Мария Шенбрунн-Амор

Дар шаха

© Шенбрунн-Амор М., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Посвящается Мише, потомку и прототипу моих героев

Что разум твой о тайне смерти знает?

Фирдоуси «Шахнаме»

Лос-Анджелес, 2017 год

На фотографии цвета сепии худой мужчина вглядывался в окуляр микроскопа. Светлая прядь, высокий лоб, тонкий нос с горбинкой, непроизвольно поджатый угол рта. Внизу вилась надпись: «Фотографическое ателье Настурьянца. Тегеран, 1920 год». Каждое утро из зеркала на меня смотрело точно такое же лицо. Но сейчас фотография валялась на полу, деревянная рамка была разломана, стекло разбито. Я увидел ее, едва вошел в дом.

Еще на улице я заметил что-то странное, но после суток у операционного стола был слишком измотан, чтобы испугаться. Уже не столько я вел «Питер-турбо», сколько машина меня тащила. А на крутом подъезде в гараж усталость мгновенно слетела. Что-то изменилось. Что?

Темнота, вот что. При приближении машины не включились фонари над входом. Наверное, замыкание. Завтра разберусь. Привычно ввел код, снимающий дом с охраны, нажал на экран навигатора. Дверь гаража плавно скользнула вверх. Закрыл гараж, вылез из машины, подключил электромобиль к подзарядке, бросил рюкзак в холле и шагнул в гостиную. Включился свет, и я замер. Здесь тоже было что-то неладно.

Огромное открытое пространство первого этажа как всегда пустовало. За сплошной стеклянной стеной тлели бескрайние россыпи ночного Лос-Анджелеса, но черный диван был сдвинут с места. Диван всегда стоял наискосок перед центральным камином, и с порога его высокая спинка загораживала левый холм. А сейчас холм лежал передо мной как на ладони. На полу у двери в кабинет валялась фотография прадеда.

Мне стало не по себе. По вторникам дом убирала Камила, но она никогда не сдвигала диван, и сегодня была среда. Кто-то явно побывал здесь или до сих пор прятался внутри.

Но в случае взлома сработала бы система тревоги. Может, фотографию сдуло сквозняком, а мне чудится всякая чертовщина только потому, что лампы у гаража не зажглись? Надо было пройти через гостиную, и в следующую минуту я поймал себя на том, что против воли стараюсь наступать на ковры, а не на звонкие мраморные плиты. Ночная тьма подглядывала за мной своими сверкающими глазами. Казалось, я с мишенью на груди пересекаю со всех сторон простреливаемое пространство.

У распахнутой двери кабинета я остолбенел: по комнате словно пронесся смерч. Кресло перевернуто, ящики стола выдернуты, книги сметены со стеллажей, картины сброшены со стен, ковер завален бумагами и осколками.

Тишина стала казаться западней. Я сделал шаг назад, вытащил телефон, набрал 911. Севшим голосом сообщил диспетчеру, что мой дом взломан, дал адрес. Нет, грабителей я не видел, никакой подозрительной машины не заметил. Нет, я не знаю, есть ли прямо сейчас внутри кто-нибудь. Думаю, что нет, но дом большой, в нем легко спрятаться. Спасибо, выходить на улицу или запираться в ванной я все же не стану. Пять минут? Жду.

Сейчас я сильно пожалел, что у меня нет огнестрельного оружия. С пистолетом в руке я чувствовал бы себя увереннее. Через приложение на мобильнике включил свет во всем доме. С оружием или без – если внутри кто-то таится, я собираюсь найти его. Кухонное окно, выходившее в задний сад, оказалось разбито, из пробоины неприятно дуло. В верхнем ящике нашелся огромный мясной тесак, и это была первая хорошая новость за весь этот вечер. Все-таки оружие хирурга – нож, многолетняя практика не подведет. Я знал, куда им бить так, чтобы противник больше никогда не встал.

Поднялся по лестнице. В спальне тоже никого не оказалось, но и здесь повсюду следы взлома: ящики в комоде и тумбочках вырваны, вся одежда в гардеробной сброшена с полок и плечиков, на полу груда рубах, пиджаков, свитеров и джинсов. При этом у изголовья постели лежали не тронутые новенькие TAG Heuer Aquaracer, а ведь не заметить их было невозможно.

Вихрь разрушения пронесся по всем комнатам. Я вернулся в кабинет, поднял с пола одну из иранских миниатюр. Стекло было расколото, пожелтевшее паспарту отодрано, узорная рамка безжалостно расщеплена. Эти миниатюры хранились в семье уже несколько поколений, но никакой художественной ценности не представляли. Картинки из тех, что продавались в начале XX века в Тегеране на каждом углу. Неудивительно, что их не стали красть, но зачем вырвали из рамок, смяли и испортили? Может, искали что-то на обороте?

Зато новенький, дорогущий Canon продолжал красоваться на полке. И персидский ковер лежал на своем месте. А старый комп времен юрского периода, не выброшенный только по лени, исчез со стола. На полу валялся ящик от старого цейсовского микроскопа, самой дорогой мне семейной реликвии. Я поднял его и задохнулся от бешенства. Вишневое дерево треснуло при падении, сам микроскоп был сломан. Это в его окуляр смотрел мой прадед на фотографии. Четыре поколения моих предков хранили этот микроскоп, мать передала мне его, когда я поступил в Гарвардскую медицинскую школу. Он был эстафетной палочкой, перешедшей ко мне от первого Александра Воронина, лейб-медика персидских шахов.

Мало есть на свете вещей, порча которых могла бы так меня огорчить. Осколки от его сменных линз усеяли пол; шкатулку, в которой они хранились, тоже безжалостно раздавили в щепки.

Снаружи послышалась полицейская сирена, раздался звонок в дверь. Двое полицейских – оба невысокие, полные, среднего возраста, не отличимые друг от друга в своих униформах, несмотря то что один был мужчиной, а вторая женщиной, – проверили мои документы, прошли по дому, сфотографировали разбитое окно на кухне, следы погрома в кабинете, траву в саду, сняли отпечатки пальцев со всех поверхностей, расспросили, в какое время я ушел, когда пришел и что пропало. Их тоже удивило, что телевизор, дорогие часы и прочая электроника остались нетронутыми.

– Если система тревоги не сработала, вероятнее всего, вы просто забыли ее включить.

Я вытащил айфон, взглянул на историю охранного приложения. Выезжая на работу, я обычно включал систему автоматически, а в тех редких случаях, когда забывал, о ней напоминал красный огонек на экране, и тогда я включал ее прямо с телефона. Но приложение показывало, что сегодня дом вообще не был на охране. Неужели я забыл? День в операционной был сумасшедшим, большую часть времени телефон пролежал в моем больничном офисе. Правда, перед уходом домой я проверил звонки и сообщения – никакого предупреждения на экране не было. Ладно, с охранной фирмой разберусь завтра.

– А каковы шансы найти грабителей?

– Шансы есть, – равнодушно сказал полицейский. – В конце концов непременно попадутся, не на этом деле, так на другом. Мы будем расследовать, и как только что-то прояснится, дадим знать.

Этот оптимистичный фатализм меня не утешил. Но стражи порядка, хоть и не могли обеспечить безопасность, зато сохраняли другую общественную ценность – абсолютное спокойствие. Для полиции Лос-Анджелеса взлом – рядовое событие. Это только в моем благополучном Маунт Олимпус этим можно кого-то удивить. Да, понять их можно: пострадавших нет, ничего ценного не украли. Порча статистики, ничего больше.

Я подписал протокол, и полицейские отбыли, посоветовав на прощание не забывать включать систему тревоги. Еще они пообещали этой ночью чаще проезжать мимо моего дома. К этому времени мне самому уже казалось, что ничего особенного не произошло и этот взлом – дело житейское.

Я снова поставил дом на охрану. Налил бокал вина, который успокоил меня значительно больше всех разговоров. С разбитым окном делать было нечего, и я пошел спать. Позади был долгий день в операционной, завтра я собирался встать в пять утра, чтобы побегать перед работой. Для самозащиты оставалось одно – сунуть на всякий случай тесак под подушку.

Утром в залитом солнцем доме, с кружкой кофе и «Хэлло, Долли» Армстронга на полную громкость и вдобавок после отличной пробежки по тропинкам Холливуд Хиллс случившееся показалось сущей ерундой. По-настоящему меня расстраивала только порча прадедовского микроскопа.

Уже в выходной, после угрозы матери приехать и сделать все за меня, я наконец заставил себя разобрать следы разгрома.

Пока раскладывал вещи по местам, снова поневоле задумался о необъяснимом поведении грабителей. Что за причуда – сорвать с вешалок всю одежду? Что они искали по всему дому? Сейф? Среди костюмов было несколько вполне щегольских – коричневый Brioni, серый Luciano Barbera, темно-синий Hugo Boss. Был новый пиджак от Givenchy, несколько кашемировых свитеров. Все это барахло было почти не ношеным, его вполне можно было загнать на eBay. Но привередливые взломщики побрезговали дизайнерским тряпьем, как и часами, электроникой и гаджетами. Впечатление было такое, что в дом влезли не столько чтобы его обокрасть, скорее чтобы обыскать.

Только когда я растолкал по ящикам стола все разбросанные документы и бумаги, стало ясно, что пропало. Не было семейного архива, всегда лежавшего в нижнем ящике. Я пересмотрел оставшиеся бумаги и обнаружил, что пропало все, что имело отношение к Ирану. Точнее, к моему экзотическому прадеду – доктору Александру Воронину.

Тегеран, 1920 год

Душный, недвижный воздух июньской ночи не колебал даже фитильки свечей на обеденном столе. Зато ураган революций и смут крепчал, приближался к столице и грозил унести затхлую династию каджарских шахов в небытие.

Владимир Платонович Туров, грузный сорокапятилетний полковник персидской Казачьей бригады, брезгливо принюхался к ирландскому виски в граненом стакане.

– Саша, правительство шаха не сегодня завтра рухнет, в Тегеране начнется резня.

