроумны, судя по смешкам моей матери и постоянным попыткам накормить их.

Она не утратила своего озорства. Ничуть. Однажды она припрятала пакетик с кетчупом с ланча и выдавила его на ладони, у полулунных костей, и на щиколотки, у таранно-ладьевидной кости. Горькие, отдающие уксусом стигматы. Помощница медсестры закричала, к очевидному удовольствию моей матери. Она хлопнула по ладони невидимого сообщника.

Добило ее падение. Оно ее обезвредило. Ее ноги подогнулись, пока она ковыляла от кровати к туалету. Она рухнула на пол, ей помогли, но все же это было начало конца.

В тот же вечер у нее начался жар. Всю ночь она общалась со своими святыми. Но это был не тот бред, что обычно: она прощалась. Она целовала дев напоследок, ласково и подолгу обнимала их. Она махала на прощание докторам, медсестрам и санитарам. Она махала посетителям хосписа в коридоре. Попросила большой стакан шотландского виски и получила его. Над ней провели последние обряды. Прощайте, прощайте!

Моего отца она даже не упомянула. Как и меня.

Она до последнего любила грубые шутки. Когда санитары пришли за ее телом, один из них заметил странный бугорок между ее грудей. Осторожно он запустил руку под ее рубашку, вскрикнул и отпрыгнул, тряся рукой. «Тебя что-то укусило?» – улыбаясь, спросил его напарник. Именно так: вставная челюсть моей матери. Красавица в молодости, она никогда не теряла веру в свою привлекательность. Поэтому последним ее действием было поставить ловушку туда, куда, по ее мнению, кто-то мог полезть.

Медсестра рассказала мне все это, и я улыбнулась. Интересно, что останется в моих мыслях в самом конце. К каким простым истинам я обращусь? Какие злые шутки я сыграю и над кем?

– Дженнифер.

Кто-то трясет меня. Медсестра.

– Дженнифер, время принять таблетки.

Нет, мне нужно позвонить в похоронный зал. Подготовить все к кремации. Ведь мне невыносима мысль о погребении в землю. Прах к праху – вот то, что нужно. Участок уже оплачен. Отец уже там. Любимый муж и отец. Все, что нужно, – сделать вторую гравировку на надгробии. Я могу заказать надпись на завтра и успеть на вечерний самолет. Назад к операциям, Джеймсу и детям.

– Дженнифер, ты в Чикаго. Ты дома.

Нет. Я в Филадельфии. В хосписе «Милосердие». С телом матери.

– Нет, Дженнифер. Твоя мать умерла давно. Много лет назад.

Это невозможно.

– Но это так. А теперь прими таблетки. Вот вода. Хорошо. Может, прогуляемся?

Она протягивает руку. Я беру. Изучаю. Когда я не могу заснуть, когда мне не по себе, я даю вещам имена. Пытаюсь запомнить то, что важно. И использую их правильные названия. Названия – очень полезная вещь.

Пробегаю пальцами по ладони. Это крючковидная кость. А это – гороховидная. Трехгранная, полулунная, ладьевидная, головчатая, трапециевидная. Пястные кости, проксимальные фаланги, дистальные фаланги. Сесамовидные кости.

– У тебя очень ласковые руки. Думаю, ты была хорошим врачом.

Может быть. Но необязательно хорошей дочерью. Когда ты говоришь, это случилось?

– Больше двадцати лет назад. Ты рассказывала мне.

Я скорбела?

– Не знаю. Меня тогда не было рядом. Наверное. Ты не из тех, по кому все сразу видно.

Я все еще держу ее за руку, перебирая пальцы. То, что важно. Истины, которых все придерживаются до самой смерти. «Эти штуки делают нашу жизнь такой, какая она есть, – частенько говорила я на своих лекциях, указывая на фаланги. – Отнеситесь к ним с надлежащим почтением. Без них мы – ничто. Без них мы едва ли люди».

* * *

Красавчик уходит через заднюю дверь в тот момент, когда Джеймс входит в главную. Двойственность. Вести охоту и быть равнодушной. Он так молод. Я ему выговаривала за плохо снятые швы.

– Но мы же видели, что функции пациента улучшились, после того как я восстановил поврежденный сустав. – Он спорил, почти хныча. Совсем не привлекательный сейчас, в этой ситуации. Совсем.

– Неуклюжесть неопытности, плохое настроение больного.

– За что вы так со мной? – спросил он.

– Потому что у меня не может быть любимчиков.

– Люди заметят?

– Это скомпрометирует меня и больницу.

– Если я так плох, зачем со мной возиться?

– Потому что ты не так уж и плох. Потому что ты красив.

Это долго не продлилось. Да и могло ли? И слухи пошли. Но я ни на секунду не пожалела. И все же это утрата. Потерять и скорбеть. И не мочь выплеснуть эту скорбь наружу. Тут слишком много одиночества.

* * *

Я протягиваю руку и не нахожу ничего, кроме простыней. На часах четверть первого ночи, а Джеймса все еще нет. То, что я знаю, где он, не ослабляет моей тревоги. Мы живем в неспокойном мире, а между часом ночи и тремя – самое опасное время.

И не только снаружи, на улицах города, но и здесь, в доме. Иногда я вылезаю из кровати, чтобы сходить в ванную и облегчиться или проверить заперты ли двери и окна; и я слышу дыхание. Неровное и сбивчивое. Когда в доме не должно никого быть. Ни детей, ведь они давно разъехались. Ни Джеймса, ведь он еще не вернулся из своих странствий.

Я ищу источник шума, он в одной из спален. Дверь открыта. Я вижу что-то в кровати, большое и длинное. Мужчина или женщина? Человек или гомункул? В этот час, в это странное время, когда ты еще толком не проснулся, возможно все.

Я глубоко дышу, чтобы подавить ужас, закрываю дверь и ухожу. До лестницы, вниз по ступенькам, почти падаю в спешке. Я ищу безопасное место. Единственная комната с дверью – ванная. Запираюсь, сажусь на унитаз и пытаюсь успокоиться. Хоть бы рядом оказался кто-то, в кого можно вцепиться, кто похлопает меня по руке и скажет, что все это просто сон. Или кино. Потому что я больше не вижу разницы. Но здесь никого нет.

Магдалена то и дело уходит, оставляя меня наедине с неизвестным существом. Я вдруг страстно мечтаю о собаке, птице, рыбке, хоть о ком-то с бьющимся сердцем. Мне нравятся кошки, но у меня их никогда не было, потому что меня бесит мысль о том, чтобы держать взаперти существо, рожденное для свободы. Но в Чикаго я бы пошла на этот риск.

Беспокоилась ли я, когда Джеймс впервые не пришел домой? Ночь первородного греха. Не очень-то. А потом все тайное стало явным, и боль ушла; ее сменил гнев.

Я злилась не на него, ну разве что самую малость, это была быстро погасшая искра. И я злилась не на себя. Я никогда не считала себя жертвой. Ценила себя так же высоко, как и окружающие, особенно самые близкие. Джеймс. Дети, даже в ужасный пубертатный период. Аманда, конечно же. Я никому не говорила о Джеймсе, кроме нее, а она расстроила меня банальностью своего ответа.

– Нет ничего хуже предательства. Когда уходит доверие, уходит и уважение.

На самом деле, как я ей и сказала, есть множество вещей и похуже. И уважение всегда провожает доверие до дверей.

– Что может быть хуже предательства?

– Потеря зрения. Потеря руки. Почти любое физическое нарушение или деформация.

– Болезнь?

– Да.

– У тебя есть здоровье, значит, у тебя есть все. – Она состроила гримаску, будто бы говорила что-то очевидное.

– В общем-то да.

– Ну что же, если это не самоуверенная позиция врача, я не знаю, что это. Неудивительно, что они зовут тебя «молотком».

– А там полно настоящих гвоздей.

– И как близка тебе эта теория?

– Какая?

– Что физические страдания побеждают психологическую, эмоциональную и душевную боль.

– Ну, очевидно, что все они взаимосвязаны! Я воспринимаю это как врач: когда ко мне приходят пациенты, я делаю все посильное, чтобы их вылечить. Или смягчить последствия болезни, если это невозможно. Понятно, что физическая травма может вызвать очень сильные эмоциональные и психологические симптомы, их нужно отслеживать при помощи прогнозов.

– А религиозные последствия?

– Они для меня загадка. Как может потеря руки привести к религиозному кризису? Средневековые доктора, конечно же, думали иначе: недостаток веры приводит к болезням. Разврат, например, ведет к проказе. Но должно же быть что-то еще.

– Это может заставить сомневаться в твоем боге. Их знание о том, как работает Вселенная. Чувство правильного и неправильного. Позволь мне задать вопрос иначе. Что могло бы вызвать кризис веры у тебя? Что могло бы перевернуть твои взгляды на жизнь?

– Ну уж во всяком случае не интрижка Джеймса! Я знаю, что большинство людей не поймет этого, но наши узы гораздо крепче. Это закончится. Мы это переживем.

– Хорошо. А что потом?

Я задумалась. Какое-то время ушло на то, чтоб Аманда налила себе еще чашку кофе.

– Думаю, что меня больше всего пугает разложение.

– И ты считаешь, что разложение – это?..

– Процесс или действие гниения или порчи чего-то. Сделать что-то чистое гнилым.

– То есть Джеймс, обманывая тебя, не разлагает ваш брак?

– Нельзя так просто испортить то, что есть у нас с Джеймсом. Хотя я почти уверена, что ты спросишь об открытости наших отношений. – Я говорю медленно, потому что всерьез задумалась.

– Да, конечно же, спрошу.

– Это, безусловно, трагедия, когда что-то приличное и хорошее становится пошлым. Вот что так пугает в католической церкви, защищающей своих священников. А растление малолетних – это настоящее зло…

– Вот почему тебя не так пугает Джеймс. Потому что никто из вас не без греха.

– В общем, да.

– А каким должно быть наказание за растление?

Она играет со мной, и я это понимаю. Опасная игра.

– Как я и сказала, растление – это настоящее зло. Его нужно истреблять.

– То есть оно заслуживает смерти?

– Да, когда проявляется в чистом виде.

– Но ты же против смертной казни. Ты ходила со мной на митинг. Мы стояли со свечами.

– Не нашим судам разделять добро и зло.

– А кому?

– Разве мы не слишком далеко ушли от того, о чем говорили раньше? Мы начали с обсуждения доверия и предательства, а теперь ты надо мной смеешься.

– Ничуть.

– Так оно и есть.

– Ладно. Ты права.

Воспоминание блекнет, как фильм в конце. Я больше не слышу голоса Аманды, но все еще могу различить отдельные слова, будто они написаны в воздухе. Уважение. Невинность. Смерть. Яснее, чем моя нынешняя реальность. Я сижу в темноте и пытаюсь не вслушиваться в то, как дышит дом.

* * *

Джеймс был очень зол прошлой ночью. По его словам, кто-то залез в его ящик с носками и украл все чистые пары. Кто-то украл его любимую расческу. Кто-то пользовался его бритвой. Он похож на папу-медведя. Кто съел мою кашу? Разумеется, мы оба знаем, кто это. Фионе тринадцать, самый сложный возраст.

* * *

Потребность. Ненавижу это слово. Ненавижу саму суть. Определенные потребности неизбежны. Мне нужен кислород. Нужны питательные вещества. Нужно тренировать этот сосуд, мое тело. С этим я могу смириться. Но моя потребность в компании, это что-то совсем другое. Общество в операционной, в раздевалке, Аманда за моим или ее кухонным столом.

С тех пор как мне нельзя выходить к людям, их привозят ко мне. Я больше не вижу, как передают друг другу деньги. Это делается за моей спиной, ловкость рук, с тех пор как я передала полномочия финансового представителя Фионе. Теперь мы притворяемся. Притворяемся, что Магдалена – мой друг. Что она здесь по своей воле, что я ее пригласила в гости.

Так мы здесь и живем, странной парой. Женщина без прошлого. И женщина, отчаянно пытающаяся уцепиться за свое прошлое. Магдалена больше похожа на чистую доску, а я скорблю, что с моей доски все насильно стирают. Каждая с потребностями, которые вторая не сможет удовлетворить.

* * *

Тебя до смерти пугает беременность в сорок. Тебя до смерти пугает то, что ты сама не подозревала ни о чем, пока простодушная коллега не поздравила с будущим прибавлением в семействе. Но у тебя никогда не было регулярного цикла. Марка зачинали шесть лет. Ты сдалась. Почти согласилась завести собаку. Вы больше не предохранялись. И теперь вот это.

Как отреагирует Джеймс? Догадается ли он? Что он будет делать, когда пройдет первый шок? Ты до сих пор с изумлением смотришь на белую полоску с розовым плюсом на конце. Ты всего лишь помочилась на нее и изменила свою жизнь навсегда.

* * *

Мы сидим в гостиной: Марк, Фиона и я. Я смутно припоминаю их недавние дрязги. Ка-кую-то отчужденность, она явно расстроила Фиону. Марку, как мне кажется, все равно. Но, судя по всему, они уже помирились. Марк развалился на длинной кожаной кушетке, а Фиона сидит в кресле-качалке, улыбаясь ему, как когда-то она, будучи маленькой девочкой, восхищалась старшим братом.

– Они думают, что на этот раз ты у них в руках, – говорит Марк. – Но все их пробы были бездоказательны. Он теребит ремешок часов. Он не кажется особенно уж озабоченным. Я заметила на лице девушки легкую усмешку.

– О чем вы говорите? – спрашиваю я. Я раздражаюсь. Сегодня мой материнский инстинкт не особенно силен. У меня еще куча бумажной работы, да и устала я сильнее, чем хотелось бы. Мне бы сейчас хотелось выпить чашку кофе и уйти в свой кабинет, а не болтать с этими юнцами, кем бы они мне ни приходились.

– Забудь, – говорит Фиона, что я тут же и делаю. И смотрю на часы. Я замечаю, что это увидела Фиона, усмешка вновь появляется на ее лице, но Марк уже разглядывает мою литографию, висящую на привычном месте, над пианино.

– Где ваш отец? – спрашиваю я. – Ему будет жаль, что вы разминулись. – Я встаю, так я обычно заканчиваю беседу. У меня такое чувство, что они умышленно тратят мое время, что все это – лишь уловка, чтобы удержать меня в комнате и помешать мне работать.

– Не думаю, что он вернется до нашего ухода, – говорит Марк, не вставая с кушетки. И вновь Фиона смотрит на него, я замечаю это. Что-то не так, у них есть секрет, но у меня нет ни малейшего желания его узнавать.

– А где Магдалена? – вдруг спрашивает Фиона. – Нам нужно кое-что обсудить с вами обеими. – Она уже было встала с кресла, когда с шумом появилась Магдалена. Глаза у сиделки покраснели.

– Простите, я говорила по телефону, – вмешалась она. – Семейные неурядицы.

Фиона уселась обратно и слегка оттолкнулась правой ногой. Невысокая и стройная, она напоминала ребенка, раскачиваясь взад-вперед.

– Мы хотели бы с вами кое о чем договориться, – начала она, глянув на Марка. Он отвернулся в сторону литографии, и она продолжила:

– Пресса прослушивает наши с Марком телефоны. Кто-то сливает информацию. Они знают, что маму вызывали на допросы, а потом отпускали. Это, кажется, все, что они знают, но – снова взгляд на Марка, – но мы намерены избегать любой ненужной нам огласки.

Магдалена перебивает:

– Я бы никогда ничего не сказала. Вы же знаете. Я просто помешана на этом. А если на пороге появляется незнакомец, я просто ему не открываю.

Вмешивается Марк:

– Да, но они каким-то образом добрались до мамы на прошлой неделе – она слонялась по переднему двору.

– Что ты имеешь в виду, говоря «добрались»? – спрашиваю я ледяным тоном. – И с чего вдруг мне «слоняться» по своему же переднему дворику? Ты так говоришь, будто мне два года.

Вижу, что Марк на это улыбнулся, но это не улыбка в ответ на мои слова. Скорее, на шутку, понятную только избранным.

Магдалена напугана и неуверенно говорит:

– Но мне никто не сказал.

– Мне позвонил репортер. И Фионе тоже. Видимо, у мамы был тогда отличный день – она поняла, что журналист ищет какую-нибудь грязь об Аманде или ее методах преподавания. Помнишь, как она выступала против Ассоциации учителей и родителей? Она чертовски запутала парня. Какое-то время они проговорили, не понимая друг друга, а потом мама про него забыла. Он толком и не понял, что произошло.

– Он легко может узнать о ее состоянии в больнице или в клинике. И, разумеется, найдется источник и в полиции. Но давайте не будем облегчать задачу ему или кому-нибудь еще, – попросила Фиона.

– О моем состоянии? – И вот я уже стою. – Вот что я вам скажу о своем состоянии – я в бешенстве!

Меня поражает то, что на меня никто даже не потрудился обратить внимание.

– Прощу прощения. – Я рублю слова и специально понижаю голос. Это всегда срабатывает в операционной. Но не здесь и не сейчас.

– Больше никакой небрежности, – предупреждает Марк Магдалену. – Вы понимаете? Три предупреждения – и вы уволены. Отсчет пошел.

– Я поняла, – еле слышно отвечает Магдалена. Даже Фиона, обычно столь внимательная ко мне и вежливая с остальными, выглядит непривычно суровой.

– Сейчас это наша главная цель. Защитить семью. Остальное не важно.

* * *

Мы смотрим на яблоки. Горы и горы яблок, всех сортов, цветов и размеров. А рядом с ними груды зеленых груш, пурпурно-красных груш. И апельсины. Кто так аккуратно их разложил? И кто следит за ними?

Я беру одно из яблок, красное, кусаю. Горькое послевкусие. Выплевываю и беру другое. Пробую. Маленькая девочка наблюдает за мной.

– Мам, та леди портит еду.

– Тише, – говорит ей мать, но девочка не успокаивается.

– А почему она снимает с себя одежду?

– Дженнифер!

Я оборачиваюсь. Ко мне бежит крупная блондинка. Вздрогнув, я наталкиваюсь на яблоки, и они дюжинами катятся с прилавка к моим ногам, на пол, рассыпаясь во все стороны.

– Надень все обратно!

– С чего вдруг?

– Дженнифер, нет, перестань. Пожалуйста, оставь в покое белье. Боже, они опять вызовут полицию.

К нам уже торопится мужчина в теле.

– Мадам? Блондинка преграждает ему путь.

– У нее деменция. Она не соображает, что делает. Вот. Вот письмо от ее врача.

Блондинка вытаскивает из сумочки помятый конверт. Второпях открывает его, протягивая лист бумаги мужчине. Он читает, усмехается.

– Хорошо, но вы должны одеть ее и увести отсюда. О чем вы вообще думали, приводя ее сюда, раз такое может случиться?

– Обычно она себя хорошо ведет. Это несчастный случай…

– Видимо, не настолько редкий, раз вы носите с собой это письмо!

– Да, но…

– Просто уведите ее.

Она натягивает что-то мне на голову и на бедра, потом подбирает какую-то вещь поменьше, комкает ее и засовывает в карман. Мы уходим из магазина под крики детей, толпящихся вокруг.

– Ну мам! Мам? Мам, смотри!

* * *

Мой блокнот, почерк Фионы:

Мам, сегодня мы долго проговорили. Я ждала этой беседы несколько лет, но все не было подходящего момента. Мне всегда было страшно. Теперь же все совсем по-другому. Даже если ты разозлишься, долго это не продлится. Откровения нынче ни черта не стоят. Мы тут же вернемся к нашим тихим и уютным жизням. Но, разумеется, не всегда все было так гладко. Вот почему я так боялась начать разговор.

Мы начали говорить обо мне, когда мне исполнилось четырнадцать. Помнишь? Упрямая, закрытая, грубая, бунтарка. Я делала все под стать своему возрасту. Дважды убегала из дома, как ты знаешь. Первый раз – в припадке дикой злости. Вот я кричу на нашу няньку (как ее звали? София? Дафна?), и тут же я оказалась на вокзале Чикаго, уже пытаюсь купить билет до Нью-Йорка. А между – ничего не помню. Там меня и нашли копы. Я и сейчас кажусь младше своих лет. Могу только представить, на кого я была похожа в четырнадцать: худая, колченогая, с мальчишеской стрижкой и жирной кожей. Полный набор для низкой самооценки. Первые из многих серьги в ушах и щеках. И, конечно же, во всем черном.

Что бы я делала в Нью-Йорке? Видимо, об этом я тоже подумала, раз стащила из кошелька Софии или Дафны то, что приняла за кредитку (а это оказалась карточка Американской автомобильной ассоциации, на случай поломки ее машины). Ну очень наивной я тогда была. Копы привели меня домой как раз к твоему возвращению с работы. Ты даже пальто еще снять не успела. И без особого интереса выслушала все то, что они тебе рассказали. Не наказала меня, даже никогда не говорила об этом. Просто попросила помыть руки перед ужином. Можешь себе представить, как я взбесилась.

Во второй раз было иначе. Я только-только рассталась с Колином. Из-за тебя. Я была в замешательстве. Я летела в пропасть и не могла понять, прыгнула ли я в нее сама, или же меня столкнули с обрыва. Я почти могла это физически ощутить, и я совершенно точно не могла думать: сердце колотилось, дыхание перехватывало, у меня даже высыпала крапивница по всему телу. А тебе до этого не было дела. Ты просто уходила с утра и возвращалась ночью. Марк уже уехал в колледж. Папа… Кто ж знает, где он пропадал. Я думала, что умираю. Все выходило из-под контроля, и мне было страшно. И тогда я снова сбежала. Но в этот раз я была смышленее. Собрала сумку и отправилась к Аманде просить убежища. Ей было приятно. Аманда очень серьезно отнеслась к своей роли крестной и всегда просила приходить к ней, особенно если у нас с тобой были стычки. Думаю, ты не удивишься, узнав, что ей это доставляло радость. Я всегда восхищалась ею. Видела ее твердость, то, как она относится к другим, как смотрит на мир. Но я всегда была выше этих преград. Разумеется, я извлекала из этого выгоду. Бесстыдно. И в этот раз тоже. Я выложила все обиды на тебя и смотрела, как она разрабатывает план.

Как я и сказала, думаю, она вынашивала эту идею годами. И просто ждала подходящего момента. Она наблюдала за мной, просчитывала все и надеялась. Видя, как я превращаюсь из упрямого, но любящего ребенка в абсолютного отщепенца, цепляющегося к матери. Ждала своего шанса. Думала, что в этот раз он у нее был. Мы сидели за ее обеденным столом, и у нее было забавное выражение лица. Забавное для Аманды, ведь обычно она такая отрешенная. Но я видела, как она волнуется, спрашивая меня. Не хочу ли я переехать к ней и Питеру? Провести юность с ними. Бросить вас с папой, хоть мы бы и виделись, конечно же. Она была бы мне приемной матерью. Это выбило меня из колеи моей подростковой ярости. И привлекло меня. Месть, месть во плоти. Я попросила немного времени, чтобы подумать. Она с легкостью согласилась и отправила меня домой до тех пор, пока я не приму решения. Я пришла в тот вечер домой будто бы в бреду. Ты заметила, что что-то не так: я видела, как ты изучала меня за ужином. Но ничего напрямую не спросила. Тем не менее позднее ты вошла в мою комнату, а ты редко ко мне заходила. Села на краешек кровати и сказала нечто странное. Будто бы ты все знала. Ты сказала: «Три года. Всего лишь три года». И похлопала меня по руке. Большего и не нужно было. Только одно прикосновение. И хоть в те годы, меня трясло от любого физического контакта, мне было приятно твое касание. В мгновение я отвернулась от Аманды и ее хорошо продуманных планов. Мы никогда не говорили об этом с Амандой. Никаких вопросов. Но она никогда не меняла своего отношения ко мне. Все было как раньше: бунтарка и нежно любящая крестная мать. До самой ее смерти.

А что ты сказала сегодня, после того как я с тобой поделилась? Ты улыбнулась и похлопала меня по руке. А потом отдернула ладонь, быстрее, чем мне бы хотелось. Ведь теперь я отношусь к прикосновениям иначе. Абсолютно по-другому. Хотя я сейчас не особо могу расположить к себе. Я за несколько лет одичала и теперь не могу так просто выйти к людям. «Боже, помоги мне» – подумала я, не заметив, что сказала это вслух, пока ты не отозвалась: «Да, помоги, пожалуйста».

* * *

Сегодня у меня плохой день. В такие дни верующие молились бы, но я просто не могу пасть так низко. И вот одно-единственное слово бьется в моей голове, маленькая просьба к маленьким богам. Божкам. Пожалуйста. Только это слово. Снова и снова.

* * *

Фиона всхлипывает. Положив голову на руки, за столом. Магдалена стоит позади, поглаживая ее по спине. Пусть обе катятся к черту.

– Я столько всего делаю! День за днем. Месяц за месяцем. – Говорит Фиона. Голова зеленоглазой змеи выглядывает из-под рукава футболки. Короткие волосы взъерошены. Мы тут уже какоето время.

– Да, делаешь. Конечно же. – Успокаивающий голос Магдалены не соответствует выражению лица.

– И что же на самом деле ты делаешь? – спрашиваю я. – Просила ли я тебя хоть когда-нибудь что-то сделать?

Я возбуждена, меня вдохновляют мои обиды.

– Знаю, что это в ней говорит болезнь, но все равно мне так больно. Так больно. – Голос Фионы звучит приглушенно. Она не поднимала головы.

– Нет, это я. Перестаньте обращаться со мной, как с сумасшедшей. Я забывчива, да. Но то, что я забыла, куда дела ключи от машины, еще не делает меня психопаткой. И не тряси головой. Я слышала, как ты говорила по телефону: «Сегодня она сама не своя. Психопатка». Ты так и сказала. Даже не отрицай.

Фиона просто трясет головой.

Вмешивается блондинка:

– Дженнифер, ты не можешь найти ключи от машины по той простой причине, что они больше не существуют. Твою машину продали в прошлом году. Тебе нельзя водить. Ты слишком больна.

– И ты туда же.

– И я. Все.

– Все.

– Да, просто поспрашивай. Давай же. Выйди на улицу. Постучи в пару дверей.

– Тогда вы двое обсуждали меня. – Я растягиваю слова. – У вас есть какая-то цель. Тебе нужны мои деньги. Фиона, ты рылась в моих бумагах. Это я тоже видела.

Фиона поднимает голову:

– Мам, я твой советник по финансам. И ты дала мне полномочия поверенного. Больше двух лет назад. Когда у тебя только нашли болезнь Альцгеймера. Помнишь? – Она со смешком поворачивается к Магдалене: – Я спрашиваю женщину с деменцией, помнит ли она. И кто тут рехнулся?

– Ну все. Выметайся. Сейчас же. И документы оставь. Я хочу все проверить.

– Мам, ты никогда не могла ничего «проверять» в цифрах. Ты сама это говорила. С деньгами ты безнадежна.

– Ну что же. Тогда я кого-нибудь найму. Аудитора.

– Аудитора? Зачем это?

– А зачем нужен аудит? Чтобы удостовериться, что все в порядке. Назовем это «альтернативной точкой зрения».

– Но ты всегда доверяла мне. Всегда.

– Будь профессионалом. Разве я выхожу из себя, если пациент хочет проконсультироваться? Хороший бы врач из меня тогда бы получился.

– Это другое дело.

– Почему же. Почему? Что ты там прячешь?

– Ничего! Мама, возьми себя в руки.

– Я взяла. Прямо-таки обняла себя. И больше меня не предать. Убирайся. И держись подальше. С этой минуты у меня больше нет дочери.

Гора с плеч падает, когда я говорю это. Ни дочери! Ни мужа! Ни сына! Никаких преград! Я соберу вещи. Я отправлюсь вперед, к неизведанному. Уволюсь с работы. Я заслужила отпуск. У меня есть сила воли.

Я помню отчеты, что так тщательно сверяла Фиона. И у меня есть деньги. Никто не узнает, куда я поеду. Никто не выследит меня. Я больше не узница в собственном доме. Больше никто не будет смотреть на меня и ходить за мной по пятам. Манящая свобода.

– Дженнифер, ты не сделаешь ничего из этого, – говорит Магдалена. Она совсем не смогла совладать с лицом. На нем явно читается триумф.

– А ты держись подальше. Хотя тебя ведь уже втянули, так? Ты – часть этого спектакля. Что ж, ты уволена. Обе – на выход. Мне есть чем заняться.

Магдалена кладет руки на бедра.

– Ты не можешь меня уволить.

– Что?!

– Ты не можешь меня уволить. Ты мне не начальник.

– Кто же, если не я?

Магдалена указывает на Фиону:

– Она. С твоим сыном. Они меня наняли. Подписали договор с агентством. Деньги платят они.

– Нет. Это мои деньги. Это я точно знаю.

– Но на чеке каждый месяц стоит не твое имя.

– Это всего лишь ловкость рук. Робингудство. Кроме того, ты забыла, что это мой дом. Я решаю, кому приходить, а кому – уходить.

Фиона перебивает, ее подбородок дрожит.

– Ненадолго.

– Прошу прощения?

– Этот дом еще недолго будет твоим. Мы с Марком договорились.

– С каких это пор вы так подружились?

– Мы общаемся. Действуем сообща. Когда нужно. И мы без сомнений сделаем так, чтоб тебя признали невменяемой и отправили в дом престарелых. У нас достаточно доказательств. Звонки в девять-один-один. Вызовы скорой. Свидетелиочевидцы. Не говоря уже об идущем расследовании.

– То есть вы все в сговоре.

– Да, все, – говорит Магдалена. – Весь мир! – Идет к плите, ставит на нее чайник. – Сейчас выпьем чая. А потом прогуляемся. Нам нужно кое-что купить. Помоги мне составить список. Молоко, конечно же. И паста. Приготовим ее на ужин. Сделаю соус маринара, если найдем свежий базилик. А если нет – просто потрем сверху пармезан. Что-то еще нам было нужно. У нас соль почти кончилась. Вот список. Что-то добавим? Я ничего не упустила?

Я беру список. Смотрю на пометки на нем. Закорючки. В этом нет ни малейшего смысла. Я вежливо киваю, чтобы показать, что могу разобрать. Что-то меня изводит. Свистит чайник. Чай. Молоко. Сахар. Что случилось только что? Почему Фиона утирает красные глаза и не смотрит на меня?

– Да, вот так вот. Успокойся. Пора успокоиться. Мы выпьем по чашке чая, поговорим, а потом пойдем в магазин. – Она обращается к Фионе. – Идите домой. Все будет хорошо. Все уже позади. Она ничего не вспомнит завтра. Или даже через час.

– Но она никогда так ко мне не относилась. К Марку, да, но не ко мне.

На самом деле это не так. Тебя просто здесь не было. Я могла бы тебе многое рассказать. Ситуация складывается не в пользу.

– Об этом говорил доктор Дзиен. Он говорит, что у нее началась худшая стадия. Следующая будет легче. Гораздо печальнее, но легче. Час почти пришел. Мы уже не так важны.

Я внимательно слушаю, думаю, что это важно, но слова исчезают сразу же после произнесения вслух.

Беру печенье с тарелки. Впиваюсь в его сладость. Пью горячую жидкость из чашки, что передо мной. И не обращаю внимания на двух женщин на моей кухне, двоих из множества полузнакомых мне людей, что так свободно вторгаются в мой дом, в мое пространство. И даже сейчас одна из них нагибается над стулом и тянется, чтобы потрепать меня по голове. Как собачку. Нет. Стоп. Я не животное, что можно приручить лаской. Меня не приручить.

* * *

Есть одна-единственная фотография Джеймса, которая мне нравится. Он тут во всем своем великолепии, самолюбии и самолюбовании. Надень он корону и леопардовую шкуру, – нелепее бы все равно не получилось бы.

Мне она нравится своей честностью. Люблю ее за то, что на ней – правда. На других он кажется импульсивным, открытым, играет, одним словом. Но это лишь притворство. В жизни же он о себе слишком высокого мнения, чтобы относиться к другим как к равным. И то, что я вижу это, ничуть не уменьшает моей любви к нему.

* * *

Зову Аманду. Закрываю за собой дверь и кладу ключ в карман. Тишина. На ощупь нахожу выключатель, – и прихожую заливает свет. «Есть кто?» – зову я, на этот раз громче. Ничего. Может, она уехала из города? Но она бы мне сказала. Напомнила бы поливать ее цветы, забирать почту и кормить Макса.

И тут я вспоминаю. Я зову Макса. Котик? Но не слышно ни бубенчика, ни легкого стука коготков по деревянному полу.

Вход в гостиную перетянут желтой лентой с надписью: «Полицейское заграждение – не заходить». Прохожу на кухню, которую я знаю, как свои пять пальцев. Что-то здесь не так. Не слышно привычного шума жилого дома. Не гудит холодильник. Открываю дверцу. Темно и дурно пахнет. Трубы, не дававшие спать Аманде, молчат. Не скрипят половицы.

И все же что-то здесь есть, и оно хочет мне что-то сообщить. Я не верю в сверхъестественные силы. Я не сумасшедшая и не религиозная фанатичка. Но я точно знаю: разгадка тайны уже совсем близко, потому что я здесь не одна.

И вот она выходит из тени, ее трудно узнать: так бела ее кожа и светятся золотом волосы. Она одета в простой синий костюм, на ногах туфли на низком каблуке. Никогда ее такой не видела: начинающий управленец из семидесятых, стоящий на первых ступенях карьерной лестницы. Корпоративный ангел. Но ее лицо перекосило от боли, а руки перевязаны. Она протягивает их ко мне.

Беру правое запястье и бережно разворачиваю грубые бинты. Разматываю и разматываю, пока не освобождаю ее: идеальную, белую и мягкую. Безупречную руку примерного ребенка. Я сравниваю ее со своей, покрытой старческими пятнами. Такими руками ведьмы заманивают детей в лес, чтобы потом откормить их и сожрать. Руки грешника.

Вдруг мы с Амандой оказываемся не одни. Моя мать и ее святые девы тоже здесь. И мой отец, почему-то в мотоциклетном шлеме и куртке, хотя он был настолько пуглив, что у него даже не было прав. И Джеймс, разумеется, И Анна, и Джим, и Кимми, и Бет из больницы, и соседи Эдвард и Ширли.

Даже Синди и Бет из колледжа и Джанет, которую я знала еще до него. Моя бабушка O’Нил. Ее сестра, моя двоюродная тетка Мэй. Люди, которых я не вспоминала много-много лет. Комната полна людей, которых я узнаю. Может, я и не люблю их, но я хотя бы помню их имена, и этого более чем достаточно. Может, это и есть разгадка? Может, это рай? Бродить в толпе и помнить имя каждого.

* * *

В моем доме темно. Я натыкаюсь на что-то с острым краем и набиваю синяк на бедре. Вытягиваю руки и чувствую стену, дверную раму, саму закрытую дверь. Дергаю ручку. Не поддается. Мне очень нужно в ванную. Где же свет. Я хочу домой. Домой, в Филадельфию. Я была тут достаточно долго. Узница.

Что за преступление я совершила? Как долго я пробыла в заточении? «Всегда безопасней быть звеном в цепи, чем быть свободным». Чье это высказывание? Давление на мой мочевой пузырь слишком велико. Я сажусь на корточки. Задираю ночную рубашку, стягиваю трусы. Расслабляюсь. Брызги летят на щиколотки, на ноги. Какая разница.

Облегчение! Я могу поспать. Теперь я могу поспать. Ложусь прямо там же. Подо мной что-то мягкое, не кровать, но тоже сойдет. Обнимаю коленки, чтобы согреться. Если я просто полежу здесь тихонько, все будет в порядке. Если я научусь наслаждаться моими оковами, я буду свободна.

* * *

Внутри небезопасно. Слишком темно, и дом дышит. Он дышит, появляются незнакомцы и трогают тебя. Дергают за одежду. Насильно открывают тебе рот и заталкивают в него вонючие таблетки. Здесь же светлее, луна и фонари проливают на тротуары мягкий свет, сады только просыпаются после зимы.

Все там, где должно быть. Даже какая-то невысокая штука из металла, выкрашенная в красный, кажется прекрасной. Она всегда тут была, перед домом. Она всегда тут будет. Быть может, что-то и прячется в тенях, но оно не желает мне зла. Оно разрешает мне посидеть здесь, в покое, на этом клочке травы.

Если я посмотрю направо – увижу церковь в конце квартала. Налево – прачечная «Чисто и легко». А наверху звезды. Яркие булавочные головки, почти все стоят на своем месте, но некоторые мигают, что-то говоря нам, пока движутся по огромному простору тьмы.

Если бы я только могла понять их сообщение. Мне нужна моя подруга. Она бы поняла. Она – безопасность. Она – комфорт. Ее черты не меняются, голос ее всегда остается ровным. Она не подходит к телефону. Не заставляет меня пить чай, глотать маленькие круглые горькие штуковины. Я уже иду. Открываю калитку. Три дома вниз по улице. Я внимательно считаю. Как говорит моя подруга, «тройка – это волшебное число».

Калитку заклинило, но я все равно ее открыла. По неровной дорожке из брусчатки я иду к белой статуе смеющегося Будды, что возвышается над садиком. Ключ у Будды. И тебе всегда будут рады, в любое время дня и ночи.

Я вытаскиваю ключ из-под круглой щеки Будды и вхожу. Она все объяснит. Она все знает. На самом деле все.

* * *

Видимо, сегодня мой день рождения. Двадцать второе мая. Магдалена за меня все посчитала: мне шестьдесят пять. Фиона и Марк ведут меня на ужин в ресторан. После полудня забежала моя бывшая ассистентка Сара. Похвально, что она помнит. Я бы никогда в жизни не вспомнила о ее дне рождения. Даже в лучшие времена. Я бы даже не спросила ее об этом. Сара привезла мне подарок из больницы: трехфутовую статую святой Риты Кашийской. Восемнадцатого века. Красота.

– В каком-то смысле у вас день рождения в один день, – говорит Сара.

Технически, да, день ее смерти совпадает с моим днем рождения. Но у нас гораздо больше общего.

– Это правда, тебя часто называли доктором крайних мер.

– Ты меня идеализируешь.

– Это естественный результат вашей тяжелой работы на протяжении пятнадцати лет. Кроме того, всем было неловко, ведь мы не устроили тебе прощальную вечеринку. Ты ушла так внезапно. И мы скинулись. Вот. Тут карточка.

– Я польщена.

И я в самом деле была польщена. И необычайно тронута.

– Мы все чувствуем одно и то же. Было честью работать с тобой.

Я протянула руку и дотронулась до статуи, проведя по золоченой короне, складкам одеяния от плеч до пола.

Сара указала на нее:

– А что это за отметина у нее на лбу?

– В легенде о святой Рите говорится, что она попросила Бога позволить ей страдать так же, как страдал он, и терновый шип упал с распятия на стене и поранил ее.

– А что за роза у нее в руке?

– Когда Рита умирала, ее двоюродная сестра спросила, нужно ли ей что-нибудь. Та попросила розу из своего сада. И там цвела роза, несмотря на зиму.

– Я так люблю эти старые легенды, а ты?

– Какие-то из них интереснее других. История Риты не кажется мне очень уж захватывающей. Злобный отец, муж-пьяница, непокорные сыновья. Банальщина. Мне нравится сама мысль о том, что ты можешь пойти к кому-то, когда все остальные уже не могут помочь.

– Ты когда-нибудь молилась ей? Мне просто интересно.

– Нет. Нет. В тех редких случаях, когда мне нужна была помощь, находился кто-то еще, кого можно было попросить.

– Ты говоришь о помощи человека. А я имею в виду несколько другое.

– Ты имеешь в виду высшие силы?

– Я говорю о… твоем диагнозе. Она сказала это с опаской. Мы никогда это не обсуждали. Официально никто в больнице не знает, почему я рано вышла на пенсию. Неофициально – другое дело.

– Не могу сказать, что я не надеялась на то, что все это – ошибка.