Александр Воронин, сухощавый блондин с ястребиным профилем, одетый по-домашнему – в персидские свободные шаровары и длинную льняную рубашку, невозмутимо сворачивал папиросу худыми пальцами. Туров с отвращением отхлебнул маслянистой желтой жидкости.

– Вы моя последняя надежда, Саша. В сто раз проще идти в атаку, чем обивать здесь министерские пороги. Всем наплевать, что моя бригада – единственный оплот порядка в Персии! – Саша аккуратно отмерял порцию табака для новой самокрутки. Полковник склонился к нему через стол: – Англичане, черт бы их драл, полностью прекратили обещанные поставки припасов. Да что поставки – не платят жалованье солдатам, шарахаются от меня, как клопы от скипидара. А все эти мирзы и визири умеют только кланяться и растекаться медом. Завтра разбегутся мои шальные курды и черкесы, вернутся к разбою, и большевики голыми руками возьмут Тегеран. – С детской обидой, неожиданной в немолодом усатом вояке, пожаловался: – А ведь каджарских шахов на троне именно Романовы держали.

Воронин лизнул край конопляной бумаги, аккуратно заклеил папиросу. Романовы даже собственный трон не смогли удержать. Вслед за Россией в революционный хаос неудержимо соскальзывала Персия. В последние годы в прикаспийских областях то там, то здесь вспыхивали социалистические восстания и стычки между курдами, ассирийцами, персами, черкесами, туркменами и армянами. Волна мятежей грозила докатиться до Тегерана.

– Владимир Платонович, все ведь понятно. Зачем англичанам финансировать Казачью бригаду, которой по-прежнему командуют русские царские офицеры? Им сейчас ваша бригада самим позарез нужна – или силой заставить меджлис[1] ратифицировать англо-персидское соглашение, или разогнать строптивых парламентариев.

– Голубчик, попросите Ахмад-шаха заступиться за бригаду! Это же в его интересах, без нас он окончательно превратится в британскую марионетку!

Воронин был личным врачом Тени Аллаха, Источника Правосудия и Предводителя Правоверных и потому знал, что его высочайшего пациента волнуют всего три вещи: испорченное пищеварение, гаремные склоки и скорейшее подписание англо-персидского соглашения. Соглашение хоть и вручало державу Дария и Кира Британской империи, зато самому Ахмад-шаху сулило два миллиона фунтов и британскую защиту. Но и отказать Турову Воронин не мог: они были коротко знакомы с тех времен, когда Воронин еще заведовал госпиталем в захолустном Реште, а Казачья бригада под командованием полковника защищала прикаспийский город от турецких войск и местных мятежников.

– Владимир Платонович, я любую вашу просьбу исполню, но толку не будет. У нашего Стержня Вселенной ни власти, ни денег. Горемыка давно ничем, кроме своего гарема, не правит.

– Что же будет, Саша? Этот большевистский эмиссар, Карл Рихтер, интригует, добивается, чтобы вместо «рудиментов царского режима» бригадой советские комиссары командовали. Где это слыхано: меня, православного, офицера, русского патриота, рудиментом обозвать! Немчура, как есть немчура.

– На советских вас, конечно, не заменят. Ни шах, ни англичане советскую Россию не признают, а у самого Рихтера ни официального положения, ни влияния. Его все на дух не выносят, даже сами большевики. – Воронин долил виски в стакан полковника, а собственный «Сингл молт» разбавил водой. – Зато вчера во дворце я наткнулся на вашего персидского полковника, Реза-хана. Он что-то увлеченно обсуждал с генерал-майором Денстервилем.

Туров сгреб с тарелки горсть соленых дынных семечек.

– Значит, Реза-хан в Тегеране? Небось как и я выбивает жалованье своему Казвинскому батальону.

– Если это так, он добьется своего без труда. Мне показалось, что Денстервиль весьма к нему расположен. Я бы на вашем месте не Рихтера опасался, а Реза-хана.

В темноте сада тонко и безответно прокричал сыч. Низкий потолок давил. Туров резко поставил стакан.

– Да что вы в самом деле, Александр? Никогда ни англичанин, ни перс не смогут захватить Казачью бригаду! У меня почти десять тысяч вернейших казаков-горцев и больше сотни русских офицеров!

– Владимир Платонович, значит, у вас десять тысяч убедительнейших доводов возобновить снабжение. С таким войском вам не просителем пороги обивать, а вести свою дивизию на защиту каджарского трона и персидского отечества от посягательств Англии и мятежников.

Туров крякнул, отмахнулся:

– Выдумщик вы, Саша, прямо декабрист. Сейчас не время для наполеоновских замашек. Я вам не Ататюрк и не Гарибальди какой, а русский офицер под присягой. Какие перевороты, когда большевики и мятежники только и ждут, чтоб на Тегеран хлынуть?

– Если вас начнут бояться, вам будут платить. – Подумал и добавил: – Или избавятся от вас.

Туров поправил на груди звезду святого Георгия:

– Не для себя бригаду берегу, для будущей России, для царя и отечества! Только поэтому и к белым не ушел.

Даже теперь, после поражения Деникина, Владимир Платонович готов был счесть малейшее сомнение в грядущей победе белых нарушением присяги. Воронин в возвращение Романовых не верил, но спорить поленился. Его чувство долга и вера в человечество подгнили еще в окопах Галиции и вовсе смертельно занедужили в чумном бараке Решта. А когда повстанцы Кучек-хана ворвались в больницу, согнали всех раненых мужчин в подвал и расстреляли, Воронин окончательно понял, что и сам он, и вся медицина с добрыми ее намерениями совершенно бесполезны в мире, где люди уже пять лет беспрестанно уничтожают друг друга. На свете осталось очень мало вещей, из-за которых он стал бы спорить.

Туров выудил из густого сиропа светло-желтый шададский финик, сплюнул косточку, шумно обсосал повисший на пшеничных усах сироп.

– Одна радость сегодня приключилась, Саша. Секрет, но от вас не могу таить: Елена Васильевна согласилась стать моей женой.

– Мм? – Воронин опустил голову, уставился на сжатую в пальцах папиросу. Глаза плотно завесили светлые пряди. – Очень рад за вас, дорогой Владимир Платонович. От всего сердца поздравляю вас и Елену Васильевну.

– Как только разрешится вопрос с жалованьем, объявим о помолвке.

– Да зачем ждать-то, Владимир Платонович? Елена Васильевна не та женщина, чтобы из-за жалованья передумать.

– Думаете, мне следует поторопиться? – Полковник подергал ус. – Когда я уходил от нее, к ним в дом какой-то долговязый штафирка в гимнастерке заявился…

– Петр Шестов, наверное. Недоучившийся археолог, романтик, анархист. Прибыл в Персию в надежде раскапывать Персеполь. А пока служит на железнодорожном вокзале и в нашей богадельне подрабатывает, за стариками ухаживает.

– Вот за стариками пусть и ухаживает, – с угрозой разрешил полковник.

– Владимир Платонович, привыкайте. Рядом с Еленой Васильевной даже трухлявый боров Джордж Стефанополус, и тот на дыбы встает.

Туров в очередной раз отхлебнул ирландского зелья, поднял на Александра слегка осоловевший взгляд:

– Саша, если честно, я сам до сих пор не могу понять, как она мне свое согласие дала, когда вы рядом.

Сатиновый бешмет полковника потемнел под мышками, на блюдах кисли в йогурте недоеденные куски жирной баранины, корчились тонкие лепешки лаваша, желтел рассыпчатый соленый сыр, тускнели арбузные ломти. По-прежнему не поднимая глаз от сигареты, Александр ответил:

– Владимир Платонович, на мой счет можете не беспокоиться. Елена Васильевна никогда не обращала на меня ни малейшего внимания, да и я никогда не смел даже помыслить в этом направлении. Последнее, что я собираюсь сделать, – это завести семью.

Полковник поморгал, сконфуженно уткнулся в стакан.

– Да-да, это я, конечно, глупость сморозил. Просто, Елена Васильевна мне так дорога, что невольно кажется, будто все вокруг должны испытывать те же чувства. Но я понимаю, понимаю. Вы, Саша, всегда были выше всякого там семейного благополучия.

– Да не выше я, Владимир Платонович, не выше! – Раздраженно смахнул упавший на рукав пепел. – Просто какой смысл, когда все вокруг летит в тартарары?

– Это вы меня не спрашивайте. Когда любишь – ясно, какой смысл. – Полковник потянулся. – Эх, Саша, а помните нашу жизнь в Реште? Как азерских и турецких ханов мирили? А свадьбы их? Эти ханы, разбойники, прошлой весной в Саудж-Булаке подстерегли нашего финна Ияса, «заведывающего» противочумной охраной. Не посмотрели, что он у них на свадьбе почетным гостем был, отрубили дорогому кунаку голову и на пику нацепили. – Туров перекрестился, вдохнул так, что заскрипели пуговицы бешмета, и мужественно одолел еще полстакана проклятого виски. – Золотое было время!

– Помню, конечно. И холерных в коридорах помню, и тифозных, и от испанского гриппа перемерших, и голод, и бандитизм, и нападения на госпиталь.

– Сашенька, я вам как родному скажу: вы прекрасный врач и большой молодец. Как вы за чумными ухаживали – тут мужества больше требуется, чем в турок стрелять! И правильно вы в Тегеран перебрались. – Воронин поморщился, но полковник не уступил. – Шутка ли, самого шаха лечить! Но вы обязаны использовать свое влияние, защитить интересы России. Вашу жизнь в конце концов.

Александр аккуратно затушил окурок, откинулся на стуле.

– Владимир Платонович, в Тегеране только один человек бессильнее и безвольнее, чем Ахмад-шах. Это я.

Александр Воронин добрался до Тегерана после закрытия госпиталя полтора года назад. С тех пор выпускник Гейдельбергского университета ставит клизмы пухлому султану, в свободное время изучает фарси, фотографирует живописный Большой базар, пробует осилить «Шахнаме» в оригинале и пьет в ресторане отеля «Кларидж» виски «Сингл молт» с содовой. Ему уже стукнуло тридцать, и немногие оставшиеся годы он собирается прожить именно так.

Было уже далеко за полночь, когда полковник с некоторым трудом поднялся, нетвердым движением расправил усы, надел черкеску, подпоясался и прицепил шашку к портупее. Переночевать на диване отказался: утром его ждут дела в казачьих бараках цитадели. Воронин проводил гостя до ворот. Светила луна, но узкая тегеранская улочка тонула в тени садовых оград.

– Вы денщика отпустили? Давайте я пошлю Савелия за извозчиком или провожу вас. Владимир Платонович, в городе военное положение, неспокойно.

– Военное положение – это для офицера самое естественное положение. После Тебриза и Решта Тегеран Летним садом кажется. Я с удовольствием прогуляюсь, заодно проветрюсь. А вы все-таки похлопочите перед шахом о жалованье моим казакам.

– Вы же знаете, я ради вас все, что могу, сделаю. Возьмите с собой фонарь.

– Сашенька, храни тебя Господь. Скоро свидимся.

Туров крепко сжал Александра, троекратно поцеловал, обдав запахом выпитого виски. Приязнь этого славного, цельного и верного человека была простой, как тепло шинели холодной ночью, как кусок хлеба в голодный год. С растроганной улыбкой Воронин проводил друга взглядом. Захлопнул скрипучие створки железных ворот, вдел в проушины толстую цепь, навесил тяжелый замок и запер на два оборота. Цокающее эхо шагов попрыгало между каменными стенами и затихло. Мирно журчал садовый фонтанчик, сквозь листву уютно светили окошки флигеля. Выпитый виски растекался по венам и примирял даже с решением Елены Васильевны.

Он ведь сказал Турову чистую правду – он в самом деле не собирался к ней свататься. Елена Васильевна оказалась не только красавицей, но и умницей. Все поняла и сделала правильный выбор. И к лучшему, теперь все окончательно разрешилось.

Безмятежную тишину ночи взорвал ружейный выстрел. Александр бросился к воротам. Пока воевал с замком, пока высвобождал цепь, грохнул еще один.

В конце безлюдной улицы в лунном пятне лежало тело. Когда подбежал к нему, вокруг уже натекла лужа крови. Мертвая рука Турова судорожно сжимала эфес шашки.

Лос-Анджелес, 2017 год

Длинное разбирательство с охранным агентством ни к чему не привело: у них было зафиксировано, что в тот день дом на охрану никто не ставил. Ничего удивительного, что все камеры и датчики движения были выключены. Нет, никакие злоумышленники без кода доступа отключить систему не могли: система стопроцентно надежная.

– По-видимому, вы сами, доктор Воронин, забыли включить программу. У нас безукоризненная репутация, и другого объяснения наша фирма не видит. Случившееся, несомненно, весьма огорчительно. О, отказаться от наших услуг вы, разумеется, имеете полное право, но только по истечении срока контракта, это – одну секунду, проверим – через полтора года. Впрочем, в виде исключения и не признавая никакой ответственности, фирма пойдет вам навстречу и совершенно бесплатно установит еще одну видеокамеру и два датчика.

– Зачем мне еще два таких же бесполезных датчика?

Но на все вопросы я получал стандартные ответы:

– Мы можем еще чем-нибудь вам помочь? Наша главная задача – чтобы клиенты были довольны качеством сервиса. Спасибо, что пользуетесь нашими услугами, доктор Воронин!

Значит, всему виной моя собственная рассеянность, и это не могло не тревожить. Все же хирургу желательно отдавать себе отчет в собственных действиях. Я сменил все пароли, порадовался, что храню лекции и статьи на облаке и сообщил о случившемся страховой компании. Страховщики без возражений согласились покрыть установку нового стекла и копеечную стоимость старого компа.

Через пару дней я позвонил в полицию, поинтересовался, как идет расследование. Полиция не обнаружила в доме никаких подозрительных отпечатков пальцев. У меня, конечно, бывали гости, точнее, гостьи, но их следы Камила стерла как раз за день до ограбления. Сами взломщики явно действовали в перчатках. Соседи тоже ничего не видели и не слышали: Маунт Олимпус – не тот район, где в свободное время сидят на верандах в креслах-качалках, глазея на прохожих. Здесь участки отгорожены от дороги пышной растительностью, а внутри каждого дома имеются интернет, кинотеатр и спортзал. Увы, и в садах здесь не ковыряются, как какая-нибудь востроглазая мисс Марпл.

Итак, расследование безмятежно дремало в забытом файле. В ответ на мое возмущение детектив сообщил, что в США насчитывается тридцать три тысячи преступных группировок – от колумбийских наркодилеров до тюремных банд, и это помимо случайных преступников и мелких уголовников. Пришлось признать, что у полиции Лос-Анджелеса действительно имеются проблемы важнее сломанного прадедушкиного микроскопа.

Но меня порча связанных с прадедом вещей огорчала больше всего.

Втайне от всех я равнялся именно на него, на Александра Воронина первого. Прадед погиб за полвека до моего рождения, и все же я ощущал свое сходство с ним сильнее, чем с любым другим своим предком, может быть, даже больше, чем с покойным отцом. Мы с прадедом были тезками, и оба врачи. Даже внешне я пошел в него: Александр первый был таким же высоким и светловолосым. На единственной оставшейся от него фотографии тот же острый кадык, на запястье – знакомая мне острая косточка, фамильные длинные пальцы держат окуляр. Даже горбинка на носу была у меня та же.

Мне льстило любое сходство между нами, но в главном прадед превосходил меня на две головы. Александр первый был героической личностью, необыкновенным человеком. В моем возрасте он уже успел побывать военным врачом на Первой мировой, был ранен, после поправки стал главврачом российского госпиталя в Персии. Потом в качестве единственного медика он сопровождал колонну беженцев-крестьян, согнанных с насиженных мест войной, голодом и восстаниями.

А я родился слишком поздно. Пришлось довольствоваться заурядными и совершенно безопасными достижениями цивилизации. Подвиги в наше время заменили путешествия и спортивные рекорды. Тем обиднее было лишиться прадедовой вещи.

Это по его следам я стал врачом. Кстати, об этом я нередко жалел, но уж здесь прадед был не виноват. Он-то жил еще в те счастливые времена, когда доктор мало чем мог помочь больным, зато в их глазах был царь и бог. Над ним не было всемогущей администрации и нескончаемых бюрократических правил. На заре XX века больной еще был страждущим, а не клиентом. В те далекие времена еще не изобрели пенициллин, зато Александра первого никто не заставлял сочинять хвастливые отчеты о клинических и научных успехах, никто не обязывал проходить бесконечные курсы повышения квалификации и непрерывно сдавать все новые тесты и экзамены.

Только на прошлой неделе я рассказывал о нем по радио. Это вышло случайно: я разговорился в клинике с пациентом-иранцем, и он оказался корреспондентом на «Радио Фарда», канале «Свободы», вещающем на фарси. Услышав историю моей семьи, он уговорил меня дать интервью. В Лос-Анджелесе, главном месте обитания иранских эмигрантов, «Радио Фарда» пользовалось популярностью, и ради памяти прадеда я согласился.

Мы беседовали около часа. Я рассказал, как во время Первой мировой в знаменитом Брусиловском прорыве молодой полковой врач Александр Воронин был ранен, как еще царским правительством он был отправлен в прикаспийский город Решт, находившийся в зоне российского влияния. Перебравшись в Тегеран, он принялся лечить стариков в богоугодном заведении, основанном соотечественниками, а вскоре стал личным врачом Ахмад-шаха Каджара. После смены династии прадед занял ту же должность и при следующем шахе и вдобавок основал в Тегеране сиротский приют. В знак признательности первый шах Пехлеви подарил своему врачу серебряный газырь.

О такой штуке даже журналист никогда не слыхивал. Я вертел фамильный газырь в руке и старался как можно точнее описать слушателям этот узкий цилиндрик с запасом пороха на один выстрел. Казаки и горцы носили по восемь или десять газырей на каждой стороне черкески. Носил такие и будущий шах Пехлеви в те времена, когда еще служил в персидской Казачьей бригаде. Пришлось упомянуть и о самой бригаде, созданной в XIX веке в Персии русскими царями. На их штыках Пехлеви и пришел к власти в начале 1920-х. Этим подарком от шахиншаха Ирана я всегда немного гордился.

Кстати, а где теперь газырь? На обычном месте, на полке, его больше не было. Не оказалось и на столе. Неужели и его украли? Лучше бы сперли застрахованную фотокамеру или часы, чем память о предке. Я перетряхнул весь дом, но напрасно. Зато убедился, что вдобавок исчезла папка с тем немногим, что осталось от деда, журналиста и редактора на том самом радио «Свобода», от которого отпочковалось «Радио Фарда». Только во времена деда, в 1970–1980-е, «Свобода» еще вещала из Мюнхена. От деда всего-то и осталось, что несколько пожелтевших газетных статей, восемь страниц начатых и так и не оконченных воспоминаний о тегеранском детстве и несколько кассет с записями его программ. Теперь пропало и это.

Заодно я обнаружил, что исчезли все документы, связанные с отцом. Вот это меня уже не только возмутило, но и встревожило. Отец был не врачом и не журналистом, а кадровым сотрудником ЦРУ и в 1992 году погиб в Кабуле при невыясненных обстоятельствах. Официальное объяснение гласило, что Артема Воронина, работника Госдепартамента, убили неизвестные, которые так и не были найдены. Но от друга и соратника отца Виктора Андреевича фон Плейста мы знали, что отца убили иранские секретные службы, интересы которых пересеклись в Афганистане с интересами ЦРУ. Подробнее даже друг не имел права объяснить. Фотографии отца и его письма – это все, что у меня оставалось от него. Теперь не осталось ничего.

Грабителей явно интересовало лишь то, что каким-то образом касалось Ирана и истории моей семьи. Это не могло не тревожить. Я предпочел бы, чтобы воров привлекали традиционные ценности в виде золотых запонок, а не чужие семейные секреты.

Теперь я стал обращать внимание на всякие мелочи и скоро заподозрил, что кто-то обыскал и мой больничный офис. Его не взламывали, да это и не требовалось: у многих служащих администрации имелись ключи от офисов врачей. Секретарша ни о чем не знала, уборщик тоже, но я догадывался, что их преданность мне и служебному долгу небезгранична.