– И не молилась о чуде?

– Совсем нет.

– А что насчет самой обычной надежды?

– И не о ней тоже.

– Как же ты держишься? Не понимаю.

– А что тут понимать? У меня дегенеративная болезнь. От нее нет лекарства. С ней сталкиваются сотни тысяч людей по всему миру.

– Ты относишься к этому как врач. Думаю, мне просто любопытно, как ты справляешься.

– В какой-то момент мы все умрем. За исключением несчастных случаев, мы обычно предупреждены. Кто-то узнает раньше других. Кто-то страдает больше. Ты спрашиваешь, как я переживаю этот промежуток между тем моментом, когда ты знаешь, что умираешь, и тем, когда умираешь на самом деле?

– Да, думаю, да.

– Полагаю, у всех по-разному. Чтобы пережить это, святая Рита попросила невозможного: розу среди зимы.

– А ты?

– Меня поставили в тупик. Никто меня раньше о таком не спрашивал. Они спрашивают, хочу ли я чая. Холодно ли мне. Хочу ли я послушать Баха. Избегая серьезных вопросов. Мое последнее желание?

– Ну, не последнее. Но ты думаешь, ты останешься таким же практиком через ка-кое-то время? Или что ты поддашься искушению попросить невозможное?

– Суть моего положения в том, что граница между двумя этими состояниями стремительно стирается. Я просматривала блокнот этим утром, оказывается, в некоторые дни я считаю, что мои родители еще рядом. Магдалена записала пару длинных бесед, что я вела с ними. Разумеется, я не помню ничего из этого. Но мне нравится сама идея.

– Значит, можно выполнить и самые немыслимые просьбы.

– Возможно. Да. И я думала. Ты говорила о том, кто как справляется.

– Да?

– Моя близкая подруга недавно умерла.

– Я слышала. Соболезную.

– Наряду со скорбью и злостью я поняла, что благодарна. За что, что это была не я. То есть на каком-то уровне я еще не смирилась со смертью. Не то чтобы я не думала о ней, особенно в плохие дни, зная, что все будет еще хуже. Но я еще к ней не готова.

– Что ж, это прекрасная новость! – Сара обняла меня, прежде чем собраться и уйти. Я помахала ей с переднего крыльца, закрыла дверь и присела рассмотреть свой подарок. Какая приятная награда. Она займет почетное место в гостиной, на каминной полке, рядом с иконой.

Внезапно я почувствовала себя невероятно счастливой.

Нет, еще не время. Еще нет.

* * *

Мы сидим перед телевизором, кажется, у нас такая вечерняя привычка. Суть передачи легко уловить. Мне ничего не нужно запоминать надолго. Игровое шоу, в котором самые разномастные участники показывают свои невероятные познания в самых разных областях.

Блондинке оно нравится. Она говорит что-то вроде: «Вот этот – мой любимчик» и «Поверить не могу, что она не прошла в следующий тур». Мне сложно сконцентрироваться. Я пытаюсь делать то, что велит мне новая табличка на кухне: «Лови момент». Приходится. Для меня нет иного пути, больше нет. Но мужчина с подведенными глазами прыгает туда-сюда, после того как показал потрясающую просвещенность в вопросе брачных игр пингвинов. Хочу ли я на самом деле быть в этом моменте? Я встаю и иду к двери, и в эту же секунду звонит телефон. Я поворачиваюсь и беру трубку.

– Мам, это Фиона.

– Кто?

– Фиона. Твоя дочь. Могу я поговорить с Магдаленой? Это милая женщина, что живет с тобой.

Протягиваю трубку, но из комнаты не ухожу. Обсуждать будут меня. И принимать решения.

Блондинка говорит мало, но соглашается со всем, что говорит собеседник.

– Да. Ладно. Конечно. Да, мы там будем. – Она вешает трубку.

– И в чем же дело? Куда это мы поедем?

Я рада тому, что есть за что уцепиться. Приятно иметь возможность повысить голос и снять напряжение.

– Успокойся, Дженнифер. Оно того не стоит. У полиции есть еще вопросы. Они попросили тебя приехать завтра в участок. Фиона там будет. И твой адвокат. Помнишь ее?

– С чего вдруг мне надо говорить с полицией?

– Из-за Аманды.

– А что она натворила?

– Ничего. Совсем ничего. Наоборот. Полиция пытается выяснить, кто убил ее.

– Многим бы этого хотелось.

Блондинка издает смешок.

– Да уж. Я им это тоже говорила. И потом пожалела, потому что они начали задавать мне кучу вопросов.

В этот момент неестественно рыжая женщина запинается на вопросе о поп-музыке семидесятых. Зрители в студии сходят с ума.

– Почему ты так сказала? Что ты знаешь об Аманде?

– Я здесь уже восемь месяцев. За такое время волей-неволей что-то да заметишь.

– Например?

– Она всегда относилась к тебе с уважением. Защищала тебя даже. Даже во время твоей одержимости. Она никогда не говорила свысока. Всегда так, будто бы ты была ей ровня. Или даже лучше. А самое главное, ты ни разу не ударила лицом в грязь. При ней – ни разу.

– Все это достойно лишь похвалы. Что не так?

– Была и обратная сторона. Она не давала тебе никаких поблажек. Ей надоедало слышать одни и те же вопросы, через какое-то время она просто переставала отвечать на них. Однажды я услышала, как она говорит: «Это все было давно и неправда» – таким тоном, что стало ясно, тема закрыта.

– Звучит довольно жестоко.

– Для тебя множество вещей открылись заново. Старые вопросы, старые раны, старые печали и радости. Будто бы ты спустилась в подвал и нашла там кучу коробок со всем этим барахлом. Ты собиралась отправить их в приют, а они открыты, и все перевернуто вверх дном. Все то, что ты от греха подальше убрала. А теперь тебе приходится переживать все заново. И снова. Как вчера. Ты хотела, чтобы я сбегала в аптеку за тампонами. Сказала, что это непредвиденная ситуация.

– Может, так и было.

– Дженнифер, тебе шестьдесят пять.

– А. Да.

– Как бы то ни было, Аманда сделала или сказала что-то расстроившее тебя необычайно быстро прямо перед смертью.

– И что это было?

– Я не знаю. Это случилось в кабинете. Я услышала ругань. Когда я добралась до гостиной, все уже закончилось. Крики, по крайней мере. Но что-то произошло между вами, и это осталось неразрешенным. Аманда была уже на пороге. Перед уходом она сказала кое-что.

– Я ни на секунду не засомневаюсь.

– Ты была очень взволнована. В тот вечер и случился один из твоих приступов. Мне пришлось отвезти тебя в скорую. Ты не хотела принимать свой валиум. Им пришлось вколоть тебе что-то, чтоб ты успокоилась.

– Ничего такого не помню.

– Знаю, что не помнишь. На следующее утро ты хотела зайти к Аманде, сказала, что вы давно не виделись. Я притворилась, что звоню ей, повесила трубку и сказала, что ее нет дома.

– И я повелась?

– Да. И так вышло, что вечер накануне был последним, когда мы ее видели. Она еще была жива, полиции удалось выяснить, чем она занималась в городе, была на встрече, в магазине. Но на следующий день она перестала забирать свою «Трибьюн», а примерно через неделю миссис Барнс зашла проверить, все ли в порядке, и нашла ее труп.

– Ты объяснила все это полиции?

– Да, множество раз.

– Зачем я им тогда опять понадобилась? Я все равно не в состоянии им что-нибудь рассказать.

– Они все еще пытаются. Даже после того, как получили твою рукоятку от скальпеля и лезвия. Твой адвокат говорит, что им кажется, если они будут спрашивать снова и снова, по-разному задавая вопросы, они получат другие ответы.

– А разве кто-то не сказал однажды, что это и есть проявление сумасшествия. Делать одно и то же много раз подряд, надеясь на другой результат.

– Иногда ты вспоминаешь. Удивляя всех нас. Как тогда. Внезапно ты спросила меня о локте – том, на который я приземлилась, споткнувшись на тротуаре. Это случилось несколькими днями раньше, но твои мысли были абсолютно чисты, ты вспомнила, что осмотрела меня и проверила, что ничего не сломано и не повреждено. Одно из преимуществ работы на врача, особенно если учесть, что моя страховка слишком уж экономная.

– Не припоминаю. Все приходит и уходит. Например, как тебя зовут?

– Магдалена. Смотри – это написано вот здесь. На плакате.

– И как долго ты здесь?

– Ты меня наняла около восьми месяцев назад. В конце октября. Как раз перед Хэллоуином.

– Мне нравится Хэллоуин.

– Я знаю. Этот был самый веселый с тех пор, как мои дети были маленькими. Ты настояла на том, чтобы мы обе переоделись. Ведьмами. Единственный стоящий костюм для старух, как ты сказала. Ты потрясающе украсила дом. Накупила сладостей, за которые дети дрались и не хотели ими меняться. Настояла на том, что будешь открывать дверь сама и возьмешь на себя заботы о костюмах. Ты меня на самом деле удивила. В первый, но не в последний раз.

– Да, Хэллоуин всегда меня вдохновлял. Осень всегда мне казалась бодрящим временем года. Время страсти. Остальные сезоны более мягкие. Осенью видишь, как все может измениться. На самом деле. Возможные перемены так и бросаются в глаза. Не весенние клише: обновление и возвращение. Нет. Что-то более темное и первобытное. И более важное.

– Ты тогда бродила по дому до трех ночи, взбудораженная. Но не в плохом смысле. Тогда я впервые увидела, как ты это делаешь. Взад и вперед, всю ночь. Я заснула в кресле в гостиной. А ты на диване. Обе в костюмах ведьм.

– Мне всегда нравилось переодеваться. Раздавать конфеты. Притворяться кем-то другим на одну ночь.

– Да, костюм тебе шел. Белый тон кожи контрастировал с глазами, подведенными темным, длинные черные с проседью волосы свисали на плечи. Фальшивая родинка справа у рта подчеркивала высокие скулы. Эдакая своеобразная версия Спящей Красавицы, тем не менее прекрасная. Ты открыла глаза в тот момент, когда я тебя изучала. Вакханалия грешников, прошептала ты.

* * *

Марк в хорошем настроении. Но это не радует материнское сердце. Это вызывает подозрения. Эйфория. Каламбуры так и сыплются. Показные комплименты посредственному бутерброду с яичным салатом, что Магдалена приготовила на обед. Он неспособен понять, что занавески в гостиной уже много лет именно такого потрясающего оттенка красного, как он заметил только что. Он хочет поговорить по душам.

– Как ты, мама?

– Сколько тебе нужно?

Его это даже не покоробило.

– Сколько сможешь дать.

– Все настолько плохо?

– Даже хуже.

– На этот раз ты хотя бы честен. Это потому что ты в хорошем настроении?

– Возможно. Мне сложно с тобой общаться в любом другом настроении.

– Я должна спросить у твоей сестры.

– Что?

– У меня больше нет чековой книжки. Даже если бы мне хотелось. Обо всем заботится Фиона.

– Но ты же точно можешь выписать одинединственный чек.

– У меня их нет. Ни одного. Фиона тщательно об этом позаботилась.

– Но ты же выписывала мне чек шесть месяцев назад.

– Да. Я нашла старую чековую книжку в бюро. И как только это выяснилось, Фиона перерыла все ящики и забрала ее.

– Вот сука.

– Вся в мать.

– Не я это сказал.

Его пальцы выстукивают по столу почти узнаваемый ритм: та-та-та да-да-та та-ТА-татата.

– А ты сегодня язва.

– Да.

– Интересно, как это появляется и исчезает.

«Интересно» – не то слово, которым я часто пользуюсь.

Мы в кабинете, потому что пришли уборщицы, выгнали нас из гостиной и кухни, наших привычных мест обитания. Мы слышим приближающийся гул пылесосов, стук швабр и грохот ведер, их работа подходит к концу, к последней комнате.

– Мне любопытно. Вспомнишь ли ты об этой беседе завтра? – Марк стоит у телевизора, лениво перебирая коллекцию классического кино Джеймса. Не было черно-белого фильма, который бы Джеймс не знал наизусть.

– Может, да. А может, и нет. Это все зависит от обстоятельств, – говорю я.

Марк вытаскивает «Мужские разборки», а затем вместо него выбирает «Белую горячку».

– То есть мне не стоит говорить того, о чем я могу пожалеть? – Он открывает пластиковую коробку, достает серебряный диск и крутит его на пальце.

– Это зависит от причин сожаления. Ты пожалеешь, что сказал мне что-то злое или гадкое или потому что я это запомню?

– Думаю, что последнее. Стараюсь ни о чем не жалеть, пока нет тому причин. – Он улыбается, кладет диск на телевизор и садится напротив меня. Нервы, кажется, успокаиваются. – А ты? Жалеешь о чем-нибудь?

Несмотря на насмешливый тон, я понимаю, что ответ важен для него.

– А я наоборот. Никогда не позволяю возможным последствиям влиять на мои решения.

– А что насчет врачебных решений? Разве ты была уверена в том, что твои решения могут повлечь определенные последствия, например… смерть?

Его мрачное лицо подчеркнуто спокойно. Он хочет меня на чем-то поймать. Но я не позволю.

– Это результаты. Результат и последствие – не одно и то же.

– А я всегда думал, что это синонимы.

– Есть нюансы. Я втягиваюсь в дискуссию. Все же лучше, чем бесконечные ничего не значащие беседы за чаем с Магдаленой. За последствия придется отвечать. А результат – это всего лишь результат. Ты что-то делаешь и получаешь результат. Как ответ на твои вложения.

– И тебя всегда устраивал результат… твоих действий?

– Я недовольна итогом некоторых своих операций, небольшим процентом, но все же они были. Но я выбирала лучшие решения из возможных. Они не были ошибками. Это были решения, у которых был свой результат.

Марк ненадолго замолкает.

– А ты в отличной форме. Никому тебя не перехитрить сегодня.

На этот раз улыбаюсь я. Это прозвучало так, будто ему снова десять и его только что застукали с сигаретой в компании Джимми Петерсена.

– Почему? Ты надеялся поставить меня в тупик?

Он не отвечает и меняет тему.

– Аманда с тобой говорила?

– О чем? Или ты и у нее в долг просил?

– Ну, от тебя я получил неплохую сумму. Было бы неприлично снова обратиться к тебе так быстро.

– И что она ответила?

– Так она тебе не рассказала? Я думал, что первым делом она пойдет к тебе.

– Нет. Ей нравилось делать все самой. Так что она сказала?

– Посмеялась надо мной. Сказала, что не собирается совать нос в мои дела.

– Очень на нее похоже.

– Она меня взбесила. Убил бы ее. – Марк заерзал в кресле. – Прости. Мне не стоило этого говорить.

– Чего говорить?

– Ты знаешь.

Он смотрит на меня. Или, может, нет. Не важно.

Какое-то время мы сидим в тишине. Когда Марк снова заговорил, голос у него как у десятилетнего мальчика.

– Ты не спросила, как у меня дела. Как работа и личная жизнь.

Я встаю. Уборщики уже на подходе, они придут сюда через несколько минут, и нам снова придется куда-то перейти. Я рада. Меня утомила эта беседа.

– Полагаю, если бы ты хотел мне что-то сказать, ты бы сказал. Ты уже не ребенок. Используй дар слова.

Марк тоже поднимается и вдруг смеется:

– Я знал, что ты на это не попадешься, но попробовать стоило.

– Меня никогда нельзя было пронять эмоциональным шантажом. И несмотря на болезнь мозга, у меня нет ни малейшего желания это менять.

– Что ж, позволь мне использовать дар слова, как ты и предложила, и вкратце рассказать тебе, как у меня дела. Высокий, привлекательный брюнет-юрист с небольшими проблемами с наркотиками ищет деньги и любовь в неподходящих для этого местах.

Голос звучит насмешливо, но плечи немного опущены. Я замечаю, что одежда висит на нем, манжеты пиджака гораздо длиннее запястий, а ремень туго затянут, чтобы удержать брюки на слишком худой талии. Я тянусь к нему и почти касаюсь его правой щеки, но он вздрагивает и уворачивается.

– Ты больше нравишься мне другой. Так тебе больше идет. – Он подает знак уборщикам, стоящим на пороге кабинета в ожидании разрешения войти. – Так заканчивается очередной визит к моей любимой мамочке. – Выходя из комнаты он добавляет: – Позволь мне использовать подходящую по случаю иронию: давай забудем об этой беседе.

* * *

Из моего блокнота.

Пятнадцатое декабря 2008 года. Имя Аманды наверху страницы.

Дженнифер:

Сегодня мы решили прогуляться до нашего любимого ресторанчика с восточной едой навынос, что на улице Линкольна, там делают отличный хумус, а потом устроить пикник в парке. Было так тепло! Я заставила тебя надеть шапку и перчатки, потому что тебя до сих пор мучает кашель. Магдалена суетилась, но мы ее успокоили. Тебе определенно нужно было выбраться куда-нибудь.

Ты все говорила, как тебе хотелось, чтобы Джеймс и Питер были с нами. Сначала я не поняла, знаешь ли ты, почему их нет рядом. Оказалось, ты думала, что сему причиной вечная мужская отговорка – работа. Не важно, что Питер вышел на пенсию больше десяти лет назад, а Джеймс вышел бы в том году, если бы не умер.

Забавно, что в конце нашей жизни все ускоряется вне зависимости от того, можем ли мы с этим справиться. Я просыпалась в шесть утра, чтобы подготовиться к занятиям, три года после того, как вышла на пенсию. Я до сих пор не могу поверить, что я лет двенадцать не заходила в класс, так долго не общалась со слезливыми подростками или разгневанными родителями. «Будто бы это было вчера». Как мы подтрунивали над родителями, бабушками и дедушками из-за этой фразы. И для тебя это уже не вчера, а сегодня. Теперь.

Так вот, мы купили себе хумус и баба гануш и медленно пошли к парку. Мы нашли незанятую лавочку у зоопарка. Прекрасный день. В парке полно бегунов, детей и собак.

Целеустремленный молодой папаша с младенцем на спине, собачьим поводком вокруг пояса, помогал своей четырехлетке запустить воздушного змея. Ты была не в том состоянии, к которому я привыкла. Не понимала, что тебе хуже. Интересно, как осознание своего состояния приходит и уходит. Но ты справлялась достаточно хорошо, чтобы проблем не возникало.

Может, поэтому тебе хотелось задержаться в прошлом. Я лишь отдаленно себе смогла это представить, когда ты спросила, ешь ли ты это, протягивая мне пластиковую ложку и коробку с табули.

Мы говорили о Питере и Джеймсе, ничего особенного, просто обычное обсуждение их недостатков. Так обычно ведут себя женщины, когда им скучно и больше обсуждать нечего, но хочется слышать какое-то подобие диалога. Сначала я, потом ты, потом снова я. Как в теннисном сете.

На этот раз я тебя не поправляла. Обычно я тебе не потакаю – мы спорили об этом с Фионой, – но мне приходилось одергивать себя, когда я случайно употребляла прошедшее время. «Да, Джеймс был немного денди. Нет, с Питером было вовсе не так сложно жить».

Кое-что нарушило ленивое течение дня. Почему-то одно из животных в зоопарке закричало. Я не знаю, кто это был: слон или, может быть, кто-то из крупных кошачьих. Это было похоже на скорбный вой, он быстро закончился, но успел тебя расстроить.

– Да верните же вы этому ребенку его одеяло! – громко закричала ты, перепугав всех вокруг.

Меня ты тоже напугала, я выронила свой напиток и облила штаны. А ты, кажется, забыла о вспышке гнева сразу же после выпада. Мне на ум пришло, что Магдалена говорила, как быстро может меняться твое настроение. Я раньше с этим никогда не сталкивалась. Тебе стало не то лучше, не то хуже.

Знаю, что раньше такое случалось, они называют это приступами. Я просила Магдалену и Фиону звонить мне, когда им понадобится помощь. До сих пор они не звонили. Думаю, что это некое собственничество, некое соперничество.

Именно это напомнило мне, что мы постоянно приучаем себя к трагедии. Ведь происходящее с тобой, моя дорогая подруга, это настоящая трагедия.

Я эгоистична: больше думаю о себе, чем о тебе в этом случае. Ты пройдешь стадию осознания, и болезнь наладит свой режим. Но не я. Эти маленькие случаи напоминают мне, сколько обезболивающего мне понадобится. Как местная анестезия перед уколом большой иглой, всего, что я делаю, будет недостаточно, чтобы заглушить боль надвигающейся разлуки.

Конец моего брака не сравнится с концом нашей дружбы, если ее можно так назвать. Этого достаточно, чтобы хотеть сжечь все мосты и оставить тебя на другом берегу. Слишком много прощаний впереди. Сколько раз тебе приходилось переживать смерть Джеймса? Сколько раз мне придется попрощаться с тобой, чтобы вновь появиться в твоей жизни подобно воскресшему Христу. Да, лучше сжечь мост и не давать отстроить его заново, пока мое сердце не отказало совсем.

* * *

Я провожу сложную операцию на плечевом сплетении, ранение повредило нервные корешки. Пациент под общей анестезией. Его (ее?) лицо закрыто.

Дела идут не очень хорошо. Я пытаюсь восстановить нервы, используя части корешков, еще присоединенных к спинному мозгу, в качестве доноров для вырванных нервов. Но просчитываюсь и задеваю подключичную вену. Ужасающе много крови. Я сжимаю ее и зову сосудистого хирурга, но уже слишком поздно.

Я думаю о лицах родственников в комнате ожидания. Также я, к своему стыду, не могу не думать о юристах, о внутреннем расследовании в больнице, которое неизбежно последует. Об утомительной бумажной работе, что всегда сопровождает ошибки, мелкие и крупные.

А затем в комнате случается что-то вроде толчка землетрясения, и вот я уже не в операционной. Нет пациента под анестезией на столе. Вместо него я вытаращила глаза на кровать со сбитыми простынями в цветочек. Я все еще покрыта испариной, сердце отчаянно колотится, но на руках больше нет резиновых перчаток, они больше не держат острых инструментов. Большая кровать с дубовой рамой. Гардероб ей в тон. Пестрый восточный ковер. Ничего знакомого.

Я хочу обратно в операционную, к успокаивающим зеленым стенам, к стальным инструментам и их увеличенным отражениям в стальном ящике. Все на своем месте. Но это. Богато обставленная, нестерильная обстановка. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я хочу вымыть руки, собраться, попробую еще раз. Закрываю глаза, но когда открываю их, я все еще в той же комнате.

А потом слышу голоса. С трудом я нахожу дверь в комнату. Я должна внимательно изучить каждый сантиметр каждой стены, пока не найду выход. За дверью длинный коридор, выкрашенный в темно-красный, завешенный фотографиями. А в конце коридора спуск. Приятный мягкий материал под моими ногами покрывает полированное дерево, на нем узор из переплетенных синих и зеленых цветов.

Я иду осторожно, глядя под ноги и держась за длинный гладкий кусок дерева. Спускаюсь и считаю. Двадцать раз я вытягиваю правую ногу, ставя ее на поверхность ниже предыдущей. Двадцать раз я подтягиваю левую ногу, пока она не встанет рядом с правой. И чем ближе я подхожу, тем громче становятся голоса. Смех. Я слышу свое имя. Буду действовать осторожно.

Их двое, мужчина и женщина, сидят на диване в гостиной. У женщины волосы по плечи, очевидно осветленные. Это ей не идет. Она крупная. Джинсы слишком тесные, чтобы в них было удобно, я вижу, как верхняя пуговица врезается в ее живот.

Мужчина встает, когда замечает меня. Он старше. Старик. Раскрывает объятия.

– Дженни! – И не дожидаясь ответа, его руки обвиваются вокруг меня. От него хорошо пахнет. Клетчатая рубашка мягко касается моей щеки, но его борода колется. Белоснежно-седые волосы с проплешиной на макушке. Пепельная, не седая борода. Выглядит грязной по сравнению с волосами, это несколько портит впечатление.

– Разве ты не рада увидеться со своим старым другом Питером? – спрашивает блондинка.

– Ах да, – говорю я и улыбаюсь. – Питер. Как дела? – Я добавляю в голос тепла. Даже беру его руку, переступив через себя. Нужно быть хитрой. Нужно подыграть.

– Неплохо. Наслаждаюсь солнышком. Ты же знаешь, я никогда не любил чикагскую зиму. Хотя эта, кажется, уже закончилась. Сюда, садись, садись. Вот сюда. – Он пододвигает бежевое кресло, и я тону в его мягкости. – Он снова берет меня за руку. Сколько же времени прошло, Джен.

– А сколько? – спрашивает блондинка. Она не дожидается ответа. – У тебя, наверное, уши горят! Он только и говорил что о тебе!

Она улыбается. Он улыбается. Я тоже улыбаюсь.

– Да, так оно и есть. И в самом деле.

Становится тихо и довольно неловко. А потом мужчина снова заговаривает, уже не так сердечно, но более вежливо.

– Ты ведь на самом деле меня не помнишь, да? – Но в его взгляде нет той мольбы и боли, с какими мне обычно задают этот вопрос. Нет отчаянной просьбы обмануть, разуверить.

Он теперь нравится мне гораздо больше.

– Нет, – говорю я. – Ни капельки.

– Я должен завершить кое-какие дела в городе. Я приезжал на похороны, но все сочли, что лучше тебя не беспокоить. К сожалению, все немного запуталось. Аманда не обновляла завещания после развода. Нужно разобраться с домом. Кажется, на то, чтобы найти того, кто его унаследует, уйдут месяцы. Это было ее единственное имущество. Но даже на этом рынке он стоит внушительную сумму. Но сейчас мои руки связаны.

– Какой развод? – спрашиваю я. – Какие похороны?

Он на секунду замолкает.

– Что ж, я просто напомню нам обоим. – Он улыбается. А потом вновь становится серьезным. – Я понимаю, что для тебя это немного сложно. Я хочу, чтобы ты поняла, что я в тебя верю. Безоговорочно. Очевидно, ты не знаешь, о чем я говорю. Может, ты и не вспомнишь этого. Но только потому, что шанс еще есть, я бы хотел тебе кое-что рассказать.

Блондинка встает, будто бы хочет уйти.

– Нет-нет. Вам не нужно уходить. Это не что-то личное. Мне бы просто хотелось поделиться. Скорее всего, для самого себя. С другой стороны, мне хотелось бы обсудить кое-что хорошее. Может, что-то и вспомнится.

– А я тогда буду стенографисткой. Запишу все это. Так, чтобы она смогла это перечитать, когда ей станет лучше. Может, так все будет для нее иметь больше смысла.

Она выходит из комнаты и возвращается с большим блокнотом в кожаной обложке, открывает его на чистой странице, берет ручку. Что-то пишет сверху листа и выжидающе смотрит на мужчину.

– С чего бы начать? Однажды, давным-давно. Да, такое начало подойдет. Будем создавать мифы. С кучей архетипов.

Мне интересно, прошу его продолжать.

– Однажды, давным-давно, жили на свете шестеро. Четверо взрослых и двое детей. Две супружеские пары. Одна лет на десять старше другой, без детей. А у младшей пары были сын и дочка. Дочка была совсем кроха, лет двух от роду. А мальчугану было семь. Несмотря на разницу в возрасте, пары крепко дружили. – Он молчит с секунду. – Что я должен тебе о них рассказать? Никаких обобщений. Только один определенный случай. – И он продолжает: – Однажды они решили отправиться на пляж. Взяли несколько сэндвичей, яиц, сваренных вкрутую, яблок, груш и несколько бутылок вина, чтобы было веселее. Они решили поехать за город. Далеко на север. В парк на озере, где были прекрасные песчаные дюны. Там всегда было безлюдно в такие прекрасные воскресенья, как то. Разумеется, тому была причина. Огромная электростанция нависала над дюнами, сбрасывая отходы в мелководье. Это портило вид всем, у кого было слабое сердце. А таких не было среди взрослых членов этих семей. Они шутили о сравнительно теплой воде в озере, рыбах-мутантах и слишком крупных птицах на берегу. С двухлетней девчушки сняли все, кроме подгузника, и понесли ее помочить ножки к воде. Мальчик взял ведерко и лопатку и начал рыть тоннели в песке то тут, то там. Старшая женщина и мужчины расположились на шезлонгах и разговорились. Все спокойно. Самый обычный день на берегу озера. Когда они почувствовали голод, достали еду, перекусили, хрустя песком на зубах, и запили все красным вином. Идиллический вечер на пляже в кругу близких друзей. Все идеально. Так, как больше уже никогда не будет. – Он задумался.

Блондинка стремительно пишет.

– Эта история – какой прекрасный подарок. Дженнифер она понравится, когда она ее перечитает.

Но я уже кое-что вижу. Не просто обрывки, а почти что цветной фильм. Вижу целыми отрывками. Он пробуждает все мои чувства. Я быстро говорю, пока все не исчезло:

– Да. Ветчина с песком хрустит на зубах. Вино кислое. Электростанция нависает. Взрослые, может, чуть перебрали с выпивкой. Голоса звучат громче. Для смеха все больше причин. Мужчина постарше уже не пьет: он за рулем; но все равно продолжает наливать. Остальные пьют уже не ради удовольствия. Неискренне. Ради чего-то более первобытного.

– Именно, – говорит мужчина. Он открывает рот, желая продолжить, но я ускоряюсь, прокручивая фильм в своей голове. Я чувствую жар полуденного солнца на своих обнаженных руках. Песок на бедрах. Слышу пение птиц-мутантов.

– Начинает это все старшая женщина. Она спрашивает, не заметил ли чего нового в своей жене младший из мужчин.

– В смысле нового?

– Волосы. Одежда. Как она светится вся.

– Не могу сказать, что что-то заметил. Она всегда отлично выглядит. – И нежно улыбается жене, жестом прося старшего долить ей еще вина.

– Ты не думал, что ей, может быть, есть что праздновать? И произошло что-то для нее очень хорошее? Может, не каждой женщине понравятся такие новости. Но и она необычная женщина.

Мужчина не пропускает пас. Он юрист с отличной репутацией. Именно так он выглядит в зале суда, в зале заседаний. Нет крученого мяча, который бы он не смог поймать, нет тайных связей, которые бы он не смог выявить заранее.

– Моя жена не глупа.

– Зато ты – очень даже, – говорит старшая женщина. Она отпивает вина, но не сводит с него глаз.

– Не понимаю, о чем ты.

– Сила – это странная штука.

– Да. Но не знаю, при чем здесь она.

– Говорится, что знание – сила.

– А неведение – благо, – добавляет младшая с усмешкой.

– Это значит, что ты хочешь закончить этот разговор? – Младший сомневается.

– Нет. Хочу понять, куда ты клонишь.

Встревает его жена:

– И мне вообще-то тоже интересно.

Только старший не вмешивается. А остальные в игре. Дети переругиваются из-за игрушек.

Первым отваживается младший мужчина:

– Итак, она знает. Я не был абсолютно уверен. Если б она спросила, я бы рассказал ей. Это не важно. Никто не сможет отнять то, что у нас есть.

Его жена расслабляется. Ее успокоил его ответ, плечи опускаются. Она безразлично пожимает ими.

– Я ни о чем не хотела спрашивать. Ничего нет хуже таких вот вопросов. Я сама все выяснила. Поняла то, что мне нужно было знать. Обычная интрижка, скоро закончится. Она уже подходила к концу.

Муж улыбается ей в ответ странной, почти гордой улыбкой.

– Да, наш брак не так уж и слаб.

– Это уж точно.

– Ага. Вот только речь не об обычном. Не в этот раз. Секс – это банальщина. Я не хотела говорить о сексе. Я хотела обсудить то, что сплачивает семьи или же, наоборот, разбивает их. Что-то более весомое, чем секс или даже любовь. Деньги.

Младшая снова напрягается, черты ее лица становятся жесткими.

– Не делай этого.

Старшая же обращается к ее мужу:

– Ты запираешь дверь своего кабинета. Ты запираешь ящик стола в запертой комнате. Ты даже жену туда не пускаешь. Почему?

– Конечно же, из-за детей. Там лежат важные документы. Не хочу, чтобы на них красовались красные каракули от мелка.

– Из-за детей?

– Это стандартные правила, если выносишь важные бумаги из офиса.

– А что. если кто-то прокрадется в твою запертую комнату и залезет в запертый ящик? Кто-то хорошо тебе знакомый, кто знает, где ты прячешь ключи.

– Он не найдет ничего интересного для тех, кто не интересуется корпоративными финансовыми тяжбами.

Старшая поднимает бровь. Очевидно, что это отработанный драматический жест, который обычно влияет на других людей.

Вмешивается младшая:

– Ну, это не совсем так. – Ей явно не понравился бескомпромиссный тон ее мужа. Он смотрит ей в глаза.

– И что?

– И что. Знание – сила.

– И, видимо, ты этой силой поделилась. С твоими близкими друзьями. Какого черта ты вообще это сделала? – Его самообладание трещит по швам.

– Видимо, да. И, видимо, по глупости. – Она не смотрит на собеседницу.

– И? И что? Что ты собираешься делать? Выдашь меня? Это не в твоих интересах.

Это точно. Я сомневалась, но решила не нарушать статус-кво. Не выступать против тебя. Это открытие – просто любопытство. Как и сказала моя подруга, – это сила. Это знание делает меня счастливее.

– Это все для нас, а не только для меня. – Он отхлебывает вина. Тянется и забирает бутылку у опешившего товарища, наливает себе до краев. – Никто не заметит пропажи. Я все проверил. Я никому не навредил, не ограбил детей или сирот. Только учреждениям. Я переводил небольшие суммы. Все сходится. Никакого вреда людям. Это никогда не всплывет. Это для тебя, как и для меня.

– Я верю. Верю, что ты и сам себе это внушил.

– И для детей.

– И этому я тоже верю. – Она поворачивается к девочке, смахивает песок с ее лба, приглаживает ей волосы. Мальчик все еще увлечен лопаткой и ведром. Он копает тоннель в Китай. Дискуссия завершилась, как только отвернулась женщина. Она готова идти дальше. Но старшая – нет. Она встает.

– Это касается не только вас. Это вопрос морали. Эти… действия должны прекратиться. Здесь и сейчас. Больше никакого жонглирования бухгалтерскими книгами. Больше никаких преступлений без жертв.

Никто не сомневается, что это приказ. И что последствия за неповиновение будут самые жесткие.

Я ставлю фильм на паузу. Возвращаюсь в этот мир. Спрашиваю у старика: зачем Аманда это сделала? Какой у нее был мотив?

Питеру не нравится, куда зашла беседа.

– Кто же знает? С Амандой всегда было непросто. Месть? Обман? Может, она просто думала, что поступает верно: предотвращает серьезное преступление. Или спасает друзей от опасности быть пойманными, попасть за решетку. Но ты не закончила историю.

Мне больше не нужен фильм. Остальное всплыло в моей голове.

– Назад, на пляж, – говорю я. – Старик расстроен. Мир пошатнулся.

– Извинись! Извинись за свое ужасное поведение. Мне плевать, насколько ты пьяна, нельзя просто так шутки ради ломать чужие жизни.

Его перебивает младшая женщина:

– Не нужно извиняться, потому что я не приму извинений. Никаких. Ты предала мое доверие.

– Видишь? – отвечает старшая. – Доверие не имеет значения. Предательство – это серьезно.

– Резонно. – Младшая берет яйцо. – Но семь веков назад я бы поступила иначе.

– А как? – Старшей интересно.

– Я бы похоронила его при убывающей луне на твоем дворе, как средневековые женщины поступали со своими врагами.

– И?

– И ты бы начала гнить. Хоть твои душа и тело уже прогнили. – Мужчины вслушиваются. Это серьезно. Такие слова назад не возьмешь.

– Это относится к телу. Все начнется изнутри. С сердца. А потом и с другими органами. Ты наполнишься зловонием. Гниение дойдет до твоей кожи. Она начнет распадаться. Об остальном позаботятся падальщики. О глазах. Гениталиях. Конечностях, ушах и пальцах.

На это старшая рассмеялась. Кажется, ей приятно.

– Все время забываю, что до медицины ты изучала историю Средневековья. Эффектное сочетание.

– Это не анекдот. Это предупреждение. Ты будешь к этому хорошо подготовлена. И она начинает собирать вещи, будто бы только что закончилась самая обычная беседа между самыми рациональными и логичными людьми.

Магдалена больше не пишет. Блокнот и ручка лежат у нее на коленях.

– А что же мужчины? И дети? Что они делали, пока все это произносилось? – спрашивает она.

Они – зрители. Необходимые зрители. Ведь эти женщины – блестящие драматурги.

– Но дети!

– Да, дети. Именно так.

– А что было потом?

– Ничего. Совсем ничего. Эффект вина прошел, они ехали домой в одной машине, стиснутые, локоть к локтю. Девчонка была слишком мала, чтобы запомнить. Мальчик сам для себя все решил. Никаких последствий.

Они приехали домой, вытащили все из машины. Женщины поцеловали друг друга и мужчин. Мужья обменялись рукопожатиями. Они разошлись по домам. И жили дальше так, будто бы ничего не случилось.

– То есть твой брак не рухнул? – спросила Магдалена. Но вопрос был не в этом.

Заговорил Питер:

– Может, небольшие проблемы и были. Но никто не съехал. Никто не оформлял документов на развод. Мужчина и женщина продолжали демонстрировать те же уважительные и доверительные чувства, что и раньше. Если они и притворялись, то получалось очень хорошо. Никто ничего не заметил.

– А что случилось с деньгами? Полагаю, что… кражи… или что там это было, прекратились.

– Да. Не было скандала, суда или тюрьмы. Но пара меньше ездила в дорогостоящие поездки, покупала меньше дорогой мебели, ковров, произведений искусства. И все же они продолжили жить счастливой жизнью.

– А что стало с подругами?

– То же самое. Будто бы того дня и вовсе не было. Будто бы всем стерли память. Братство четырех распалось.

Бородач снова вступает.

– А ты это помнишь. Из всего, что было, выжила эта история. – В его голосе слышится боль. – Как бы я хотел, чтобы ее вообще не было.

Он встает перед уходом, опираясь на правую ногу, и тут что-то всплывает.

– Ты – Питер, – говорю ему я.

Он садится обратно.

– Да, правильно. Правильно. – Улыбается. Приятная улыбка.

– Питер! Мой дорогой друг! – Я подвигаюсь и обнимаю его. Нет, держу его. Сложно отпускать.

– Сколько лет прошло! Почему тебя так долго не было?

– На самом деле прошло всего восемнадцать месяцев с моего отъезда. Но кажется, будто вечность. У меня не было особых причин возвращаться. До последних событий.

– Ты имеешь в виду убийство Аманды?

Смешок.

– Да, его.

– Ты как? Держишься?

– Не очень. Спасибо, что спросила. Забавно – точнее, не забавно, а наивно – люди думают, что из-за развода наша эмоциональная связь оборвалась.

– Я знаю. Я все время видела это в больнице. У разведенных пар самые трогательные моменты в послеоперационной палате.

Магдалена касается меня. Я вздрагиваю и убираю руку.

– Пора одеваться, – говорит она.

Я смотрю вниз и понимаю, что я все еще в ночной рубашке. Краснею.

– Разумеется, – говорю я. – Сейчас вернусь.

Но что-то идет не так. Наверху лестницы я теряюсь. Какая-то идея еще витает на задворках моего мозга. Что-то важное. Все, ушла. Темный коридор, свет в него попадает лишь сквозь открытые двери.

В проемах я замечаю аккуратно заправленные кровати, солнечные лучи, пробивающиеся в окна. Я чувствую, как на моей шее пульсирует вена. Мне не хватает воздуха. Вытягиваю руки перед собой, касаюсь стены, дотрагиваюсь до прямоугольного куска пластика. Я его узнаю. Это выключатель. Включаю его. Чистые синие стены. Фотографии улыбающихся незнакомцев. Как может такое количество людей одновременно быть счастливыми?