В тот же день я заметил, что кто-то рылся в бардачке моей машины. Открыть «Теслу»[2], это чудо электронного машиностроения, можно только через айфон. До сих пор я часто оставлял мобильник в офисе, уж очень сильно он отвлекал в операционной. Похоже, настала пора пересмотреть некоторые привычки. Да, и его секретный код 1111 явно оказался не так надежен, как мне казалось. Автомобиль, названный «Питер-турбо» после прочтения «Острова Крыма», стоял в этот день без видеонаблюдения, и взломщики наверняка это учли. Мне повезло, что машину не угнали. В ней хранились дорогие солнечные очки, кроссовки, спортивная одежда. Все это незваных гостей не заинтересовало.

После этого я уже не мог отделаться от ощущения, что за мной следят, – ощущения неприятного, как колющая бирка на вороте. За рулем я чаще, чем требовали соображения безопасности, поглядывал в стекло заднего вида, а по дороге от стоянки к больнице и обратно невольно оборачивался. Даже не поленился и заказал жалюзи для панорамного окна в гостиной. С любимым видом ночного города пришлось проститься.

Я подозревал, что имею дело с людьми, которые очень настойчиво пытаются найти нечто весьма специфическое. Но что именно, я понятия не имел.

Еще через пару дней позвонила мать. Кто-то рылся и у нее в квартире.

– Взломали железную дверь?

– Нет, дверь вроде не взламывали. И замок в порядке. Но кто-то обыскал мои бумаги. Знаешь, я не могу найти папины письма.

– Может, Бонита?

Бонита уже несколько лет каждую неделю убирала кондо матери.

– Уж точно не Бонита! С чего бы ей явиться в неурочный день и рыскать в моем письменном столе? И зачем ей чужие письма по-русски? Она и по-английски с трудом читает. И потом, у нее ключ только от нижнего замка, а дверь была заперта на оба.

Был еще один человек, которого я заподозрил, но не решился высказать свои сомнения по телефону. Сразу после работы я поехал к матери. Она жила на восьмом этаже в доме с консьержем. Дверь была в полном порядке, только что уехавшая полиция никаких следов взлома не обнаружила. Да и внутри квартира выглядела точно так же, как всегда. Пушистый Ханк невозмутимо возлежал на кожаном кресле цвета топленого молока, на диванах были разбросаны разноцветные шелковые подушки, в вазах стояли свежие розы, благоухали ванильные ароматизированные свечи, кремовые стены украшали пятна абстрактных картин, океан в окнах слепил глаза. Поврежден был только верхний ящик письменного стола.

Мать нервно играла висевшим на шее кулоном. Я знал эту ее манеру – это означало, что она расстроена.

– Саша, пропали все письма Темы.

– Ты уверена? Может, ты их просто куда-то переложила и забыла?

Она только беспомощно развела руками. Я решился тонко намекнуть на очевидное:

– Мам, а что, если это Патрик в пароксизме ревности?

Патрик Донован – мамин кавалер. Низенький, чопорный, старше матери лет на десять, любитель ирландской музыки и сшитых на заказ костюмов, ее постоянный партнер по танго. Они познакомились лет пять назад, когда мать купила это кондо и решила избавиться от множества вещей, скопившихся в нашем прежнем доме. Среди них оказалось несколько персидских ковров, самовар, с десяток более-менее ценных персидских миниатюр. У Патрика была галерея иранского искусства. Он явился к матери оценить вещи, оценил хозяйку и с тех пор не покидал ее. В последнее время он уговаривал мать выйти за него замуж, но она категорически отказывалась, чему я в глубине души был очень рад.

– Ладно тебе, Саша. Зачем Патрику старые русские письма?

– Коллекционер – тот же одержимый. Может, он надеялся обнаружить переписку с шахом. У него есть ключи от твоей квартиры?

Мать не ответила прямо – не любит, чтобы я вмешивался в ее личную жизнь. Значит, есть. Казалось бы, какое мне до этого дело. И все же я почувствовал легкое раздражение, хотя вслух никогда бы не признался, что способен на такую детскую ревность. Впрочем, будь лысый Патрик хоть на фут выше и избавься он от этих смешных усиков, не исключено, что я бы легче отнесся к его присутствию в жизни матери.

Вслух я всегда горячо уверял ее, что она должна поступать так, как лучше для нее. Она слушала, играла кулоном, заправляла короткий черный локон за ухо, виновато смотрела мимо и уверяла, что замуж не собирается. Ей хорошо так, как есть, она привыкла быть одна. Я понимал ее: я и сам чувствовал то же.

– Это не Патрик.

Я пожал плечами:

– В любом случае это кто-то, у кого имеются ключи.

– Да у кого же? Кроме меня и Патрика, полная связка только у тебя.

Консьерж подтвердил, что ни Патрик, ни Бонита сегодня в дом не входили. Судя по книге посещений, куда записывают всех посторонних, с утра в здании даже гостей ни у кого не было. Двое посыльных оставили пакеты у консьержа, а в лифт заходили только жильцы. Мать нервничала, я пытался ее успокоить:

– Мам, ты в последние дни оставляла где-нибудь свою сумку? Имею в виду в таком месте, где из нее могли вытащить ключи? В приемной врача или на вешалке в парикмахерской?

Она покачала головой:

– Нет, точно ничего такого. Моя сумка всегда при мне.

Она сидела на диване, поджав ноги, и казалась такой маленькой и хрупкой, что мне стало стыдно оставлять ее здесь одну. Я немного поколебался и исполнил долг преданного сына: предложил ей переехать ко мне на некоторое время.

Она обхватила подушку, помотала головой:

– Серьезно, Сашенька, зачем? Ты целыми днями на работе. Что я там буду делать?

– А здесь что?

– Ты смеешься? Здесь у меня вся жизнь расписана по часам. Завтра в полдевятого йога, потом я встречаюсь с Нэнси. И Ханк. Ханк страшно отомстит тому, кто сдвинет его с родного дивана. Мы с ним любим стабильность и независимость. Нет, нет, нет.

Ханк, огромный, пушистый, жирный черный котяра, мамин любимец и повелитель, действительно никак не намеревался куда-либо перемещаться. Пришлось предложить самому переночевать у них с Ханком, но мать только замахала руками и отчаянно затрясла головой. У нее это означало категорический отказ, и все-таки я обреченно настаивал. Чем меньше мне хотелось провести ночь на узком диване с мстительным Ханком под боком, тем яснее я понимал, что это мой долг. К счастью, щелкнул замок, и на пороге появился Патрик с сырами и вином, как записной ловелас.

Я внимательно следил, как он воспримет новость о взломе и пропаже писем. Как бы мать за него ни заступалась, у него мог быть мотив. Да, он закрыл свою лавку пару лет назад, но продолжал торговать персидским антиквариатом через разные сайты и был заинтересован в вещах, связанных с Ираном. Он мог не знать, что у матери давно не осталось ничего ценного – такого, что можно выставить на продажу. Наверное, я плохой физиономист: Патрик показался мне искренне недоумевающим.

Впрочем, каким бы плохим физиономистом я ни был, одного взгляда на мать было достаточно, чтобы догадаться, что их с Патриком пора оставить наедине. Это избавляло от бессонной ночи и мести Ханка, так что я взял с матери слово, что она завтра же сменит оба замка, и охотно смылся. Все-таки иногда этот преданный зануда Патрик очень кстати.

Дорога домой сначала шла вдоль пляжей с одинаковыми натренированными и загорелыми телами, затем свернула внутрь материка и стала карабкаться между желтых холмов с рассыпанными здесь и там баснословно дорогими виллами.

Лос-Анджелес – это скопление людей, отказывающееся стать городом. Все просто: любой город – это общность, а Лос-Анджелес создан на идее торжества индивидуума, поэтому он и выглядит как гигантская бесформенная деревня. Эл-Эй ценит деньги, физическое совершенство и талант и умеет щедро награждать тех, кто этим обладает. Но даже здесь люди иногда болеют, и тогда им нужны врачи. Это позволяло мне жить в этом городе так, как я хотел. Да, я любил суетный, тщеславный, опасный и живой Эл-Эй.

По дороге я размышлял над чередой странных взломов. Теперь не было никаких сомнений: кража отцовских писем у матери напрямую связана с исчезновением семейного архива у меня. Если, конечно, это не какой-то мрачный розыгрыш. Но мать не стала бы так странно шутить. Да, кто-то настойчиво ищет наши семейные документы. Работа отца в ЦРУ позволяла предположить, что неизвестные могли заинтересоваться им и его бумагами, но его уже двадцать пять лет не было на свете. Промелькнула мысль, что неплохо было бы посоветоваться с Виктором Андреевичем.

«Питер-турбо» плавно брал повороты. Фары выхватывали цветущие бугенвиллеи и вдовьи ряды кипарисов. Я свернул на свою улицу, миновал подсвеченные архитектурные фантазии соседей: европейский замок, утопающий в зарослях хищных кактусов и доисторических хвощей, за ним неоклассический портал с люстрой под колоннами и подъездной аллеей с пальмами. Под холмом улица делала крутой поворот. Отсюда сквозь кроны сосен было видно небо, отраженное в панорамных окнах моего дома на холме. Возвращаясь, я всегда чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя орел, когда спускается в гнездо на вершине скалы.

Поставил на полную мощность «Стабат Матер» Перголези и вышел с бутылкой Barbera d’Alba на заднюю террасу. Бассейн обрушивал нагретые закатным солнцем воды в расстилающуюся за домом долину. Свиристели и чирикали птицы, от невидимых соседей доносились запахи барбекю и далекий смех. Редкий спокойный вечер. Я скинул одежду, прыгнул в бассейн и постарался забыть обо всех неприятностях. Завтра меня ждет день в больнице, и там их непременно окажется больше, чем хотелось бы.

Первым в операционную ввезли Берни Дженкинса: семьдесят лет, тяжелые травмы, в сознании. В шесть утра фермер полез по приставной лестнице на крышу и упал. Головная травма, но трепанацию черепа я отменил – четкого источника кровоизлияния нет, пока остается только мерить внутричерепное давление.