Выключаю свет, погружая все в сумерки. Вверх, освещение, вниз, отчаяние. Вверх-вниз. Знакомое, удовлетворяющее щелканье. Я знаю, что это. Я знаю, что оно делает. Моему телу снова спокойно, дыхание восстанавливается. Я продолжаю свое занятие, пока блондинка не поднимается и не уводит меня прочь.

* * *

Какие-то вещи задерживаются в памяти. Я делаю то, что мне советует мой друг-невролог Карл, сканирую свою память. «Просто смотри, что всплывет. Смотри, куда это заведет тебя. Тренируй эти нейроны».

Удивительные вещи. Не то, что я ожидала. Ни свадеб, ни похорон. Ни рождений, ни смертей. Лишь что-то незначительное. Мой кот, Бинки, на дереве, мне пять лет. Мое белье сдуло с веревки прямо на участок нашего соседа, Билли Пленера, когда я училась в седьмом классе – он никогда не давал мне забыть этот случай. Я нашла пятидолларовую банкноту на полу роликового катка и чувствую себя богатой. Валяюсь в траве в Линкольн-парке с девятилетней Фионой.

День после моего пятидесятилетия, после той вечеринки, когда Джеймс меня удивил. Поинтересовался, уничтожены ли бумаги на этот раз.

Это был вечер радости. Люди толпились в гостиной, переходя на кухню, некоторые сидели на ступенях. Попивая превосходное вино, выбранное Джеймсом. Мои коллеги из больницы. Дорогой Карл и моя ассистентка, Сара, и, естественно, команда ортопедов: Митч и Джон. Сердечно-сосудистый хирург был тут, как и психиатр. И моя семья. Марк, пятнадцатилетний, в самом расцвете, приобнимает меня за плечи, провожает к столу, заставленному бутылками и прекрасными угощениями. Обнимает меня, прежде чем налить мне бокал вина.

Приятели. Фиона мечется между гостями, периодически касаясь моей руки. И Джеймс. Дух захватывает от мысли, что он в той же комнате. Иногда мы встречаемся в толпе. И каждый раз он сухо чмокает меня в губы. Будто бы так и должно быть. Блаженство.

Но потом как прыжок вниз головой, как падение в ад. Я искала Джеймса, а он исчез. Я искала в кухне, в гостиной, столовой, даже в туалет постучалась. Джеймса нет.

Вдруг в комнате становится слишком людно, слишком жарко. Я открываю переднюю дверь и выбегаю на крыльцо, в прохладный воздух майского вечера. А потом я слышу резкие голоса. Питер и Аманда. Они так поглощены друг другом, что не замечают меня.

– Ты перешла все границы, – говорит Питер тихо, но очевидно, что он в ярости.

– Но я ничего не сделала… – Голос Аманды спокоен и тверд.

– Ничего? Ты всегда ничего не делаешь. Всегда. А сейчас лжешь. На пороге такого низкого поступка. Как я и сказал, ты перешла границы.

Луна была достаточно яркой, чтобы я видела их лица. Оба так и светятся правотой. Битва двух ангелов мести.

– Пора Джеймсу было узнать, время понять, что в его небольшой семейке есть свои странности, свое… неприятное прошлое. Что у него в гнезде лежит яйцо кукушки. Что он рогоносец. Что не он один ходил налево. Он держал Фиону за руку. Шутил, как она меняется, как она не похожа на него самого. Это была самая подходящая возможность, именно такой я и ждала. Возможность, которую нельзя было упускать. Правда должна была выйти наружу.

– А ты была просто орудием этой правды?

– Я ничего не сказала. Я просто посмотрела. Всего один взгляд. Это все, что нужно было Джеймсу. Девяносто процентов вероятность, что он был здесь. И как мог не быть?

– То есть ты лгала, когда говорила, что ничего не знаешь.

Питеру было сложно управлять своим голосом и дыханием. Никогда его таким не видела. Обычно его так сложно вывести из себя, прямо спящий гигант.

– Я никогда не лгу. Я ведь не сказала ни слова. Ни слова. Так что нет. Я никогда не лгу.

– Кроме крайних случаев, это правда.

– Что это еще значит?

– Когда это важно для тебя самой, когда приходится защищаться от недопустимых последствий, ты похожа на нас, простых смертных.

– Скажи хоть раз, когда я солгала. Всего раз. Не тот, о котором мы сейчас говорим.

– Придется вернуться на пятьдесят лет назад. Но это было, а у меня долгая память. – Питер теперь говорил спокойно, подбирая слова. – Тест по философии в 1966 году.

Молчание. Аманда не шелохнулась. Я слышу лишь шум машин, летящих по улице Фуллертон.

– Как ты об этом узнал?

– Я был научным ассистентом профессора Грендалла. Ждал снаружи его офиса. Дверь была полуоткрыта. А ты все отрицала. Что ты сжульничала, списала. То есть ты лгала.

– Конечно же. Это было необходимо.

– А потом, после твоего ухода, профессор Грендалл вышел, увидел меня, покачал головой и сказал: «Какая женщина. Какая жесткость. Далеко пойдет».

– А ты что ответил?

– Осторожнее. Вы говорите о моей будущей жене.

– То есть когда ты меня нагнал во дворе в том году?

– Я уже все решил.

Снова тишина. Аманда отступила на шаг, положила руку на ограду, окружавшую садик, и обхватила пальцами одну из железных пик.

– Что же. Ты точно знаешь, как победить в споре.

– Мне не нужна была победа.

Мы с Питером снова расслабляемся. Его плечи опускаются, он запускает руку в волосы и треплет их – жест умиротворения, который он использует с Амандой.

– Тебе она никогда не нужна. – Я видела, как ее пальцы отпускают ограду. Она тоже поднесла руку к голове, как будто бы та болела.

– Так зачем ты это сделала? – спросил Питер. – Заставила его осознать его сомнительное отцовство. И единственную измену Дженнифер, о чем все остальные знали уже девять лет. Как я уже говорил, ты не станешь врать не в крайнем случае. Что происходит?

И снова ничего, кроме шума дороги. Питер теперь говорит медленнее, тщательно все взвешивая.

– Вечеринка. Это как-то связано с вечеринкой. Но как? Мы празднуем – повод хороший. И чествуем твою лучшую подругу. Ты помогала Джеймсу все организовать. И она прошла восхитительно. Я редко вижу Дженнифер такой довольной. Ей так сложно угодить. А у тебя получилось. Ты должна была это заметить. Дженнифер и Джеймс нежничают на публике. Марк так гордится своей матерью, это вообще чудо в его-то возрасте. Фиона совершает отчаянные вылазки в толпу, а потом бежит обратно к родителям, в безопасный уголок. Так что?

Аманда была непреклонна. Она не собиралась ему помогать.

Питер перестал трогать волосы, рука так и осталась на затылке. Поднял другую руку и протянул ее к Аманде. Сначала рука была прямой, а в последнюю секунду вдруг сжалась в кулак.

– Так вот в чем дело, разве нет. Слишком много счастья. Ты завидуешь. Она же приходит к тебе, только если что-то случится.

И в эту секунду я тихо развернулась и пошла обратно в дом, к теплу и свету. Джеймса было не видать. Я улыбалась и кивала, пока мышцы лица и шеи не заныли, пока не ушел последний гость. Я уложила Фиону в кровать и поцеловала на ночь Марка. А потом до утра пролежала в своей кровати, не сомкнув глаз.

На следующий день Джеймс отказался идти в парк со мной и Фионой. Он повел Марка в зоопарк. Отверг мысль о семейном ужине и пошел с Марком в «Макдоналдс». Целый месяц он проглатывал слова каждый раз, когда я обращалась к нему. В постели он поворачивался ко мне спиной. Подставлял щеку Фионе, которая хотела поцеловать его перед сном.

А потом, через месяц или около того, все прошло. Так всегда бывает между мной и Джеймсом. Ты узнаешь, скорбишь, прощаешь или хотя бы смиряешься. Вот почему мы справляемся. Вот как мы все это выносим.

Секрет счастливого брака не в честности, не в прощении, а в принятии чужого права на ошибку. И в уважении права твоего партнера на выбор, о котором никто из вас не будет жалеть, потому что он верный. Поэтому я никогда не извинялась.

Так это все и осталось невысказанным между нами, с одним только «но». Это не смогло срубить древо нашего брака. Но – сломалась крепкая ветвь, какой уже было не отрастить.

Марк и Фиона, конечно, чувствовали это. И вели себя совсем как дети. Марк был мрачен и грубил Джеймсу. Меня он наказал тем, что отдалился. Но Фиона – для нее все было сложнее. Она хотела сидеть между нами, пока мы смотрим телевизор, держа обоих за руки, будто бы она была проводником. Но чего? Привязанность оставалась. Наслаждение компанией друг друга чуть снизилось. Но уважение – вот что было проблемой. В речи Джеймса теперь появился оттенок презрения, в объятиях – грубость. В постели он стал требовательным и агрессивным. И это необязательно плохо. Но Фиона очень тяжело перенесла изменения в нашей жизни. Ее швыряло от попыток примирения до вспышек гнева. Когда она была хорошей, она была очень хорошей. Но были и приступы. Слишком ранние, чтобы винить во всем переходный возраст. Хоть она и стала почти уже подростком, приступы становились все сильнее. Она проводила много времени с Амандой. Когда я не находила ее в спальне или в гостиной, я шла к третьему дому вниз по улице за ней. Аманда стояла у двери, махала, одновременно здороваясь и прощаясь. Фиона, непокорная и упрямая незнакомка. А потом, спустя часы за закрытой дверью, появлялась другая Фиона, предлагавшая помыть посуду или помочь Марку с математикой.

Это были странные, тяжелые годы. Я брала дополнительные смены, принимала пациентов, на которых у меня не хватало времени. Писала статьи. Начала работать в бесплатной клинике. Занимала свои разум и тело, пока моя душа балансировала на краю пропасти отчаяния. Разумеется, это заметила Аманда и потихоньку собрала меня заново. Возбудитель и врачеватель моей боли сразу.

* * *

Я открываю дверь, вот и они. Мои дети. Мальчик и девочка. Повзрослели, их замучили заботы, особенно мальчика. Я прижимаю обоих к себе, щека почти лежит у дочери на плече.

– Почему вы позвонили в звонок? Это же ваш дом! Вам тут всегда рады. Вы же знаете!

Они одновременно улыбаются. Выглядит так, будто бы они это отрепетировали. Кажется, им полегчало.

– Ой, мы просто не хотели подкрадываться! – говорит мой сын, мой красивый, красивый мальчик. Девочки начали ему звонить еще до того, как сломался его голос.

– Ну проходите же! Мы с подругой как раз печенья напекли. – Блондинка появляется за моей спиной. Она улыбается юноше и девушке.

Мы усаживаемся за кухонным столом. Блондинка предлагает кофе, чай и печенье. Оба отказываются, хотя мальчик принимает стакан воды. Блондинка тоже садится. Что-то здесь не так.

– Как у тебя дела? – спрашивает мальчик.

– Довольно неплохо.

– Он смотрит на блондинку, та легонько кивает в ответ.

– Ты уверена? Кажется, ты немного… возбуждена. Взвинчена даже.

Это говорит моя девочка, моя дочка. Змея так нежно обвивает ее тонкие кости. Как ни странно, она похожа на Джеймса. При его росте он довольно худой. Всегда весит на десять фунтов меньше, чем надо. Разумеется, ему так не кажется. Он всегда бегает, плавает, всегда в движении. В те дни, когда он не может пойти на пробежку из-за сильного дождя, или снега, или холода, он час бегает вверх-вниз по лестнице.

Я думаю над ее вопросом. Взвешиваю все варианты. И прихожу к выводу.

– Этот разговор должен произойти, рано или поздно. Я его откладывала. Но раз уж вы оба здесь, мы можем поговорить сейчас.

Девушка кивает. Мальчик смотрит на меня. Блондинка уперлась взглядом в стол.

– Ваш отец не знает. Пока нет. Не говорите ему, пожалуйста.

– Не будем. Можешь на нас положиться. – Юноша криво усмехается, произнося это.

– Это началось некоторое время назад. Месяцы. Я заметила, что забываю. Мелочи, вроде того, куда положила ключи, или бумажник, или коробку пасты, купленной в магазине. А потом эти провалы. Вот я сижу в офисе, а через минуту в отделе замороженных продуктов в супермаркете и не понимаю, как я там очутилась. А потом начали уходить слова. Посреди операции я забыла слово «зажим». Потом вспомнила, по дороге домой. Но все это время я была вынуждена говорить: «Дайте мне ту блестящую штуку, что хватает и держит». Я видела как мои стажеры переглядываются. Позорище.

Ребята не выглядят напуганными. Хорошо. Сейчас будет самая тяжелая часть.

– Я даже признаюсь. Я не знаю ваших имен. Своих собственных детей. Ваши лица мне знакомы, и на том спасибо. Остальное я не узнаю. В комнатах нет дверей, нет выхода. А ванные вообще куда-то деваются.

– Я – Фиона. А это – твой сын, Марк.

– Спасибо. Конечно же, Фиона и Марк. Ну, чтобы не растягивать это все: я пошла к доктору, к Карлу Дзиену. Разумеется, вы знаете Карла. Он задавал мне вопросы, отправил к специалисту из университета Чикаго. У них там специальная клиника. Они называют ее, кроме шуток, Отделением Памяти. Они провели несколько тестов. Может, вы знаете, может, нет, но нет точного способа подтвердить болезнь Альцгеймера. Тут скорее метод исключения. Они проверили мою кровь. Убедились, что нет инфекций. Исключили гипотиреоз, депрессию. Задали мне множество вопросов. И в самом конце у меня не осталось места для надежды.

Мои дети молча кивают. Они не плачут. Они не показывают встревоженности. Это блондинка накрывает мои ладони своими.

– Может, я выразилась не совсем ясно. Это смертный приговор. Смерть мозга. Я уже сообщила в больнице, объявила, что ухожу. Начала вести дневник, так что в моей жизни есть некая целостность. Но без помощи я долго не протяну. И я не хочу быть для вас обузой. Девушка берет меня за вторую руку. Это неуютно, странно, что обе руки держат эти безымянные люди. Я освобождаюсь и кладу ладони на колени.

– Наверное, тебе очень страшно, – говорит девушка.

Юноша ухмыляется:

– Ты крепкая старая птица. Ты положишь эту болезнь на лопатки и сломаешь ей руки, прежде чем она до тебя доберется.

– Кажется, вы не удивлены.

– Нет, – говорит Фиона.

– Вы заметили?

– Было сложно не заметить! – откликается юноша.

– Тсс. На самом деле именно поэтому мы сюда сегодня и приехали, мам.

– Мы не только не удивлены, на самом деле все уже так плохо, что пора кое-что изменить. Продать дом. Переехать в более… подходящее по условиям место.

– Как это, продать дом? Это мой дом. Он всегда будет моим. Когда я вошла сюда двадцать девять лет назад, беременная тобой, между прочим, я сказала, что наконец нашла место, где я смогу умереть. И только из-за каких-то дурацких ключей…

– Дело не в ключах, мам. А в возбуждении. Хождении. Невозможности пользоваться ванной, справляться с гигиеной. В отказе от приема лекарств. Это слишком много для Магдалены.

– Какой еще Магдалены?

– Магдалена. Вот она. Ты даже не помнишь женщину, что живет с тобой. Что заботится о тебе. Чудесно заботится. Ты даже не помнишь, что папа умер.

– Ваш отец не умер! Он просто на работе. Он будет дома – который сейчас час? – очень скоро.

Мальчик поворачивается к девочке.

– Какой в этом смысл? Давай просто сделаем, как собирались. У нас есть все документы. Это правильный поступок. Я знаю. Мы все испытали. Даже ты здесь жила, чтоб помочь Магдалене. Безумная была идея.

Девушка медленно кивает.

– Мы могли нанять квалифицированную медсестру. Использовать замки на дверях. Но это так ее расстраивает, вреда больше, чем пользы. И ей так быстро становится хуже. Это просто небезопасно – держать ее тут, а не под пристальным присмотром.

Девушка не отвечает. Блондинка вдруг вскакивает и выходит из комнаты. Ни девушка, ни парень этого, кажется, не заметили.

Я не понимаю его слов, поэтому сосредотачиваюсь на выражении лица. Он друг или враг? Думаю, что друг, но я не уверена. Мне сложно. Есть что-то враждебное в его глазах, напряженность в плечах, это может быть знаком старых ран, старых подозрений.

Я сижу за столом с двумя молодыми людьми. Они встают. Девушка куда-то отошла. Потом вернулась.

– Мам, надеюсь, ты нас простишь. – В ее глазах стоят слезы.

– Фиона, она даже не вспомнит. Разговор был бесполезен. Я же говорил.

Она надевает свитер, вытирает глаза.

– И Магдалена. Она была с нами все эти восемь месяцев. Это сложно.

Он пожимает плечами:

– Она – наемный работник. Это были деловые отношения. Услуга за услугу.

– Козел. Но я все равно рада, что мы пришли. Забавно, я никогда не знала, что она почувствовала, когда поняла, что происходит. Как она это вычислила. В этом всегда была загадка.

– Ну, она была не из тех, кто любит поговорить о чувствах.

– Да, но я почему-то чувствую… гордость.

Она садится на корточки рядом с моим креслом.

– Мам, я знаю, что ты меня уже не слышишь. Я знаю, что ты все это не вспомнишь. И все это очень грустно. Но были и моменты отсрочки. Это был один из них. Спасибо тебе за это. Что бы ни случилось, знай, что я люблю тебя.

Я слушаю ее тихий голос, обращая внимание на модуляции. Пытаюсь понять, кто же она. Эта райская птичка на моей кухне. Прекрасная девушка с лицом ангела, что наклонилась, чтобы поцеловать мои волосы.

Парень выглядит смущенно.

– Ты всегда была сентиментальной.

– А ты всегда был козлом. – Она его легонько пихает, пока они идут к двери.

– Конец эпохи. – Он сказал ей это, когда за ним закрылась дверь.

– Конец, – вторю я, и слова повисают в воздухе опустевшего теперь дома.

Два

Женщина без шеи опять кричит. Где-то слышится звук зуммера, а потом приглушенное шарканье тапочек на мягкой подошве по мягкому ковру за моей дверью.

Другие звуки доносятся из соседних палат на этаже. Крики зверей в клетках, слышащих, как один из их сородичей страдает. Некоторые из криков можно различить: «Помогите!» или «Сюда!», но большая их часть просто сплошной вопль, который то затихает, то нарастает с новой силой.

Это уже случалось раньше, этот переход с одного круга ада на другой. Сколько раз? Дни здесь превращались в месяцы. Когда я ощущала тепло солнца? Когда муха или комар садились мне на руку? Когда я в последний раз ходила в туалет так, чтобы никто вдруг не появлялся рядом? Никто не одергивал мою ночную рубашку. Никто не хватал меня так сильно, что, казалось, – останутся синяки.

Крики стали тише, но не прекратились, поэтому я встаю. Я могу это прекратить. Выписать что-нибудь. Может, один из бензодиазепинов. Может, нембутал. Что-нибудь, чтобы снять тревогу, чтобы остановить крики, доносящиеся теперь отовсюду. Прикажу сделать обход. С меня напитки! Все что угодно, чтобы не дать этому месту превратиться в настоящий бедлам. Но руки уже тянутся ко мне, совсем недружелюбно. Перерезают мне путь, пока я не решилась действовать.

– Куда ты идешь? В ванную? Позволь мне помочь. – В тусклом свете я едва могу различить лицо говорящей. Полагаю, что это женщина, но, оказывается, что мне все сложнее определить наверняка. Бесформенный белый халат. Волосы короткие или же собранные сзади. Бесстрастные черты лица.

– Нет. Не в ванную. К той несчастной. Помочь. Оставьте меня в покое. Я и сама могу выбраться из кровати.

– Нет, это небезопасно. Это все новые лекарства. От них ты теряешь равновесие. Ты можешь упасть.

– Тогда дайте мне упасть. Если уж вы собираетесь обращаться со мной, как с ребенком, то уж будьте себе верны до конца. Дайте мне подняться, когда я упаду.

– Джен, ты на самом деле можешь пораниться. Тогда у меня будут неприятности. А тебе же этого не хочется, да?

– Меня зовут доктор Уайт. Не Дженни. И уж точно не Джен. И мне плевать, если вас уволят. Кто-то другой займет ваше место. Вас достаточно легко заменить.

Десятки людей уже сменили друг друга, кто-то добрее, кто-то – жестче, кто-то говорил на английском лучше, кто-то – хуже, но их лица слились в одно.

– Хорошо, доктор Уайт. Нет проблем.

Она не отпускает меня. Хваткой, способной удержать крупного мужчину, она придавала мне стоячее положение; одна рука на пояснице, другая – на локте.

– Ну вот, теперь мы можем пойти посмотреть, что там происходит. Думаю, что ты сможешь помочь Лауре! Ей иногда это так нужно!

Все еще придерживая меня за руку, она выводит меня в коридор. Люди, подобно скоту, бесцельно ходят по кругу, словно при учебной пожарной тревоге.

– Слава богу, видишь, все кончилось! Может, вернешься в кровать или выпьешь теплого молока в столовой?

– Кофе. Черного кофе.

– Нет проблем! – Она поворачивается к девушке в оливковой униформе. – Вот. Отведи Дженнифер на кухню, налей ей немного теплого молока. И заставь ее принять таблетки. Она отказалась пить их перед сном. Ты знаешь, что будет завтра, если мы их в нее не впихнем.

– Не молоко, кофе, – прошу я, но никто не слушает. Такой уж тут порядок. Тебе скажут что угодно, пообещают что угодно. Не обращай внимания на слова, даже когда можешь удержать их в памяти, не своди глаз с их тел. Особенно с рук. Руки не лгут. Смотри, что они держат. К чему тянутся. Если рук не видно, самое время насторожиться. Самое время поднимать крик.

Я изучаю лицо девушки, ведущей меня в столовую. Моя прозопагнозия, моя неспособность отличить одно лицо от другого, становится все хуже. Я не могу сосредоточиться на чертах лица, поэтому, когда человек поворачивается ко мне, я пристально на него смотрю. Чтобы сделать то, что может любой младенец шести месяцев от роду: отделить знакомых от незнакомцев.

Это вот мне ни о чем не говорит. Лицо рябое, череп с ярко выраженной брахицефалией. Прикус глубокий, а правая нога немного косолапит, возможно, в результате перекручивания большеберцовой кости. Здесь полно работы для дорогостоящих врачей. Но не для меня. Потому что ее руки идеальны. Большие и сильные. Не ласковые. Но здесь и не требуется ласка. Об этом позаботился естественный отбор, и о тех, кто заботится, и о тех, за кем ухаживают.

Здесь часто используют это слово – «уход». «Ему нужен долгосрочный уход. Ей не подойдет для домашнего ухода. Мы нанимаем больше сиделок для ухода за больными. Поухаживайте за ней». Однажды я поймала себя на том, что повторяла слово снова и снова, пока его звучание не потеряло всякий смысл. Уход. Уход. Уход.

Я попросила у одного из мужчин, работающего в больнице, словарь. У него еще не борода, но он и не чисто выбрит. Я запомнила его благодаря гемангиоме на левой щеке.

Позже он вернулся с клочком бумаги.

– Лаура нашла это слово в онлайн-словаре. – Он пытается вручить мне бумажку, но я качаю головой. Сегодня не лучший день для чтения, их стало совсем мало. Уставившись в бумажку, он начал читать, запинаясь и спотыкаясь на словах. Он с Филиппинских островов. Верит в Святой Дух, Христа и Создателя. Крестится при виде статуэтки с нимбом у меня на шкафу. Несколько раз он спрашивал о моем медальоне святого Кристофера и, кажется, понял, почему я его ношу.

УХОД – работа, связанная с поддержкой людей, которые из-за физической немощи, хронической болезни или других форм неспособности не могут вести самостоятельный образ жизни.

Он замолчал, нахмурился, а потом рассмеялся:

– Какое длинное определение для такого короткого слова! Теперь моя работа даже кажется мне тяжелой!

– Она такая и есть. У тебя самая тяжелая работа из всех. – Он мне нравится. Его лицо мне приятно, несмотря на родимое пятно, или даже именно из-за него. Такое лицо запоминается. Лицо, которое заставляет боль от моей прозопагнозии ненадолго утихнуть.

– Нет-нет! Только не с такими пациентами, как вы!

– Перестань со мной заигрывать, говорю я ему. – Но ему удалось заставить меня улыбнуться. Этого бы не получилось у девицы с идеальными руками.

Мы добираемся до столовой, она пододвигает мне стул и уходит. Другая займет ее место. А потом еще кто-нибудь.

Так же как и с пациентами в бесплатной клинике, я тут помогаю по средам: концентрируюсь на симптомах, а не на личностях. Как раз этим утром мне подвернулся новый случай. Если бы не отечность кистей и лодыжек, я бы поставила диагноз «депрессия». Он был легко возбудим. Неспособен сфокусироваться. Сказал, что на него жена жалуется. Но воспаление вызвало у меня подозрения, и я заказала анализ на эндомизиальные и противотканевые антитела.

Если я права, впереди у него жизнь, состоящая из лишений. Никакой пшеницы. Никаких молочных продуктов. Никакого хлеба, хоть он всему и голова. Некоторые из тех, кто любит жалеть себя и заниматься самокопанием, скажут, что глютеиновая болезнь – это приговор всем радостям жизни. Если бы они знали, что их ждет в будущем, стали бы они вести себя иначе? Баловать себя чаще? Или же, наоборот, стали сдержаннее?

Приносят мое молоко, с ним рядом чашечка с таблетками. Я плюю в молоко и отбрасываю таблетки так, что они летят под столы, закатываются в углы.

– Джен! Ты же знаешь, это против правил! – говорит кто-то.

Люди становятся на колени, доставая красные, синие и желтые пилюли. Я сдерживаю порыв пнуть под зад того, кто ко мне ближе; вместо этого я направляюсь в свою палату. Да. Я нарушу любое правило, перейду любую черту. Я готовлюсь к битве, ведь скоро прибудет подкрепление.

* * *

Что-то болит. Вне пределов досягаемости. Что-то, от чего бросает в дрожь. Что-то окровавленное, но не оказавшее мне сопротивления. Этот темный стыд. Слишком личная, невыносимая боль.

* * *

Посетители приходят и уходят. Когда они уже идут к выходу, я всегда иду за ними, втираюсь к ним в доверие. Когда они пройдут в дверь, я буду с ними. Это же так просто. Не важно, что меня всегда останавливают. Однажды это сработает. Никто не заметит. Никто и не поймет, в чем дело, пока не настанет очередной обед или ужин. Тогда я буду уже далеко. Я непременно это сделаю. Уж точно в следующий раз получится.

* * *

Тут есть женщина, вокруг нее всегда люди. Посетители с утра до ночи. Все ее любят. Она одна из тех, кому повезло. Не знает, где она, не всегда узнает своего мужа или детей, носит памперсы, не помнит многих слов, но она милая и невозмутимая. Опускается все глубже, но с достоинством.

С другой стороны, ветеран Вьетнама одинок. Никто к нему не приходит. Он долго и громко переживает дни своей славы или своего кошмара, в зависимости от дня или даже часа. Он участвовал или же нет в бойне, одной из самых знаменитых. Какие-то детали звучат правдивее других. Как сбрасывали труп козы в колодец. Как льется кровь, когда перерезаешь вену. Как и я, он понимает, что это его наказание за преступления прошлого.

* * *

Сегодня Джеймс приехал домой из одной из своих поездок. Из Олбани на этот раз. Нудное дело, как он сказал. Его график стал свободнее, как и мой.

Как и я, он не стал с годами медлительнее. Все такой же упорный, такой же увлекающийся, как и в тот год, когда мы заканчивали школу. А у меня всегда это возбуждение, чувство открытия, не важно, долго ли он отсутствовал. Не то что обычная доброжелательность. Слишком резкий, слишком угловатый для большинства. И темный. Вот откуда эта мрачность в Марке, и внешняя, и внутренняя.

Джеймс уже было сел, но передумал, пересек комнату и поправил моего Кальдера на стене. Потом возвращается. Наконец, садится в кресло, но не расслабляется. Сидит на самом краю сиденья, притоптывая какому-то ритму. Всегда в движении. Доводит людей до грани, сам не знает, что выкинет потом. Потрясающе полезное оружие в суде и в жизни. В мире, где все ведут себя предсказуемо, Джеймс похож на эксплоративную операцию: режь и изучай, ты обязательно что-нибудь найдешь. Иногда что-то плохое. Но чаще – приятное. Тем не менее сегодня он необычно тихий. Он ждет немного, прежде чем заговорить.

– Выглядишь ты дерьмово. Но я представляю, что это лишь тень того, как ты себя чувствуешь.

– Ты всегда называл вещи своими именами. Его черты размыты при свете раннего утра. – Ты мог бы включить свет?

– Мне так больше нравится. – Он снова замолкает. Он вертит что-то в руках. Я подаюсь вперед. Какой-то медальон с гравировкой, на цепочке. Он почему-то важен. Я протягиваю руку ладонью вверх, в универсальном жесте, означающем «дай мне». Но он не обращает внимания.

– Ты забыла о нем. – Медальон висит на одном пальце, раскачиваясь взад-вперед – это может оказаться проблемой.

Я пытаюсь вспомнить. Здесь должна быть какая-то связь. Но она ускользает от меня. Я снова тянусь за ним, на этот раз хочу взять, а не просить. Но Джеймс отдергивает руку, отказывая мне. И вдруг он исчезает. Острое чувство утраты, смахиваю слезы с ресниц.

Люди здесь так быстро приходят и уходят.

* * *

Мы с Марком сидим в большой комнате. Он умоляет:

– Пожалуйста, мам. Ты знаешь, я бы не просил, если бы это не было важно.

Я пытаюсь понять. На нас смотрят люди. Сцена! Телевизор выключен, а им хочется драмы. А вот и драма, мы с Марком в главных ролях. Но я все еще не понимаю, о чем он говорит.

– Мам, это всего лишь до конца года. Пока мы не получим бонусы.

Его волосы давно не видели ножниц. Он еще женат? Была какая-то девушка. Что с ней случилось? Он выглядит ужасно молодым, все они ужасно молодые. Фиона еще младше, но она приглядывает за ним. Когда он на спор разбил бейсбольной битой окно гаража у Миллеров, именно Фиона постучала в их дверь и предложила стричь их газон в течение шести недель, чтобы расплатиться.

– Тебе не нужно было так поступать, – говорю я. – Нужно было взять на себя ответственность.

– Мам, оставайся тут, со мной.

– А вчера ты пришел домой пьяный. Я застала Фиону оттирающей рвоту с коврика в гостиной. Фиона присматривает за тобой.

– Да-да, как всегда, Фиона. Ты даже не представляешь, как меня это бесит.

– Что ты такого сделал, что даже младшая сестренка тебя не прикрывает?

– Мам, я клянусь, я обещаю тебе, что это последний раз. – Он начинает злиться. – У тебя все равно есть больше, чем тебе нужно. Рано или поздно это все равно будет принадлежать мне или Фионе. Можно же дать немного заранее?

Все больше людей останавливается поглазеть. Даже ветеран придвинул кресло. Развлечение! Голос Марка становится все выше в бессильном гневе.

– Ты можешь просто сказать Фионе, что ты согласна, и она даст мне деньги. Почему ты не хочешь пойти мне навстречу? В самый-самый последний раз.

Материнский инстинкт никогда не был силен во мне. Да и Марка было сложно любить. Помню, как я попробовала прижать его к себе, когда ему было года три-четыре, и он ударился на детской площадке, какими странно чужими показались мне его острые локти и коленки. Но он все еще мой мальчик.

– Мам? – Он внимательно на меня смотрит.

– Да.

– Ты это сделаешь?

– Что?

– Дашь мне денег?

– Так вот что тебе было нужно? Что же ты сразу не сказал? Да, конечно, дам. Дай я только возьму свою чековую книжку.

Я уже было пошла в свою палату за сумочкой, но Марк останавливает меня. Протягивает блокнот и ручку.

– Мам, у тебя больше нет книжки. За все отвечает Фиона. Тебе всего лишь нужно написать записку, что ты даешь мне взаймы. Всего лишь: я одолжу Марку пятьдесят тысяч. Нет, нужно дописать еще пару нулей вот здесь. Да, вот так. А теперь подпишись. Отлично! Чудесно! Ты об этом не пожалеешь, обещаю тебе! Я докажу, что умею делать все правильно.

На полпути к выходу из комнаты он спохватывается, возвращается и целует меня в щеку.

– Я люблю тебя, мам. Я знаю, что иногда веду себя как сукин сын, но я тебя люблю. И дело не в деньгах.

– Шоу окончено, – говорю я всем собравшимся вокруг, – идите в свои палаты. Кыш! – Они разбегаются как тараканы.

* * *

Любовь, любовь повсюду. Люди разбиваются на парочки, иногда на тройки. Связь длится иногда час, иногда день. Младшие заботятся о старших.

Женщина без шеи крайне неразборчива. Она откроется любому. Здесь это значит держаться за руки. Сидеть рядышком в холле. Может, положить руку на бедро. Слов же совсем мало.

Когда приходят мужья и жены, на них смотрят, не узнавая. Некоторые из них плачут, всем становится легче. Но эти любовники. Искать, влюбляться без памяти, уходить и привыкать друг к другу на самой неприглядной ступени жизни. Боже, не дай мне пройти через все это еще раз.

Уже дважды я сглупила. Был Джеймс. И тот, другой. Это плохо кончилось, разумеется. Могло ли быть иначе? Его юное, обиженное лицо. Он чувствовал, что имеет на меня право.

Ему сейчас под пятьдесят. Какая странная мысль. На десять лет старше, чем я была тогда. Мне всегда было все равно, как он жил после нашего расставания. Полагаю, что хорошо, красавчикам всегда все легко дается.

Но не его красота привлекла меня. То, как он чувствовал скальпель. Меня это завораживало. Он держал его, будто руку возлюбленной. Но все же, несмотря на страсть, на его желание, таланта у него не было. Я жалела его. А потом жалость переросла во что-то другое. Я никогда не использовала слово «любовь». Это не могло сравниться с чувствами, что я испытывала к Джеймсу. Но это не было похоже ни на что другое. А это уже многое значит.

Когда думаешь о жизни, всплывают самые сильные моменты. Вершины и впадины. Он был одним из самых высоких пиков. В каком-то смысле выше Джеймса. Если Джеймс был главной горой моей жизни, то он пиком иного рода. Выше, круче. На его склонах нельзя ничего построить. Но зато вид оттуда потрясающий.

* * *

На дорогом ковре цветная лента. Она портит тот эффект лоска, которого они с таким трудом пытаются достичь, но зато помогает. Это линейный мир. Иди прямо. Поворачивай налево или направо.

Синяя линия приведет меня в ванную. Красная – в столовую. Желтая – в коридор. Коричневая – для прогулок вдоль стен большой комнаты. Круг за кругом. Круг за кругом.

Мимо спален, мимо столовой, мимо зала с телевизором, комнаты развлечений, двойных дверей во внешний мир, на них слово «выход» написано броскими красными буквами. Так и ходишь, вечно в движении.

* * *

Что-то болит. Оно находится в стерильном, ярко освещенном месте, где нет места теням. Место для крови и кости. Но тень есть. И тайны.

* * *

Здесь необычайно чисто. Они постоянно скребут, пылесосят, обновляют краску. Вытирают пыль. Чинят. Тут все как новое. И лучшего сорта. Пятизвездочный отель с поручнями. «Ритц» для немощных. Широкие и мягкие кресла в большой комнате. Огромный плоский телевизор. Повсюду живые цветы. Запах денег.

Они и нас держат в чистоте. Часто моют с антисептическим мылом. Грубые руки умело орудуют жесткими мочалками. Унижающее яростное растирание живота и ягодиц.

Зачем так отскребать? Дайте отмершим клеткам собраться вместе, закрыть меня, пока я не превращусь в кокон, пока не останусь такой, какая я есть. Больше никакого старения. Нужно остановить это падение. За которое я не хочу платить. За которое я ничего не отдам.

* * *

Я сижу с хорошо постриженной седоволосой женщиной. Мы в столовой, за общим длинным столом. Он накрыт человек на двенадцать, но едим только мы.

У меня какие-то светлые полоски, плавающие в густой красной жидкости. У нее – кусок белесого мяса. У обеих еще что-то вроде белой каши, политой чем-то коричневым. Нутром я понимаю, что она – моя коллега. Кто-то достойный уважения.

– Что это? Я указываю на штуку, лежащую справа от ее тарелки, у меня такой нет.

– Это нож.

– Хочу такой же.

– Нет, он тебе не нужен. Видишь, твоя еда мягкая, ее легко разломать на кусочки. Тебе не нужно ее резать.

– Но он мне нравится. Больше всего остального.

– И это понятно.

– Как давно ты здесь?

– Около шести лет.

– Что ты сделала?

– В смысле?

– Чтобы попасть сюда. Что ты сделала? Все тут совершили какое-то преступление. Некоторые опаснее других.

– Нет, я здесь работаю. Меня зовут Лаура. Я менеджер, постоянно тут живу. – Она улыбается. Высокая и широкоплечая. Сильная и крепкая. – А что за преступление ты совершила?

– Я не хочу говорить.

– Ну и ладно. Тебе не нужно обсуждать это со мной. Это не важно.

– Сколько ты здесь?

– Шесть лет. Меня зовут Лаура.

– Мне нравятся твои бусы. – Слово вдруг всплывает в памяти. – Опал?

– Да. Подарок от мужа.

– А мой муж сейчас не в городе. – Откуда-то я это знаю. – Он в Сан-Франциско, на конференции. Путешествует.

– Тогда, наверное, тебе его не хватает.

– Иногда, – отвечаю я. А потом вдруг слова льются гораздо легче. – Иногда я ворочаюсь в кровати, нащупываю место, где простыни еще прохладные. И где ему будет достаточно места.

– Мне кажется, что ты к нему очень привязана. Ты много о нем говоришь.

– А что это у тебя в руках?

– Это нож.

– Для чего он?

– Чтобы резать.

– Это я помню. Можно я его возьму?

– Нет.

– Почему?

– Это небезопасно.

– Для кого?

– В основном для тебя самой.

– В основном?

– Мы точно не знаем.

– Что я могу навредить окружающим?

– Да. Именно так.

– Но я же врач.

– И ты произнесла священную клятву.

У меня опять видение. На стене висит свиток в рамке. Цитирую то, что там написано.

– Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигиеей и Панацеей, всеми богами и богинями… – Образ покидает меня, и я не могу закончить.

– Впечатляющие слова. Даже пугающие.

– Да, я всегда думала так же.

– И, конечно же, всем известна часть, где говорится «не навреди», – добавила седоволосая женщина.

– Я всегда придерживалась этой клятвы. Думаю, что придерживалась.

– Думаешь?

– Есть штука, которая болит.

– М?

– Да. Это сделали той штукой, которую ты держишь.

– Ножом.

– Да, ножом.

Женщина подается вперед:

– Ты вспоминаешь? Нет. Давай я скажу по-другому. Если ты вспоминаешь, оставь это при себе. Не говори мне.

– Я не понимаю.

– Нет, не сегодня. Ты поймешь не сегодня. Но ты можешь вспомнить все завтра. Или послезавтра. Память – забавная штука. Иногда лучше даже не пытаться слишком усердно. Вот что я хочу сказать.

А потом она уходит, унося с собой ту острую милую вещицу. Нож.

* * *

Хоть одно живое существо все еще трепещет от моих приказов. Небольшой песик, щенок, невесть как прибившийся ко мне. Мне никогда не нравились собаки. Как раз наоборот. Все мольбы детей уходили в никуда.

Сначала я отпихнула его. Но он был упертый, караулил меня днем и ночью. Другие пациенты пытаются переманить его, но он все равно всегда возвращается ко мне, облизывая мордочку после угощения или же после того, как его погладят.

Мне не очень понятно, чей он. Свободно тут бегает – всеобщий любимчик. Но именно за мной он ходит по пятам. Спит со мной, хотя у него есть лежанка в комнате с телевизором, а его миски стоят в столовой. Вскоре после того, как я ложусь в кровать, я чувствую, как он прижимается ко мне, к той, что всегда ненавидела собак. Но в конце концов к нему привыкаю, я стала находить удовольствие в том, как он меня обожает.

Другие пациенты ревнуют. Они пытаются украсть Пса. Несколько раз я просыпалась и видела, как темный силуэт склонился над моей кроватью, пытаясь схватить поскуливающий трепыхающийся комочек. Я никогда не вмешивалась, и он всегда возвращался. Мой зверек. Каждой старухе нужен такой.

* * *

Ходьба – единственное, что помогает. То, что здесь называется прогулкой. Тут даже маршруты проложены. Лабиринт для умственно неполноценных.

В любой час два-три человека куда-то идут. Если же кто-то пытается идти не так, как положено, его останавливают и грубо возвращают на дорожку.

Я вспоминаю лабиринт в соборе Шартра, детей просто зачаровывают его линии, затейливыми путями ведущие к центру. Через него паломники надеялись стать ближе к Богу. Кающиеся грешники, прошедшие на коленях весь этот путь по камням, уставшие и окровавленные, но исполненные покаяния.

Как бы снова я хотела ощутить то чувство свободы, за которым следует наказание, как у детей, которые только что сознались и заплатили за свои мелкие проступки. Но я – я обречена продолжать прогулку.

* * *

– Джен, у нас гости. Ты рада, что мы помылись? Посмотри, как чудно выглядят твои волосы!

Я видела это лицо раньше. Вот до чего я дошла. Имен больше нет. Только характеристики, если есть что-то особенное и понимание того, знакомо мне лицо или нет.

Да и это не абсолютные категории. Бывает так, что я решаю, что это незнакомый мне человек, а потом его черты приобретают образ не только знакомый, но и любимый.

Этим утром я не узнала собственную мать с первого раза. Но потом она показала, кто она такая. Она плакала, держа мою руку. Я успокаивала ее, как могла. Говорила, что да, это были тяжелые роды, но я скоро буду дома, с ребенком все в порядке. «Но где Джеймс?» – спрашивала она.

– Мам, папа сейчас не может быть рядом. Почему ты зовешь меня мамой, а его – папой? – И снова слезы.

А потом мама исчезла.

А теперь эта. Тут что-то другое.

– Я – детектив Лутон. Мы беседовали несколько раз.

– Кто делал вам тиреоидэктомию? Доктор Грегори?

– Делал что? Ах, это. – Ее рука тянется к шраму на шее. – Если честно, я не помню его имени. Почему вы так решили?

– Он всегда отлично управлялся с иглой. Ваш шов отлично зажил.

– Мне говорили об этом.

– Вам верно рассчитали дозировку?

– Мадам?

– Как давно вы в последний раз проверяли уровень тироксина и трийодтиронина?

– Может, с год назад. Но я здесь не из-за этого.

– Я знаю, что это не моя специализация. Но я бы спросила об этом вашего эндокринолога. Я выяснила, что восемьдесят процентов людей с нарушениями функций щитовидной железы не следили за уровнем гормонов.

– Спасибо, я ценю это. Но я здесь все же по другому вопросу. Я знаю, что вы не помните, но я немного вам помогу. Я из полиции. Я расследую смерть Аманды О’Тул.

Она замолкает, будто ждет чего-то.

– Это имя вам знакомо?

– На моей улице живет кто-то с таким именем. Но я с ней близко не знакома. Мы только переехали в тот район, у меня недавно родился ребенок и обширная врачебная практика. Мне очень жаль это слышать. Но мы были просто знакомыми.

– Я рада. Потому что это очень расстроило ее друзей и родных. Не только внезапная смерть, но и то, что сделали с телом после нее.

– Продолжайте.

– Мы считаем, что это был не несчастный случай – с такой злобой ее ударили головой об стол. А потом, через какое-то время после смерти, ей отрезали пальцы на правой руке. Нет. Не отрезали. Отделили хирургическим путем.

– Необычный модус операнди. А зачем вы мне это рассказываете?

– Потому что я хочу вашу голову. Она нужна мне.

– Я не совсем понимаю.

– Мы думаем, что вы что-то об этом знаете. Но вы и сами не знаете что.

– Как вы это поняли?

– Чутье. Я частенько полагаюсь на него в работе.

– Да. Я переживала. За свою память. Она не такая, как всегда. Вот только этим утром я говорила Джеймсу – моему мужу, – что нам нужно есть больше рыбы. Ну, вы знаете, из-за жирных кислот омега-3. Его это не обрадовало. Не так легко найти свежую рыбу в Чикаго.

– Именно. Вы понимаете, о чем я. Потому мне интересно, не пойдете ли вы мне навстречу. Поговорите о вашей работе, о том, что вы помните об Аманде О’Тул. Поиграем в какие-нибудь игры со словами. Я хочу попробовать вызвать реакцию в вашем мозге.

– Я отменю все встречи, назначенные на это утро.

– Женщина сосредоточенно кивает. Я ценю это.

– Она вытаскивает телефон. Вы не возражаете, если я это запишу? У меня у самой небольшие проблемы с памятью. Итак, сделайте вот что: подумайте об Аманде. Вот ее фото, если это поможет вашей памяти размяться. Нет? Что ж, тогда не думайте о том, как она выглядела. Что приходит вам на ум, когда я произношу имя Аманда?

– Я думаю о ком-то высоком, прямом и неуступчивом. Ком-то с чувством собственного достоинства.

– Как бы такой человек мог умереть?

– Странный вопрос. Единственная хорошая смерть – это легкая смерть. И это не имеет ничего общего с чувством собственного достоинства. Умрешь ли ты от сердечного приступа или ударившись головой – это не важно. Если ты не страдаешь или страдаешь совсем недолго – это хорошая смерть.

– Но вы же слышали о людях, которые умирали с честью. Я говорю не о солдатах. Вы понимаете, что я хочу сказать.

– Это все лекарства. Лекарства помогают людям. Без них наши близкие не стали бы дожидаться естественного конца. Они нужны им так же, как и нам.

– Вы же врач, вы к смерти ближе, чем другие. Но вы нечасто сталкивались с такими ситуациями, так ведь?

– Я видела не так много смертей от травмы головы. – Позволяю себе улыбку.

– А ампутаций?

– Вот их я видела изрядное количество.

– А что может быть причиной ампутации, скажем, пальца?

– Инфекция, гангрена, обморожение, нарушение функции сосудов, костная инфекция. Рак.

– Есть ли какая-нибудь причина, по которой вы бы ампутировали все пальцы, кроме большого?

– Да. В случае сильного обморожения или менингококкемии, при которых есть вероятность развития гангрены, тогда может возникнуть такая необходимость.

– А что именно называется гангреной?

– Осложнение некроза, или клеточной смерти. Когда часть тела умирает и начинает гнить. Обычно в таких случаях нужна ампутация.

– Вы когда-нибудь проводили ампутацию из-за гангрены?

– Да, конечно же. В нашем климате случаются обморожения. Не всегда доходит до ампутации, обычно она, к сожалению, нужна беднякам и бездомным.

– Но вы же нечасто видите бездомных, так ведь? Это не ваш контингент.

– Я еще и волонтер общественного центра здоровья, что на Чикаго-авеню. Большая часть работы такого рода – там. И чаще я сталкиваюсь с так называемой мокрой гангреной, она вызывается инфекцией. И она более тяжелая. Если не ампутировать в таких случаях, гангрена может распространиться и даже убить пациента.

– Другими словами, вы отрезаете части тела, чтобы остановить распространение гниения?

– Да, это один из способов. Для тяжелых случаев гангрены.

– Но нет никакого смысла в ампутации после смерти?

– Нет, конечно же, нет.

– Ни малейшего?

– Никакого.

– Тогда почему кто-то мог такое сделать? Как по-вашему?

– Я не психиатр. И не могу говорить о больном или преступном разуме.

– Да, я понимаю.

– Но мне кажется, что мог быть какой-то символический смысл.

– И какой же?

– Если ампутация – это способ прекратить гниение, ее можно использовать как послание человеку, делающему что-то неподобающее, нечистому на руку. Иисус сказал на Тайной вечере: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня.

– Но почему же тогда отрезали пальцы, а не кисти?

– Это тоже может быть символично. Рука без пальцев не может ничего схватить, удержать. Может, это послание для стяжателя или наемника. Или кого-то, кого сложно простить. Кроме прочего, без пальцев рука – всего лишь лопасть из кости, покрытая слабой плотью. Мало для чего пригодная.

Женщина кивает. Она потягивается, встает и начинает ходить по комнате.

– Я заметила тут несколько религиозных вещиц. И вы цитируете Библию по памяти. Вы на самом деле верующая?

– Качаю головой. Меня растили в католических традициях, но сейчас мне просто по душе символика. Сложно избежать определенного количества знаний, если твоя специальность – история Средневековья.

Женщина останавливается у моей статуи.

– Я заметила, что вы привезли ее из дома. Кто это? Богоматерь?

– О нет, это святая Рита Кашийская. Видите рану у нее на лбу? И розу в руках?

– Кто она?

– Покровительница невероятных случаев.

– Я думала, что это апостол Фаддей.

– Да, у них много общего. Но Рита больше импонирует мне, как феминистке. Она была не пассивным сосудом, как другие девы-мученицы. Она действовала.

– Теперь я понимаю, почему она вам так приглянулась. Это она на медальоне?

– На этом? Нет. Это святой Христофор.

– Почему вы его носите?

– Шутки ради. Это придумка Аманды.

– Что за шутка?

– Святой Христофор вовсе не святой.

– Нет?

– Плут. Нет, не так. Неправдоподобная и бездоказательная легенда. Фантазия фанатика. Какое-то время назад его исключили из списка святых. Но я любила его, когда была маленькой. Он был покровителем многих вещей. Одной из них была внезапная жуткая смерть. А еще он покровитель путешественников. Вы наверняка еще найдете людей с его статуэткой на приборной панели.

– Еще больше символики.

– Да.

– А что у него общего с Амандой?

– Она подарила мне этот медальон. На пятидесятилетие. Когда только-только закончилось тяжелое для меня десятилетие. Много потерь. Своих, личных, в каком-то роде нарциссических причин. Потеря привлекательности. Потеря сексуального аппетита. Потеря амбиций.

– А вот последнее меня удивило. Вы были на вершине успеха, перед тем как ушли.

– Да. Но амбиции и успех не одно и то же. Это нечто иное. Это погоня, а не добыча. К пятидесяти я добилась всего, чего хотела. Я не знала, чем еще заняться. На самом деле мне ничего больше и не хотелось. Я не хотела руководить и ходить на собрания. У меня не было амбиций такого рода. Мне не хотелось писать учебники или давать советы. Мне не хотелось, да и не нужно было зарабатывать больше.

– А потом?

– Аманда по-своему помогла. Она посоветовала пойти волонтером в медицинскую клинику Общества новой надежды, что на Чикаго-авеню, вернуться в обычный мир. Настояла на этом. Она, конечно же, понимала, что я пойду на это. Такой опыт оказался невероятно полезным во многих отношениях. Я снова стала врачом общего профиля. Начала снова думать о том, что у человека есть что-то выше локтя. Это было нелегко.

– А святой Христофор? Внезапная смерть?

– Да. Святой Христофор – покровитель людей, тебя защитит от случайных смертей. В моем случае это смерть духа. Наперекор моему страху, моему отчаянию, как будто всему важному в моей жизни настает конец. Медальон был для Аманды возможностью сказать, что не нужно паниковать из-за темноты, окружающей меня сейчас. Что есть выход. Что так мой разум расплачивается за былые… прегрешения. Что самое лучшее еще впереди. Так она думала.

– То есть медальон был символом грядущих душевных проблем, а вовсе не напряжения в ваших отношениях?

– Я бы так не сказала. Нет. Напряжение все же было.

Она подается вперед:

– Можно? – И берет в руку медальон. Ее лицо суровеет. – На нем что-то есть. Пятно. Не возражаете, если я посмотрю поближе?

Я пожимаю плечами, наклоняюсь, снимаю цепочку через голову, протягиваю ей. Она его внимательно рассматривает.

– Он грязный. Позвольте мне взять его почистить. Я верну, не бойтесь.

Пауза. Я говорю:

– Что-то еще? Меня пациенты ждут. Странно, что медсестра еще нам не помешала. Ей даны четкие указания, чтобы она не давала мне выбиться из расписания.

– Прошу прощения. Я уже отняла слишком много вашего времени. Не возражаете, если я еще как-нибудь заеду?

– Только запишитесь у стойки. Приемные часы по понедельникам, вторникам и пятницам. По средам и четвергам я оперирую. Нам нужно увидеться в ближайшие три недели, чтобы продолжить консультацию.

– Да. Спасибо. Вы мне очень помогли.

Она отстраняется, нажимает кнопку на телефоне и кладет его в портфель.

– Да, – говорит она, – уверена, что мы скоро еще побеседуем.

* * *

Фиона тут. Моя девочка. Ее зеленые глаза слегка покраснели. На правом ухе три серьги-полумесяца.

– Что такое? – спрашиваю я. Я все еще в постели. Не могу найти часы и посмотреть, который час.

– Что ты имеешь в виду? – говорит она, но я вижу грусть в ее глазах. Она садится на стул у моей кровати, встает, снова садится, берет меня за руку, похлопывая по ней. Я убираю ладонь, пытаюсь сесть.

– Ты чем-то расстроена.

– Нет. Ладно, да. Она снова встает, начинает ходить туда-сюда. Разве тебе еще не пора вставать? Уже почти девять.

Я с усилием выпрямляюсь и сажусь, отбрасываю одеяло, спускаю с кровати ноги, ставлю их на пол, встаю, пытаюсь поймать равновесие. Она отталкивает стул, бросается мне на помощь. Я сбрасываю ее руку.

– Ты в порядке?

– Новые лекарства. Точнее, еще больше старых. Они увеличили дозу и кветиапина и веллбутрина. А еще они подсыпают мне ксанакс, если думают, что я не вижу.

– Да. Я знаю. Они мне сказали.

Я внимательно смотрю ей в лицо. Нос тоже слегка покраснел. У ушей волосы засаленные от того, что их постоянно теребят. Это признаки страдания. Я хорошо знаю свою девочку.

– Рассказывай.

Она пытается что-то увидеть в выражении моего лица. Я вижу сомнения. Наконец она решается.

– Сегодня мы закрыли сделку, я только что подписала все документы.

– Ты купила дом?

– Нет. Точнее, да, но сегодня произошло не это. Сегодня я продала дом.

– Не знала, что он у тебя есть. Думала, что у тебя квартира в Гайд-парке, на Эллис-стрит.

– Я переехала около трех месяцев назад. Та квартира была такой крошечной. Я купила дом прямо у кампуса. Из песчаника, с паркетным полом, облицован кирпичом.

Ее лицо становится не таким усталым, будто бы она вспомнила что-то приятное, а потом снова мрачнеет.

– Нет, это был дом у Линкольн-парка, на Шеффилд-авеню, его мы и продали.

– Мой дом там же. Мне нравится этот район.

– Да, я знаю. Я тоже любила его, мам. – Ее глаза наполняются слезами. – И Марк тоже. Мы оба там родились. Мы не знали ничего, кроме этого дома. Это было очень, очень тяжело. Мы взяли спальные мешки и провели там прошлую ночь. Всю ночь болтали и делились воспоминаниями. Ты же знаешь, как давно мы с Марком вот так проводили время вместе и не ругались при этом. Когда я позвонила ему в первый раз, он не взял трубку. Но я не оставила попыток, и в итоге он сдался.

– Погоди-ка. Ты говоришь, что продала мой дом.

– Да. Да.

– Мой дом?

– Мне так жаль.

– Но как же мои вещи. Мои книги. Мои произведения искусства. Записи моих операций.

– Мам, мы все убрали несколько месяцев назад. Ты сама собирала вещи. Ты решала, что возьмешь с собой, а что – оставишь.

– А что будет, когда мне понадобится вернуться домой?

– Теперь это твой дом.

– Это комната! – Я в бешенстве.

Я обвожу рукой четыре стены. Показываю на ванную из нержавейки; в ней нет ванны, только душ. И окна, решетки на которых перекрывают вид.

– Да, но посмотри. Все твои вещи тут. Твоя статуя святой Риты. Твой Ренуар. Твой Кальдер. И твое самое большое сокровище – икона Богородицы Троеручицы.

– Были и другие. Много чего еще. Где они?

– Хранятся в безопасном месте.

– Моя мебель?

– Я взяла себе маленький дубовый секретер, Марк – софу и кресло-качалку работы Стикли. Остальное продано.

Я покачнулась, встала с кровати. Ладони сжались.

– Мне нелегко с этим смириться, – говорю я.

– Да, мам, прости. Я не собиралась тебе говорить.

– Зачем же тогда сказала?

– Потому что я так не могла. Потому что ты забудешь. Потому что больше некому сказать.

Как трогательно! Я стягиваю через голову ночную сорочку. Сижу в одном исподнем. Мне все равно.

– Мам, пожалуйста, не делай этого. Оденься. – Она идет к моему комоду, вытаскивает мою одежду, протягивает бюстгальтер, темно-синюю футболку, джинсы.

– Чего не делать? – Я бросаю одежду, подношу ладони к лицу, пытаясь унять нарастающий гнев. Нет. Не на мою девочку. Держись.

– Пожалуйста, не плачь. Мы говорили об этом множество раз. Ты знала, что мы должны это сделать. Время пришло. Пожалуйста. Я не переношу твоих слез. Смотри, я тоже плачу. Она поднимает мои вещи, кладет их мне на колени. Вот. Пожалуйста. Оденься. Пожалуйста, не плачь.

Я убираю руки от лица, показываю сухие глаза. Я не плачу. От такого не плачут. Приходят в бешенство. Действуют.

Фиона запускает пальцы в волосы, трет глаза.

– Я не понимаю тебя, мама. Тебя нельзя сломить. Ничто не смогло. Ни папина смерть, ни даже бабушкина.

– Это неправда.

– Что именно? Про папу или про бабушку?

– То, что было у нас с твоим отцом, – наше личное дело. Я горевала по-своему.

– А бабушка? Мне было всего девять, но я помню, как ты вернулась из Филадельфии. Это было как раз перед ужином. Я делала домашнее задание за обеденным столом.

– Знаешь, а я начинаю это вспоминать.

– Да. Ты вошла, переоделась, села и съела огромную порцию жареной курицы с картофельным пюре. Это все приготовила Аманда, они с Питером пришли к нам. Папа опять был где-то в разъездах. У Марка была тренировка по футболу. Мы говорили о каких-то пустяках. О твоих последних операциях. Учениках Аманды. Моих оценках по математике. И о том, что твоя мать только что умерла.

– Я ничего не могла с этим поделать.

– Но это была твоя мать. Твоя мать! Разве никто не должен был скорбеть?

– Конечно, только если он не равнодушный монстр.

– Но ты не скорбела.

– Не знаю, я просто не знаю.

Мой голос становится громче. Женщина в лавандовой униформе, с табличкой с именем на рубашке, проходит мимо моей комнаты, заглядывает в открытую дверь, видит Фиону, медлит, идет дальше.

– Я была там, мама. Только если ты не пережила все во время двухчасового перелета из Филадельфии в чикагский аэропорт О’Хара.

– Вот только мать я потеряла не в тот день.

Я начинаю одеваться. Приходится сосредоточиться. Это брюки. Сначала одна нога, потом другая. Это майка. Три дырки, самая большая – для головы. Надеваю ее на шею. Вот так.

– Днем раньше.

– Нет. Я потеряла мать за много лет до того.

Я нахожу обувь. Без шнуровки. Встаю, все еще держась за кровать. Касаюсь пола, он устойчивый, встаю. Полностью одетая.

– Где мой чемоданчик? Позови сестру.

– Вот, причешись. – Она протягивает мне расческу. – Ты имеешь в виду?..

– Моей матери уже давно не было к моменту ее смерти. Ее мозг прогнил насквозь. Она провела последние восемь лет жизни среди незнакомцев.

Я обхожу кровать, ищу, но не нахожу.

– О! Да, я поняла. Теперь я знаю, о чем ты говоришь. Теперь я знаю.

– Нет, я так не думаю. Не думаю, что ты могла бы. Пока ты на себе это не ощутишь.

На ее лице появляется подобие улыбки.

– А как ты это ощущаешь, мам?

– Будто бы термиты пожирают мои эмоции. Сначала вгрызаются по краям, а потом все глубже, уничтожая все больше. Отнимая у меня возможность попрощаться. Думаешь, завтра или на следующей неделе. Думаешь, что у тебя все еще есть время. Но термиты неустанно делают свою работу, и, прежде чем ты успеваешь это понять, ты уже не можешь искренне переживать потерю. Многие в этот момент начинают притворяться. Но не я. Брось, не будем говорить о похоронах. Брось, не из-за чего лить слезы.

– Я не могу себе это представить.

– Поверь, так оно и есть.

– Может, с тобой. Но не со мной.

– Я так не думаю. Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Я знаю. Я все еще чувствую. Все. Ты и представить себе не можешь.

– Да. Хорошо. Как там говорится? Чужие проблемы – не свои? Мне жаль. Я соболезную тебе и твоим страданиям. Но довольно с меня этого отвратного разговора. Я хочу домой. Пошли.

Я снова ищу свой чемоданчик. Я оставила его здесь. Рядом с кроватью.

– Нет, мам.

– Что ты имеешь в виду? Я готова – вчера собралась.

– Мам, ты каждую ночь собираешься. А каждое утро они разбирают твои вещи.

– Зачем им это делать?

– Потому что теперь ты живешь здесь. Потому что это твой дом. Видишь? Посмотри на свои вещи. Вот твои фотографии! Вот, среди прочих, фото с выпускного Марка.

– Да, я скучаю по детям. Однажды они уехали.

– Мам, мы поступили в колледж.

– Гораздо веселее было, когда они были рядом. Я пыталась не обижаться, но не смогла.

– Тут полно людей, которые могут составить тебе компанию. Я видела, как они завтракали. Смеялись и болтали. Пора тебе переступить через себя. Съешь что-нибудь. Тебе полегчает.

– Да, но пора домой. Я позавтракаю там.

– Не совсем так. Ты же не хочешь обидеть хозяев?

– Какой невероятно нелепый вопрос. Хороши хозяева – держат гостей против их воли. Какой хозяин будет так себя вести? Пошли уже. Они поймут. Я потом напишу открытку с благодарностью. Иногда просто приходится рассыпаться в любезностях.

– Мам, мне жаль.

– Почему? Я готова.

– Мам, я не могу. Ты не можешь. Ты теперь здесь живешь.

– Нет.

– Мам, ты разбиваешь мне сердце.

– Я бросаю искать чемоданчик и направляюсь к двери.

– Если ты не возьмешь меня с собой, я поймаю такси.

– Мам, мне пора идти. А тебе придется остаться.

Она открыто плачет, идет к дверному проему, машет рукой, зовет женщину, ту, что проходила мимо раньше.

– Не могли бы вы мне помочь?

Вдруг в комнате появляются другие. Я никого из них не знаю. Незнакомые лица. Они тянут меня, мешая идти за Фионой, говорят вести себя тише. Почему я должна вести себя тише? Почему я должна есть эту таблетку? Я сжимаю губы. Борюсь, чтобы освободить руки. Одну держат за моей спиной, вторая вытянута вперед. Укол, жало у моего локтя.

Я сопротивляюсь, но чувствую, как силы покидают мое тело. Закрываю глаза. Комната вращается. Меня толкают на что-то устойчивое, теплое и мягкое.

– Какое-то время она будет в отключке.

– Отлично. Черт, а она сильная. Что случилось-то?

– Не знаю. Пришла ее дочь. Обычно это хорошо. Не то что с сыном.

– Почему мы ее тут держим?

– У нее высокопоставленные друзья. Она была важной шишкой в медицине.

Я пытаюсь прислушиваться, но слова ускользают. Болтовня существ не моего вида. Я поднимаю правую руку, позволяю ей упасть обратно. Делаю так снова и снова. Мне это нравится. Завораживает. Я делаю так, пока могу поднять руку. Но она уже слишком тяжелая. А потом наконец блаженный сон.

* * *

Я открываю глаза. Очень злой Джеймс. Как странно. Обычно он показывает свое недовольство, отказываясь от тех редких ужинов, что готовлю я, или опаздывая на вечеринки в честь дней рождения детей. Однажды он забросил пару моих любимых теннисных туфель далеко в сад – я их надевала во время самых долгих и сложных операций. Я нашла их позже, в грязи и с кучей уховерток.

– Что такое? Что случилось? – спрашиваю я. Он не обращает на меня внимания. Злится не на меня.

– Кто ее впустил? – Он обращается ко второй женщине в комнате, той, что в зеленой форме, с именем на груди. Анна.

– У нас нет возможности узнать.

– Я дал точные инструкции, что никто не может видеться с моей матерью, кроме людей из списка, который я дал Лауре.

– Лаура не проверяет всех, кто приходит.

– А кто?

– Никто. Тот, чья смена. Это очень безопасно. Им нужно расписаться. Показать документы. И они не могут уйти, пока мы их не выпустим. Это закрытая территория, вы же знаете.

– Чья смена была в тот день?

– Я не знаю. Вам нужно спросить Лауру.

– Я спрошу. Уж поверьте, спрошу.

– Мистер Макленнан? – Высокая седоволосая женщина входит в комнату. На ней темно-рыжий свитер, подходящий по цвету к ковру, и черная юбка по колено. Удобная обувь. Я носила такие же, когда была не на работе.

– Лаура, – обращается Джеймс.

– Я понимаю, вы расстроены тем, что кажется вам нарушением режима безопасности.

– Да. Я очень расстроен.

– Она была офицером полиции, ведущим расследование. Показала документы. Расписалась на входе и на выходе. Все было сделано, как положено.

– Она зачитала права моей матери?

– Мне жаль, но этого я вам сказать не могу.

Лицо моего мужа краснеет. Мы вот-вот увидим кое-что из ряда вон выходящее: Джеймс теряет терпение. Он почти всегда держит себя в руках. Даже в суде предпочитает говорить тихо. Так можно устроить отличное представление. Людям приходится склоняться, тянуться поближе, чтобы услышать все. Я никогда не видела, чтобы присяжные были так внимательны, как на заседаниях Джеймса, когда он нежно мурлычет все причины для оправдания его подопечного.

Но прежде чем взорваться, Джеймс замечает, что я проснулась.

– Мам. – Он наклоняется и как-то странно приобнимает меня. Он одет не как обычно. Не в свои привычные джинсы и футболку. И не деловой костюм. Светло-коричневые хлопковые брюки и белая рубашка. Черные кроссовки. Но он все такой же молодой, яркий и привлекательный, как и всегда.

– Почему ты меня так зовешь? Джеймс, это я. Дженнифер. Как я рада тебя видеть! – Его лицо смягчается. Он садится на краешек кровати, берет меня за руку.

– А как у тебя дела?

– Хорошо. Очень хорошо. Соскучилась по тебе. Ты выглядишь таким усталым. Ты слишком много работаешь. Как там Нью-Йорк?

– Нью-Йорк прекрасен. Я бродил в этом фантастическом свете. Выходил в город. Перекрасил машину в красный. – Он похлопывает меня по руке.

– Вот теперь ты меня оберегаешь. Знаешь, у меня тоже есть характер. Перестань говорить со мной как с дебилкой. Что случилось? Это было дело Льюиса, да? Внезапно перенесли? Что-то пошло не так?

– Прости, мам. Ты абсолютно права. Я тебя оберегал. Думаю, тебе тут этого и так хватает. – Он оглядывается на седоволосую женщину. – Я поговорю с вами позже.

В его голосе мрачные нотки. С его лицом тоже что-то не так. Какая-то игра света. Оно меркнет, а черты меняются, превращая его в не Джеймса.

– Джеймс, почему ты меня так зовешь?

– Мам, я знаю, что Фиона тебе врет, и я не против, но это, так скажем, не мой метод. Я – Марк. Ты – моя мать. Джеймс – мой отец. Джеймс мертв.

– Мистер Макленнан, – вмешивается седоволосая. Она все еще стоит у моей постели.

– Я сказал, что поговорю с вами позже. Когда здесь закончу.

– Джеймс! – говорю я. Мой гнев уходит. Превращаясь во что-то тревожно напоминающее страх.

– Если вы позволите мне дать вам совет, мистер Макленнан…

– Нет. Я сам справлюсь, спасибо.

– Джеймс!

– Тсс, мам, все хорошо.

– Что ж, – говорит женщина. Видно, что ей неприятно. – Если она перевозбудится, нажмите эту красную кнопку.

Дверь за ней закрывается.

– Джеймс, это еще что такое?

– Не Джеймс, мам. Марк. Твой сын.

– Марк – подросток. Он права только что получил. Без разрешения взял машину на прошлой неделе, и теперь он на месяц под домашним арестом.

– Да, так и было. Но много лет назад, – не Джеймс улыбается, – и это был не месяц. Папа смягчился, как обычно. Думаю, я просидел взаперти три дня. Ты была в бешенстве.

– Он всегда был способен очаровать всех на своем пути. Прямо как ты.

Не Джеймс кивает:

– Да, как я. Сын, как отец.

– Джеймс?

– Забудь. – Он тянется и берет меня за руку, прижимает ее к своей щеке. – Эти руки. Помнишь, папа все время говорил, что наши жизни в руках матери. Просил беречь их. Я не понимал, что он имел в виду. Я и сейчас не совсем понимаю. Но что-то о том, что ты нас объединяла. Ты была сердцевиной.

Он убирает руку со щеки, сжимает ее в своих ладонях.

– Знаешь, он очень тобой гордился. Что бы ни случалось. Когда я был маленьким, а ты должна была поздно вернуться из больницы, он брал меня в твой кабинет. Показывал все твои дипломы и награды. «Вот свидетельства настоящей женщины», – говорил он. Это меня до чертиков пугало. Неудивительно, что я так и не женился.

– Просто ты умница.

– Нет, я кто угодно, только не это.

Он быстро меркнет в тенях. Я больше не вижу его лица. Но его рука теплая и плотная. Я вцепляюсь в нее и не отпускаю.

– Окажи мне услугу, – говорит он.

– Какую?

– Поговори со мной. Расскажи, как ты живешь сейчас.

– Джеймс, что это за игра?

– Да, считай это игрой. Просто расскажи о своей жизни. День из жизни. Что ты делала вчера, сегодня, что будешь делать завтра. Даже всякую рутину.

– Глупая игра.

– Насмеши меня. Ты знаешь, как это сделать. Ты думаешь, что знаешь кого-то, ты принимаешь вещи как должное, ты теряешь связь. Так просто поговори со мной.

– Что тут говорить? Ты и так все это знаешь.

– Притворись, что нет. Притворись, что мы не знакомы. Давай начнем с простого. Сколько тебе лет?

– Сорок пять. Сорок шесть? В моем возрасте уже так скрупулезно не считают.

– Замужем, конечно же.

– За тобой.

– Точно. А как дети?

– Ну, я уже рассказала тебе о Марке.

– Об очаровательном, умном, приятном юноше. Да.

– Моя дочь – совсем другое дело. Она была общительным и отзывчивым ребенком. Но сейчас она закрылась в себе. С девочками такое бывает. А потом они вдруг снова становятся такими, как и прежде. Но прямо сейчас у нас самые тяжелые годы.

– Это что-то из отношений матери и дочери?

– Думаю, да.

– Обещаю, что это пройдет.

– Ты что, экстрасенс?

– Что-то вроде того.

– Ну хоть чего-то я буду ждать с нетерпением.

– Ты так мрачно это сказала. Ты живешь очень насыщенной, полной жизнью.

– После сорока у женщин самое сложное десятилетие. Я первая это признаю. Потеря волос, крепости костей, фертильности. Последний вдох умирающего существа. Я с нетерпением жду перехода на другую сторону. Перерождения.

– Так бы могла сказать Аманда.

– Да? Что ж, мы были близки. Ты правильно уловил.

– Вы были внушительной парой. Когда я был маленьким, я думал что все женщины похожи на вас с Амандой. Бог в помощь любому, кто посмел бы обращаться со мной не так, как вам хотелось бы. Ангелы мщения.

– Она такая.

– Она была такой. Детектив о ней спрашивала?

– Какой детектив?

– Женщина, что приходила раньше на этой неделе. Она спрашивала о врагах Аманды? Был ли кто-то, кто желал ей зла?

– Думаю, что таких было много. Да и как их могло не быть? Она сложный человек. Как ты и сказал, ангел мщения. Это был ее талант – выпить кровь, пока туша не начала гнить. Она была падальщиком для самих падальщиков.

– Мило так говорить о своей подруге.

– Она была бы первой, кто это признал. Она чует слабость и бьет на поражение.

– А ты предпочитаешь лечить их.

– Я бы не сказала, что поэтому выбрала хирургию. Не совсем.

– Вы когда-нибудь с ней ссорились?

– Раз или два. Почти разрушили нашу дружбу. Мы почти сразу же мирились. Альтернатива пугала нас обеих.

– Что же было такого страшного в разрушенной дружбе?

– Для меня – одиночество. Для нее – даже гадать не буду.

– Это больше похоже на союз, чем на дружбу. На отношения глав государств, у каждого из которых мощная армия.

– Да, чем-то похоже. Очень жаль, что у нее не было детей. Мы могли скрепить союз свадьбой детей.

– Создать династию.

– Именно.

– У меня есть и другие вопросы, но ты выглядишь усталой.

– Может, у меня сегодня было слишком много операций. Одна особенно сложная. Не с технической точки зрения. Это был ребенок с менингококкемией. Нам пришлось отнять обе руки до запястья.

– Никогда не понимал, как ты это делаешь.

– Его отец обезумел. Он все говорил: «А как же котенок? Он любит котенка». Так казалось, что его не волнует, как ребенок будет есть, писать, играть на фортепиано, но только то, что определенная его часть больше никогда не сможет ощутить мягкость шерсти. Попытки убедить его в том, что остальная кожа не потеряет своей чувствительности, ни к чему не привели. Нам пришлось вколоть ему почти столько же лекарств, сколько и сыну.

– Иногда ты вот так вот переживаешь. По-своему. Иногда ты только так и можешь.

– Я и не знаю.

– Мм?

– Мои потери были минимальны. Восполнимы. Достаточно малы, чтобы не собирать себя по кусочкам, чтобы жить дальше. Кроме потери родителей, разумеется. Мой дорогой отец. Моя несносная мать. Тогда мне пришлось разложить все по полочкам, чтобы пережить этот ужас.

– Тогда ты счастливая.

– Я забыла, как тебя зовут.

– Марк.

– Твое лицо мне знакомо.

– Многие мне это говорят. Видимо, такое уж у меня лицо.

– Вот теперь я думаю, что устала.

– Тогда я пойду.

– Да. И закрой за собой дверь, пожалуйста.

Симпатичный незнакомец кивает, наклоняется поцеловать меня в щеку и уходит. Всего лишь незнакомец. Почему же мне тогда его так не хватает?

– Подожди! Вернись! – зову я. – Я приказываю.

Но никто не приходит.

* * *

Когда у меня ясный день, когда границы моего мира расширяются настолько, что я могу видеть то, что неподалеку впереди и позади, я планирую. Мне это дается не так уж и хорошо. Когда я смотрела любимые фильмы Джеймса, про ограбления, меня всегда изумляла фантазия сценаристов. Мои планы просты. Дойди до двери. Дождись, пока никто не будет смотреть. Открой дверь. Уйди. Иди домой. Запрись. Никого не пускай.

* * *

Сегодня я смотрю на выбранную фотографию. Отчетливая надпись: 5 мая 2003 года. Мой почерк?

На фото Аманда одета неброско, но строго, в черный спортивный пиджак и такие же брюки. Ее густые седые волосы стянуты сзади в пучок. Она только что пришла с какого-то делового собрания. На ее лице выражение одновременно триумфа и потрясения. Память отзывается, а потом все становится на свои места.

Один из моих коллег, сын которого посещал школу в районе Аманды, рассказал историю о ней. Одну из тех, что шепотом рассказывали в округе несколько лет.

Но эта была другой, из ряда вон выходящей. В ней был замешан учитель истории восьмого класса. Настоящий мошенник, располагающий к себе. Коренастый и невысокий, ниже даже некоторых из учеников, он все равно был очарователен. Густая копна черных волос и глаза под стать. Утонченные черты и низкий, волнующий голос, которым он рассказывал увлекательные истории о свергнутой власти, исправленных несправедливостях и отмщенных обидах. Даже Фиона, в свои мрачные тринадцать лет, была в восторге.

Родители внимательно за ним следили, особенно по поводу девочек, но он никогда не делал ничего предосудительного. Он всегда оставлял дверь открытой, когда был со студентом наедине, никогда ни с кем не общался по телефону или электронной почте. Никогда не касался ученика, даже за руку.

Почему Аманда его так невзлюбила? Может, потому, что ему легко давалось преподавание, ученикам больше нравился он, чем строгие и педантичные методы Аманды? И однажды, по анонимному звонку, полиция обыскала его кабинет и нашла на компьютере порнографию. Разразился ужасный скандал, но из-за того, что это был школьный компьютер, который в основном стоял без присмотра в открытом классе, полиция не выдвинула обвинения. Он все равно уволился. Думаю, не вынес того, что ученики смотрели на него как на героя. Но вскоре после его ухода опять поползли слухи. Что его подставили, что все было подстроено. Что кто-то могущественный хотел его отставки. Никто не называл имя Аманды напрямую.

Я спросила ее об этом. Я помню тот день, когда была сделана фотография. Она заскочила поздороваться, ждала в гостиной, пока я ее позову. Я заставила ее подождать.

– Ты имеешь отношение к отставке мистера Стивена? – спросила я.

К моему удивлению, ей стало неуютно. И это было необычно. Она ответила спустя какое-то время.

– Ты веришь в то, что я на такое способна? – наконец спросила она.

– Это не ответ.

Еще одна пауза.

– Не думаю, что я отвечу. Кроме того, кто бы ни скопировал порнографию на тот компьютер, он нарушил закон. Я за это отвечать не собираюсь. – Она было улыбнулась. – Что ты делаешь?

– Достаю фотоаппарат.

– Зачем?

– Чтобы запечатлеть вот это выражение твоего лица.

– И опять-таки зачем?

– Оно необычное. Я такого раньше не видела. Вот так. Готово.

– Не уверена, что мне это нравится.

– Не уверена, что мне не плевать. А теперь, если ты не против, я вернусь к своей бумажной работе.

И я захлопнула дверь у нее перед носом – на это я еще никогда не решалась. Насколько я помню, мы это так и оставили. Мы никогда не возвращались к этому вопросу, как обычно и случалось. Но перемена была такой серьезной, что я напечатала фотографию и вложила ее в альбом. Обвинение против Аманды. И я бы добавила: Дженнифер ликует. На этот раз.

* * *

Дюбуффе. Горький. Раушенберг. Наши эклектичные взгляды на искусство поражали окружающих. Но мы с Джеймсом всегда понимали друг друга с полуслова. Мы смотрели на репродукцию или литографию и без слов сговаривались – она должна быть нашей.

Это была страсть, которая росла с нашим благосостоянием, стала навязчивой привычкой. И иногда нас настигала боль ломки. Так было со «Свадьбой» Шагала, которую мы увидели в парижской галерее. Любовь и смерть, любовь и религия. Наши любимые сюжеты. Мы говорили о ней годами, мне она даже снилась. Во сне я стала невестой в курином брюхе, меня манили мелодии, которые играл летающий дудочник, я скользила в восхитительном темно-синем и насыщенно-красном мире. Он был так далеко, но мы, как избалованные дети, тянули к нему руки.