Вдобавок у Дженкинса были переломаны ребра. Меня насторожили бледность и холодный пот пациента. Померили давление – 80 на 40, пульс 125. Я потребовал УЗИ. Так и есть, кровотечение в брюшной полости. Вскрыл живот, вынул селезенку, зашил. Только выдохнул с облегчением – новая напасть: старик не просыпался. Оставалось послать его на компьютерную томографию головы.

Следующим ввезли мальчика с саркомой. Худенький, лопоухий Томас выглядел младше своих восьми лет. Я как взрослому пожал ему ладонь, представился, пытался шутить, напустил на себя дурацкую профессиональную бодрость. Все, только бы мальчишка не почувствовал мою растерянность: мне операции на детях всегда даются тяжело, а тут еще родители, свидетели Иеговы, наотрез отказались давать разрешение на переливание крови. Хотелось схватить этих людей за грудки, затрясти, заорать: «Вам что, собственного сына не жалко?» По заплаканным лицам, по тому, как они непрестанно молились, я видел, что жалко. Пришлось срочно менять план операции, чтобы по возможности избежать кровотечения. Теперь все пойдет в три раза дольше.

Пока мальчика готовили, я воспользовался короткой передышкой и спустился в кафетерий за чашкой двойного эспрессо. Через минуту ко мне подсел Джахангир Ансари, пластический хирург. О нем я знал только, что он перебрался в Штаты из Тегерана.

– Искандер-джан, случайно слышал ваше интервью. Оказывается, мы с вами некоторым образом земляки.

– Кажется, это интервью сделало меня знаменитым!

– Еще бы! «Радио Фарда» слушают везде, где говорят на фарси, даже в самом Иране. А в Эл-Эй тем более, здесь нас больше ста тысяч.

Я кивнул. Клиника частной практики, в которой я был партнером, находилась в Беверли-Хиллз, здесь каждый третий – выходец из Ирана. Недаром Лос-Анджелес прозвали Тегеранжелесом.

Ансари подмигнул:

– Буду гордиться, что предок моего русского коллеги был доверенным лицом шахиншаха Пехлеви. Эх, будь у меня даже малая часть шахских сокровищ, я бы давно отказался от ночных дежурств!

Даже я краем уха слышал легенды о вывезенных шахской семьей деньгах.

– Джахангир-джан, надежнее всего скрывать иранские миллиарды под личиной рядового трудяги-хирурга.

Нас прервал звонок из полиции: полицейский детектив хотел уточнить список предметов, которые пропали при ограблении. Заодно дежурно заверил, что как только у сыскного отдела появятся новости, они непременно меня обрадуют. Джахангир даже через стол перегнулся, чтобы ни слова не упустить. Блестя черными глазами, он с детским любопытством поинтересовался:

– Вас уже ограбили? Быстро работают!

– Думаете, шахские миллионы искали?

Джахангир согласно зацокал:

– Наверняка. Пропало что-нибудь ценное?

– Как раз нет. Непонятно даже, зачем вломились. Все переворошили, перетрясли, а унесли только личные бумаги из семейного архива.

Иранец потряс воздетыми ладонями:

– Искандер-джан, говорю вам, это иранские дела. Это все из-за этого вашего интервью. Всем известно, что аятоллы преследуют каждого, кого подозревают в том, что он помогает шахской семье скрывать миллиарды. Те самые миллиарды, которые вывез последний шах. Только на днях ограбили виллу Фараджулла, известного адвоката в Беверли-Хиллз, – его семья тоже была связана с семейством Пехлеви.

– Они что, надеялись, что мой матрас набит золотыми динарами?

Джахангир оглянулся на полупустые столики, пригнулся ближе и заговорщицки понизил голос:

– Кто же их знает, что именно им нужно. Вот вы говорите, документы забрали. Что-то ищут. Что-то происходит. Только за последние пару лет случилось несколько подозрительных смертей. Крупный подрядчик Мехди упал с недостроенного небоскреба и разбился насмерть. В автокатастрофе погиб Халили, один из директоров Ситибанка. – Ансари с удовольствием загибал пальцы. – На пляже Эль-Матадор утонул Назариян, адвокат одной важной шишки из Гугла. – Откинулся, довольно блеснул черными глазами, будто теорему Ферма доказал. – Объясните, с какого перепугу старому Назарияну втемяшилось плескаться ночью в океане?

Я не знал. Джахангир тоже не знал, но явно наслаждался атмосферой страшных тайн и неразгаданных преступлений.

– Говорю вам, это все секретные агенты аятолл. О ВЕВАКе, Министерстве разведки и безопасности Ирана, слыхали? Нет? То-то и оно. Это они охотятся за украденными миллиардами. Вы выступили по радио, они тут же вас вычислили и – вуаля!

– Я-то им на что сдался?

Ансари пожал плечами, словно снимая с себя ответственность:

– Кто-то помогал Мохаммеду Пехлеви вывозить эти миллиарды и распределять их по офшорным счетам. Это были преданные шахской семье люди. Они знают, где эти деньги лежат по сей день и как до них добраться. Судя по всему, по мнению секретных иранских служб, вы попали в число этих избранных.

Затарахтел бипер, вызывая меня в операционную. Я с облегчением кивнул Джахангиру и поспешил к лифту. В коридоре наткнулся на каталку с фермером Дженкинсом, его везли в нейрохирургическую реанимацию. Компьютерная томография подтвердила мои подозрения – внутричерепное кровоизлияние и тяжелый отек мозга. Крепкий старик, еще утром пытавшийся заменить черепицу, теперь лежал недвижной глыбой, и его вентилировала машина. Из-под простыни выглядывала заскорузлая от вечной работы ладонь. Эх, Берни, хочется верить, что ты успел вдоволь порыбачить, поохотиться, встретить на своей ферме много радостных восходов и умиротворяющих закатов, потому как домой ты, похоже, уже не вернешься. Что делать, я только врач, не чудотворец.

Вот и с мальчиком все пошло не так гладко, как я надеялся. После операции маленький Том стал белее простыни, сердце колотилось как у зайца, гемоглобин упал до четырех и упорно рос ацидоз. Никуда не денешься, ему требовалось переливание крови.

Мать всхлипывала, отец вжал голову в плечи, но оба упирались:

– Кровь переливать нельзя. Наша религия запрещает.

Я стиснул челюсти, подавил ругательство. Времени на уговоры не оставалось, да я и по опыту знал, что со свидетелями Иеговы это бессмысленно. Сдернул перчатки и тоном, который приберегал специально для таких случаев, приказал:

– Идите домой. Вы устали.

Несчастные переглянулись и покорно засуетились:

– Да, у нас был долгий день. Мы пойдем.

Я только кивнул: времени не было ни секунды. Едва за ними закрылась дверь, я велел интерну связаться с социальным работником. Теперь оставалось ждать, пока суд срочно назначит над ребенком временного опекуна, и тот утвердит постановление врачей, что благополучие пациента требует переливания крови. Только так можно пренебречь запретом родителей, не рискуя нарваться на судебный иск.

Рабочий день наконец-то закончился. Перед уходом я оставил указания дежурному врачу:

– Эндрю, как только будет разрешение, перелейте хотя бы одну пачку эритроцитов.

Вышел, прошел весь коридор, не выдержал, вернулся:

– Знаете, Эндрю, если в течение часа ничего не будет, переливайте без разрешения. Под мою ответственность.

Толкнул стеклянную дверь и шагнул из кондиционированного мертвецкого холода на раскаленную стоянку. Больница отпустила свою жертву до завтра. За порогом озорно шуршали пальмы, беззаботно блистало солнце. Промчался открытый автомобиль с хохочущими парочками, за ним летел шлейф музыки. Здесь люди ничего не знали о страдающих детях и умирающих стариках. Я тоже хотел выкинуть больничный ад из головы.

Чтобы сохранять душевное спокойствие, чтобы не позволить чужим страхам и боли стать моими, я должен забывать о больнице за ее порогом. Женская часть больничного персонала удивлялась, почему я не приударяю за женщинами-коллегами. Только слепой не заметил бы улыбки и взгляды, которые они на меня порой бросали, но я все это игнорировал. Увы, меня не привлекают женщины-врачи и медсестры, я не могу отделаться от ощущения, что от них веет антисептиком и формальдегидом. За дверями госпиталя я предпочитаю превращаться в обычного человека и забывать о сизифовой борьбе медицины со смертью. Мне больше по душе девушки легкомысленные, пышущие здоровьем, веселые и, главное, не ищущие замужества.

Этот принцип я нарушил только единожды. В Гондурасе я приударил за медсестрой. Меня соблазнили не столько прелести Марджери, хотя, им следовало отдать должное, сколько легкомыслие и жизнелюбие Латинской Америки. Мы оба оказались в Гондурасе в составе врачебной миссии. Сидели рядом на старой какамайке, списанной еще из советской авиации. Самолет нес нас из Сан-Педро-Сулы в Ла Сейбу, городок на берегу океана. В Ла Сейбе, перевалочном пункте для нескольких каналов наркотрафика, были красивая гавань и центральная площадь в испанском стиле, отстроенная на деньги Евросоюза, а дальше тянулись трущобы, по которым деловито разъезжали лимузины с хмурыми молодчиками за темными стеклами.

Весь американский медперсонал поселили в гостинице с пышным названием «Гранд Отель Париз». Возможность оценить фигуру медсестры Марджери Пирс представилась в бассейне отеля. Вечером в баре мы вместе распивали местное пиво «Сальва вида». Мэгги заявила, что по-испански это значит «спасательный круг», а я, уже счастливо захмелевший, заявил ей, что мой спасательный круг – это сама Мэгги. Она в самом деле оказалась девицей веселой и общительной. Ее присутствие обещало украсить эту поездку.

Для меня такие врачебные миссии были, наверное, одним из самых важных в жизни. Я ведь выбрал медицину, мечтая стать «врачом без границ», лечить нуждающихся Африки и Латинской Америки. В интернатуре мне довелось побывать с несколькими добровольческими врачебными миссиями в странах третьего мира, и я твердо намеревался сделать эту деятельность основной. А поскольку Гарвард, моя alma mater, готовил нас не только к кромсанию человеческих тел, но прививал своим птенцам научное любопытство, высокие амбиции и ощущение ответственности за все человечество, я воображал, что в свободное от спасения третьего мира время буду заниматься исследованиями и двигать вперед науку.