* * *

Разумеется, Питер и Аманда пытались зачать дитя. Я считала, что ни одна яйцеклетка не сможет удержаться в столь неприступной утробе. Потому она во всем была непреклонна. «Упрямая старая карга», – сказали соседи на какой-то вечеринке. «Породистая сука», – отозвалась Аманда. Но не всегда. Нет. Она по-другому относилась к Фионе. Она всерьез воспринимала свою роль крестной. Пусть это и началось с шутки.

Фиона не была крещеной, мы, те еще безбожники, не собирались этого делать. Но в день, когда я принесла ее домой и Аманда с Питером пришли к нам с бутылкой шампанского, я объявила, что мне хотелось бы, чтобы Аманда стала крестной.

– Феей-крестной? – съязвил Питер.

Я опустила пальцы в бокал и брызнула немного шампанского на сморщенный красный лоб Фионы. Она проснулась, раздался жалкий всхлип.

Аманду застало врасплох такое развитие событий.

– А что, если мой дар обернется проклятием? – Она притворялась. – В шестнадцатый день рождения она уколет пальчик…

Мы рассмеялись.

– Нет, благослови ее по-настоящему, – настоял Джеймс.

– Что ж… – Аманда откашлялась. Напустила торжественности, к нашему удивлению. Она частенько была серьезной, а вот торжественной – никогда.

– Фиона Сара Уайт Макленнан. Ты унаследуешь множество сильных черт у обеих своих матерей. И у твоей матери по рождению, – она подняла бокал за меня, – и у крестной. Тут она выпила за себя. И что бы ни случилось, мы обе будем любить тебя и поддерживать. Ничто, кроме смерти, не сможет разлучить нас. Никогда не забывай об этом.

Ее очередь брызгать шампанским на Фиону.

И вот настает один из этих моментов. Сдвиг в восприятии, голова закружилась, пришло осознание. И тут я понимаю. Что переживает Фиона. Аманды уже нет. Я ускользаю. Каждый день – маленькая смерть. Фионе трех дней от роду сказали, что она никогда не будет одна, что она всегда будет помнить это. Чем не проклятие?

* * *

Рыжая женщина садится напротив меня. Она говорит, что знает меня. Ее лицо мне знакомо. Но не имя. Она произносит его, но оно ускользает.

– Как ты? – спрашивает она.

– Ну, я немногим говорю это, но моя память становится только хуже.

– Правда? Это ужасно.

– Да, и в самом деле.

– А мне вот интересно, что ты помнишь обо мне?

Я смотрю на нее. Понимаю, что я должна ее знать. Но тут что-то не так.

– Я Магдалена. Я сменила цвет волос. Мне так захотелось. Но это все еще я. – Она дергает себя за волосы. – Теперь ты вспоминаешь?

Я пытаюсь. Я пристально гляжу на ее лицо. У нее карие глаза. Она молодая. Или молодящаяся. Уже не детородного возраста, но и не такая старая, как я. Грустное лицо. Я качаю головой.

– Хорошо, – говорит она.

Это меня удивляет. Приятно. Большинство расстраиваются или злятся. Обижаются.

– Мне нужны уши. Я хочу кое-что рассказать, но я хочу, чтобы потом это исчезло. Что-то вроде исповеди. Но я не хочу, чтобы кто-то это помнил, даже если он поклялся хранить тайну. И мне не нужна обычная исповедь, чтобы покаяться, потому что это уже не по мне. Никто так не страдал из-за этого, как я. И мне даже не нужно будет просить тебя никому не рассказывать. В этом-то и вся прелесть.

Я не возражаю. Сегодня тяжелый сонный день. Дети в школе. У меня нет в расписании операций. Я киваю ей.

Она делает глубокий вдох.

– Я продавала наркотики. Детям. Я брала внуков на площадку возле школы. Я продавала всякое. Траву, конечно же. А еще экстази, спиды и даже кислоту. – Она замолкает и смотрит на меня. – Ты не шокирована. Это хорошее начало.

Она продолжает:

– А потом, однажды, одна из моих внучек забралась в мою заначку. Проглотила немного ЛСД. Ей было всего три. Три! Я не знала, что делать. Я не могла отвезти ее в больницу. И не повезла. Я просто сидела с ней в темной комнате и держала ее за руку, пока она кричала. Кричала и кричала. Много часов подряд.

Рыжая женщина закрывает лицо ладонями. Я спокойна. Я это выслушаю.

– Она немного успокоилась, когда моя дочь приехала за ней, но этого было недостаточно. Та уже что-то подозревала. Она знала, что я употребляла. Она знала, что у меня еще остались друзья в той компании. И что это был конец. Она не пошла мне навстречу. Хотела, но не пошла. Она сказала, что мне нужна помощь, мне нужно избавиться от этого, тогда она на меня не заявит. Но также она со мной и не заговорит. Так я и сделала. Пошла в клинику. Но, несмотря на это, все равно потеряла свою семью.

Я ничего не говорю. В клинике одурманенных подростков пруд пруди. И частенько нам привозят детей. Чаще всего дети забираются в нижние ящики комодов. Под носки или белье. Иногда им дают дурь специально. Я лечила всех, вопросы морали и закона меня не волновали.

– Но почему ты мне это рассказываешь? – спрашиваю я.

– Мне нужен был кто-то, кто больше никому не расскажет. Кто не будет шокирован и не отшатнется от меня. У тебя достаточно практичные и гибкие взгляды на мораль. Ты прощаешь нарушителей.

– Нет. Я бы не назвала это прощением.

– Нет? Что же есть прощение, если не умение принимать кого-то со всеми его проступками?

– Чтобы кого-то простить, нужно, чтобы это касалось тебя лично. Меня же это не касается. Вот почему я перестала верить в Бога. Как можно поклоняться тому, кто все принимает на свой счет?

– Ты на самом деле так не думаешь. Я знаю. – Она показывает на статую святой Риты. – У тебя есть вера. Я это видела.

– Как тебя зовут?

– Магдалена. А ты помнишь, что еще я тебе рассказала?

Я притворяюсь, что задумалась, хотя и знаю ответ.

– Нет, – наконец говорю я. Я жду восклицаний, напоминаний, скрытых обвинений. Но их нет. Вместо них – расслабление. Нет, что-то больше. Освобождение.

– Спасибо, – говорит она и уходит.

* * *

В моей комнате мужчина. Гиперактивный. Чем-то взбудораженный. Зрачки расширены, пульсируют, двигаются слишком быстро. Он касается моих вещей, берет их и кладет на место. Мой гребень. Фотографию мужчины и женщины с двумя детьми. Скривил лицо и поставил фото на место.

На нем черные брюки, мятая бело-синяя рубашка, галстук. Видно, что ему не очень удобно. Видимо, мы уже о чем-то говорим, но я потеряла нить беседы.

– И вот я говорю ей, что настало время перемирия. Больше никакой ругани. Кроме того, раньше мы были так близки. И она согласилась. Немного поколебавшись. Она всегда такая осторожная. Никогда ничем не рискует.

– О чем ты? – Я с опаской смотрю, как он проводит пальцем по раме моего Ренуара, он почти касается красной шляпы девушки.

– Не важно. Просто болтаю. Пытаюсь поддержать разговор. Итак. Теперь твоя очередь. Расскажи мне что-нибудь. – Теперь он открывает и закрывает верхние ящики моего бюро, задвигает и выдвигает их, снова и снова.

– Что, например? – От его движений у меня кружится голова. И вот он опять куда-то пошел, перебегая от одной вещи к другой, с неподдельным интересом изучая все.

Его, кажется, особенно интересуют мои картины. Он переходит от Ренуара к Кальдеру, слева направо, а потом к центру комнаты, где над дверным проемом сияет Богородица Троеручица.

Тут есть какая-то связь, что-то общее у этого мужчины и этой вещи. Какая-то история.

– Расскажи, что ты делала сегодня. – Он быстро садится на стул у моей кровати, потом так же быстро встает и снова начинает ходить.

– Мне проще рассказать, что было пятьдесят лет назад. – Я с трудом выбираюсь из кровати, держась за поручни. Обматываю сорочку вокруг себя наподобие модного наряда, сажусь на только что освободившееся место.

– Так расскажи. Что-то, чего я не знаю.

– Напомни, кто ты?

– Марк. Твой сын. Твой любимчик.

– Любимчик?

– Это была шутка. Не так уж и много чести от такого.

– Ты мне напоминаешь кого-то знакомого.

– Рад это слышать.

– Юношу из кампуса выпускников Северо-Западного. Темный был, как ты. И такой же беспокойный.

– Мужчина остановился. Я его заинтересовала. Расскажи мне еще о нем.

– Не так уж и много рассказывать. Немного дамский угодник. Отчасти паразит. Всегда стучал в дверь, пытался отвлечь меня от книг и заставить выйти погулять.

– И ты, конечно же, не шла. Это было, когда ты училась в медицинской школе?

– Нет. До того. Когда я еще хотела изучать историю Средневековья. – Я улыбаюсь своим словам, столь невероятным.

– Что же заставило тебя передумать? – Он успокоился наконец, облокотился на дверной косяк, пальцами барабанит по груди.

– Моя диссертация. Конфликт в средневековом медицинском сообществе между сторонниками традиционных народных лекарств и сторонниками взглядов Авиценны и его труда «Канон врачебной науки».

– Ух ты. Хорошо, что я спросил.

– У меня степень бакалавра по истории и биологии. Диссертация была способом объединить обе мои страсти. Но я влюбилась в «Канон». Я проводила все больше времени в медицинской школе, расспрашивая профессоров и студентов, наблюдая. Меня особенно привлекали надрезы. Мне так хотелось иметь скальпель. Один из студентов это заметил. Он позволил мне наблюдать, взял меня в лабораторию после занятий, показал те операции, которым его научили, вложил лезвие мне в руку и следил за первыми надрезами.

– Доктор Дзиен?

– Да. Карл.

– Вы так познакомились? Я не знал.

– Мой первый наставник.

– Мне всегда было интересно, между вами что-то было? Что-то романтическое, я имею в виду.

– Нет. Никогда. Он признавал только дружескую привязанность. Он был первым, кому я сказала, что бросаю докторантуру ради медицины. Он был самой большой опорой, когда я выбрала хирургию кисти. Медицинское сообщество не очень горело желанием увидеть в этой роли женщину.

– А что с тем гулякой из кампуса? – Мужчина криво улыбается.

– А. Да. Еще один невероятный поворот. Моя жизнь в то время была полна сюрпризов. Но этим я удивила даже себя. Так много внезапных изменений. Так много хорошо продуманных планов рухнуло.

– Вы с папой не так много говорили о вашей юности. У меня создалось впечатление, что ваша встреча изумила вас обоих. Он с юридического, ты с медицинского. И вы абсолютно поглощены друг другом. Доктор Дзиен пару раз говорил об этом с некоторой долей ревности, как мне показалось.

– Да. Так оно и было.

– Ты не очень любишь говорить об этом. Как и папа.

– Я бы предпочла это не обсуждать.

– Потому что?..

– Потому что на некоторые вещи лучше смотреть издалека. Некоторые тайны только исчезают, а не раскрываются. Мы нашли друг друга. И никогда не жалели об этом в отличие от многих других пар, сошедшихся в юности.

Молодой мужчина берет свой мягкий кожаный портфель, наклоняется, проводит губами по моей щеке.

– Пока, мам. Увидимся на следующей неделе. Наверное, во вторник, если работа позволит.

У него определенно знакомое лицо, выбивающееся из череды других. Позже, после ужина, наконец всплывает подходящее имя.

– Джеймс! – говорю я, пугая ветерана так, что он проливает воду в свой хлебный пудинг.

И лишь какое-то время спустя я понимаю, что моя икона пропала. Но оставляю мысль при себе.

* * *

Они что-то говорят, показывая на свои головы. Показывая на мою голову. Тянут меня за волосы. Я отталкиваю их руки.

– Парикмахер. Парикмахер здесь. Настал твой черед.

– Что такое парикмахер?

– Пойдем, ты увидишь, и тебе станет легче!

Я позволяю поставить себя на ноги, шаг за шагом меня ведут по коридору; мы проходим мимо набитых кресел, расставленных группками, будто бы они общаются. На столах свежие цветы. Что это за место?

Мы входим в большую комнату со сверкающим плиточным полом. Вдоль одной из стен стоят высокие шкафы с пластиковыми корзинами. В них пряжа, разноцветная бумага, маркеры. У стены напротив длинная стойка с раковиной посередине. Столы и стулья сдвинуты в сторону, на полу – чистая клеенка, на ней – пластиковый стул. Рядом стоит женщина, одетая в белое.

– Вы бы хотели вымыть волосы перед стрижкой? – спрашивает она и отвечает сама себе: – Да, вижу, что это хорошая идея.

Меня разворачивают, вежливо, но настойчиво наклоняют над раковиной. Волосы и шею постыдно трут, споласкивают, снова трут и снова споласкивают. Отводят меня обратно и сажают на стул, женщина пытается расчесать меня.

– Как мы будем стричься сегодня?

Вмешивается другая женщина:

– Думаю, коротко. Очень коротко. У нас есть определенные проблемы с расчесыванием.

Женщина в белом радостно соглашается:

– Очень хорошо! Коротко так коротко!

Я пытаюсь возражать. Мои волосы всегда хвалили, их густоту и цвет. Джеймс звал меня Рыжиком в моменты особой нежности.

– Нет, – говорю я, но никто не обращает внимания. Я чувствую давление и холод стали у скальпа, слышу как чикают ножницы. Обстригают будто овцу.

Вокруг собираются другие люди, глазеют.

– Она похожа на мужчину, – говорит одна женщина довольно громко, на нее шикают. Интересно, что это. Мужчина. Женщина. Мужчина. Женщина. У слов нет значения. Кто же я на самом деле?

Я смотрю на свое тело. Оно худое и иссушенное. Тело андрогина. Впалая грудь, куриные ноги, я вижу мыщелки бедренных костей и коленные чашечки под отвисшей кожей. Лодыжки без носков выглядят прозрачными и уязвимыми, будто сломаются, если я их слишком сильно нагружу.

– Вы прекрасны, – говорит женщина во время стрижки. – Как Жанна д’Арк. – Она держит карманное зеркало. – Видите. Гораздо лучше.

Я не узнаю лицо. Сухопарое, со слишком острыми скулами и слишком большими глазами, она будто не с этой планеты. Зрителей стало больше. Будто бы их притянуло к странному зрелищу. И вот, тайная довольная улыбка. Словно приветствующая их.

* * *

Что-то возится у моих лодыжек. Маленькое пушистое существо. Пес. Это Пес. Как в той шутке. Про атеиста с дислексией и бессонницей. Я и сама стала такой вот шуткой.

* * *

Мне удалось не принять таблетки сегодня с утра, поэтому я на взводе. Чувствую себя живой. Прежде чем спрятать их под матрас, я их изучаю. Двести миллиграммов веллбутрина. Сто пятьдесят миллиграммов кветиапина. Гидрохлоротиазид, мочегонное. И что-то я не узнаю, продолговатая и бледно-бежевая капсула. Я разламываю ее в пальцах и даю порошку высыпаться на ковер.

Я делаю три круга по большой комнате, тщательно игнорируя коричневую линию. Я переступаю через нее, обхожу, но никогда не встаю на нее. Не ступать на трещину. Снова и снова. Я считаю двери. Один. Два. Три. Четыре. Всего двадцать, четыре из них не ведут никуда.

На третьем круге я останавливаюсь у тяжелых металлических дверей в дальнем конце длинного коридора. Я чувствую, как сквозь проем пробивается горячий воздух, вижу, как на бетонный пол падают солнечные лучи сквозь маленькие толстые окна. Я вспоминаю те лета в Чикаго, тяжелые, душные и опустошающие, они заставляют тебя сидеть дома или в офисе, совсем как суровые зимы.

Мы с Джеймсом обсуждали переезд, когда мы выйдем на пенсию. Мечтали о средиземноморском климате, теплых деньках где-нибудь у моря. Северная Калифорния. Сан-Франциско. Или еще южнее. Санта-Круз. Сан-Луис Обиспо. Сказочное королевство. Или даже само Средиземноморье. Мы провели месяц на Майорке, когда Фиона уехала в колледж. Чтобы заранее заполнить ту тоску от того, что птенцы покинули гнездо, которая так и не наступила.

А после были пространные беседы о ферме восемнадцатого века с большим садом. Мы хотели выращивать свои томаты, перец, бобы. Жить землей. На крыше – солнечные батареи, свой собственный колодец. Никого не видя. В своем оазисе посреди пустыни. Кого мы пытались одурачить? Мы бы все равно ушли из общей системы координат, каждый по-своему.

Рука касается моего локтя.

– Эй, юная леди! – Мужской голос. У него довольно приятная улыбка, но его лицо портит гемангиома баклажанного цвета в правой верхней части лица. Неоперабельная.

* * *

Я доедаю свой второй завтрак, когда кто-то отодвигает стул рядом со мной и тяжело садится. Я узнаю лицо, но сегодня я в настроении поупрямиться. Я не спрошу. Нет. Женщина, кажется, это понимает.

– Детектив Лутон. Я ненадолго.

Я не собираюсь делать ее жизнь легче. Снимаю с колен салфетку, складываю, кладу на пустую тарелку. Отодвигаю свой стул, собираюсь встать.

– Нет, подождите. Я не задержу вас. Просто посидите со мной минутку. – Появляется молодой человек в халате, предлагает ей кофе, она соглашается. Он ставит перед ней чашку и наливает. Подносит ее к губам, глотает, спокойно, будто это вода.

– Я куда-то ехала. В свое ежегодное паломничество. И вдруг поняла, что еду сюда. Это интуиция. Раньше она чаще срабатывала. Я была более непредсказуемой. – И тут она улыбается. – Один из признаков старения.

Я киваю. Не понимаю, но у меня не хватает терпения. Кому-то больно. Это состояние я могу узнать.

– Так как вы сегодня? – спрашивает женщина.

– Кажется, мы свернули с темы. С той, что имела значение, на социально приемлемую беседу ни о чем.

Вместо того чтобы оскорбиться моей грубости, женщина явно радуется.

– Вижу, что вы в хорошей форме. Рада этому.

– Так зачем вы здесь?

– Как я и сказала, у меня было что-то вроде паломничества. Думаю, вы бы сочли это его частью.

– В каком это смысле?

– Я ехала на кладбище.

– К кому-то из моих знакомых?

– Нет, вовсе нет. Мы с вами не связаны такими узами. Наши отношения более… профессиональные. – Она жестом просит еще кофе. – В основном, по крайней мере.

– Вы – мой врач?

– Нет-нет. Я из полиции. Следователь.

Она смотрит, как ее руки крепко сжимают чашку. Секунды проходят. Понимаю, что я скорее заинтересована, чем раздосадована или раздражена. Поэтому я жду.

Наконец она говорит, растягивая слова:

– У моей партнерши был Альцгеймер. Ранний. Она была гораздо моложе вас – ей было всего сорок пять.

Мне сложно уследить за ходом ее мыслей. Но я понимаю, что она чувствует, и киваю.

– Людям кажется, что Альцгеймер – это просто когда ты забываешь ключи. Или названия вещей. Но личность тоже меняется. Настроение скачет. Появляется враждебность и даже акты насилия. Даже у самого чуткого человека на свете. Ты теряешь человека, которого любил. И остаешься с его оболочкой. – Она замолкает на секунду. – Вы понимаете, о чем я?

Я киваю:

– Моя мать. Все ждут, что ты будешь их любить и дальше, когда их уже на самом деле нет. Полагается быть терпеливым. Это ждут не другие. Этого ожидаешь ты сам. А ты думаешь, скорее бы все это закончилось.

Она тянется и берет меня за запястье, нежно приподнимает мою руку. Это жест сочувствия, без малейшей силы. Мы обе какое-то время смотрим на наши руки, а потом она, столь же нежно, опускает мою ладонь мне на колени.

– Это разбило мне сердце. А сейчас каким-то образом ты его снова разбиваешь. – Еще одна пауза.

Затем она уходит, так же неожиданно, как пришла.

* * *

Темная ночь. Фигуры появляются и покачиваются в тенях, шевелясь вне моего поля зрения. Очень темная ночь, и мне нужно встать, двигаться, но меня держат, руки и ноги накрепко привязаны к кровати.

Я ухожу в себя. Я использую всю свою силу воли, чтобы оказаться где-то не здесь. В моей голове вертится колесо Фортуны, я затаила дыхание и жду, что же случится. Наслаждения и опасности, подстерегающие путешественника во времени.

Так я оказываюсь на пороге своего дома с младенцем, орущим от боли. Я тут же понимаю, когда и где я нахожусь. Я второй раз стала матерью. Мне сорок один, ей – месяц от роду. Она рыдает половину своей жизни. Каждый день с трех часов дня до полуночи. Колики. Необъяснимый плач маленького ребенка. Китайцы называют это «Сто дней плача», осталось пережить восемьдесят пять.

Педиатр говорит, это особо тяжелый случай. Рев атакует меня после долгого дня в операционной. Когда я прихожу домой, няня, Анна, протягивает мне ребенка и буквально выбегает из комнаты. Джеймс и Марк уже прячутся за закрытыми дверями.

Я делаю отметки в календаре, как я делала, когда родила первенца. Мы испробовали все новейшие лекарства и последние теории в медицине. Я исключила из своего рациона молоко и пшеницу, наливала ей в бутылочку чай из кошачьей мяты и имбиря, растворяла в грудном молоке таблетки от колик. Но все без толку, ничего не смягчало ее и наших страданий.

Чтобы сохранить семью, каждую ночь я кладу малышку на сиденье своей машины и еду. Останавливаюсь, чтобы заправиться, выпить чашку кофе, а когда я захожу в вечерний магазин или кафе с рыдающим свертком, все разговоры мигом стихают и меня проталкивают вперед очереди.

Сегодня все как всегда. Я беру термос с кофе, кладу ребенка в машину и выезжаю. Выбираю скоростные дороги, длинные тонкие ленты из бетона, что тянутся во все стороны, кроме востока, превращая Чикаго в огромного паука.

Я еду по Фуллертон-стрит, сворачиваю на север по Кеннеди, мимо Диверси, мимо Ирвин-парка, мимо развилки на Эден и к северу к О’Хара. Все это время девочка кричит, непонятно даже, когда она успевает вдыхать.

Шум. Шум. Иногда мы паркуемся у О’Хара и ходим там в толпе, двигаясь будто в своем пузыре, все остальные движутся своим путем, лишь чуть ускоряясь из-за нас.

Но этой ночью мы едем дальше на север, потом на северо-запад сквозь Арлингтон-Хайтс и Роллинг-Мидоуз и еще дальше, пока страна не кончится. Освобождающе уродливая плоскость ландшафта Иллинойса, к которой я толком и не смогла привыкнуть.

Дитя так и не перестало рыдать. Сейчас всего половина десятого. Осталось два с половиной часа. Из ее слезных желез давно испарилась вся жидкость, и она сейчас тужится и глотает воздух, ее маленький мотор работает на слишком высоких оборотах. Это не прекратится, пока часы не пробьют полночь. Тогда все вернется на свои места.

А потом, прямо перед нами, всполохи огней, толпа. Авария. Выглядит серьезно. Я останавливаюсь, кладу ребенка в специальный карман, который пристегивается вокруг шеи и талии, и иду посмотреть, в чем дело.

Люди разбегаются, когда я приближаюсь, плач Фионы невыносим, как вой сирены. Перекрикивая ее и окружающий шум, я говорю: «Я врач! Чем я могу помочь?» На земле лежит мотоциклист, сквозь волокнистую текстуру на его ноге торчит кость, его лицо белое как снег, глаза закрыты от боли.

Я присаживаюсь, ребенок немного перевешивает меня, я покачнулась. Все от нас отодвигаются, даже парамедики отходят. Я изучаю юношу, он сейчас почти без сознания. Открытый перелом бедренной кости, ему понадобятся антибиотики, промывание и дезинфекция и шина.

Я проверяю другие части тела: руки и вторая нога в порядке, но он бледнеет. Его дыхание учащается, ему явно очень больно, у него почти шок; поэтому я поворачиваюсь к парамедикам и прошу их отвезти его в ближайшую больницу, но перед этим вколоть внутривенно десять миллиграммов сульфата морфина.

Тем временем ребенок продолжает рыдать, все отодвигаются дальше и дальше, кроме лежащего ничком мотоциклиста, который пытается что-то показать.

Один из техников скорой, кажется, понимает его и что-то мне кричит, но я не слышу его, потому что у дочери очередной, особенно громкий всплеск отчаяния. Техник опять открывает рот, закрывает его, складывает руки чашечкой у губ и выкрикивает слова.

«Вы нам очень помогли», – начинает он. Он делает шаг ко мне, сомневается, отступает на два назад. «Но не могли бы вы оказать нам услугу?» – «Конечно!» – кричу я в ответ. Что вам нужно? Он раздумывает. «Мы очень ценим вашу помощь. Но пожалуйста, пожалуйста, уезжайте отсюда».

Я собираюсь идти, но не могу пошевелиться, и вдруг я снова в мягкой постели, ремни впиваются в мои руки и ноги. Маленькое теплое тельце все еще рядом, оно тихое, пушистое и пахучее. Пес. Я рада тишине. Но мне любопытно. Сколько еще мне отпущено? Сколько до того, пока круг не замкнется, пока я опущусь в пучину гнева и страданий, из которой вышла Фиона. Немного. Уже немного. Я открываю рот и начинаю.

* * *

Мне нравятся вещи с интересной текстурой. Резной деревянный подсвечник из прекрасного дерева, думаю, что красного. Нитка четок с турецким амулетом от сглаза на подвеске. Фарфоровый чайник с ярко-синими завитушками. И шарф. Простой кремовый шерстяной шарф. Но длинный. Такой длинный, что достает от изголовья моей кровати до изножья. Идеально подходит, чтобы закрыть от чикагской зимы голову и нижнюю часть лица.

Я помню зимы. Однажды у нас отключили отопление, и вода в трубах в туалете замерзла. Нам пришлось уехать. Джеймс выбрал отель «Ambassador East». Это была прихоть, дети были слишком малы, и вся роскошь досталась нам. Мы все спали в одной постели, дети по нам карабкались, их дыхание щекотало щеки. Золотое время! Джеймс дал Марку побриться, размазав ментоловый крем для бритья по всему лицу шестилетнего мальчишки, аккуратно провел бритвой по его щекам, едва тронутым детским пушком. Я выкрасила ногти на ногах малышки в ярко-розовый. Каждый день мы ели в помпезном ресторане, дети – домашние макароны с сыром, а мы – ризотто с лобстером, говяжью вырезку и яйца бенедикт по утрам. Тягучие полуготовые желтки, кремовый голландский соус и спаржа, подкрашивавшая нашу мочу. Анна появлялась под конец завтрака, чтобы мы с Джеймсом могли пойти на работу. Я надевала кучу одежды и этот шерстяной ирландский шарф и ехала в больницу.

Все эти воспоминания всплыли при помощи одного лишь предмета зимней одежды. Который мне больше не понадобится. Ведь зимы здесь не существует. Как и времен года вообще. Ни жары. Ни холода. Воспоминания победили даже тьму. Они сказали: «Да будет свет», и вот он, навсегда. Умеренный климат для неумеренных людей.

* * *

Мной заинтересовался молодой человек. Влюбленность в преподавателя. Как мы обычно смеялись над этим, мы, женщины. Для мужчин, однако, не было ничего смешного. Их искушают. Они поддаются. Это серьезно. Для нас это всего лишь развлечение.

И все же он. То, как он смотрит на меня. И он красив. Разве это важно? Да. Он приходит в мой кабинет после занятий под разными предлогами. Однажды он притворился, что не понял основы пересадки сухожилий. А в другой раз спросил, как пересаживаются ткани, об этой простейшей процедуре.

Однажды он загадал загадку, и я ответила, не поняв, что он шутит. Что вы ответите, если вам скажут: «Доктор, мне больно, когда я так делаю»? Я на автомате ответила: «Сказала бы так не делать». Он засмеялся, и я посмотрела на него впервые.

Так ты чувствуешь себя молодой. Так ты чувствуешь себя старой. Ты чувствуешь себя могущественной. Но ты ранима.

Не было ничего из этого. Я не ощущала вины. Не ощущала стыда. И не из-за поведения Джеймса. Я просто хотела зайти так далеко, как только можно, хватить через край. Это был новый опыт.

Обычно ты оставляешь двери открытыми. Не сжигаешь мосты. Ты не берешь безнадежных дел. У тебя всегда есть план Б. В этот раз не было ничего.

* * *

– Ну здравствуй, дорогой друг.

Лысеющий мужчина азиатской внешности, судя по произношению, из Бронкса, стоит у моего стула. Он дружелюбно мне улыбается. На самом деле он улыбается и ждет, что я его узнаю. А я не узнаю.

– Я вас знаю?

Я говорю это с прохладцей. Больше никакого притворства. Никаких улыбок незнакомцам.

– Карл. Карл Дзиен. Мы работали вместе. В медицинском центре Святого Матфея. Я был терапевтом, а ты – ортопедом.

Звучит правдоподобно.

– А ты стала осторожной. Не выдаешь себя. – Он улыбается, будто бы только что сказал что-то остроумное.

– Так ты говоришь, что мы были коллегами?

– Да.

– Почему были?

Я проверяю его, не его знания, а его правдивость. Его надежность. Какое-то время он сомневается, потом отвечает.

– Ты ушла на пенсию.

– Милый эвфемизм.

– Да. – К его чести, он явно огорчен. – Но так ты всем объяснила свой уход. Так тебя беспокоит твое состояние?

– В хорошие дни, подобные этому, мне вообще интересно, как глубоко я увязла.

– Мое лицо тебе вообще знакомо?

– Нет. И ты не представляешь, как скучно слышать этот вопрос каждый раз.

– Тогда от меня ты его больше не услышишь, подруга.

– Рада это слышать, незнакомец. Так что привело тебя сюда?

Ему снова явно неловко. Он поерзал на стуле.

– Я тут… разведчик. От Марка. – И, раз уж я смотрю на него вопросительно, он добавляет: – Твоего сына.

– У меня нет сына.

– Знаю, ты на него злишься. Но дай мне уладить его дела.

– Ты не понимаешь. У меня нет никаких воспоминаний ни о каком сыне. И я не собираюсь тебе подыгрывать. Хотя раньше я так делала, ты знаешь. Я только кивну и притворюсь. Ничего больше.

Он притих.

– Что ж, давай говорить гипотетически. Допустим, у тебя был сын. И допустим, что он влип в какую-то историю. Совершил несколько ошибок. Пользовался тобой или пытался это делать.

– В каком смысле «пользовался»?

– Снова и снова одалживал у тебя денег. Просил еще. Донимал твоих друзей. Даже, к слову, украл твою икону. И получил за нее приличную сумму.

– Я бы сказала, пусть катится ко всем чертям.

– Да, но я полагаю, он исправился. И хочет помириться.

– Хотелось бы знать, с чего вдруг.

– Ну, ты же его мать. Разве этого мало?

– Раз я его не знаю, не понимаю, что это меняет.

– Это просто теория. А суть в том, что он не может до тебя достучаться. Ты его то ненавидишь, то не помнишь. Другими словами, он потерял мать.

– Сколько ему лет?

– Может, двадцать девять, тридцать.

– Другими словами, он достаточно взрослый, чтобы выжить без матери.

– Это говорит человек, который не знает, что у нее есть сын.

– Другими словами, человек рациональный. Я заметила, что те, у кого есть дети, ведут себя нелогично. Делают все, чтобы защитить свое потомство.

– И ты была такой же.

– Как это?

– Это значит, что ты при случае защищала свое потомство. Не оглядываясь на логику.

– А ты как об этом узнал?

– Дженнифер, мы знакомы около сорока лет. Не каждый брак столько проживет. Я знаю о тебе почти все. Что ты делала. Или на что была способна.

– Звучит скучно. Как и большинство браков. Как только ты узнаешь все о ком-то, наступает время двигаться дальше.

– Это и называется чувствами.

– Возможно.

– А эта нелогичная штука еще сильнее. Любовь. Во имя любви люди делают невероятные вещи.

– О чем мы тут на самом деле беседуем? Мы, кажется, отклонились от темы.

– Вернемся к ней. Ты простишь Марка, своего гипотетического сына? Если исходить из обстоятельств, о которых я тебе рассказал.

Я некоторое время обдумываю, пытаясь собраться с мыслями, потрясенная тем, что меня просят простить и забыть то, что я и так забыла.

– Нет, – наконец говорю я. – Можешь спросить меня, когда я буду знать, о чем мы говорим.

– Но этого может и не случиться. Как ты сама сказала, сегодня хороший день.

– Да, этого может и не случиться.

– В крайнем случае ты хотя бы можешь ему не вредить?

– Это значит, что я имею власть над ним.

– Это так. И большую, чем ты себе сейчас представляешь.

– Если я, скорее всего, не вспомню этот разговор, в чем его смысл?

– Иногда такое запоминается. Обещаешь?

– Гипотетически я обещаю не вредить человеку, которого не помню. Не навреди. Если ты и вправду врач, ты тоже произнес эту клятву. Тогда это легко пообещать.

* * *

Видение. Моя мать, молодая, с модной тогда стрижкой а-ля Питер Пен. Хотя она всегда, даже в конце жизни, собирала свои длинные темные волосы в конский хвост, а на ночь – распускала, и они свободно струились по плечам.

Она держит в ладонях что-то ценное. Обручального кольца еще нет. Может, она еще слишком юна для свадьбы, хотя она познакомилась с моим отцом и вышла за него замуж, когда ей было восемнадцать. Ему было двадцать семь, и ни ее, ни его родители были не в силах это остановить.

Этот образ самый реалистичный в моей нынешней жизни. Яркие цвета, густые каштановые волосы, молочно-белое лицо, светлая мягкость кожи ее рук, плеч. Мне так спокойно, когда я смотрю на нее. Это придает мне надежду. Будто бы она в своих девичьих ладонях держит мое будущее, а улыбка на ее лице значит, что у моей истории будет счастливый конец.

* * *

Никогда не чувствовала вины. Никогда не чувствовала стыда. Пока меня не привели сюда. Связанную, как курицу. Мне отказали даже в праве шевелиться. Я слышала, что другие больные называют это место Чистилищем. Но нет. Из Чистилища ты не можешь попасть в рай, пока не ответишь за свои грехи. А это же, скорее, остановка на односторонней дороге в ад.

* * *

Мне пятнадцать, у меня прыщи, и я до безумия влюблена в Рэнди Буша. Я – молодая мать, рядом с которой всегда ее дитя – Марк не отходил от меня лет до десяти. Я – женщина постарше, беременная, у меня берут анализы, чтобы убедиться в том, что я не вынашиваю урода. Я с неохотой исполняла роль беременной. Вытолкнула Фиону в этот мир и уснула. Меня заставили поднести ее к груди. Я просто перетерпела эти шесть месяцев, колики, бессонные ночи, все эти месяцы, такие важные для связи матери с ребенком.

Через две недели я вернулась к операциям. Без сомнения, я была довольно холодна. Но каким-то образом привязанность росла. Фиона возненавидела нашу няньку, Анну, которую так любил Марк, мы все ее любили. Это меня она звала, когда я уходила и когда возвращалась. И так я безропотно брала ее с собой.

* * *

Кто-то пришел этим утром и принес фотографии. Прекрасные цветные фотографии. Я рассматриваю их, сидя в большой комнате.

Одна из женщин робко заглядывает мне через плечо, а потом начинает кричать. Другие тоже подходят. А потом отшатываются. Мои прекрасные-прекрасные фотографии. На одной – иссечение опухоли локтевой ямки. На другой – пересадка кисти. Я чувствую, как в мышцах рук появляется привычная боль. Что бы люди ни думали, скальпель вовсе не холодный, а кровь на латексных перчатках совсем не теплая. Перчатки отделяют вас от жара человеческого тела.

Я влюбилась в тот момент, когда разрезала руку трупа и увидела сухожилия, нервы, связки и кости запястья. Ни сердце, ни легкие, ни пищевод не привлекали меня – пусть другие играют в этих песочницах. Мне нужны руки, пальцы, то, что соединяет нас с этим миром.

* * *

Мои ноги слишком туго перетянуты ремнями. Руками я тоже едва могу пошевелить. Кручу головой туда-сюда. В вене – капельница. Горький металлический привкус во рту.

Кто-то сидит у моей постели. Темно. Тусклый свет, пробивающийся сквозь жалюзи, освещает нижнюю часть ее лица. У нее рот вампира, с гротескно-длинными и тонкими губами. Если она его откроет, сможет проглотить мир. Это еще что. Она берет меня за руку. Нет. Она ее поднимает. Нет. Помогите. Она вопьется в мою вену и высосет остатки жизни.

– Перестань. Пожалуйста, перестань. А то они придут, – говорит вампирша.

Она кладет что-то мне в ладонь и сжимает пальцы.

Что это. Священная реликвия. Они дали ее тебе. Почему мне оказана такая честь.

Это пластиковый пакет с небольшим металлическим диском, на нем гравировка. Я чувствую рельеф. На длинной цепочке. Пакет холодит мне ладонь. Я мотаю головой. Продолжаю мотать. Мне нравится движение.

– Ты знаешь, как тебя зовут?

Я выпрямляюсь, несмотря на ремни. Не отвечаю.

– Доктор Уайт. Дженнифер. Ты знаешь, где ты?

Я знаю, вижу, но словами описать не могу. Я на крыльце, сижу на верхней ступени. Свежее утро в конце октября. Деревья в золоте. В ряд на ступеньках выстроились тыквы с вырезанными на них пугающими выражениями. Папа-тыква, мама-тыква и тыква-ребенок. Все в ужасе раскрыли рты, будто увидели что-то ужасное. Это была моя идея.

Мне шестнадцать. Вот-вот придет молодой человек. Я готова. На мне короткое платье с квадратным вырезом, с броским узором из красных и синих геометрических фигур. Ботинки до колен. Голыми бедрами я чувствую шершавость ступени.

– Эти ботинки – самое то для прогулки. Он может появиться в любой момент. – Меня потрясывает от нетерпения.

– Доктор Уайт?

– Он вот-вот придет. Меня любят.

– Доктор Уайт, это важно. Тот медальон. На нем нашли кровь четвертой группы. Группу крови Аманды О’Тул.

Мы выдвинем вам обвинение в убийстве первой степени. Вы пройдете психиатрическую экспертизу, вас признают невиновной по причине невменяемости и со всем этим будет покончено. Но меня это не радует. Потому что я не понимаю. А я люблю понимать все до конца.

– Аманда.

– Да, верно, Аманда. Почему она умерла?

– Она знала.

– Что знала?

– Она никогда не красила волосы. Никогда не пользовалась косметикой. Но все равно она виновата, невзирая ни на что.

– В чем виновата?

– Она соблазняла. Не сексом. Секретами. Она знала все. Я никогда так и не выяснила откуда. Опасная женщина.

– Да, я понимаю. Разумеется, понимаю. Не хотите немного воды? Вот, давайте я налью – и соломинку тоже дам. Вот так. Не тянитесь, я подержу стакан.

– Мне…

– Да?

– Страшно.

– Да.

– Что будет дальше?

– Вас обследуют. Перед судом признают невменяемой. Судья закроет дело из-за вашего состояния, и вас отправят в государственное учреждение. Где вы, скорее всего, и проведете остаток своей жизни.

– Какие есть еще варианты?

Ее лицо проясняется. Оно уже не такое вампирское. Простое, честное и открытое лицо. Такое лицо у человека, на которого можно положиться.

– Развяжете меня?

– Думаю, да. Мне кажется, вы сегодня достаточно спокойны. Вот. – И я чувствую, как слабеет натяжение ремней сначала на моих руках, а потом и на ногах. Я с усилием сажусь в кровати, отпиваю воды. Ощущаю, как во мне снова течет кровь.

– Да. Моя болезнь прогрессирует.

– Дальше будет только хуже.

На минуту женщина замолкает, потом говорит:

– Я хочу знать, почему умерла Аманда.

– Думаю, я могла бы. Убить. Есть во мне что-то такое.

– Да. Это есть во многих. Мне вновь и вновь снится сон, что я убила свою сестру. Меня переполняет стыд. И страх. Не наказания. А того, что люди узнают, какая я на самом деле. Думаю, потому я и стала копом. Будто бы хорошие поступки могут спасти меня от того кошмара.

Я пытаюсь избавиться от кома в горле. Трудно говорить.

– Лезвие всегда было продолжением моей руки. Первый надрез, пробраться внутрь тела, на ту игровую площадку, что спрятана в плоти. Но есть определенные принципы. Чтобы понимать, что приемлемо, а что нет. Оставаться в рамках правил.

Женщина встает, потягивается, садится обратно.

– Дженнифер, я хочу, чтобы вы мне помогли.

– Как?

– Вы что-то знаете. Я хочу, чтобы вы сосредоточились. – Она забирает у меня полиэтиленовый пакет, расправляет его. – Вы узнаете эту вещь? Медальон святого Христофора. На обратной стороне выгравированы ваши инициалы. Как думаете, как могла на нем оказаться кровь Аманды?

– Не знаю.

– Вы носили его?

– Иногда. Как напоминание. Как талисман.

– Кто мог убить Аманду? Есть какие-нибудь мысли на эту тему?

– Есть.

Женщина подается вперед.

– Вы кого-то защищаете? Дженнифер, посмотрите на меня.

– Нет. Нет. Оставим все как есть.

Она открывает рот, хочет что-то сказать. Потом прямо смотрит мне в лицо. То, что она там видит, убеждает ее в чем-то. Прежде чем уйти, она накрывает мою ладонь своей.

* * *

Я сижу в большой комнате. И хотя по соседству сидят группки других пациентов, я одна. Мне хочется, чтобы меня оставили в покое. Мне есть о чем подумать. Что запланировать.

Жужжит дверь во внешний мир, входит женщина. Высокая, темно-русые волосы подстрижены вровень с челюстной костью, в руках у нее портфель из мягкой кожи. Она идет прямо ко мне, протягивает ладонь для рукопожатия. Обращается ко мне:

– Дженнифер.

– Я вас знаю?

– Я ваш юрист.

– Это по поводу наших завещаний? Мы с Джеймсом только-только их переписали. Они в банковской ячейке.

– Нет. Дело не в завещаниях. Могу я присесть рядом? Отлично. Давайте я вам помогу. Так гораздо лучше.

Подбегает пес, устраивается у моих ног.

– Какой милый. Посмотрите, как он вас любит. – Она устраивается на сиденье поудобнее, кладет портфель на колени и открывает его. – Боюсь, что это не визит вежливости. Дело в том, что вы вызвали интерес у следствия. У меня плохие новости. Видимо, офис окружного прокурора решил выдвинуть против вас обвинение. С одной стороны, это просто формальность. Вас обследуют и признают невменяемой.

Я не понимаю ни слова, но ее лицо серьезно, поэтому и я стараюсь держать себя в руках.

– Плохие новости в том, что вам больше не позволят находиться здесь. Вас отправят в государственную клинику. Я попытаюсь отправить вас в здешний Центр медицинского здоровья Эглин. Но прокурор настаивает на заведении Ретеш, порядки в котором значительно строже.

Она замолкает, смотрит на меня.

– Мне кажется, что вы не понимаете многого из того, что я сказала, – кивает, затем продолжает: – Надеялась, что вы сегодня будете в хорошем состоянии. Чтобы понимать. С юридической стороны ваши интересы представляет ваш сын. Но я предпочитаю, чтобы и мои клиенты сами подписывали документы. Здесь. Вот ручка.

Она вкладывает что-то мне в руку, подводит кисть к листу бумаги и касается его поверхности.

– Вы подаете петицию на оправдание по причине психической невменяемости. Окружной прокурор не будет с этим спорить. Как я и сказала, единственная цель этого разбирательства – выяснить, где вы будете содержаться потом. Мне жаль.

У нее живое, выразительное лицо. Профессионально наложен макияж. Мне это никогда не удавалось. Да, собственно, особо меня это и не заботило – он осыпался на хирургическую маску и на очки во время операции.

Теперь она говорит что-то, но я не могу уловить суть. Она кивает, думая о чем-то своем, треплет пса за ухом. И снова говорит, что ей жаль.

Она явно ждет, может, какого-то ответа от меня. Без сомнения, она считает, что принесла дурные вести. Но у меня нет ни малейшего желания позволять им меня побеспокоить.

Несколько минут мы так и сидим. Потом она медленно складывает документы в портфель и защелкивает его.

– Мне было очень приятно работать с вами, – говорит она, и вот ее уже нет. Я пытаюсь вспомнить, что мне сказали. Я – подозреваемый. Ну, конечно же, я. Я.

* * *

Я хитра. Избавилась от Пса. Пнула его перед одной из сиделок. Я потом взяла его на руки и сделала вид, что хочу швырнуть об стену. Тут же послышались крики. Пса силой забрали у меня. Его не пускают ко мне на ночь, запрещают заходить в мою палату. Я скучаю по нему. Но он может разрушить мои планы.

* * *

– Мама?

Я поворачиваю голову, вижу своего прекрасного сына. Он изменился с возрастом, но его еще можно узнать. Кто-то приходил ко мне утром, незнакомка, но она быстро ушла, когда я ее не узнала. Когда я ей не подыграла. Дерзкая, безрассудная женщина.

– Как твои экзамены?

– Мои что? Ой, все хорошо. Все сдал.

– Я не твой преподаватель. Можешь не бояться, что я буду срезать тебя по своему предмету.

– Я немного… Нервничаю… когда прихожу к тебе. Никогда не знаю, как ты меня встретишь.

– Ты мой сын.

– Марк.

– Да.

– Ты помнишь, когда я последний раз приходил?

– Ты никогда сюда ко мне не приходил. Никто не приходил.

– Мам, это неправда. Фиона приходит по нескольку раз в неделю. Я прихожу как минимум по разу. Но в последний раз ты сказала, что больше никогда не хочешь меня видеть.

– Я бы так никогда не сказала. Никогда. Не важно, что бы ты ни сделал. А что ты сделал?

– Уже не имеет значения. Я рад, что это забыто. Ты была не особо… милой. Но сейчас все в порядке.

– Говори.

– Нет. Давай жить дальше. Рад, что ты сегодня в хорошем состоянии. Хотел спросить, помнишь ли ты что-то.

– Что именно?

– Что-то случившееся, когда мне было лет семнадцать. Точно больше шестнадцати, потому что я уже водил. Я взял твою машину, чтобы свозить девушку в кино. Помнишь Дебору? Она тебе никогда не нравилась. Тебе вообще-то не нравился никто из моих девушек, но Дебору, с которой я встречался всю старшую школу, ты прямо ненавидела. Тем не менее у тебя в машине были какие-то коробки с барахлом. Дебора начала в них копаться. Было ли это просто любопытство или какой-то злой умысел, не знаю, но то, что она нашла, определенно ее повеселило. Пластиковая косметичка с косметикой, по словам Деборы, очень дорогой.

– Косметика? Среди моих вещей? Очень маловероятно.

– Ну, я не разбираюсь в этом всем, но узнал тушь для ресниц, губную помаду, пудру. Разные кисти. Дебора сказала, что всем этим пользовались много раз. Она показала мне наполовину использованную помаду пурпурного цвета. Я чуть в кювет не съехал. Никогда не видел тебя накрашенной. Ни капли косметики. И тут вдруг пурпурная помада.

– Пурпурный предназначен для тех, у кого нет вкуса. Сколько мне тогда было? Под пятьдесят? Это звучит все более и более неуместно.

– Да, я тоже так подумал. Меня это обескуражило. Будто бы я застукал отца за примеркой твоих платьев. Я понял, что у тебя есть тайны. Что с какой-то стороны мы тебя никогда не знали. Для чего тебе тушь и пурпурная помада? Эти предметы никогда с тобой не ассоциировались.

– Ах. Да.

– Теперь ты вспомнила.

– Да. И я снова молчу. Лишь однажды такие вещи могли оказаться у меня.

– И?

– Сколько тебе было?

– Как я и сказал, может, лет семнадцать.

– Да. Как раз тогда я переезжала из одного офиса в другой – больница построила новое здание на улице Расина. Я вытаскивала все из шкафов, письменного стола, побросала все в коробки и отнесла в машину. Наверное, все странные штуковины принадлежали тем, кто раньше обитал в том кабинете.

– И это все, что ты скажешь?

– Да. Думаю да. Это просто история. Зачин, раз уж ты так на этом заостряешь внимание. Тут нечего обсуждать. Теперь и я кое-что вспомнила. Моя очередь. И я тоже вернусь в то же время. Когда тебе было семнадцать. Та же девушка. Дебора. Дочь наркодилера.

– Да-да, именно это очаровательное прозвище, что ты дала ей. Потому что у ее отца был магазин кухонной утвари. И я точно знаю, что ты хочешь сказать.

– Нет, мне так не кажется.

– Ты застукала нас. На месте преступления.

– Ну, было сложно вас не заметить! Прямо посреди гостиной, одежда валялась повсюду, да и шумели вы. Но важно было не это. Мне интересно то, что ты, услышав мои шаги, обернулся, будто бы ждал меня. У тебя на лице было выражение острого ликования, которое тут же сменилось разочарованием, а уж потом ожидаемым смущением.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты ждал, что вас застанет кто-то другой. Думаю, что ты ждал отца.

– С чего мне вдруг было его ждать?

– Не знаю. Что-то произошло между вами в то время. После того, как ты проходил у него практику, когда тебе было шестнадцать, как раз перед старшими курсами. Вы были так близки до тех пор. А потом начались проблемы. Одним летним вечером вы пришли вместе с работы, но друг с другом не разговаривали. И это затянулось на годы.

– Мне бы не хотелось об этом говорить.

– Даже сейчас?

– Даже сейчас.

– Если это связано с женщиной, можешь мне и не говорить. Я обо всех знала. И это не изменило ничего в наших с твоим отцом отношениях.

– А что, если это касалось не только тебя?

– Что это еще значит? Кого это могло касаться, если не меня?

– Были два члена нашей семьи. Двух других предали.

– Нет, честно. Почему для тебя это так важно? Он все еще был твоим отцом. Никакого предательства тут не было.

– Да не в этом дело.

– Перестань уже быть таким загадочным.

– Мам, ну же. Даже ты должна признать, что дочка наркодилера была ну очень хороша. Думаешь, папа этого не заметил? А раз заметил, ты знаешь, что он сделал?

– Он начал с ней заигрывать. Он со всеми заигрывал.

– Забудь.

– Или проблема в том, что у него все получилось?

– Я сказал, забудь. Мне не стоило заводить с тобой эту беседу. Мне очень жаль, что ты ее не запомнишь. Мне бы хотелось, чтобы она осталась в твоей памяти.

– Как ты разозлился. А пришел ведь в мирном расположении духа. А сейчас вот хочешь сжечь все мосты?

– Они снова построятся. И снова сгорят. Это бесконечный цикл.

– Просто будь аккуратнее.

– Почему? Потому что ты можешь это запомнить?

– Да. В каком-то роде я уверена, что ты это запомнишь.

Он встает и стряхивает что-то с брюк. Его лицо меняется, становится хитрым. Голос звучит тише и сдержаннее.

– Думаю, что ты это помнишь. Как и Фиона. Как и то, что случилось с Амандой.

– Я не отвечаю.

– Ты ведь знаешь, вот сейчас, да? Что она умерла?

– Киваю.

Он понижает голос, подходит еще ближе. Почти касается меня.

– А что еще ты знаешь об этом? Что именно ты помнишь?

– Убирайся.

– Скажи мне. – Он так близко, что я чувствую тепло его тела.

– Я сказала, убирайся.

– Нет. Пока ты мне не скажешь.

Я тянусь к красной кнопке над кроватью. Он видит, что я задумала, его рука перехватывает мою.

– Нет. Ты с этим разберешься.

Я пытаюсь вырваться, но у него крепкая хватка. Я выкручиваю кисть, освобождаю ее и бью по кнопке. Он вскрикивает от злости и снова хватает мою руку, прижимая ее к бедру. Мне больно.

– Ты же знаешь, что ты виновна? Ты знаешь, что выхода нет. Признание ничему не поможет. И никому.

Мы слышим топот снаружи. Он отпускает мое запястье, отходит.

– Вон отсюда!

– До свидания, раз так. – И он исчезает.

* * *

Моя дверь закрыта, но я не одна. Хоть вокруг и полумрак, я вижу, как по комнате движется тень. Даже танцует. Когда мои глаза привыкают к освещению, я вижу, что это девушка, худенькая, с торчащими каштановыми волосами, она наклоняется и покачивается, едва не врезаясь в мебель. Руки подняты над головой, пальцы движутся в такт. У нее явно хорошее настроение. Маниакальное, я бы даже сказала. Это нездоровое состояние. Она не может это контролировать.

– Добрый день, – говорю я.

Она перестает кружиться, и вдруг она уже у моей постели. Берет меня за руку, но стоит, несмотря на кресло с ней рядом.

– Мам! Ой, мам, ты проснулась! – Она замолкает и смотрит на меня. – Мам, это Фиона. Твоя… Не важно. Я заглянула поздороваться.

Слова вырываются в стаккато, даже сейчас она не может контролировать свои связки, в таком она настроении, она бурно жестикулирует, пока говорит.

– Прости, я не заходила на этой неделе – у меня сессия. Но теперь у меня есть немного свободного времени. И я решила взять отпуск. Только неделю, пока занятия снова не начнутся. Но вечером я уже улетаю. Пять дней в раю! Не волнуйся, я буду на связи. Я знаю, что ты больше не говоришь по телефону, но я буду созваниваться с Лаурой дважды в день. И доктор Дзиен согласился присмотреть за тобой, пока я буду в отъезде.

Она пытается сохранить серьезное выражение лица, пока рассказывает мне это, но уголки ее губ ползут вверх. И я все еще назвала бы это состояние скорее лихорадочным, чем здоровым возбуждением.

Я говорю, что мне нужно проконсультироваться с коллегами. Ваш случай мне интересен. Но ваше состояние не в моей компетенции.

Девушка издает смешок, почти истерический.

– Мама, ты, как всегда, прежде всего врач.

Она переводит дыхание, проводит руками по телу, расправляя платье. И садится рядом со мной.

– Прости. Это сочетание предвкушения и расслабления. Немного времени на то, чтобы пожинать плоды своих трудов, ты знаешь, как редко мне это удается. Но вчера мне в голову стукнуло: почему бы и нет? Так я забронировала поездку на Багамы. Вы с папой брали нас в Новый Провиденс пару раз, помнишь? Я туда не вернусь. Я и так слишком уж зациклилась на прошлом. Хотя будущее не самое радостное. Ты. Марк вот-вот разорится. Я не хочу об этом думать. Так что теперь будут эти пять дней. Думаю, ты должна меня понять.

Мне сложно уловить смысл. Ее лицо ускользает.

– Да, просто засыпай. Уже поздно. Я не хотела тебя будить, просто решила попрощаться. И это только на несколько дней. Я вернусь в следующую среду и заеду в четверг. У них тут будет мой номер телефона.

Она встает, собираясь уйти, все еще как наэлектризованная.

– Пока, мам. Мы снова увидимся еще даже до того, как ты поймешь, что я уезжала. – Снова смешок, хлопает дверь, в моей комнате пусто.

* * *

Меня вызывают, мне пора в больницу. Где же моя одежда? Моя обувь? У меня есть время только на то, чтобы сполоснуть лицо. Кофе куплю в закусочной «Тип-Топ», что на Фуллертон-стрит. Так. Сумочка и ключи от машины.

– Дженнифер? Зачем ты встала? Сейчас три часа ночи. Боже, ты странно одета. Куда ты собралась?

– Нет времени объяснять. Скорая вот-вот приедет.

Девушка в зеленой униформе говорит успокаивающе.

– Не нужно торопиться. У нас все под контролем. О скорой уже позаботились.

Она меня не убедила. На ее бейдже написано всего лишь «Эрика». Ничего ни до, ни после, никаких опознавательных знаков. Немного заторможенная, потирает глаза со сна. Спала на работе? Маловероятно. Остатки моего рвения куда-то улетучиваются. Я начинаю задумываться, что я тут делаю, почему поверх ночной сорочки надета красная юбка, а вокруг шеи и головы намотан шарф.

– Я услышала шум.

– Да? Я слышала только, как ты тут возилась.

– Нет, это было где-то внизу, снаружи. Хлопнула дверца машины.

– Но здесь нет никакого внизу, тут всего один этаж, милая.

– Доктор Уайт.

– Прости?

– Меня зовут доктор Уайт.

– Извините. Я не хотела вас обидеть. Это все потому, что вы очень милая леди, да.

– Думаю, это был Марк. Он все еще иногда заходит. Просит денег. Не знаю, почему он приехал сейчас, посреди ночи. Ради того, чтобы опять уехать, не сказав ни слова. Я пыталась разбудить Джеймса, но он спит так крепко. Когда я подошла к окну, я увидела лишь быстро уходящий вниз по улице силуэт.

– Доктор Уайт, вам это приснилось.

– Нет. Я слышала дверь. Ступеньки. Силуэт.

– Я знаю. А сейчас пора ложиться спать.

– Я не могу. Я уже проснулась.

– Доктор Уайт, здесь некуда пойти.

– Мне нужно пройтись. Если мне нельзя и этого, я закричу. И вы об этом пожалеете.

– Хорошо, хорошо. Не нужно этого делать. Просто ведите себя хорошо. Мне не нужны неприятности.

– Конечно. Мне просто нужно походить. Видите? Всего лишь ходьба.

И я начинаю свой ночной обход, иду, пока ноги не перестанут меня держать.

* * *

Я сижу в холле, слезы ручьем катятся по лицу. Пес пытается их слизать, но я его отталкиваю. Вот что я помню: мой сын Марк лежит на столе, его грудная клетка раскрыта. Неподвижный и безжизненный. Все ушли из операционной, свет погашен. Я едва вижу, но знаю, что это он. Коронарное шунтирование пошло не так, как нужно. Это простая операция, но у меня недостаточно квалификации для ее выполнения. Это был не сон. Я не засыпала. Я, несомненно, совершила какую-то ужасную, ужасную ошибку. Зрителей очень много, но я никого не узнаю. Все осуждают меня. И каждый обладает тем знанием, которое мне недоступно.

* * *

Мои таблетки остаются нетронутыми на прикроватной тумбочке. Я не буду их принимать. Не сегодня. Хочу оставаться в сознании. У меня есть план. Когда я проснулась, он четко сформировался у меня в голове. И он становится все яснее с каждым часом.

За завтраком нам напомнили, что сегодня придут герлскауты, и мы будем делать саше, набивая батистовые квадратики лавандой. «Ваша одежда будет пахнуть так приятно!» – ободряюще говорит седоволосая женщина. Сегодня я вспоминаю. Я вспоминаю герлскаутов, их юные лица и вымученные улыбки. Как они разговаривают. У них самый жестокий возраст. Они не звонят Фионе. Не приглашают ее на свои вечеринки. Они не знают, как сильно я их за это ненавижу. Как я жажду мести.

Чуть позже приходят маляры. И им нужно не просто что-то кое-где подкрасить. Все стены в большой комнате красят в отвратительный зеленый цвет. Двери открываются и закрываются, когда они приносят инструменты, ведра краски, брезент. Вешают оградительную ленту с надписью «Окрашено».

Но и это не уберегло нас от происшествий. Новенький зачерпывает из ведра краску и пьет, как воду. Санитары бегут к нему, крича в испуге. Кто-то зовет врача, мужчину хватают под руки и оттаскивают к стойке регистратуры. Я вижу, какой мне представился шанс.

Я иду в свою комнату. Надеваю самую удобную пару обуви. Сейчас лето или зима? Жарко там или холодно? Я не знаю, потому влезаю еще в одну рубашку. Если зима – будет тяжело, но я справлюсь. Я пойду домой. Мои мама и папа волнуются. Они всегда волнуются.

Мне не разрешали получить водительские права. Я втайне училась водить, пока была в колледже. Несмотря на то что я все еще жила дома, мой парень учил меня на парковке у собора Святого Патрика, а потом отвел на экзамен. Когда мама рыскала по моей сумке в поисках контрацептивов, она нашла права. Величайшее предательство, в ее глазах это было самым большим грехом против них, такой вот неожиданный бунт. Почитай отца твоего и мать твою. Я так и делала, и делаю до сих пор. Я должна вернуться к ним. Я тороплюсь обратно, туда, где столпились в недоумении маляры. Никто из них не говорит по-английски. Они ждут чего-то, кого-то. Я направляюсь к двери, прячась за рабочими. Стук в дверь. Санитар бежит, набирает код, дверь широко распахивается, впуская человека в белом халате. Он похож на остальных, вот только его белоснежный халат не забрызган краской.

Я просовываю в проем ногу, не давая двери захлопнуться. Бросаю взгляд назад. Мужчина в чистом халате говорит с высокой седоволосой женщиной, размахивая руками. Старики столпились вокруг них, персонал пытается их отвлечь. Я открываю дверь шире, чувствую поток горячего воздуха. Во всяком случае, мне не нужно бояться холода. Еще шаг – и я снаружи. Дверь закрывается за мной со щелчком.

Три

Солнце ослепляет. Как давно на тебя в последний раз попадали прямые солнечные лучи? Обессиливающая жара, воздух густой и дурно пахнет от расплавившегося асфальта, что пружинит под ногами, при каждом шаге слышится глухое «чпок». Будто бы идешь по смолистой луне.

Ты осторожно пробираешься по липкой черной поверхности. Капельки пота бегут по шее, бюстгальтер уже промок. Ты останавливаешься, чтобы снять свитер, но вдруг понимаешь, что не знаешь, куда его деть. Бережно вешаешь на антенну маленькой синей машинки, что припаркована рядом, и идешь дальше. Почему-то нужно двигаться быстро, что-то подсказывает, что заговор против тебя уже зреет, что стоит тебе остановиться, как тебя поразит сотня молний.

Ты на участке, заставленном машинами всевозможных марок, моделей и цветов. Какая же твоя. Бывала ли ты тут раньше. Где же Джеймс, ключи у него. А твоя сумочка? Наверное, ты оставила ее в больнице. Телефон. Должно быть, он вживлен тебе прямо в тело, раз ты без него себя не мыслишь.

Фиона однажды спустила твой пейджер в унитаз. Марк, не столь находчивый, просто закопал его на заднем дворе, ты услышала писк устройства в обед. И не наказала ни одного из них, понимая, что они просто отыгрывают свои роли по модели Дарвина. Кто же останется на земле? Не твои отпрыски.

Ты уже почти дошла до улицы. Повсюду плакаты, нарушители будут задержаны. Ворота, привратник пристраивает знак, что доходит ему до пояса. Кивает мне.

На тротуаре полно народа, в основном молодежь, одетая едва на грани приличий. Девушки в коротких платьях, тонкие лямочки-спагетти удерживают невесомую ткань на маленькой груди. Юноши в шортах, что слишком велики, доходят до колена, спадая с узких бедер.

Придорожные кафешки, столики с зонтиками выползают на тротуары, выталкивая людей на улицу. Машины гудят. Садовники посадили цветы настолько яркие и прекрасные, что они кажутся искусственными. Ты видишь, как женщина срывает цветок и вставляет его в волосы. Официанты проносят подносы у них над головами. Броские красные, розовые и синие коктейльные зонтики торчат из треугольных бокалов. Люди что-то потягивают из маленьких белых чашек. Порции салатов огромных размеров.

Все так, как и положено. Все на своем месте. И ты на своем месте. Ты здесь своя.

Ты понимаешь, что мешаешь всем на дороге. Люди вежливо тебя обходят, но ты причиняешь им неудобство. Один из них натыкается на твой локоть, проходя мимо, и притормаживает, чтобы извиниться. Ты киваешь, говоришь, что все в порядке, и движешься дальше.

Лето в городе. Как было волнующе, когда мама и папа начали тебя отпускать одну сюда, когда можно было уйти подальше от низеньких домов Джермантауна, заасфальтированных школьных площадок, промышленных зданий, стекольных лавок и печатных прессов. Подальше от дома цвета грязи, по заднему двору которого ходили поезда. От матери и ее цыганских амулетов. Черная ирландка с ее волшебством.

Будучи подростком, ты обращалась в камень, чтобы противостоять ей. Ты поклялась никогда обманом не привязывать к себе людей. Это несложный обет, ведь ты и обманывать так не умела. Твои чары не действовали. Красота была едва заметна.

Твоя власть над другими была другого сорта. Касаться нервных окончаний чтобы растопить лед. Кто сказал это тебе? Не важно. Оказалось, что есть те, кто это ценит. И их вполне достаточно, пожалуй.

* * *

Ты прошла много миль. Час за часом. На юг, судя по солнцу, садящемуся справа от тебя. По этой бесконечной улице бесконечного празднества. Ты ничего не видишь, кроме нее, кроме этой ярмарочной суеты. И негде присесть.

Ты понимаешь, что голодна. Обед уже давно пропущен, мама будет волноваться. Внезапно ты устаешь от веселья, ты бы не отказалась от тихой кухоньки, от тушеного мяса, мягкой картошки и вареной морковки. Понимаешь, что ты не просто голодна, а умираешь от голода. Но почему же ты сомневаешься? Вокруг же такое изобилие!

С каким-то трепетом ты заходишь в ближайший ресторан. Итальянский, с труднопроизносимым названием, написанным причудливыми неоновыми буквами над цветочной клумбой. Снаружи дюжина столиков, накрытых белыми скатертями, за ними яблоку негде упасть.

Гул не стихает. Ты не можешь заглянуть внутрь ресторана, там темно, а у входа толпятся люди, смеются, болтают, по меньшей мере дюжина мужчин и женщин держат бокалы с белым и красным вином. Они облокотились на ограждение веранды, чокаются друг с другом. Ты подбираешься поближе, хочешь рассмотреть, что внутри.

– Вы будете одна, мэм? – Это мужчина в джинсах и белой рубашке. Он говорит с тобой? Ты оглядываешься, но рядом больше никого нет.

Ты объясняешь, что твой муж паркует машину. Иначе и быть не может. Одна ты в рестораны не ходишь.

– Вам придется подождать как минимум минут пятьдесят. Вас внести в список? Или же вы хотите сесть у стойки?

Он, видимо, ждет ответа, поэтому ты киваешь. Кажется, это и нужно было сделать. Он зовет, ты идешь по коридору, что образуется за ним в толпе. Ведет тебя к высокому стулу, кладет меню напротив тебя и у пустого стула справа.

– Когда муж придет, я покажу ему, где вы сидите. – Ты снова киваешь. Это движение уносит тебя далеко. Ты расслабляешься, слова кажутся невесомыми, ненадежными. Такое ощущение, что ты месяцами ни с кем не общалась. Будто бы ты была вуалью, протянутой по улицам веселящихся, невидимой и неслышимой.

Ты открываешь меню, но в нем нет никакого смысла. Пенне аля арабьята, лингвини алле фанголе, фарфалле с лососем. Но эти слова что-то значат для тебя, рот наполняется слюной. Когда ты в последний раз ела? Дни и дни назад.

Люди сидят, соприкасаясь локтями, перед некоторыми стоят тарелки с едой, а перед другими – бокалы всевозможных форм и размеров, заполненные разноцветной жидкостью. Некоторые смотрят телевизор, висящий на стене в окружении полок с бутылками, которые доходят до потолка.

На экране красивые девушки в вечерних платьях показывают бытовую технику: холодильники, микроволновые печи. Это прекрасное, даже захватывающее зрелище: красавицы в ярких платьях порхают по экрану, отблески сверкают в бутылках.

Здесь шумно, но уютно. Ты чувствуешь себя так, будто бы ты находишься в живом организме. Колония полезных бактерий, вроде тех, что необходимы для существования.

Появляется бармен. Тучный мужчина в темных очках с толстыми линзами. Молодой, но ему нужно следить за своим сердцем, его румянец появился не от солнца или чрезмерных нагрузок. Вокруг его обширной талии повязан заляпанный фартук.

– Чем я могу тебе помочь, красавица? – спрашивает он, со смешным акцентом, видимо итальянским. Ты показываешь на самую короткую строчку в меню.

– А, паста помодоро. Это наше фирменное! А попить?

Тебя мучает жажда, но на ум не приходит нужное слово. Что-то жидкое. Ты показываешь на бутылку в его руках. Пробуешь сказать вслух.

– Это, – говоришь ты, и ты рада, что твой голос звучит лишь немного с хрипотцой.

– Джек Дэниэлс? – Он забывает об акценте и смеется. – Ну и удивительный сегодня денек. Неразбавленный?

Ты киваешь. Он снова смеется.

– Ну что же, хорошо, чистый виски. Надеюсь, вы не будете его пивом запивать?

Ты пытаешься угадать правильный ответ по интонации. Опять киваешь.

– И чем же? У нас есть разливные Курс, легкий Миллер и Сьерра-Невада.

– Да, – говоришь ты. Что-то в его лице меняется. Он странно на тебя смотрит. Пристально. Ты уже встречала такой взгляд. Ты никогда не могла никого одурачить. Тебя всегда уличали. Поэтому ты и была всегда такой честной и прямолинейной. Дело было не в совести. Нет. Но в осознании того, что ты не умеешь обманывать, что ничто плохое не останется безнаказанным.

Он пожимает плечами и отворачивается, подходит к какой-то машине с множеством рукояток, а потом ставит перед тобой запотевший стакан с чем-то пенистым и желтым. Что это. Где я. Вдруг тебя осенило. Ты – Дженнифер Уайт. Ты живешь на Уоллнат-лейн в Джермантауне, в Филадельфии, с любимыми мамой и папой. Тебе восемнадцать, ты только что начала учиться в университете Пенсильвании. Изучаешь общую биологию. Твой жизненный путь расстилается перед тобой, все дороги открыты, никаких препятствий. Перед тобой холодное пиво. Ты впервые в ресторане! Ты раньше сама никогда не заказывала пиво. Есть все причины веселиться. Ты и начинаешь радоваться.

Ты замечаешь второй стакан у локтя. Этот поменьше и не холодный. С янтарной жидкостью. Берешь и пробуешь. Напиток обжигает, когда ты его глотаешь, но не лишен приятного вкуса. Ты снова отпиваешь и напиток заканчивается.

– Повторить? – спрашивает мужчина. Ты озадачена. Ты не понимала, что он все еще стоит тут. Киваешь. Снова пробуешь сказать вслух.

– Конечно, – говоришь ты.

Он смеется, и снова ты ловишь тот взгляд. Он ставит еще один маленький стакан на стойку, наливает и толкает его в твою сторону. Ты оставляешь его на стойке, смотришь на высокий стакан и отпиваешь. Это пьется легче. Пиво, да.

Твой отец всегда отливал тебе немножко в чайную чашку из каждой бутылки, которую открывал себе. Напиток из этого стакана утоляет твою жажду в отличие от предыдущего. Ты жадно пьешь. Тебе становится хорошо – ты и не замечала, что была на грани срыва. Проблемы уходят. Медленно растекается приятное тепло. Тяжесть во всем теле. Цвета становятся ярче, шум – громче. Внутри ты будто спряталась в какое-то укромное местечко, в уютный уголок. Тебе тут нравится. Ты будешь приходить сюда каждую ночь. Ты приведешь сюда маму и папу, чтобы и они разделили волшебство этого места с этими прекрасными людьми, твоими товарищами.

Бармен расстилает перед тобой салфетку и кладет серебряные приборы. Ты берешь нож. Что-то в нем есть. Что-то тебе странно знакомое. У тебя странное чувство предвкушения. Ты подносишь его острый край к столу, прижимаешь и тянешь по направлению к себе. На дереве появляется белая полоса, прямая и четкая.

Если ты надавишь посильнее, разделишь этот темный материал, что покажется? Что будет открыто? Ох уж это предвкушение исследования! Ты снова берешь пиво и отпиваешь еще. Хорошо. Ты и понятия не имела, как были напряжены твои плечи и шея.

– Ждете кого-то?

Голос принадлежит девушке слева от тебя. Она примерно твоего возраста, как тебе кажется. Может, чуть старше. Ей двадцать. Или двадцать два. Очень симпатичная. Пострижена так, что с одной стороны волосы длиннее, чем с другой, кончики непослушно торчат во все стороны. И это не лишено очарования. У нее милая улыбка. Глаза подведены синим и подкрашены тушью, чтобы подчеркнуть их размер и блеск.

Я? Ты так думаешь. Хочешь ответить, но не уверена в том, что слова смогут выразить то, что у тебя на уме. Пробуешь.

– Нет, – говоришь ты. – Я тут одна.

Тебе приятно видеть, что ее не расстроил твой ответ. Пробуешь еще.

– Я была голодна, – говоришь ты, – это место показалось неплохим.

– Ой, это отличное местечко. Мы его любим. – Она показывает на молодого человека, сидящего рядом с ней. Он смотрит телевизор. – И Рон отлично со всем управляется. Она улыбается мужчине за стойкой. Он наклоняется к тебе и доверительно говорит.

– Если эта юная леди будет вам надоедать, просто дайте мне знать. Я все улажу, – говорит он. Симпатичная девушка смеется.

Перед тобой появляется тарелка с пастой и густым красным соусом. Пахнет восхитительно. Ты голодна как волк. Берешь вилку и принимаешься за еду.

– Дайте я угадаю. Вы профессор. – Это говорит парень, сидящий слева от девушки. Он забыл про телевизор, красоток и теперь, кажется, обращается к тебе.

– Простите? – Ты вытираешь губы. На вкус еда так же прекрасна, как и на вид. Лапша приготовлена аль денте, соус густой и пахнет специями. Это настолько лучше того, что ты готовишь. Джеймс – прирожденный повар, дети менялись в лице, видя тебя у плиты.

Вмешивается девушка:

– Ой, мы в эту игру просто в барах играем. Пытаемся угадать, кто есть кто, кто чем занимается. Ему кажется, что вы похожи на профессора из колледжа. А мне нужно подумать, прежде чем я попробую угадать. Слишком уж ставки высоки! Победитель обязан оплатить всем выпивку. – Она прикладывает руку ко лбу, будто бы она крепко задумалась. – У вас точно есть какая-то специальность. Уж обычной домохозяйкой вы точно не были.

Молодой человек легонько бьет ее по руке.

– Хорошо, хорошо, мне не стоило так говорить. Просто вы так выглядите, будто многое повидали.

Молодой человек снова слегка хлопает ее по руке.

– Боже, я опять сморозила какую-то глупость?

– Нет, – говоришь ты, – слово – не воробей. Ты сказала то, что хотела сказать. Расслабилась. То, что на уме, – то и на языке. И да, я практически точно не домохозяйка.

Ты понимаешь, что говоришь с презрением. Джеймс всегда тебя об этом предупреждал. Наматываешь еще пасты на вилку. Кусаешь. Ты уже давно не была так голодна. Объясняешь: «На моем курсе было всего пять женщин».

– Что это был за курс? Нет, можно я угадаю. – Молодой человек оживился. – У меня это хорошо получается. Увидите. Думаю, что… английская литература. Средневековая поэзия.

Девушка закатывает глаза:

– Ну ты и сексист! Раз женщина – обязательно литература и обязательно поэзия.

– А ты как думаешь, Эйнштейн? – Встревает мужчина за стойкой.

– Судя по тому, как она разделалась с выпивкой, думаю, что что-то посерьезнее. Инженерное дело. Вы мосты строите, да?

– Нет, нет. – Ты смеешься. Ты уже давно так не развлекалась. Свежие, юные лица, их беззаботность, никакого трепета перед тобой. Вдруг ты понимаешь, что пугала людей. Вот, что ты видела в их глазах, – страх. Но почему они боялись тебя?

– Как же ответишь ты, Аннет?

Девушка притворяется, что задумалась:

– Думаю, я рискну предположить, что вы адвокат. Защищаете бедных и слабых мира сего от несправедливых обвинений.

– Нет, нет. Только не адвокат. Риторика никогда не была моей сильной стороной. А вот у мужа – да.

– Видите? Я почти угадала!

– Но я бы точно не назвала его другом неимущих. – Сама мысль заставляет тебя улыбнуться.

– А как бы назвали?

– Последним оплотом богатых и могущественных. И он в этом очень хорош. Они всегда выходят сухими из воды. Он стоит каждой копейки из той нешуточной суммы, что просит за свою работу.

Ее лицо почему-то омрачается.

– А вы? – спрашивает она.

Ты понимаешь, что допустила ошибку. Ты забыла, как чувствительны бывают молодые люди. Фиона и Марк рано к этому привыкли. К циничным шуточкам за обеденным столом. Будучи подростком, Марк настаивал, чтобы каждую трапезу мы начинали с особенно неуместной адвокатской шутки. Он надеялся так подобраться поближе к Джеймсу, но это не срабатывало. Приходилось ему выкручиваться самому.

– В чем разница между дохлым скунсом и мертвым адвокатом? – И чуть погодя он выдавал коронную фразу: – Ради скунса грифы не дерутся.

Девушка все еще ждет твоего ответа.

– Я врач. Хирург-ортопед.

– Это с костями связано, да? – спрашивает парень.

– Да. И не только с костями. Еще с травмами, дегенеративными заболеваниями, родовыми травмами. Я специализируюсь на кистях рук.

– Аннет тоже.

Девушка смеется:

– Он имеет в виду, что я читаю по ладони. Я прошла дополнительный курс по психиатрии. Большая часть тех, кто там был, – просто постмодернистские циники. Но я кое-чему научилась.

– Хиромантия, – говоришь ты. – Вы будете удивлены тому, сколько человек в нее верит. Весьма приличное количество исследований было опубликовано в медицинских журналах по поводу линий на ладони и завитков на отпечатках пальцев.

– Правда? – Девушка подается вперед. Она чуть поворачивается – наступает ее черед бить по плечу собеседника. – Видишь? Я же говорила! – Опять поворачивается к тебе: – А о чем пишут?

– Долгое время ученые хотели понять, могут ли фенотипические маркеры выявить генетические нарушения.

– Ой, а попроще можно?

– Разумеется. Докторам было интересно, можно ли использовать линии на руках, длину и даже отпечатки пальцев для выявления болезней.

– Каких болезней, например?

– В основном наследственных. Скажем, оказалось, что есть сильно выраженное соответствие между одной ладонной складкой, искаженными отпечатками пальцев и синдромом кошачьего крика.

– Синдромом кошачьего крика? – переспрашивает юноша.

– Да, потому что дети с этим синдромом мяукают. Обычно они невероятно отстают в развитии. Есть еще синдром Якобсена. Тоже определяется по ладони. Очень похож на синдром Дауна.

– А можно ли поставить хоть один счастливый диагноз по ладони? Аннет любит говорить людям, что они проживут долгую жизнь и разбогатеют когда-нибудь.

– К сожалению, большая часть отклонений на ладони указывают на проблемы, и часто на серьезные. Но один исследователь заявляет, что нашел связь между выдающимися музыкальными способностями и различными отношениями между длиной разных пальцев. – Замолкаешь. – С точки зрения статистики разумеется. Смотрите. – Вытягиваешь правую руку. – Видите, мой указательный палец почти той же длины, что и средний. С точки зрения статистики это ненормально. И все же у меня нет никаких генетических заболеваний, во всяком случае, я о них не знаю.

– Можно я взгляну на вашу руку? – ни с того ни с сего спрашивает девушка. Сомневаешься, но потом сдаешься. Она склоняется над твоей ладонью, усмехаясь.

– Как там моя линия жизни? – спрашиваешь ты.