Но сложилось иначе. Как назло в конце специализации мне предложили работу в престижной и успешной частной практике в Беверли-Хиллз с перспективой партнерства. От такого предложения не отказываются, я тоже не устоял. Хирург не может держать клинику без больницы. Поэтому, чтобы иметь «привилегии», иначе говоря, право оперировать частных больных в хорошем медицинском центре, два дня в неделю я тянул лямку в «Рейгане» при университете Калифорнии. Медицинский центр UCLA имени Рейгана был одним из лучших в мире, так что хоть я и не стал лейб-врачом шаха, профессиональных достижений стыдиться не приходилось.

Но того обстоятельства, что я совершил выбор, руководствуясь материальными соображениями, я стыдился. Свой похожий на корабль дом я впервые увидел на велосипедной прогулке. У дороги торчала табличка «продается», и это гордое, устремленное ввысь строение с первого взгляда меня пленило. Банк охотно дал кредит хирургу с частной практикой, чего не сделал бы для «врача без границ», и я приобрел эту виллу, сам до конца не осознавая, какие возможности дает моя работа. «Тесла» модели Х, электроавтомобиль, угрожающий отправить двигатель внутреннего сгорания в музейные залы – к печатной машинке, зеркальному фотоаппарату и магнитофону, тоже был куплен в кредит. Разумеется, мальчишество, но как удержаться от соблазна почувствовать себя в одном ряду с Сергеем Брином и Илоном Маском. Теперь за все приходилось расплачиваться, а это значит, что жертвам Эболы придется немного подождать.

Гарвард со мной крупно промахнулся, получив всего-навсего еще одного успешного хирурга-плейбоя с частной практикой. Совесть и память о благородном прадеде не давали покоя. Пришлось договориться с совестью, что она простит меня, если в придачу к американцам я буду бесплатно лечить людей в третьем мире.

В Мэгги мне сразу понравилось, что она тоже постоянно участвовала в такого рода поездках. Окончательно же расположили в ее пользу отличные ноги и исключительное чувство юмора: Мэгги заливисто смеялась каждой моей шутке. В этой глухомани даже вечно соперничающие врачи и медсестры не могли не сплотиться. С утра мы все вместе завтракали, потом автобусик доставлял всю команду в больницу, когда-то построенную в этой банановой республике всемогущей корпорацией «Юнайтед Фрут» для работников своих плантаций.

Днем я делал мелкие операции щитовидки, грыжи, разбирался с несложными случаями заячьей губы. Мэгги подбирала слуховые аппараты в клинике ухо-горло-носа. Вечером, после общего ужина, мы оба неизбежно оказывались в баре; неудивительно, что в какой-то момент мы оказались в постели. Легкость, с которой это случилось, я не посмел отнести на счет собственной неотразимости. Для меня это было частью того, что случается в путешествии, и не имеет отношения к повседневной жизни.

В Ла Сейбе нам было прекрасно. Я водил ее гулять по променаду, и это само по себе было захватывающим приключением, потому что для гринго ходить по этому городу с красивой женщиной оказалось рискованно. Все оставшиеся вечера мы провели в барах – сначала в том, где собирались американские экспаты, а потом, когда мне надоели американцы, нашли декадентскую дискотеку. По вечерам в этом вертепе играли какие-то длинноволосые полураздетые типы. Один раз на танцплощадке нас застиг дождь, в другой вечер мне пришлось защищать Мэгги от назойливых приглашений местных парней. Не знаю, чем я упивался больше – атмосферой опасности или собственной ролью защитника.

Мэгги была счастливой, какими бывают все девушки в начале нового романа. Она говорила по-испански, остальные мужчины в миссии и в барах мне слегка завидовали, так что я не сомневался, что мне крупно повезло.

За трудовую неделю мы наградили себя уик-эндом с нырянием. Вся группа погрузилась в самолетик с раздолбанными сиденьями и вылетела на остров Руатан. Такси промчало мимо роскошных многоэтажных гостиниц и высадило нас в крохотном поселке Вест Энд с одной-единственной немощеной улицей и разноцветными фанерными домиками в широколистных зарослях. Я поселился на отшибе, в райски прекрасной оконечности лагуны. Таким, наверное, был Ки Вест во времена Хемингуэя: узкий песчаный спуск к океану по тропке в банановых зарослях, тишина, которую нарушают только крики птиц, одиночество, лопасти вентилятора над кроватью с сетчатым пологом, ночные ныряния.

Но со мной в моем раю оказалась моя Ева. Мэгги поселилась в моем бунгало, это выглядело как само собой разумеющееся. У меня не хватило духу воспротивиться.

С каждым днем она становилась все утомительнее. Мэгги любила болтать, смеяться, слушать громкий рок. Я же предпочитал плавать, нырять, читать и наслаждаться одиночеством, ставшим таким притягательным с тех пор, как оно оказалось недоступным. Нет, я понимал, что бедняжка ни в чем не виновата, и не мог не считаться с ней. Чем меньше удовольствия я получал от ее общества, тем сильнее становилось чувство вины. Поэтому вместо ночных ныряний я безропотно таскался с ней на дискотеку, которую устраивали на огромном помосте в конце длинного пирса, вместе с прочими туристами смотрел в спортбаре трансляции европейского футбола и ужинал в ресторанах с остальной компанией. На ночь я по ее требованию закупоривал все окна и включал кондиционер, хотя предпочел бы слышать во сне звуки тропической ночи.

Посреди залива на двух якорях дрейфовала заброшенная яхта. Мы залезали на палубу по веревочной лестнице и загорали там. К мачте был привязан канат, если как следует раскачаться, можно было, как на тарзанке, спрыгнуть с верхотуры в море. Как-то к яхте подплыли две девушки-англичанки. Я помог им взобраться и с удовольствием болтал с ними, пока не заметил, что Мэгги скисла. Так я догадался, что я «при Мэгги» и другие девушки для меня недоступны. Тогда я окончательно понял, что этот расклад – доступ к одной в обмен на воздержание от всех других – меня не устраивает. Не потому что я такой ненасытный, а потому что хочу быть свободным.

Я честно выполнил все, чего требовала Мэгги, в качестве расплаты за романтическое приключение. Поездка была испорчена, но для меня все заканчивалось в Гондурасе. По прилете в Лос-Анджелес я твердо намеревался вернуться к обычной жизни.

У Мэгги были иные планы. Она сочла, что я поступил с ней непорядочно – использовал и бросил. Она хотела знать почему. Попытка охладить ее пыл рациональными объяснениями оказалась такой же успешной, как попытка охладить кока-колу в морозильнике: Мэгги взорвалась. Для меня она была славной, милой девушкой, одной из многих, и так я это и хотел оставить. Ей же я совершенно ошибочно показался то ли единственным, то ли лучшим из того, что на тот момент имелось, и она хотела, чтобы я стал последним. Меня грызли ощущение вины и злость на самого себя. Ни на том, ни на другом нельзя строить счастливый брак.

С тех пор у меня на работе появилась недоброжелательница, в больнице за мной закрепилась репутация бабника, а сам я поклялся никогда больше не смотреть на женщин-коллег глазами голодного самца. Правда, с тех пор как в операционной появилась хорошенькая врач-интерн из России, Екатерина Соболева, мне все чаще приходилось напоминать себе об этом обещании.

Тегеран, 1920 год

Савелий и Мустафа обегали всю улицу, добежали даже до площади, но нигде уже не было ни души. Убийца успел скрыться. Александр попросил Савелия принести другой фонарь, а повара Мустафу послал в отделение назмие, за полицией. Сам же вернулся к телу, сел рядом, оперся локтями о колени, запустил руки в волосы и попытался взять себя в руки. Столько трупов он повидал, от Брусиловского прорыва и до больничных коридоров Решта, а оказалось – так и не привык. В горло поднялась тошнота, он не мог остановить дрожание папиросы в руке.

Наконец с адским грохотом, фырканьем лошадей, свистом кнута, окриками, с мотающимися на ходу фонарями примчалась полицейская бричка. Из нее, звеня эполетами и сверкая галунами, выпрыгнул начальник назмие с выпирающим брюхом и пышными усами. Следом выбрались трое заспанных и растерянных жандармов. Убийства в Тегеране редки, а уж убийство офицера в чине полковника и вовсе не слыханное происшествие.

Шевеля большими пальцами сцепленных за спиной рук, комиссар обошел вокруг распростертого тела, потом поднял грозный взгляд на широкоплечего, худого блондина в холщовой рубахе и просторных штанах. Сделал неизбежное умозаключение, расставил ноги и приказал жандармам:

– Арестовать убийцу!

Воронин растерянно огляделся. В первый момент он даже не понял, что следователь имеет в виду его. Мустафа прижал кулак к губам и прохрипел севшим голосом:

– Вой-вой-вой! Почтенный огаи-аджан, уважаемый дженаб а-доктор не убийца! Огаи-Воронин – врач его императорского величества Ахмада-шаха, да пребудет с ним мир и благословение Аллаха!

Усилием воли Александр собрался с мыслями.

– Салямун алейкум, уважаемый огаи-аджан. – Он хоть и путался нещадно в градациях персидского этикета, в этой ситуации предпочел отмерять вежливые обращения не щепотками, а охапками. Прижал правую руку к сердцу, поклонился: – Дженаб-а-комиссар, я друг покойного. Только что проводил его за ворота, дал ему вот этот фонарь, – кивок на потухший фонарь в стороне, – и вернулся в свой дом, когда услышал выстрелы. Я прибежал сюда в чем был и здесь обнаружил тело моего друга.

– Ваалейкум, – сурово ответствовал полицейский комиссар, покачиваясь с носка на пятку и с подозрением разглядывая странно одетого чужака. Еще раз бдительно оглядел место преступления и труп. Никакого другого подозреваемого он при этом не обнаружил, следовательно, не было причины запутывать достаточно ясное дело. Ткнул волосатым пальцем: – Сертип Туров был русский? И ты тоже русский!