– Ой, в это уже никто не верит. И это хорошо. Судя по вашей линии жизни, у вас была очень короткая жизнь. Технически вы уже мертвы. Но, с другой стороны, разум в вас преобладает над материальным. У вас есть дар управлять людьми, но вы предпочли его не развивать. И жизнь ваша была не особенно счастливой.

– Вы используете прошедшее время. Это потому, что технически я мертва?

– Простите?

– Вы не сказали, что моя жизнь будет особенно счастливой, лишь что она была такой.

Девушка краснеет:

– Извините. Я не имела в виду, что ваша жизнь закончилась. Вы не ведете себя как старая.

Ты в замешательстве:

– А с чего мне так себя вести?

– Вы правы. Это все стереотипы. Спишем все на пиво.

– А как вы думаете, сколько мне?

– Ой, я вообще не умею так определять. Не спрашивайте.

– Я бы сказала, что мы одного возраста. Или я чуть младше.

Девушка улыбается:

– Я это заслужила. Знаете, я прошла тот интернет-тест, который определяет ваш реальный возраст, судя по нему, мне шестнадцать. Все мои друзья набрали больше – тридцать, тридцать два года. Джим вот вообще старикашка. Ему тридцать пять, если верить тесту. На самом же деле ему только двадцать четыре, конечно же.

– А мне восемнадцать.

– Рада за вас! Вечно молодая!

– Не вечно. Хотя иногда мне именно так и кажется.

– Если бы мне было тридцать пять, я бы себе вены перерезал, – говорит парень.

Девушка закатывает глаза:

– Он опять за свое.

– С чего вдруг?

– Я имею в виду, если бы мне было бы тридцать пять, но все остальное было бы так же, как и сейчас. Дурацкая работа. Ни в чем не преуспел. Роман свой так и не написал. Все в таком духе.

– Вы пишете роман? Вы сообщаете об этом как у стойки в баре или за экзаменационным столом.

– Нет. В том-то и дело. Вот он я, мне около двадцати, и у меня еще есть хоть какие-то отговорки. Но в тридцать пять их уже нет. Отговорок то есть.

– Вы будете удивлены, но у Марка и в этом возрасте найдутся отговорки. Просто подождите, сами увидите.

– Кто такой Марк?

Ты смутилась. И вправду, кто это?

– Просто какой-то знакомый. Думаю, он может быть моим племянником.

– Думаете? – Девушка смеется, потом видит твое лицо и замолкает.

Всплывает картинка перед глазами. Лицо в смятении. Узкие плечи трясутся. Кто-то очень расстроен. Ее лицо мне знакомо.

Ты медленно произносишь:

– Фиона. Фиона – это еще одна моя знакомая, я ей восхищаюсь, кажется, она попала в какую-то передрягу. И Марк. Нужно время все обдумать. У Марка все время проблемы.

Девушка выглядит сбитой с толку:

– Фиона?

– Фиона – это кто-то, кто всегда знает, чего хочет и как этого добиться, – произносишь ты, растягивая слова. – Но иногда это не лучшая черта. Нет.

– Мне вот совсем не нравятся такие люди, – отвечает девушка.

– Нет. Вам бы понравилась Фиона.

Девушка вежливо кивает. Она потеряла интерес к беседе о людях, которых она не знает. Она что-то шепчет молодому человеку, сидящему рядом, он улыбается в ответ. Он снова уставился в телевизор. Показывают национальные новости, все плохо. Природные и техногенные катастрофы. Миллионы человек теряют свои деньги, наводнения, природа бушует, убийства совершаются и остаются нераскрытыми.

Ты доела все, что было в тарелке, допила все, что оставалось в обоих стаканах, высоком и низком. Грузный мужчина у другого конца стойки говорит с мужчиной в костюме.

– Не подскажете, где туалет?

Девушка показывает:

– Там. Рядом с входом.

Ты слезаешь со стула, спотыкаешься. Прокладываешь себе путь сквозь толпу, опираясь на спинки стульев и иногда на плечи сидящих. Тебя шатает, и ты чувствуешь давление на мочевой пузырь.

Дверь со значком туалета закрыта, ты ждешь, переминаясь с ноги на ногу, как маленький ребенок. Ты слышишь, как спускают воду, как включают кран и как щелкает замок, когда наконец дверь открывается. Выходит женщина.

Ты протискиваешься мимо и едва успеваешь добежать до туалета. И все равно на твоей штанине мокрое пятно. Ты берешь бумажное полотенце и пытаешься прополоскать штанину. Теперь пятно еще заметнее. Но это хотя бы не кровь. Ты вспоминаешь, как часто ты запиралась в таких вот общественных туалетах, оттирая брюки от пятен крови из-за протекшего тампона. Для врача ты была удивительно нечуткой по отношению к своему телу. Ты прятала тампоны везде: в сумочке, в бардачке в машине, в ящике стола и все равно все время попадала впросак. Твое тело тебя всегда предавало.

С возрастом стало еще хуже. Бывали дни (кажется, тебе было около пятидесяти), когда ты сомневалась, ставить ли в расписание операции, из-за резких и сильных кровотечений, которые могли случиться в любое время. Твое тело издевалось над тобой, как никогда раньше. Ты использовала два тампона, еще и прокладку. Ты шла в операционную в памперсах для взрослых, которые тихонько шуршали при ходьбе. Но если начинало течь, спасения не было. Ты приучилась жить с унижением. Кровь в операционной. Хранила смену одежды в машине, в кабинете. И так два года. Ты думала, что будешь скорбеть о потере способности к рождению ребенка, но травма пременопаузы заставила тебя с нетерпением ждать этого.

Смотришь в зеркало, пока моешь руки. То, что ты видишь, тебя пугает. Коротко остриженные седые кудрявые волосы. Лицо в красных пятнах, на лбу пигментные пятна, на подбородке кожа висит. Слишком много солнца.

Ты никогда не слушала дерматологов, считая их указания старомодными. Теперь ты сама старая. Твою жизнь стоило обсуждать в прошедшем времени. Вдруг на тебя наваливается усталость. Пора идти домой. Ты выходишь из туалета и тут же теряешься.

Где это ты? Переполненный ресторан. Ошеломляющий запах густых соусов с чесноком. От шума у тебя начинает болеть голова. К тебе прижимаются тела, запихивая тебя обратно в открытую дверь. Будто ты издалека видишь указатель «Выход». Начинаешь прокладывать к нему путь.

Голоса за твоей спиной переходят на крик.

– Эй! Леди! – Человек с меню в руках кивает и открывает тебе дверь. – Остановите ее!

Мужчина нараспев произносит:

– Добрый вечер! Вечер? – И вот ты уже снаружи, теплый ветерок ласково касается твоего лица.

Когда день превратился в вечер? Жар в прелесть? Фонари включились, все магазины и рестораны освещены и ждут тебя, яркие огни сверкают среди листвы деревьев, что стоят в цвету. Повсюду люди, держатся за руки, переплетают пальцы, тепло человеческих тел в гармонии. Это вечеринка. Это сказочная страна. Ты с головой уходишь в эту праздничную ночь.

* * *

Ты не жил, если не видел, как рыба выпрыгивает из воды навстречу луне. Дюжинами они вылетают, серебряная чешуя вспыхивает на взлете. Идеальная сияющая арка на пике. На излете траектория лирическая – прекрасное погружение обратно в сине-серую глубину.

Воздух жаркий и благоуханный, но в озере вода прохладная. От нее так и сводит стопы и лодыжки. Но есть еще те, кого не отговоришь от купания. Ты видишь головы над водной гладью, взмахи рук, кисти прорезают толщу воды, длинная линия голов, соединенных с плечами и руками. Всплески от ног, этих маленьких моторов.

В парке светло почти как днем, хотя автоматические фонари и не включились. Крики с поздравлениями слышатся из зоопарка. Все скамейки заняты, на дорожках куча народу. И собаки повсюду: бегают, валяются на траве, играют с мячами и фрисби, резвятся в тихих волнах. И рыбы все так же выпрыгивают и с плеском уходят в воду.

– Эй, леди? – К тебе подбегает молодой человек. Он что-то держит в руках. – Вы забыли свои туфли! – Он запыхался. Останавливается и протягивает пару новеньких белых теннисных туфель. Он выглядит так, будто ждет вознаграждения, поэтому ты пытаешься говорить как можно теплее.

– Что же, спасибо. – Он все еще протягивает обувь, поэтому ты их забираешь, но в ту же минуту, когда он отворачивается, роняешь их в траву. Кому вообще в такую ночь может понадобиться обувь? Только мешает. Она отделяет плоть от этого прекрасного шара, от земли.

Справа ты замечаешь, что пара уходит с лавочки. Ты садишься, но не потому, что устала, а потому, что хочешь посмотреть парад.

И что это за парад! Музыканты: барабанщики, и трубачи, и тромбонисты. Тебе приходится напрячься, чтобы их услышать, сверчки заглушают музыку. Следом идут артисты, акробаты и мужчины на одноколесных велосипедах, женщины на ходулях – все они одеты в самые нелепые костюмы.

Некоторые идут голышом. Ты рассмеялась над мужчинами, которые возбудились от такой красоты вокруг и ночного воздуха. Ты и сама почти возбудилась.

Ты думаешь о молодом человеке. Он опаздывает. Он всегда опаздывает. Ты всегда ждешь. Твой отец всегда говорил, что у женщины, которая ждет, должно быть все, ничего не должно отсутствовать. Ты думаешь, что он кого-то цитировал, но не могла угадать, кого именно. Отец всегда умел удивлять. Едва ли он закончил восемь классов, но все равно мог найти ошибки в твоих работах по английскому для колледжа.

Но твой молодой человек, твой прекрасный молодой человек. Он носит зеленое, и это так подходит к твоим глазам. Он не глуп, но и не умен настолько, чтобы прятать свое тщеславие. Однажды ты нашла в его шкафчике пудру, но ни на секунду не подумала, что он тебе изменяет. Он был просто на это неспособен. Но в нем было слишком много хитрости, чтобы быть простаком.

А ты? Подключи тебя к детектору лжи, и ты провалишься на каждом вопросе. Ты любила его? Да. Нет. Тебя бы назвали лгуньей за любой из этих ответов. Иногда. Может быть. Ты бы прошла тест только на детекторе нерешительности.

После артистов шли животные. Но какие! Непохожие на обычных тварей Божьих. Сказочные существа с львиными головами, но детскими лицами. Выводок кошек, гуськом идущих в лунном свете.

Это тебе напомнило о прекрасных и ужасных книгах твоего детства. Была история о мальчике, у которого был дар читать сердца и души людей, держа их ладони. Так руки королей и придворных были часто похожи на лапы и копыта диких зверей, а руки простых работяг были мягкими, будто у королей.

Сама идея того, что ты не могла определить, кем же были существа вокруг тебя, людьми или еще кем, пугала. В постели ты брала саму себя за руку, чтобы понять, кто ты. Человек или чудовище?

Через тропинку от твоей скамейки стоит низенькая каменная стена, что отделяет траву парка от песка узкого пляжа. На стене надпись. Священная скрижаль. Жирные мазки черной краской, подведенные красным. И лицо с улыбкой. Это явно сообщение. Но какое?

Парад закончен. Люди уходят на другие празднества. Собаки исчезли, детей посадили на плечи и отнесли в кровать. Воцаряется тишина. Ты закрываешь глаза, чтобы ей насладиться.

* * *

Ты вдруг просыпаешься. Твою руку кто-то ощупывает. Оказывается, еще ночь, но луна светит так ярко, что можно читать. Рука принадлежит незнакомцу, довольно молодому, неопрятному, на нем рыбацкая шляпа и армейская куртка. Увидев, что ты проснулась, он отдернул руку.

– Я просто смотрел, нет ли у вас денег, которые можно было бы позаимствовать.

Обычно ты сказала бы нет. Ты отдаешь время и деньги больнице. Но сегодня все иначе. Ты чувствуешь себя успешной. Тебя окружает эта красота. Интересно, что бы ты почувствовала, взяв его за руку.

Ты ищешь свою сумочку. Но ничего нет. Проверяешь карманы, вдруг ты взяла только кошелек или захватила права и кредитку. Ничего. Мужчина смотрит, как ты ерзаешь.

– Может, вам не стоило спать тут. Наверное, кто-то побывал тут раньше, кто-то не столь милый, как я.

Он вытаскивает пачку сигарет из нагрудного кармана и предлагает тебе. Когда ты отказываешься, он закуривает и откидывается на скамейку.

– Когда я вас тут увидал, я еще подумал, а что эта милая леди делает посреди ночи в Линкольн-парке? Это было и вправду странно. А где ваша обувь?

Ты смотришь вниз. Оказывается, что ты босая и ноги покрыты грязью. На лодыжке кровь. Нагибаешься и вытаскиваешь из стопы кусок стекла. Брючины все перепачканы.

– Кажется, кое-кто бегал по лужам. Но мне не в чем вас винить. Такая ночь прекрасно подходит для этого.

Ты замечаешь, что уже не так тихо, как было. Хоть сверчки и поутихли, а шума дороги почти не слышно, есть и другие звуки. Ты замечаешь, что вы не одни. Поляна вокруг вас полнится темными фигурами, кто-то тащит тележки, разворачивает покрывала. Мужчина и женщина сражаются с огромным полотнищем, которое в итоге складывается в маленькую палатку. Появляется лагерь.

Мужчина рассказывает, пока курит.

– Ты новенькая. Ты, должно быть, выберешь себе укрытие. Как и большинство женщин. Там можно оставаться чистой. Но я не слишком заморачиваюсь на правилах. Ложиться до девяти вечера. Никакого спиртного. Никаких сигарет. Не вставать до шести утра.

– Наверное, вы просто сова. Я тоже такой была. Все ходила и ходила. Бродяга.

Бродяга. Бродить. Катиться. Перекати-поле. Тебе нравится, как это звучит.

– Ты сама так сказала. Приходи в парк ночью, когда захочешь. Эй, а где твои вещи? Я бы помог тебе тут обосноваться.

– Не знаю. Дома, наверное.

– У тебя есть дом?

– Конечно. На Шеффилд-стрит.

– Это очень милая улица! А где там?

– Двадцать один пятьдесят три. Следующий квартал вниз от церкви Святого Винсента.

– Я знаю, где это. То есть у вас там дом. А что вы тогда делаете тут, посреди ночи, без обуви?

– Думаю, захотела воздухом подышать.

Но теперь, когда он спросил, ты задумалась, так ли это, – лицо мужчины заполняет твое сознание, все остальное уходит на второй план. Его нос, рот. Грязь в сеточке морщин у уголков глаз. Бледный синяк на скуле. Клочки волос, выбивающихся из-под шапки. Лицо, не лишенное приятностей. Лицо одаренного человека, но к чему же у него талант?

– А семья что?

– Все умерли. Мать. Отец. Все умерли.

– Эй, это грустно. Вообще грустно. Все мои тоже умерли. У меня где-то есть сестра, но она со мной больше не общается.

Он глубоко затягивается, докуривает, бросает бычок на землю и растирает его ботинком.

– Эй, как думаешь, мы могли бы пойти к тебе домой? Я бы точно разок с удовольствием поспал в постели. В постели, где нет правил.

– У нас есть гостевая комната.

– Отлично. Я бы хотел быть твоим гостем. Я в восторге от этого. – Он встает, стряхивает пыль со штанов и ждет чего-то.

Ты тоже встаешь. Ноги болят. Покалывание в щиколотке. Ты можешь идти? Можешь. Но вдруг на тебя наваливается страшная усталость.

– Ты знаешь, как туда дойти?

– Конечно. Я там раньше обитал. И Антуан тоже. Можно я Антуана возьму? Он точно оценит гостевую комнату.

– Но у меня только одна комната для гостей. Но там двуспальная кровать.

– Что ж, я сделал бы и кое-что похуже, чем спать в одной кровати с Энди. Дай-ка я его найду. Стой тут. – Он срывается с места, оглядываясь на тебя ежесекундно, будто хочет убедиться, что ты не ушла.

Ты делаешь так, как он говорит. Ты рада, что кто-то тобой командует. Джеймсу ты никогда такого не позволяла. Наверное, стареешь. Старость. Желание снимать с себя ответственность. Дать другим действовать, решать, вести за собой. В этом и есть суть старения?

Наконец он возвращается. С ним еще один мужчина, постройнее. Чище первого, но лицо не такое приятное.

Наконец ты спрашиваешь того, что повыше:

– Вы мой муж?

– Простите?

– Как долго мы женаты?

Коротышка смеется:

– Если у нее и вправду дом на Шеффилд, из этого может получиться отличный брак по расчету.

– Да, но что, если у нее все-таки есть семья?

– Ты сам слышал. Они все умерли.

– Да, но она долбаная психопатка. Мы не знаем, что к чему на самом деле.

– Джеймс?

Коротышка отвечает:

– Да?

– Нет. Не ты. Джеймс.

Другой сомневается:

– Да?

– Джеймс, я готова пойти домой.

– Хорошо, моя дорогая. – Он смотрит на коротышку и пожимает плечами. – А чего мне терять? Ладно, – говорит он мне. – Пойдем. Шеффилд и Фуллертон, держитесь.

* * *

Видимо, много часов спустя вы наконец доходите до дома. Ты открываешь калитку. Мужчины стоят в сторонке, ждут, пока ты пройдешь. На газоне перед домом табличка «Продано». Кругом темно. На окнах нет занавесок.

Подходишь к переднему входу, поворачиваешь ручку двери. Заперто. Звонишь в звонок. Еще звонишь. Колотишь в дверь. Зовешь Джеймса. Кто-то сзади хватает тебя за руку.

– Тише ты. Хочешь всех соседей перебудить? – Ты и забыла. Точно. Соседи. Тянешься, ощупываешь дверной косяк сверху. Ничего.

– У нее есть ключ?

– Видимо, нет.

Тот, что повыше, спускается с крыльца и пробует открыть одно из окон первого этажа. Оно не поддается. Пробует следующее. Тем временем ты пошла в сад. Переворачиваешь камни. Ты знаешь, что там есть запасной ключ. Ты сама его туда положила.

Ты чувствуешь прохладную землю босыми ногами. Наступаешь на что-то хрусткое. Улитка. И еще на одну. Ты всегда терпеть их не могла. Мародеры. Воры. Похитители прекрасного. А Фионе все равно они нравятся. Она раскрашивала их в яркие цвета Амандиным лаком для ногтей и отпускала на волю. Живые драгоценные камешки в твоих петуниях и бальзамине.

Наступаешь на острый камень и вскрикиваешь.

– Тсс! – шипит один из них.

– Это еще что? – спрашивает второй. Недолго слышится какой-то шум, а потом воет сирена: уи-уи-уи! Мелькают красные и синие блики.

– Твою мать, – говорит коротышка и в мгновение ока исчезает, а за ним и второй. Ты идешь в противоположную сторону, в переулок. Три дома вниз, один, два, три. Через заднюю калитку и на задний двор. К белому камню у водосточной трубы. Ключ оказывается под ним, как и положено.

Питер дразнил Аманду:

– Ключи повсюду! Ты раздаешь их направо и налево! Каждой женщине и каждому ребенку!

– Аманда на это просто пожимала плечами:

– Все-таки лучше, чем оказаться перед захлопнувшейся дверью на улице, в холод. Лучше, чем сломать ногу или упасть с сердечным приступом так, чтобы никто не мог зайти и проверить, как ты там.

Ты входишь. Дом стоит в тишине, ждет чего-то. Воздух затхлый, пахнет плесенью и немного газом. Ты щелкаешь выключателем, но ничего не происходит. И это все еще кухня Аманды. Нет ни цветов, ни фруктов, но стоят ее фотографии, ее мебель. Ее тут нет. Откуда-то ты это знаешь.

Ты идешь по гостиной. Этот дом тебе так же знаком, как и твой собственный. Еще с тех пор, как ты была беременна Марком. Аманда была первой, кто пришел к тебе. И принесла она не печенье, не запеканку, а кактус в горшке. Страшненький, с крошечным желтым цветком на кончике одного из колючих отростков.

– Мне известна ваша репутация, хоть вы меня и не знаете. Вы лечили одного из моих учеников, когда у него случился казус с петардой. Вы восстановили ему три пальца, и он может пользоваться двумя из них. Все говорят, что вы гений. А я восхищаюсь гениями.

– Не гений. Просто я хороша в том, что делаю.

Ты приняла кактус. А сразу же после ее ухода отправила его в помойку. Ты терпеть не могла растения, а кактусы больше всего. Уж лучше бы это было печенье. Но когда ты встретила Аманду на улице через несколько дней, ты остановилась, чтобы с ней поздороваться.

Ты помнишь это так отчетливо, будто ты и сейчас там стоишь.

– Когда у тебя подходит срок?

– Пятнадцатого мая. Еще через девять недель.

– Ты уже готова, наверное. Как себя чувствуешь? Полагаю, ты в нетерпении.

– Нет. В отличие от моего мужа. Это он мечтает о детях.

Ты смотришь, как эта женщина отреагирует на твои слова. Она высокая, с удивительной выправкой. Спина прямая, золотистые волосы шлемом обрамляют ее лицо, опускаясь до плеч; ты знаешь, что это ее натуральный цвет волос. У висков были мелкие седые пряди – снежно-белые, а не пепельно-серые. Ее одежда с иголочки была идеально отутюжена. Ты застеснялась своих мешковатых хлопчатобумажных штанов, огромной футболки, что топорщилась на твоем круглом животе, стоптанных кед.

Аманда засмеялась:

– Сколько тебе, тридцать пять?

– Тридцать пять. Как раз пора.

Она улыбнулась с хитрецой:

– Мы все еще пытаемся.

Ты даже не попыталась скрыть своего удивления.

– Я так легко не сдаюсь. – Она протянула руку и погладила твой живот – жест, который слишком многим казался уместным.

А ты поняла, что не возражаешь. Это не было бесцеремонно, скорее, тут было другое: тоска и немного трепета. Это и заставило тебя говорить гораздо вежливее, чем ты могла бы.

– Иногда нужно просто двигаться дальше, – говоришь ей.

– Еще нет. Мы еще не сдались.

– А что насчет усыновления? – спросила ты и тут же пожалела об этом. Конечно же, она об этом думала. Как глупо. Ты поняла, что краснеешь. Но она либо не заметила, либо не придала этому значения.

– Нет. Мне нужно больше контроля.

– Довольно странная мысль. – Тебя все больше интересует эта женщина.

– Тем не менее мне нужен именно контроль.

– Но если ты возьмешь грудничка, разве не будет этого достаточно? – Тебя искренне интересовал ее ответ. Ты привстала на цыпочки. Ребенок шевелился и так упирался своими конечностями, что твой живот принимал странные, угловатые формы.

Да и ты можешь взять только что рожденного ребенка. Иногда даже можно присутствовать в родильной палате, чтобы младенец увидел именно тебя первой.

– Все еще недостаточно.

– Чего недостаточно?

– Контроля. Я могу взять на себя воспитание. Но что насчет врожденных качеств? О них никогда не знаешь.

– Но ты же учитель, – возражаешь. – Уверена, ты видишь, как могут отличаться дети из одного квартала, которых растили в одинаковых условиях и кормили одинаково.

– Да, но нужно знать, что именно ты родила это на свет, что бы ни получилось в итоге. Иначе ты оставляешь открытой лазейку для других эмоций, других наклонностей, что могут поглотить твоего ребенка.

– Каких эмоций, например?

– Презрение. Пренебрежение. Банальная неприязнь.

– Давай напрямую. Ты можешь любить ребенка, который будет вести себя ужасно, если будешь знать, что он рожден тобой, но, если ты не знаешь…

– Тогда кто знает, как я на него отреагирую, – закончила за тебя Аманда.

– Как тело отторгает пересаженную почку, – медленно добавляешь ты.

– Именно. А раз не знаешь, как тело на нее отреагирует, зачем рисковать?

– Затем, что людям нужны почки. А ты сказала, что тебе нужен ребенок.

– Сказала. – И то, как она это произнесла, окончательно убедило тебя в ее решении.

– Но все равно что-то не сходится, – возразила ты. – Ты выкидываешь из уравнения одну из неизвестных – половину хромосом. Как же уникальны гены отца? Они тебе точно неподконтрольны.

– Я могу совладать с генами Питера, с любыми их производными.

Ты задумалась над этим. Ты никогда не думала о Джеймсе как о каком-то наборе качеств, с которыми нужно совладать. Конечно же, потом ты поменяла свое мнение.

Женщина замолкла.

– Теперь моя очередь спрашивать. Почему ты не родила раньше? Все дело в карьере?

– Нет. Думаю, дело тоже в контроле. Мне нравится решать все самой. И мне всегда приходилось так жить. Но с ребенком у тебя нет выбора. Когда он голоден, ты обязана его покормить. Если он перепачкается, ты обязана его помыть и переодеть.

– Но разве, будучи врачом, ты не все время удовлетворяешь потребности пациентов? Когда что-то случается во время операции, у тебя нет выбора. Тебе нужно все исправить. В экстренной ситуации ты должна реагировать.

– Это другое дело.

– Почему?

Ты отвечаешь медленно, тщательно взвешивая слова:

– Для этого требуется лучшее, что в тебе есть. Что-то особенное. Не каждый прохожий может сделать пересадку межреберного нерва вместо мышечно-кожного, чтобы восстановить функции бицепса. Или вылечить кистевой тоннельный синдром. Даже специалисты могут облажаться. А ребенок будет любить кого угодно. Дети любят даже самых ужасных, самых испорченных людей. Они привязываются к теплому телу. К знакомым лицам. К источникам пищи. Мне неинтересно, чтобы меня ценили как источник удовлетворения таких примитивных потребностей.

– Ты передумаешь, когда у тебя появится ребенок. Я уже видела такое много-много раз.

– Некоторые тоже так говорят. Я же думаю, что вручу ребенка Джеймсу, и пусть он с ним справляется.

– А ты меня заинтриговала. Немногие люди так думают, еще меньше – говорят об этом вслух.

– Я обычно говорю то, что думаю.

– Да. Я вижу. И думаю, что ты обычно не церемонишься с теми, кто ведет себя иначе.

– Ты права. Не особо.

Тут твоя память перескакивает к родам, которые начались на три недели раньше положенного. У Марка были какие-то проблемы с легкими. Он родился весь в пушке, покрытый лануго. Крошечное красное кричащее существо. Он сначала был твоим пациентом, а потом уже твоим ребенком, это упростило такую перемену в жизни.

На самом деле ты кормила его грудью из-за антител. Ты выполняла свои обязанности ради этого, несмотря на неудобства и боль. Тебе не нравилось, что тебя высасывали досуха по нескольку раз на день, и сама мысль об этом беспокоила тебя больше, чем ты могла себе представить.

Ты отняла его от груди в три месяца и вернулась к работе, как только из тебя перестало течь молоко от малейшего прикосновения. Тогда ты и наняла Анну – она делала все, что положено делать хорошей матери. Которой ты не была. И все равно Марк к тебе тянулся. А через шесть лет и Фиона. К тому моменту Аманда бросила попытки зачать и признала, что это невозможно.

Когда ты в последний раз видела Аманду? Ты не припоминаешь. Ты поняла, что ее нет. Они все уходят, каждый из них. Джеймс. Питер. Даже дети. Окружение. Но ты каким-то образом черпаешь из этого силы. Каждая потеря делает тебя сильнее, делает тебя тобой. Как розовый куст, у которого обрезают лишние ветки, а на следующий сезон он цветет еще пышнее, чем раньше, и цветы его становятся только больше. Есть ли что-то, с чем ты не справишься, если от тебя отрезали такой огромный лишний кусок?

У тебя видение: Аманда, тут, на полу, сердце не бьется, глаза все еще открыты. Ты всегда считала дурацкой традицию закрывать глаза мертвым. Разумеется, это нужно было живым, которым хотелось бы, чтобы мертвец пошевелился, чтобы сделать смерть более похожей на сон. Но для Аманды не будет вечного покоя. Она лежит на спине, руки скрючены, будто бы она сражалась. Ноги широко раскинуты. Это ты сделала? Потому что в комнате есть и другие, их тени мечутся. Слышатся слова. Ты должна это сделать? Да, должна. Тогда быстрее.

Твой разум переполнен и другими фантастическими картинками, некоторые пламенно-яркие, некоторые черно-белые. Это как смотреть нарезку из фильмов, сделанную лунатиком. Кучка отрезанных кистей на белоснежном побережье бирюзового моря. Дом твоих родителей в Филадельфии, объятый пламенем. Несомненно, я очень тяжело больна. Здесь. Так это было здесь. Ты видишь остатки желтого мела, которым обвели тело, вперемешку с пылью. До этого Аманда не дожила.

Твои грязные стопы оставляют следы. Обувь. Тебе нужна обувь. Аманда была выше и полнее тебя, но у вас был один размер. Сорок первый с половиной. Обе носили лыжи вместо обуви.

Ты поднимаешься в ее комнату и находишь строгое синее платье с поясом и пару черных туфель без каблуков. Ты хотела умыться, но вода отключена, поэтому ты плюешь на полотенце и отскребаешь те пятна грязи, что совсем уж бросаются в глаза. А потом ложишься в постель Аманды.

Но когда ты уже почти заснула, приходит Питер. Он встает у окна, заслоняя лунный свет. Что ты натворила? Зачем ты это сделала? Он возился в саду. Его колени черные от мокрой земли. В ладони он держит одну из ярко раскрашенных Фионой улиток. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься. Тебя бросает в жар. Хватит. Но он ушел, вместо него теперь Аманда. Она садится на край постели. Берет тебя за руку. Ее кисть целая и невредимая. Тебе становится легче: значит, это был просто сон. Все это сон. И наконец ты засыпаешь.

* * *

Тебя разбудил раскат грома, звук капель, барабанящих по окну, по крыше. За стеклом все серо и мокро, но все же тепло. Ты видишь, что ты уже одета, даже в обуви. Наверное, у тебя дежурство.

В те дни, когда ты была интерном, ты могла вскочить от любого шороха, тут же готовая к операции. Без малейшего перехода от забытья к гиперактивности. Тебя разбудил твой пустой желудок, но когда ты спустилась вниз, оказалось, что в холодильнике темно и пусто, и из него тянет затхлостью. В кладовке просроченные сухие завтраки. На полках крысиный помет, пачки с пастой и крекерами прогрызены.

Ты бросаешь взгляд на часы над раковиной. Восемь сорок пять. Больница открывается в восемь. Ты опаздываешь. Забрасываешь в рот мюсли, пока бежишь к двери. У тебя нет ключей от машины, придется ловить попутку. Ты быстро идешь к перекрестку с улицей Фуллертон, там поток машин не иссякает ни днем, ни ночью.

Ты попадаешь под теплый дождь. Первые два такси заняты, но потом тебе везет: третье останавливается. Ты просишь отвезти к больнице «Новой Надежды». Адрес? Но ты не помнишь. Он вводит название в приборчик на приборной панели. Чикаго-авеню. Оки-доки.

Он темненький, симпатичный. С переднего сиденья свисает палестинский флаг. У него звонит телефон, он выплевывает череду глухих звуков и вешает трубку. Ты, как можешь, отряхиваешься от воды и пытаешься расслабиться. Чикаго – серый город. И ты не имеешь ничего против.

Однажды ты объясняла Джеймсу, почему так любишь грозы, и сказала, что тебе нравится, когда внешний мир совпадает с твоим внутренним. Слышится раскат грома и видно всполох молнии справа. Круто, говорит таксист и смотрит на тебя в зеркало заднего вида, улыбается.

Такси останавливается у невысокого серого здания. Семь семьдесят пять, говорит мужчина. Ты тянешься за кошельком. Ищешь на заднем сиденье, хлопаешь себя по карманам, ты в панике. Мужчине же скорее интересно, чем он взволнован. Вы тут работаете? Или пациент? Ты объясняешь, что ты врач, и он кивает, будто бы так и думал. Может, у вас получится занять у кого-то. Я подожду.

Под дождем ты бежишь к переднему входу. В зале ожидания полно народу, они и сидят в креслах, и стоят. Джин стоит у стойки, регистрируя женщину с плачущим младенцем.

– Доктор Уайт! Какой прекрасный сюрприз!

– А разве сегодня не моя смена? – А потом, не дожидаясь ответа, ты говоришь: – Не важно. Очевидно, что моя помощь вам не помешает. Я буду готова через десять минут.

Ты идешь в зону для персонала и удивляешься тому, сколько здесь незнакомых лиц. Темнокожий мужчина среднего роста преграждает тебе дорогу.

– Простите, сюда можно только сотрудникам. На его бейдже написано: доктор Азиз.

– Все в порядке, – говоришь ему ты. – Я – доктор Дженнифер Уайт. Видимо, в расписание закралась какая-то ошибка, но вижу, что могу помочь.

– Доктор Уайт? – зовет он, но ты уже у раковины, моешь руки. Ты подходишь к шкафу, вытаскиваешь белый халат, надеваешь его поверх платья, застегиваешь.

– Что вы приберегли для меня?

Доктор сомневается, а потом пожимает плечами:

– Третья палата, сыпь, может, лишай, может, ядовитый сумах. Показатели висят на двери.

Ты из вежливости киваешь, а потом входишь в комнату. Женщине около тридцати, афроамериканка, крепко сбитая. Но она держится за левый бок, и по лицу видно, что ей больно.

– Дайте мне посмотреть, – просишь ты, и она с неохотой уступает. Ты отодвигаешь больничный халат и видишь яркую сыпь с красными волдырями и пузырями, что вскочила на ее теле по животу и перешла на спину.

– Болит?

– Да. Сначала пощипывало. А теперь болит. Очень.

Смотришь на волдыри. В некоторых уже начал скапливаться гной, другие пока еще на ранней стадии развития. Ты жестом просишь ее перевернуться. С другой стороны нет ничего, только эта широкая полоса на правой половине тела, на бедре, ляжке и ягодице.

– Что со мной?

– Опоясывающий герпес. Он же опоясывающий лишай. Я выпишу вам что-нибудь противовирусное. Ацикловир. Он должен снизить сыпь и уменьшить боль. Надеюсь, что мы поймали его на ранней стадии. Также прикладывайте холодные компрессы к сыпи три раза в день. И, важнее всего, не чешите ее, а то заразу занесете.

– Откуда у меня это? Вы сказали, что это герпес. Я его от парня подцепила?

– Нет, совсем нет. Лишай вызывается тем же вирусом, что и ветрянка. Ну та, которой все дети болеют.

Ты ищешь свои рецептурные бланки. В кармане их нет. Ты извиняешься и выходишь в холл.

– Прошу прощения?

– Да, доктор?

– Я где-то оставила свой рецептурный бланк. Можете мне один одолжить? – Ты поворачиваешься и почти сталкиваешься с другой женщиной в белом халате. У нее нет бейджа. Она выглядит уставшей. С любопытством рассматривает тебя.

– Вы – доктор Уайт?

Ты киваешь и соглашаешься.

– Я узнала вас по фотографии. Не думала, что вы еще работаете в клинике. Мне казалось, вы уволились. Доктор Дзиен до сих пор говорит, как вас там не хватает. – Она усмехается. Открывает рот и закрывает его.

– Вы что-то путаете. Я прихожу сюда каждую среду.

– Но сегодня четверг.

Ты недолго думаешь:

– На этой неделе я с кем-то поменялась.

– Все вам очень благодарны за помощь. Для нас всегда много значило то, что бок о бок с нами работает врач такого уровня. Не говоря уже о другом вкладе, который вы внесли. – У нее все еще задумчивое выражение лица, будто бы она силится что-то вспомнить.

Ты разворачиваешься и уходишь. Проходишь сквозь невероятное количество дверей. Откуда же ты вышла? Наугад выбираешь дверь и заходишь в комнату. Мужчина в возрасте сидит в нижнем белье. Он выглядит удивленным.

– Что-то не так, доктор?

– Это уж вы мне скажите. Что вас сегодня сюда привело?

Ему неловко:

– Как я и сказал другому, врачу, у меня проблемы с тем, чтобы сходить в туалет.

– Больно? Или хочется, но не получается?

– Думаю, что второе. Я пробую помочиться, но ничего не выходит. И больно.

– Есть эректильная дисфункция?

– Простите?

– Проблемы с эрекцией?

– Нет, конечно же, нет. – Он не смотрит на тебя, когда говорит это.

«Лжец», – думаешь ты.

– Как давно у вас эта дизурия?

– Эта что?

– Это когда хочется, но не получается.

– Около месяца. То она есть, то нет.

– Кровь в моче бывает?

Он сомневается, но в итоге быстро отвечает:

– Нет.

– Боль или тяжесть в пояснице или бедрах?

– Возможно.

– Думаю, что у вас простатит. – А потом, увидев его реакцию, ты добавляешь: – Расслабьтесь, это не рак и к раку не приведет.

– А это лечится?

– Иногда. А иногда нет. Но мы практически точно сможем облегчить симптомы. Начнем с того, что возьмем анализ мочи, чтобы исключить бактериальный простатит.

Легкий стук в дверь. За ней стоит женщина.

– Доктор Уайт? Тут водитель такси, который говорит, что вы должны ему денег. Его счетчик все еще включен, и на нем уже шестьдесят пять долларов. Что мне делать?

– Я не заказывала такси.

– Он сказал, что привез сюда доктора, и описал вас. В точности. Что мне делать? Он просто так не уйдет.

– Я очень занята, у меня огромная очередь пациентов. Вы не можете сами с этим разобраться?

– Но он и вправду очень настойчивый.

– Хорошо. – Ты поворачиваешься к мужчине: – Я скоро вернусь.

Ты вслед за женщиной выходишь из комнаты и чуть не врезаешься в смуглого мужчину, который хочет войти к пациенту.

– Доктор?

– Да.

– Почему вы были с моим пациентом?

– Разумеется, чтобы осмотреть его. У него нужно взять анализ мочи и крови.

– Да, я знаю. Я удивлен, что вы решили, что обязаны вмешаться. Я не просил совета.

У стойки, окруженный людьми, стоит темный молодой человек в футболке и синих джинсах.

– Вот она. – Он обращается к тебе. – Вы сказали, что сможете занять денег. А теперь цена выросла. И была бы еще выше, если бы я оставил счетчик. Но я его выключил. Пожалуйста, вы можете мне заплатить? Теперь уже шестьдесят пять долларов.

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Я подобрал вас на перекрестке Фуллертон и Шеффилд. Под дождем. Вы оставили кошелек дома. Сказали, что сможете взять в долг.

Смуглый доктор теперь стоит за вами.

– Что-то не так? – спрашивает он.

– Эта леди должна мне шестьдесят пять долларов. Я не знаю, почему она врет. Если она и вправду доктор, она может себе это позволить. Если она не заплатит, мой босс вычтет с меня эти деньги.

Смуглый доктор запускает руку в карман.

– У меня есть пятьдесят долларов. Этого хватит?

Водитель такси сомневается. Звонит телефон, он достает его, открывает и говорит на каком-то неразличимом языке.

– Ладно. Хорошо. Но меня это очень расстроило. Вам повезло, что я не вызвал полицию.

– Я рада, что все улажено, – говоришь ты и возвращаешься к больным.

* * *

Ты осматриваешь пятилетнего ребенка, который жалуется на боль в животе в тот момент, когда кто-то стучит в твою дверь. Входите. Входит грузная женщина с коротко стриженными темными волосами. В блейзере. Она что-то держит.

– Доктор Уайт.

– Да?

Ты пишешь рекомендации для лаборатории, пытаясь сосредоточиться. Мать ребенка задает вопросы на языке, которого ты не знаешь, ребенок ревет белугой, а твой желудок ноет от голода.

– Пожалуйста, приведите сестру. Мне нужен переводчик.

– Доктор Уайт, вам нужно пойти со мной, пожалуйста.

– Я еще не закончила.

Ты смотришь на часы.

– Я тут до четырех. Можем увидеться потом.

– Доктор Уайт, я детектив Лутон из полиции Чикаго.

– Да? – Ты не поднимаешь на нее глаз.

– Мы с вами раньше встречались.

– Не припомню, в каких обстоятельствах. – Ты заканчиваешь писать, протягиваешь листок матери, открываешь дверь, подгоняя ее и ребенка к выходу. А потом пристально смотришь в лицо женщине. – Нет, мы никогда не встречались.

– Я понимаю, что вы и вправду так думаете. На самом деле у нас наладилась даже определенная связь. Во всяком случае, я так думаю.

У нее настолько темные карие глаза, что зрачок и радужка практически сливаются. Она на грани срыва, но говорит спокойно.

– В чем дело?

– Много в чем. Самое неожиданное – это то, что вы занимаетесь медициной, не имея лицензии, ваша последняя закончилась. Ну и кое-что еще нетривиальное.

– Например? – Ты облокачиваешься на стол для обследований, скрещиваешь руки и лодыжки. Эта поза всегда неуловимо пугала твоих посетителей. Но женщина не выказывает ни малейшего неудобства.

– Еще то, что вы самовольно ушли из дома вчера днем. Ваши дети сходили с ума. Полиция разыскивала вас больше тридцати часов. Забавно, но нам не пришло в голову искать вас здесь.

– Почему полиция? Я взрослая женщина. Куда я иду и чем занимаюсь – мое личное дело.

– Боюсь, что нет.

– Это нелепица. Я только утром виделась с Амандой. Мы вместе завтракали. У Энн Сатер, на Бельмонт-стрит. Как и каждую пятницу, это наша традиция.

– Аманда О’Тул уже больше семи месяцев мертва, доктор Уайт.

– Невозможно. Этим утром она сидела напротив меня и ела шведские блинчики. Она пожаловалась официантке на плохой кофе, как всегда. А потом оставила слишком щедрые чаевые. Самая обычная еда в самый обычный день в конце самой обычной недели.

– Вам нужно пойти со мной, доктор Уайт.

Люди толпятся за женщиной, заглядывают из коридора. Любопытные и не особо дружелюбные. Ты расправляешь руки, встаешь, выпрямляешься. Ладно. Но ты мешаешь какой-то важной работе. Множество людей, что ты видела в холле, пришли сегодня не из-за тебя.

Женщина на это ничего не говорит, но указывает на дверь. Ты сомневаешься, прежде чем выйти перед ней. Чувствуешь, как тебе на плечо ложится рука, направляя тебя. Люди расходятся с твоего пути, пока ты молча выходишь из больницы.

* * *

Ты на переднем пассажирском сиденье небольшой коричневой машины с потертыми сиденьями, обитыми клетчатой зелено-кремовой тканью. Ремень безопасности заклинило, поэтому ты просто держишь его на коленях. Женщина смотрит на это и улыбается.

– Надеюсь, нас не остановят. А то это будет что-то. – Она переключает на задний ход, трогается, чуть задевает машину, стоявшую за ней, переключает на первую передачу и съезжает с бордюра.

– Твоя дочь волновалась за тебя, – говорит она, включаясь в дорожное движение. Сейчас уже вечер, начался час пик, Чикаго-авеню стоит в обе стороны.

– Фиона? Почему? Она знает, где меня искать. Я тут каждую неделю.

– И все же. – Она барабанит по рулю. Едет в правой полосе за красным мини-веном «Хонда», включает поворотник и резко сворачивает в левую полосу. Ей сигналят.

– Мы едем в больницу? Меня по пейджеру вызывают?

Женщина качает головой.

– Нет. – Она берет маленький телефон, лежащий рядом с коробкой передач. Нажимает кнопку и подносит его к уху, ждет, а потом громко говорит: – Алло? Фиона? Это детектив Лутон. Я нашла вашу мать. Она лечила пациентов в клинике «Новой Надежды». Мне нужно, чтобы вы приехали в участок. Перезвоните, когда получите это сообщение.

Вешает трубку.

– Фиона в Калифорнии.

– Уже нет. Теперь всего лишь в Гайд-парке.

– Это не дорога домой.

Женщина кивает:

– Мы туда и не едем. Только в участок. Вы там уже бывали раньше.

Слова не имеют ни малейшего смысла. Она – твоя сестра, твоя давно потерянная сестра. Или твоя мать. Оборотень. Все возможно.

Женщина продолжает говорить:

– В прошлое учреждение не получится вернуться. – Она мельком смотрит по сторонам. – Ваше состояние немного ухудшилось с момента нашей последней встречи.

В ее голосе столько жалости, что ты снова проваливаешься в более реальный мир. Оглядываешься. Теперь ты едешь по Кеннеди-стрит на юг. Эта женщина едет слишком быстро, но уверенно, предпринимая затяжной объезд влево, и тормозит, прежде чем проехать вдоль длинного каменного здания, чтобы выехать на магистраль. Налево, затем направо, перед резким поворотом направо мелькнуло озеро, затем вниз в подземную парковку и на парковочное место со скрежетом. Внезапная и полная тишина. Запах сырости.

Какое-то время вы обе сидите в тусклом свете, не говоря ни слова. Тебе тут нравится. Здесь безопасно, как тебе кажется. Тебе нравится эта женщина. Кого она тебе напоминает? Кого-то, на кого можно положиться. Наконец она говорит:

– Это в высшей степени неправильно. Но я никогда не была одной из тех, кто всегда следует правилам. Как и ты, судя по всему.

Она идет к лифту, нажимает на кнопку.

– Что-то было не так с самого начала. Ничего не складывалось.

Когда приезжает лифт, она направляет тебя внутрь и нажимает кнопку с цифрой «два». Двери все во вмятинах и щербинах, внутри пахнет застарелым сигаретным дымом. Кабинка трясется и шатается, а потом медленно начинает двигаться вверх.

Когда она открывается, ты моргаешь от неожиданно яркого света. Ты в длинном коридоре кремового цвета, в котором кипит жизнь. Трубы тянутся по потолку и уходят под пол. Плакаты и объявления пришпилены к стенам, на них не обращают внимания люди, идущие в обе стороны по коридору. Женщина, с которой ты приехала, идет, позвякивая ключами, какое-то время ты идешь за ней, наталкиваясь на мужчин и женщин, кто-то из них в униформе, кто-то – в офис-ной одежде, многие одеты небрежно, даже неряшливо. Интересно, как ты смотришься в халате врача, но никто на тебя даже не смотрит. Женщина наконец останавливается у двери с цифрой 218, вставляет ключ в скважину, открывает дверь и приглашает тебя внутрь.

Мрачные серые стены. Окон нет. Серый стальной стол, на нем ничего нет, кроме цилиндра с заточенными карандашами и нескольких фотографий. На них разные изображения, от поблекших черно-белых дагеротипов суровых мужчин и женщин, одетых по моде вековой давности, до современных мужчин и женщин, многие из которых с детьми, многие – в униформе. И лишь одна фотография самой женщины, в самом центре коллекции, на ней она стоит рядом с другой женщиной, худой, пепельной блондинкой, они соприкасаются плечами.

– Садитесь. – Она выдвигает крепкий деревянный стул. Затем открывает угловой шкаф и вытаскивает две бутылки воды. Одну отдает тебе: – Вот, попейте.

Ты жадно глотаешь. Ты и не знала, что так хочешь пить. Женщина замечает, что бутылка уже пуста, забирает ее у тебя из рук и предлагает вторую. Ты ей благодарна. Ноги и стопы болят, так что ты сбрасываешь обувь, шевелишь пальцами. Это был долгий день операций, собранности, день, когда нельзя позволять вниманию рассеяться.

Женщина усаживается у другой стороны стола.

– Вы помните что произошло в последние тридцать шесть часов?

– Я была на работе. Сначала на операции, потом на вызовах. Насыщенная неделя. Я проводила по четырнадцать часов в день на ногах.

Ты разгибаешь колени и вытягиваешь ноги вперед, будто бы в доказательство своих слов. Она на них не смотрит. Она сосредоточена на том, что ей нужно сказать.

– Думаю, что вы с утра были в клинике «Новой Надежды». Но перед этим у вас было небольшое приключение.

– Я не очень понимаю, что к чему, – говоришь ты. А потом осознаешь, что почти ничего не имеет смысла. Почему ты сидишь здесь с незнакомкой, в чужой одежде?

Ты смотришь на ноги и понимаешь, что и обувь не твоя: она слишком широкая и не того цвета – красная. Ты всегда носила только кеды и простые черные лодочки. Тем не менее ты натягиваешь их, пытаешься встать, бороться с той удобной, жесткой деревянной поддержкой, что была у твоих бедер и ягодиц.

Пора идти. Снова домой, опять домой, ура-ура. Перед тобой всплывает картинка: поезд, проезжающий по иссушенной земле, бельевая веревка, натянутая меж двух деревянных столбов, с нее свисают мужские брюки, женское домашнее платье и несколько цветастых платьев для девочки.

Высокий темный мужчина с приятным грустным лицом присаживается на колени рядом с тобой, пока ты копаешь яму в земле. Он запускает руку в карман, вытаскивает полную горсть монет, открывает ладонь и роняет их в ямку. Потом он помогает тебе их засыпать и утрамбовать землю, чтобы не было заметно.

– Закопанное сокровище! – говорит он, и у его глаз появляются морщинки. – Но знаешь, что тебе нужно? Карта. Чтобы ты смогла вспомнить и выкопать его, когда оно тебе понадобится.

– Я не забуду, я никогда ничего не забываю. – На этот раз он смеется в голос. Через год вернемся и посмотрим. Но этого никогда не случилось.

– Пора, – говоришь ты и привстаешь.

Женщина перегибается к тебе, кладет тебе ладонь на руку и осторожно, но настойчиво возвращает тебя в сидячее положение.

– Ты уже куда-то уходила на минуту только что.

– Я вспоминала отца.

– Приятные воспоминания?

– Всегда приятные.

– За это стоит быть благодарной. Какое-то время она сидит недвижно, потом трясет головой.

– Около вашего старого дома вчера было неспокойно. Сосед сообщил, что была попытка взлома. Это были вы?

Ты поднимаешь руки, пожимаешь плечами.

– Если это и были вы, вы были не одни; сосед видел двоих и, возможно, еще больше людей у вашего бывшего дома. Пока мы туда доехали, все уже разбежались.

Резко заиграла музыка. Что-то вроде ча-ча-ча. Женщина встает и берет со стола маленькую металлическую штуковину, подносит ее к уху, слушает, произносит несколько слов. Смотрит на тебя и говорит еще что-то. Потом кладет устройство.

– Это была Фиона. Она уже едет.

Кто такая Фиона? Видения приходят и уходят. Ты бы предпочла, если бы они приходили и оставались, задерживались. Тебе нравятся эти визиты. Без них мир был бы гораздо более мрачным местом. Но женщина не слушает. Вдруг она подается вперед. Она рассматривает каждую черточку в тебе. Она прогоняет взглядом последнее, что осталось от твоего видения.

– Наступило время для правды. Почему вы сделали это?

– Почему я сделала что?

– Отрезала ей пальцы. Если я пойму это, все остальное сложится воедино. Если вы убили Аманду, я верю, что у вас были на это причины. Но я не верю, что вы могли хладнокровно убить и искалечить.

– Искалечить – уродливое слово, – говоришь ты.

– Вся эта история – уродство.

– Кое-что было необходимо.

– Расскажите мне почему. Почему это было необходимо? Расскажите. Это нужно именно мне. Раз я вас нашла, раз вас поместили в специальное государственное учреждение, все кончено. Дело закрыто. Но не до конца. Оно никогда не будет закрыто для моего разума, пока я не узнаю.

– Она не хотела, чтобы все зашло так далеко.

– Что? Чего она не хотела?

– Так продолжалось долгое время.

– Иногда все идет по нарастающей. Я понимаю. Правда.

Стук в дверь. Женщина встает, впускает девушку с короткими волосами.

– Мама! – Она вбегает и обнимает тебя, не отпуская. – Слава богу, ты в порядке. Ты заставила нас так волноваться. Детектив Лутон оказалась настоящим чудом.

– У меня были на то свои причины, – говорит женщина постарше.

Лицо девушки напрягается.

– Да? Она вспомнила? Что она вам сказала?

– Пока ничего. Но я чувствую, что скоро скажет. Очень скоро.

– Это отлично! – скорбно говорит девушка. Она не выпускает твою руку. Более того, она стискивает ее крепче прежнего.

– Мама, тсс. Ты не обязана ничего говорить. Это уже не важно. Они тебе больше ничего не смогут сделать. Они не признают, что ты можешь отвечать перед судом. Ты меня понимаешь?

– Грязная работа.

Старшая женщина:

– Да, это была грязная работа. Как вам удалось избавиться от окровавленной одежды?

– Мам, тебе не нужно ничего говорить.

– Ее унесли.

– Кто ее унес?

Ты пожимаешь плечами. Показываешь пальцем.

– Мама… – Девушка прячет лицо в ладонях, тяжело оседает на стуле.

– Дженнифер, что вы говорите?

– Она. Там. Она забрала окровавленную тряпку, перчатки. Отмыла все.

– Детектив Лутон – Меган – я не знаю, почему она это говорит.

Но уже слишком поздно. Женщина среднего возраста поднимает руку, с ее лица исчезла всякая мягкость.

* * *

Три женщины в комнате. Первая, молодая, очень расстроена. Она убрала руки от лица и сцепила их на коленях. Выкручивая их. Выкручивая кисти. Грубым движением, захватывая и поворачивая суставы фаланг, будто бы пытаясь вырвать связки и сухожилия из-под кожи.

Вторая женщина, постарше, усердно думает. Она смотрит на девушку, но не видит ее. Она видит картинки в своем разуме, картинки рассказывают ей какую-то историю.

И третья женщина, самая старшая, грезит. Ее здесь почти и нет. Хоть она и знает, что на ней одежда, что она сидит на твердом стуле, что его поверхность крепко прижата к ее коже, она не чувствует ничего из этого. Ее тело ничего не весит. Воздух разреженный. Трудно дышать. И время замедлилось. Всю жизнь можно прожить между двумя ударами сердца. Она тонет в воздухе. Скоро перед ее глазами снова начнут пробегать сцены.

Женщина, та, что ни стара ни молода, открывает рот. Слова выпадают из него, бездвижно повисая в застывшем воздухе.

– Наконец в этом есть смысл. – Секунда тишины. Еще одна. – Идеальный смысл.

Она встает. Что-то просчитывает.

– Даже если бы ваша мать могла убить, не похоже, что она смогла бы так тщательно спрятать все улики. Только если ей помогли.

Руки девушки теперь лежат спокойно, но они сцеплены так сильно, что из костяшек ушла вся кровь. Она закрывает глаза. Не говорит.

Голос женщины постарше становится громче. Она оживляется, пока девушка и старуха угасают.

– Это одна из причин, по которой вашей матери так долго не выдвигали обвинение. Она явно не могла так поступить. Но если ей помогали… Вы…

* * *

Когда девушка наконец заговаривает, ее голос едва слышен.

– Что вы будете делать?

– Я не знаю. Сначала мне нужно понять.

– Понять? Что тут понимать? – Девушка теперь говорит громче, она взволнована. Голос становится выше, умоляет. Она вцепляется в свои остриженные волосы. Почти рыдает. Тебе это не кажется привлекательным. Что это тебе напоминает? Перестань. Перестань сейчас же.

Девушка громко произносит:

– Она это сделала. Я узнала. Помогла ей все скрыть.

– Не так быстро. Мне нужно понять. – Она что-то берет со стола, перебирает в руках и кладет на место. – Она вам как-то дала понять, что зла на Аманду? Она думала о чем-то таком?

– Конечно нет. – Девушка почти перебивает, так она хочет ответить. Она кладет руки на колени, одну поверх другой, как охапки хвороста. Хочет, чтобы они не двигались.

– Тогда как вы узнали, что нужно туда пойти? – Голос старшей женщины становится громче. Она теряет контроль над собой, пока девушка его обретает. Они полностью сосредоточены друг на друге. Одна сдерживает эмоции, вторая их выплескивает.

– Я пошла домой проведать ее. Я волновалась. И не могла уснуть той ночью. Думала провести ночь дома, дать Магдалене выходной.

– Почему вы нам этого не сказали?

– Потому что одно потянуло бы за собой другое, вы бы начали задавать слишком много вопросов.

– Итак?

– Я припарковалась рядом с гаражом. За домом. И увидела, как мама идет вниз по улице. Она была перепачкана кровью. Я смогла добиться от нее единственного слова: «Аманда». Так я привела ее туда. И нашла Аманду.

– Ваша мать сказала, почему это сделала?

– Она сказала, что из-за шантажа.

– Шантажа?

– Да.

– По поводу?

– Обо мне. Об обстоятельствах моего появления на свет. Что моя мать не знала, кто был моим отцом. Не наверняка. Аманда собиралась рассказать.

– Кому рассказать? Ваш отец был мертв. Кому еще было бы до этого дело?

– Мне. Какая ирония. Моя мать убила, встав на мою защиту. Или ради какой-то идеи, что я не вынесу правды. Или, может, Аманда зашла слишком далеко.

– Итак, вы все убрали.

– Итак, я все убрала, – отвечает девушка. Она еще больше успокоилась. Почти расслабилась.

– А что вы сделали с пальцами?

– Связала и бросила в Чикаго-ривер, с моста на Кинзи-стрит.

– Хорошую работу проделали. А со скальпелем?

– Вы имеете в виду лезвия для скальпеля? Выбросила вместе с пальцами. Попробовала забрать и рукоятку. Но мать мне не отдала ее. Отнесла домой вместе с неиспользованными лезвиями. Остальное вы о них знаете.

Женщина постарше ходит. Взад-вперед, от стены к столу.

– Да. Остальное я знаю.

Она снова смотрит на тебя. Они обе смотрят. Ты больше не невидимка. И ты не уверена, что тебе это нравится. Тебе больше нравилось парить в эфире, там было безопаснее.

– Но пальцы, – вдруг говорит женщина. – Почему пальцы?

Девушка вздрагивает. Отворачивается от тебя, будто бы не в силах вынести это зрелище. Она отвечает женщине, не смотря на нее:

– Я не знаю. Ни малейшей догадки. Такой Аманда была, когда я нашла ее.

На мгновение женщина замолкает. Потом подходит, садится рядом с тобой и берет тебя за руку.

– Вы следили за ходом беседы, доктор Уайт?

– В моей голове картинки, – говоришь ты. – Не приятные видения. Они другого рода.

– То, как все случилось?

– Ужасающая картина.

– Да. Несомненно, она такой и была. Можете рассказать нам, почему изуродовали ее руку?

– У нее было что-то, нужное мне. Она не отдавала.

Женщина вдруг насторожилась, вытянула руку и снова взяла твою ладонь.

– Что вы сказали? – спрашивает она вкрадчивым голосом, который не сочетается с силой ее хватки. – А что у нее было?

– Медальон.

– Медальон? – Старшая женщина этого не ожидала. – Медальон со святым Христофором?

Девушка выпрямляется. Она смотрит на старшую.

– Мама.

Ты от нее отмахиваешься.

– У Аманды был медальон. Она его не отдавала.

– Но я не понимаю. Почему он был у нее?

– Мама…

Снаружи слышатся голоса, в затемненной верхней половине двери видна чья-то тень. Громкий стук – тук-тук-тук-тук. Женщина встает со стула и бросается к двери как раз в тот момент, когда та открывается. Она подставляет ногу, не впуская внутрь того, кто там стоит. Произносит тихо несколько слов, закрывает и запирает дверь, потом садится.

– Вы говорили. О медальоне.

Ты не знаешь, о чем она.

– Медальон, – повторяешь ты.

– Да, медальон. – В ее голосе слышно разочарование. – Вы собирались мне о нем рассказать. Об Аманде и медальоне. Что-то связанное с пальцами.

Она снова встает, обходит стол, тянется, будто бы хочет схватить тебя за плечи. Чтобы вытрясти это из тебя. Но что? Ты для нее бесполезна. Ты качаешь головой.

Девушка открывает рот, сомневается, но все же заговаривает:

– Аманда держала в руке медальон. Наверное, она сорвала его с шеи моей матери, когда они боролись. А потом наступило трупное окоченение.

Женщина отходит от тебя, поворачивается к девушке. На ее лицо стоит посмотреть.

– То есть она отрезала ей все пальцы, чтобы его забрать.

– Фиона, – произносишь ты.

– Да, мам, я здесь.

– Фиона, девочка моя.

В голосе женщины слышится лед.

– Маленькая, но талантливая актриса. – Она обращается к девушке. – Мы могли бы выдвинуть вам обвинение в соучастии.

Теперь девушка дрожит. Настал ее черед мерить комнату шагами.

– Продолжайте говорить о пальцах, пожалуйста. Пожалуйста, Дженнифер. Попытайтесь вспомнить.

Но ты молчишь. Ты сказала все, что было, без утайки. Ты сидишь в странной комнате с двумя странными женщинами. Ноги болят. В желудке пусто. Ты хочешь пойти домой.

– Уже пора, – говоришь ты. – Мой отец, он будет так волноваться.

Девушка снова заговаривает:

– Я не смогла вырвать медальон из рук Аманды. Она его так крепко держала. Это все трупное окоченение. Я запаниковала. Я была уверена, что кто-то вот-вот войдет. А потом моя мать просто принялась за работу.

Начала отрезать пальцы.

– Да.

– Она вернулась к нам домой, взяла скальпель и лезвия. Сначала вымыла руки, будто бы готовилась к процедуре в операционной. Нашла полиэтиленовую скатерть и пару резиновых перчаток на кухне. Подложила скатерть под руку Аманды. Потом вставила первое лезвие в скальпель и начала отрезать пальцы, по одному, после каждой ампутации меняя лезвие. Ей пришлось отделить все четыре пальца, прежде чем она смогла высвободить медальон.

– А что вы сделали потом?

– Отвела ее домой, вымыла, уложила в постель. Вернулась и все убрала. Это было легко – я просто завернула все в скатерть и поехала к мосту на Кинзи-стрит. Потом вернулась домой, в Гайд-парк, и ждала, когда появится полиция. Я думала, что они точно все узнают, что у меня нет шансов.

Женщина не двигается пару мгновений:

– Дженнифер?

Ты ждешь, когда она скажет еще что-нибудь. Но она, кажется, лишилась дара речи.

– Некоторые вещи озадачивают.

– Да. Некоторые вещи. – Она выглядит жалко. Выглядит побежденной.

Ты говоришь:

– Мне не важно, что будет со мной. Но Фиона.

Женщина отнимает от меня руку и смотрит на Фиону, та все еще ходит по комнате. Десять, двадцать, потом и тридцать секунд. Болезненные полминуты. А потом она принимает решение.

– Нет. Не обязательно упоминать об этом всем. Никому. Самое худшее уже случилось. Для Аманды уже нет никакой разницы. Ничего не изменит того, что случилось с твоей матерью.

– Мама. – Девушка открыто плачет. Она подходит, опускается перед твоим креслом и кладет голову тебе на колени.

– Спасибо, – говорит она женщине среднего возраста.

– Это не ради вас. К вам я нисколько не расположена.

Никто больше ни на кого не смотрит. Ты вытягиваешь руку и касаешься ярких волос. Запускаешь в них пальцы. К твоему удивлению, ты что-то чувствуешь. Мягкость. Такая шелковая роскошь. Ты наслаждаешься ею. Чтобы восстановить свои тактильные ощущения. Ты треплешь ее по голове, чувствуешь ее тепло. Это приятно. Иногда и мелочей достаточно.

Четыре

Она не голодна. Так зачем они все еще ставят перед ней еду? Жесткое мясо, яблочное пюре. Чашка с яблочным соком, будто бы она ребенок. Она терпеть не может его привязчивый сладкий запах, но ее так мучит жажда, что она пьет. Она хочет почистить зубы после, но они говорят: «Не сейчас, это мы сделаем позже». Потом, гораздо позже, что-то мокрое и жесткое трет щетинками по ее языку, к губам подносят чашку с водой и убирают ее слишком быстро. Полощи. Сплевывай.

Объемистый памперс, какой стыд.

– Отведите меня в ванную.

– Нет, я не могу, у нас сегодня не хватает персонала, все на шестнадцатичасовых сменах. Кто-нибудь тебя потом переоденет. Дженис. Я пришлю ее, когда она вернется с перерыва.

– Дженнифер, ты совсем не ешь. Дженнифер, нужно поесть.

С ней в палате пять человек. Четыре женщины и мужчина. Он сосет палец, прямо как младенец. Сестры зовут их всех Убийцами Дам.

Здесь нет любезностей. Никто не сглаживает острые углы. Здесь нет спасения.

Раз в день их выпускают погулять по дворику, залитому бетоном. Прохладно, должно быть, время года меняется. Это лучше, чем удушающая жара. Она старается держаться подальше от остальных, особенно от акробата, которому нравится врезаться в людей, а потом умолять, чтобы на него пожаловались.

Она ходит взад-вперед по двору, голова опущена. Ничего не видит, ни с кем не говорит. Так безопаснее. Иногда с ней гуляет ее мать, иногда Имоджена – подруга с первого класса, она щебечет о детских площадках и мороженом. Чаще же она гуляет одна. У нее видения. Ангелы с огненными волосами, бесконечно поющие гимны.

– Она опять за свое, – послышался рядом голос.

– Остановите это! Остановите ее! – Голос курильщика, прерывающийся кашлем.

Ангелы продолжают петь. Gloria in excelsis Deo. Они посылают спасителя. Очень юного, но он справится. Он принесет три дара. Первый она не должна принимать. Второй пусть отдаст тому, кто первым заговорит с ней ласково. Третий же только для нее. Это слово Божье.

У ее матери, красота которой была известна на пять королевств, было пять влиятельных поклонников. На Страстную пятницу один принес ей кролика – символ плодовитости и обновления. Второго сложно было превзойти – он подарил ей черную кошку – символ ведьмовского шабаша в канун Дня Всех Святых. А в ночь перед Рождеством в ее дворике к дереву оказался привязан осел. И это в Джермантауне! Ее родители сказали, что это будет ей уроком. Но она отказала всем поклонникам, потому что ждала. А потом появился Он.

Ее грубо касаются чьи-то руки.

– Дженнифер, сейчас тебе придется успокоиться, или мы будем вынуждены снова поместить тебя в изолятор. Да. Почему ты так рыдаешь на этот раз? Ты можешь объяснить словами? Не сегодня, да? Ладно, просто веди себя потише. Вот так вот. Тсс.

Но когда все завершено, когда конец уже близок, что остается? С чем ты остаешься? С физическими ощущениями. Наслаждение от освобождения кишечника. От того, что кладешь голову на мягкую подушку. То, как ослабевают ремни, стягивавшие тебя весь день. Просыпаться от кошмаров и понимать, что они, в сущности, самые приятные из снов. Теперь, когда все завершено, когда конец уже близок, она может подумать. Она может позволить себе соскользнуть в те места, в которые бы раньше не отправилась.

Именно видения делают ожидание сносным. И какие видения! Яркие, красочные, затрагивающие все чувства. Поля распустившихся ароматных цветов, освещенные стерильные операционные комнаты, готовые к операциям, лица любимых, до которых она может дотянуться, которые можно приласкать, нежные руки, ласкающие ее в ответ. Райская музыка.

– Дженнифер, к тебе пришли. Пора вставать. Давай-ка приведем тебя в порядок. Ты знаешь правила. Вести себя тихо, не кричать, не стягивать с себя одежду, никого не хватать и не бить. Вот так. Вот и все. А теперь я просто оставлю тебя тут. А вот и твоя гостья. У вас есть час. Я вернусь.

Она не знает этого человека. Это мужчина или женщина? Она уже не может различить. Кто бы это ни был, они беседуют.

– Мама?

Она не отвечает. Ей кажется, что что-то случилось, что-то важное, но она не помнит что.

– Мам? Ты знаешь, кто я?

– Нет, не совсем, – говорит она. – Но твой голос меня успокаивает. Думаю, ты в каком-то роде мне близка.

– Спасибо тебе за это. – Человек берет ее за руку, держит крепко. Обнадеживающе. Это хоть что-то весомое в мире теней.

Она все еще не уверена в том, кто эта девушка, но она не может оставаться здесь долго. Еще надо покормить кролика и кота и покататься на ослике.

– Как ты сегодня? Прости, что опоздала. На работе был безумный день.

Да, она знает, каким безумным может быть день на работе. Один пациент за другим, кости, разрывающие кожу. Какое же слабое тело у человека, как легко его разрушить и сломать и как сложно собрать воедино. Но работа не должна быть такой неряшливой. Кто устроил тут такой бардак? Ей не верится. Она не верит своим глазам. Кто так небрежно делает свою работу.

– Ты не убрала операционную, – говорит она.

– Мам, это я, Фиона, твоя дочь. Зашла поздороваться. Марк тоже хотел, но у него на работе завал. У него сейчас крупное дело, разве это не замечательно? Они наконец доверили ему что-то важное. Он обещал скоро заехать.

– Марк мертв.

– Нет, мама, Марк – твой сын. Он очень даже жив. У него все хорошо. Гораздо лучше, чем раньше. Ты бы могла им гордиться.

Она не может забыть операционную. Комната вертится у нее в голове. Это ее картинка дня. Яркий образ.

– У тебя недостаточно подготовки для той процедуры. С самого начала и до конца это был хаос. Где ты вообще обучалась?

– Я училась и получала степень магистра в Стэнфорде, мам. Ты знаешь это. А потом вернулась в Чикаго, чтобы получить докторскую степень.

– Неряшливо. Неряшливо и неточно. Разве я тебя ничему не учила? Операции на основании черепа очень тонкие. В любых обстоятельствах нужно быть осторожной. Но это было грязно и даже грубо.

– Мама.

– Из-за этого и было столько крови, разумеется.

– Мама, пожалуйста, говори потише.

А потом, громче, это бесполое существо обращается к женщине в синем костюме, сидящей в углу комнаты.

– Мы можем побыть наедине? Нам нужно кое-что обсудить, и это проблематично сделать при посторонних.

– Это против правил.

– Я знаю, но всего один раз можно? Вот. Тут пятьдесят долларов. Идите, выкурите сигарету или выпейте кофе. Никто не узнает. Ничего не случится. Можете нас запереть, без проблем. Просто позвольте нам побыть вдвоем.

– Хорошо, я буду ждать снаружи.

Женщина уходит из комнаты. Слышится лязг двери, а потом щелчок, с которым она закрывается снаружи.

– Мам, мы вдвоем, теперь мы можем поговорить.

Она не уверена в том, что нужно этому человеку. Она или он крепко держит ее за руки. Стискивает слишком сильно. Больно.

– Мама, ты вспоминаешь? Ты помнишь? Что ты помнишь?

– Плохая работа. Жестокость. Ты никогда не должна быть жестокой, несмотря на соблазн. А для многих такой соблазн есть.

– Что ты помнишь?

– Среди хирургов много таких патологий. Если бы пациенты знали, они бы еще сильнее боялись ложиться под нож, чем сейчас.

– Ты вспоминаешь ту ночь?

– Я кое-что знаю.

– Что ты знаешь?

– У меня эти видения.

– Да? – Человек взбудоражился. Его или ее зеленые глаза сосредоточены на ней.

Это может быть сложно. Она напрягается изо всех сил, пытаясь пробиться сквозь шум, пытаясь видеть сквозь кровь. Неуклюжая работа. Пациент не движется.

– У тебя и сейчас видение? Мама? Да?

– Quia peccavimus tibi.

– Что это? Итальянский? Испанский?

– Miserere nostri.

– Мама.

– Моя дорогая девочка. Конечно, я не могла не помочь ей.

Человек плачет.

– Мама, пожалуйста. Женщина скоро вернется. Ты должна следить за тем, что говоришь.

– Моя дорогая девочка. И все же я ее не хотела. Я лишь мельком на нее глянула и попросила ее унести. Верните меня к работе, быстро. Верните мне мое тело, свободное от этого паразита. И она оказалась самой важной вещью на свете. Ради которой можно пойти на все.

– Прекрати, мама, ты разбиваешь мне сердце. – Теперь человек ходит туда-сюда по комнате, колотя себя, видимо, хочет себя поранить. – Я все им расскажу, если ты вспомнишь. Я никогда бы так с тобой не поступила. Каждый день я думаю признаться во всем. Нет. Каждый час. Я никогда больше не обрету покой.

На секунду существо останавливается, вздыхает и потом продолжает снова.

– Ты помнишь почему? Я хочу, чтобы ты знала почему. Той ночью я тебе рассказала, но мы больше никогда об этом не говорили. Я не хотела спрашивать. Не хотела упоминать что-то, что могло бы спровоцировать твою память. Хочешь, чтоб я снова тебе сказала? Это было ради нас, ради семьи. Аманда знала. Она высказала мне все. Она бы всем рассказала.

– Да, я знаю, что она знала. Что она смогла все это понять. Слишком умная, моя девочка.

– Мам, сначала у меня просто не сходились цифры. Но я точно не знала, что сделал папа. А потом все стало понятно. Размах этого. Это было шоком, говорю тебе. Папа!

– Деньги были наши. Джеймс их заработал.

– Ты имеешь в виду, что он их украл, мама.

– Да.

– И продолжал красть. Пока Аманда его не остановила.

– Да.

– И ты ей сказала, что все вернула. Все. И что ты отрабатываешь свой долг перед обществом, работая в клинике. Но это было не так. У тебя получилось убедить ее в этом.

– Да, это был наш секрет. Джеймса и мой.

– А потом папа умер. А тебе становилось хуже. Я все выяснила, когда разбирала твои документы. Сначала я подумала, что ты ничего не знала, что это все папа. Потом, конечно, я поняла, что ты была в курсе. И с тех пор я стала твоим финансовым опекуном. Аманда задавала мне вопросы. Прощупывала. Каким-то образом узнала, что дело было в деньгах. В огромных деньгах. Что ты ее одурачила. Что я так же замешана, как и ты. Она не могла этого вынести.

– У Джеймса были все основания волноваться за Фиону. Это было слишком для нее.

– А потом она начала доставать тебя. Никак не отступала. Несмотря на твое состояние. Тем вечером вы поругались. Магдалена мне рассказала. Ты была ужасно расстроена. Ей пришлось вызвать тебе скорую. Они были вынуждены вколоть тебе успокоительное. Мне позвонила Магдалена. Она была в бешенстве. Она сказала: «Эта женщина зашла слишком далеко». Я допоздна не могла приехать – на факультете было мероприятие, с которого я не могла уйти. То есть я приехала около десяти вечера. Припарковалась перед твоим домом, пошла к Аманде. У меня все еще стоит перед глазами ее выражение лица, когда она открыла дверь. Триумф. Никаких сожалений. Она выудила из тебя все, что ей было нужно. И принялась за меня. То, что она говорила, ужасные вещи. О тебе, папе и особенно обо мне.

Аманда сказала мне: «Я должна была прекратить это еще тогда, и теперь я уж точно не остановлюсь. Твой отец мертв, а мать в таком состоянии, что я могу раскрыть их преступления прошлого и возместить всем ущерб. Снова превратиться в добропорядочную гражданку».

– Присматривай за Фионой, сказал мне Джеймс, когда та была еще совсем крохой. Еще даже десяти лет не было. Знаешь, что волновало его сильнее всего?

– Что, мам?

– Вся эта забота. О ее брате. Она все ему отдавала и оставалась беззащитной. Она в зоне риска. Присматривай за ней.

– Аманда собиралась донести на меня. Это был бы конец для нас, для нашей семьи, для того немногого, что от нее осталось. И она говорила мне такое. О папе, о тебе. Грязные вещи. И самое худшее – Аманда и ее гипертрофированная мораль во всей красе. Она бы уничтожила меня ради своего самомнения. Я была в смятении, я была так зла. Я оттолкнула ее, чтобы пройти в дом. У меня не было конкретного плана. Но почему-то я поняла, что трясу ее за плечи – мне пришлось встать на цыпочки, она ведь была такой высокой. Она смеялась надо мной, над моей бесполезностью, над моей слабостью. Поэтому я толкнула ее изо всех сил. И она упала на спину, ударившись головой о тот дубовый столик в гостиной. Было столько крови! И мир вдруг перестал вращаться. Я упала на колени, пыталась прощупать ее пульс – ничего. Я была в отчаянии. Вся в крови, меня трясло от холода и ужаса. Я не могла думать ясно. Я просто побежала к машине и поехала, поехала к дому, слишком быстро. Я уже проехала Армитэдж-стрит, когда поняла, что на мне нет моего медальона святого Христофора. Твоего медальона. Он был там же, в руке Аманды, когда я вернулась, но уже началось окоченение. Должно быть, я какое-то время сидела там, когда ты зашла и увидела нас. Я была не в себе.

– Все, кого я любила, ушли. Все, кроме одной, кроме девочки.

– Я и не знала, что ты там, пока ты не подошла ко мне сзади и не встала на колени. Секунду ты меня обнимала. Потом взяла за руку и увела от тела.

– Грубая работа. Жестокая работа.

– Я была не в себе.

– Но эта ужасная картина. Там, на полу. Вся эта кровь. Но хуже всего – выражение на ее лице. Да, ужас, но и кое-что еще. Удовлетворение.

– Ты знаешь, что было дальше, и то, как я убирала улики.

– Нежелательное видение, неприятное. Оно все приходит ко мне. Но правда ли это?

Особа закрывает лицо:

– Два человека, которых ты любила больше всех на свете. И дело даже не в смерти, но в выражении лица близких. Темная радость. Невыносимо.

– Ты ни секунды не сомневалась. Ты просто принялась за работу. Никаких обвинений, никаких вопросов. Ты защищала меня. Ты спасала меня. – На секунду она замолчала. – Думаю, ты сказала бы, что у нас была минута милосердия посреди ужаса. – Она протягивает к тебе руку: – Мама? Что-то не так?

– Нет. Так далеко я не зайду. Я еще не так плоха.

Особа снова начинает плакать.

– Мама? Что ты говоришь?

– Она думает. Иногда она все еще может думать. Она знает этого человека. Она знает, в чем он повинен. Теперь она знает. Так вот как все это кончается. Вот, что значит – перейти за грань боли. Ты смогла за нее перейти.

– Мама, пожалуйста.

– Вот как все это заканчивается.

– Мама. Я не могла себе представить, что все так будет.

Каждый день тянется дольше предыдущего. Каждый день исчезает все больше слов. Остаются только видения. Детская площадка. Белое платье для первого причастия. Кикбол на улице. Джеймс, жарящий тост. Дети. Одного ей пришлось научиться любить. Одного, которого она, казалось, не полюбит ни при каких обстоятельствах.

И именно этот ребенок – единственное, что сейчас имеет значение.

Крупная женщина в синем вернулась, позвякивая ключами.

– Время посещений закончено.

– Да, мне все равно уже пора. – Особа вытирает глаза. Встает. – Мама, я завтра не смогу прийти. Ты знаешь, я завтра преподаю. Но в четверг точно буду. Тогда и увидимся.

– В конце важны только видения. Никто больше не держит альбом, не спрашивает, помнит ли она. Но это не важно. Ей теперь не нужны фотографии. Теперь люди приходят сразу к ней. Ее мать, ее отец. У них есть для нее новости, шутки. Джеймс сначала держался позади, но теперь и он появляется. И Аманда. Аманда тоже тут, целая и сильная. Она зла, да и кто на ее месте не злился бы? Но после того как ее гнев сгорит дотла, останется что-то другое.

– Сестра, она опять за свое.

– Здесь хорошее место. Его можно найти. С такими близкими друзьями. Даже с теми, кто уже молчит. И потом, тут есть те, кто воскрес для меня. Послан богом.

– Сестра, вы можете ее заткнуть?

– Смиряясь с тем, что ты сделала. Смиряясь с видениями. Пережидаешь в их компании. В конце этого достаточно.

Content

Элис Лаплант
Расколотый разум

Один

Два

Три

Четыре