Пронзил уличенного кафира всевидящим взором. После этого он склонил голову к плечу, готовый выслушать чистосердечное признание убийцы, практически пойманного с поличным.

– Извините, огаи-аджан, мы оба русские, потому что мы друзья. Были друзьями.

– А как вы это докажете? – скептически усмехнулся следователь, прекрасно знающий, что преступники всегда поначалу запираются.

– Мои слуги подтвердят, что мы только что вместе ужинали в моем доме. И зачем бы я стал убивать полковника? И как? Он застрелен, а у меня даже ружья нет и никогда не было!

– Хм! – Комиссар оглядел хитрого русского, потом вернулся к телу и некоторое время строго разглядывал его, видимо ожидая разъяснений от самой жертвы.

Доводы задержанного, отсутствие у него оружия, а главное, упоминание его должности все же дали расследованию новый ход. Один из жандармов был послан в ближайшие дома – опросить жителей. Другой страж закона принялся исследовать улицу при колеблющемся свете переносного фонаря. Третий продолжал сторожить Воронина, по-прежнему основного и единственного подозреваемого. Огаи-аджан тем временем напряженно надувал щеки и выпускал струю воздуха в густые усы. Некоторое время Воронин следил за работой детективной мысли, но скоро догадался, что, если сам не поможет следствию, вряд ли следствие поможет ему. Он указал под ноги комиссару:

– Огаи-аджан, вот стреляная гильза. Это от второго выстрела, сделанного в голову в упор. – Голос его дрогнул, но он овладел собой и продолжил: – Первый выстрел я слышал за пару минут до этого. Наверное, где-то на улице валяется вторая гильза.

По едва заметному кивку комиссара один из полицейских потрусил искать гильзу. Тем временем другой выловил из арыка какой-то предмет, оказавшийся серебряным газырем с казачьей черкески. Тут уж огаи-аджан проявил личное рвение и сообразительность: снял кокарду, отряхнул ее, бережно передал подчиненному, расправил усы, аккуратно поддернул свои красивые штаны с лампасами и присел над трупом. При свете трех фонарей вдумчиво изучил тело.

Туров лежал навзничь, правая рука была судорожно сжата вокруг эфеса шашки. Один выстрел, по-видимому, первый, ранил полковника в спину, второй был сделан в лицо. На фронте Воронину приходилось видеть такие ранения. Выстрел полностью разнес голову полковника. Но все шестнадцать газырей – узких пенальчиков для пороха, по восемь с каждой стороны груди – хоть и были залиты кровью, но оказались на своих местах, в кармашках на черкеске убитого. Вдобавок найденный в арыке газырь отличался от них и размером, и чеканкой. Зато с левой стороны груди сукно полковничьей черкески было порвано. Оттуда с мясом вырвали петлицу, в которой еще за ужином поблескивал орден святого Георгия. Александр попробовал подтолкнуть тяжеловесную мысль комиссара в правильном направлении:

– По всей видимости, полковник успел сорвать этот газырь с груди убийцы.

Комиссар крякнул, повертел в руке серебряный цилиндр:

– В таком случае эта штука принадлежит убийце, – произнес он веско и тут же взглянул на Воронина. Тот в ответ постарался выразить восхищение проницательностью комиссара.

– Вы совершенно верно это заметили. – Воронин указал на рваную дыру в полковничьем мундире: – В придачу убийца зачем-то сорвал с полковника орден святого Георгия.

– Откуда вы знаете, что там было? И почему вы решили, что это сделал убийца?

Видимо, из главного подозреваемого сметливый русский успел превратиться в помощника в расследовании. Александр поспешил укрепить свое положение:

– Уважаемый огаи-аджан, полковник Туров вышел от меня с орденом на груди, на этом самом месте. А спустя десять минут я обнаружил бездыханное тело и уже не отходил от него. Орден мог сорвать только убийца в момент убийства.

Комиссар встал, пригладил набриолиненные волосы, снова сложил руки за спиной и принялся качаться с носков на пятки, пока не нащупал верный путь для дальнейшего расследования:

– Орден был золотой, с драгоценными камнями?

– Нет. Он был золотого цвета, но из простой латуни. То, что его сорвали и унесли, очень странно. Убийца наверняка торопился, а все-таки задержался сорвать вещицу, которая не представляла для него никакой ценности.

– Значит, вы не знаете, зачем он это сделал? – Комиссар уличил его с видимым удовлетворением.

– Не знаю, уважаемый комиссар, – честно признался Воронин. При свете фонаря он заметил засохшую кровь на лезвии шашки. От волнения он разбавил свой плохой фарси хорошим французским: – Regardez, Monsieur le Commissaire! До второго выстрела полковник успел ранить своего убийцу. Казацкая шашка в умелых руках рубит прямо из ножен, запросто может жертву пополам развалить. Убийца должен быть серьезно ранен.

– Это еще надо проверить! – Комиссар потряс ладонями, явно захваченный врасплох скоропалительностью чужих заключений. – Возможно, это его собственная кровь.

– Конечно. – Воронин скрипнул зубами, но сдержался. – Конечно, убийца мог ранить полковника его собственной шашкой, а потом вложить эту шашку ему в руку. Чтобы это проверить, достаточно посмотреть, есть ли на теле убитого сабельная рана.

Усы и брови комиссара, которого подчиненные именовали огаи-Низами, попеременно отражали то понимание и легкое презрение, то замешательство и подозрение – в зависимости от того, говорил ли Воронин на понятном, но плохом фарси или на малодоступном комиссару, но беглом французском.

Воронин оглянулся:

– Глядите, вот следы!

Цепочка темных капель вела к арыку и там обрывалась.

– Дальше раненый пошел по воде канала, – предположил Воронин. Комиссар уже не спорил.

Они вернулись в переулок, но никаких других следов на месте убийства не обнаружили. К этому времени Воронин, Мустафа и полицейские с бричкой общими усилиями основательно истоптали землю вокруг тела. Зато вернулся полицейский, посланный собирать свидетельства соседей, и, почтительно дотянувшись до уха начальства, сделал некое донесение. Услышанное вновь пробудило в комиссаре бдительность, и он уставился на Воронина с подозрением:

– Соседи слышали, что убитый и убийца спорили между собой по-русски!

Воронин склонил голову в знак уважения к исключительной проницательности следователя.

– Вы совершенно правы: убийца должен был знать русский. Смотрите, на месте преступления вы нашли газырь и гильзы от казацкой берданки. По всей вероятности, это был казак. А почти все казаки бригады Турова, даже черкесы и персы, кто лучше, кто хуже говорят по-русски, поскольку у них русские офицеры и урядники.

Комиссар почесал в затылке.

– Аллах милосердный, но казаков-то не счесть! – Он сцепил руки на животе, повертел большими пальцами и недовольно спросил: – Почему я должен искать какого-то казака, когда я уже застал на месте убийства человека, говорящего по-русски?

Огаи-аджан явно заслуживал своей должности.

– Вы застали меня, потому что я был тем, кто послал за полицией и ждал вас здесь. – Комиссар по-прежнему колебался, и Александр добавил решающий довод в свое оправдание: – Неужели вы думаете, что его императорское величество, шаханшах-и Иран воджуд-и ала хазрат-и агдас-и хомайун, вверил бы свою драгоценную персону врачу, недостойному его доверия? Неужели вы подозреваете, что лейб-медик султана способен на преступление?

Официальный титул повелителя Персии заставил огаи-Низами моргнуть. Строго говоря, звания лейб-медика у Александра не имелось да и вообще никакой официальной позиции при дворе не было, но если это не волновало шаха, доверявшего свое драгоценное здоровье рядовому лекарю без званий и должностей, то Воронина не тревожило и подавно.

– Огаи-аджан, завтра с утра я обязан быть во дворце, у меня ежеутренний осмотр Ахмад-шаха. Его императорское величество ждет результаты анализов. – С каждым упоминанием шахиншаха следователь становился все уступчивее. Воронин приосанился и уже почти на равных предложил: – Но если я вам понадоблюсь, огаи-Низами, меня всегда можно найти дома. Или послать за мной моего слугу, если я окажусь во дворце. Моего друга убили, когда он выходил из моего дома, и для меня вопрос чести – помочь правосудию наказать виновного.

Огаи-аджан снова нахлобучил кокарду и вместо ответа рявкнул на своих помощников. Те бросились к трупу, неловко подняли его, переложили в прибывшую телегу. Уже погрузив зад в бричку, почтенный огаи-Низами спохватился, что убийца так и не найден. Он поднял руку с тремя растопыренными толстыми пальцами и строго сказал:

– Даю вам три дня. Три. Не найдется до тех пор убийца, будете убеждать судью, что это не вы.

Остаток ночи Александр провел без сна. Закинув руки под голову, валялся на тюфяке, разложенном на плоской крыше. Внизу, в саду, невозмутимо журчал фонтан, вокруг нагло звенели комары, над головой сияли и мигали бесчисленные звезды. В голову лезли глупые, неуместные мысли. Вспоминались времена Решта, их с Туровым совместные застолья, рассказы полковника о схватках с непокорными правительству полудикими кочевниками, о наступлении турецких подразделений на Каспий, которые бригада подавляла вместе с силами Деникина и британским корпусом генерал-майора Денстервиля. Как-то полковник в одиночку выехал из крепости навстречу вооруженным лезгинам и съехался с ними на равнине. Всадники долго стояли друг против друга, пока казаки из крепости держали лезгинов на мушках своих берданок. Время от времени далекие фигурки начинали бурно жестикулировать, и тогда Александр опасался, что кто-нибудь из солдат не выдержит и начнется пальба. И как же всем полегчало, когда всадники принялись жать друг другу руки, а потом все вместе двинулись к крепости – пировать, брататься и обмениваться подарками. В те годы Александр увлекался фотографией и нередко вместе с Туровым и отрядом его казаков разъезжал по близлежащим аулам и холмам Гиланского округа. Перед глазами вставал и другой Туров, заботливый и расстроенный, каким он был, когда навещал в госпитале раненых бригады.

Владимир Платонович был человеком общительным, любимец солдат и офицеров. Доктор Воронин казался полной его противоположностью – сдержанный, замкнутый. Полковник был старше Воронина лет на пятнадцать, вдобавок он был непоколебимым монархистом – ему одинаково были отвратительны и кадеты, и большевики. Александр поддерживал Временное правительство и выборы в Учредительное собрание. И, несмотря на все это, Александр не устоял перед теплом и доброжелательностью Турова. Правда, после того как в январе 1918 года большевистский военно-революционный комитет расстрелял отца Воронина, члена астраханской городской думы и правого эсера, Туров при Александре старался о происходящем в России не заговаривать. Не хотел лишний раз причинять боль.

Разными судьбами они оказались в Тегеране и здесь продолжали изредка, но с взаимным удовольствием встречаться в гостеприимном доме Веры Ильиничны Емельяновой и ее дочери Елены Васильевны. А теперь отважный до безрассудства офицер, бросавшийся в любую переделку, выходивший целым и невредимым из всех схваток, убит подлым ассасином в тихом переулке у порога Воронина.

Случившееся не только лишило Александра старшего товарища. Это преступление вытащило один из последних кирпичей в покосившейся кладке мирового порядка. Если бы Туров погиб в бою с прикаспийскими повстанцами, это была бы трагедия, но трагедия ожидаемая, осмысленная. Смерть от руки злоумышленника разметала остатки справедливости и человеческого достоинства. Пока преступник не будет пойман и наказан, Александра будет мучить чувство вины. Ради себя самого он уже давно решил не трепыхаться, но одно дело – он, а другое – Туров или, хуже того, Елена Васильевна. Стоп. О Елене Васильевне он запретил себе вспоминать. Вместо этого надо обдумать все, что он знает о случившемся.

Убийство, конечно, было преднамеренным, случайный грабитель не говорил бы с полковником по-русски. По всему выходит, что Туров и убийца знали друг друга. Как Воронин и сказал следователю, судя по оброненному газырю и орудию убийства, убийца – казак. Но кто? Вспыльчивый черкесский мохаджер, обозленный невыплатой жалованья? Обиженный подчиненный? Честолюбивый офицер-соперник? Таящий обиду разжалованный? Зачем преступнику понадобился чужой латунный орден? Неужели хороший, благородный человек был убит ради бляшки, не имеющей никакой рыночной стоимости? Может, убийца хотел символически лишить жертву награды за смелость? Вряд ли, ведь остальные знаки отличия и медали он не тронул.

Запели птицы, небо на востоке едва заметно посветлело. Прохладный воздух дрогнул от гнусавого призыва муэдзина к утреннему намазу. По скрипучей садовой гальке к кухонной двери прошаркал повар Мустафа-ага, живший в задней пристройке с женой, Ширин-ханум, и их дочками. Послышался стук распахнутого окна, у соседей заголосил петух, повеяло ладанным дымом кизяков, а Воронин все не сводил глаз со светлеющего небосвода, мучась тем же вопросом, что поставил в тупик самого огаи-Низами. Кто же убийца? Кто?

Лос-Анджелес, 2017 год

Я ловил себя на том, что чаще необходимого поглядываю в зеркало заднего вида, избегаю пустынных и темных улиц, а входя в собственный дом, первым делом ищу следы чужого посещения. Зловещие фантазии Джахангира Ансари не давали мне покоя. Наверное, поэтому мне очень не понравилось, когда в банковский подвал с сейфами за мной потянулся какой-то мрачный тип. Я не выдержал, сделал вид, что что-то забыл, вернулся в общий зал и обратился к клерку с наспех придуманным вопросом. Очень скоро из подвала поднялся незнакомец – быстрее, чем это сделал бы человек, намеревавшийся воспользоваться сейфом. Краем глаза я следил, как неизвестный покрутился по залу, оторвал номерок, плюхнулся в кресло, взял со столика газету. Я кивнул на него клерку:

– Знаете этого парня?

Тот поднял равнодушный взгляд:

– Вроде нет. Но я здесь новенький. А что случилось?

– Он спускался за мной к сейфу, я почувствовал себя неуютно и вернулся.

– Приношу извинения за неудобство, сэр. Мы обратим внимание, не волнуйтесь. Спускайтесь, я прослежу, чтобы вам никто не помешал.

Я быстро запер в сейф оба паспорта, американский и Евросоюза, которые теперь опасался хранить дома. Наверху клерк окликнул меня:

– Оказывается, тот мужчина просто искал отдел ипотеки. Я направил его к миссис Вильямс.

Я не поленился, прошел в кабинет миссис Вильямс и поинтересовался, был ли здесь только что такой усатый брюнет. Да, такой господин только что заходил. Ах, как жаль, я его, видно, упустил. Он еще вернется? Откуда ей знать. Он узнал сегодняшний курс фиксированных ипотечных ссуд и сразу ушел.

Очень мне не нравился этот искатель фиксированных ссуд.

– Слушай, Джахангир-джан, дорогой, – я остановил коллегу в больничном коридоре, – не мог бы ты воспользоваться своими связями и помочь мне встретиться с кем-нибудь из этих семей? Да-да, из тех, о которых ты рассказывал. Те, где произошли подозрительные случаи. Да нет, не собираюсь я ничего расследовать, это какое-то недоразумение. Но хорошо бы удостовериться, что это все у меня в голове. А если нет, то хотя бы знать, что мне грозит. От предков у меня уже клочка простой бумаги не осталось, но все равно продолжает казаться, что за мной следят. Не знаю, что делать.

Семьи погибших не спешили встречаться с незнакомым русским хирургом, но Джахангир Ансари был уважаемым человеком в местной иранской общине, так что три адреса он все же раздобыл.

– Искандер-джан, начните с Кира Хаджимири. Этот человек знает обо всем, что происходит. Он в центре общины, со всеми дружит, у него со всеми общие проекты, повсюду вхож, рука постоянно на пульсе. С ним стоит побеседовать.

Через два дня я разглядывал офис Кира Хаджимири, сценариста и режиссера. Стены увешаны грамотами и плакатами незнакомых мне кинематографических шедевров. На полках красовались призы и статуэтки, стол был погребен под завалами рукописей и папок. Кир Хаджимири оказался ухоженным красавчиком лет сорока с холеной шевелюрой. Одет с уличной элегантностью в худи и почти добела отстиранные джинсы. От уличного бомжа продюсера отличали только новизна одежды и дороговизна брендов. Чтобы не выглядеть рядом с ним солидным обывателем, я закатал рукава рубашки и расстегнул пару верхних пуговиц.

– Наш общий друг доктор Ансари заверил меня, что вы правильный человек, чтобы оценить реальность моих опасений. Дело в том, что мой прадед жил в Тегеране. В 1920–1930-х он был врачом шаха Реза Пехлеви. – Это вступление у меня уже навязло в зубах, но необходимо было обрисовать ситуацию занятому человеку. – Теперь мою квартиру ограбили, и я опасаюсь, что это сделали секретные службы Ирана.

Кир несколько секунд обдумывал сказанное.

– Хм. Отдаю должное вашей фантазии. Квантовый скачок.

– Не такой уж квантовый. – Пришлось вкратце изложить историю семьи, последние события и напомнить о череде подозрительных смертей в иранской общине. – Со всеми этими людьми у меня одно общее: все мы как-то связаны с династией Пехлеви. Разве не похоже, что кто-то охотится за вывезенными шахским семейством деньгами? Допустим, иранские спецслужбы, ВЕВАК или как их там, ошибочно решили, что моя семья тоже была из числа приближенных к шаху и пользовалась его доверием. Они вскрыли квартиру и украли семейный архив, чтобы поискать, нет ли в бумагах какой-либо информации о тайных счетах шаха Пехлеви.

– А она там имеется?

– Нет, конечно. Откуда?

– Так посмотрят и бросят. Из чего здесь делать кино?

– Кино делать не надо. Но странность в том, что они не бросают. Они продолжают упорно преследовать меня.

В глазах Кира зажегся озорной огонек. Он оттолкнул кресло от стола, закинул волосатую лодыжку правой ноги на колено левой. Как полагается элегантному мужчине, он был без носков, но в лоферах Гуччи.

– Ага. Преступники идут по ошибочному следу. Или еще лучше: след настоящий, но вы сами об этом не подозреваете. Очень, очень неплохая идея. И пусть ВЕВАК все время перебегает дорогу агентам Моссада, которые пытаются помешать Ирану создать ядерное оружие. Пусть они вас похитят, – произнес он мечтательно. – Тогда получится что-то вроде пилотного эпизода «Родины»: вы возвращаетесь в Штаты, и никто не знает, чей вы шпион!

– Э, лучше не надо. Меня бы как раз сильно успокоило, если бы оказалось, что все агенты Ирана в Америке – только выдумки сценаристов, а в действительности такое никогда не случается.

– Хм. – Кир обвел рукой свой офис. – Когда вы в Лос-Анджелесе говорите о действительности, что вы имеете в виду? Что здесь, по-вашему, могущественнее, богаче, перспективнее и сильнее влияет на человечество, чем так называемые выдумки сценаристов?

– Знаете, я как раз очень надеюсь, что аналитики ВЕВАКа не обладают фантазией сценаристов Голливуда. Все наши связи с семейством персидских шахов остались в далеком прошлом. Я обычный врач, не имеющий никакого отношения к Ирану. Я на фарси слова не могу сказать.

Сценарист придирчиво оглядел меня.

– Что касается фарси, вас можно натаскать или продублировать. А вы непременно видите в этой роли самого себя? Впрочем, некоторое сходство с Джейсоном Льюисом можно уловить. И мне нравится, как у вас рефлекторно поджимается левый угол рта, когда вы нервничаете. А с русским акцентом вы умеете говорить? В любом случае необходимо удостовериться, что вы вообще способны играть. – Побарабанил пальцами по папкам, продолжая разглядывать меня. Вздохнул: – На одном русском акценте сегодня далеко не уедешь. Если вы, конечно, не хотите на всю жизнь застрять в амплуа нового русского, выпадающего мертвым из шкафа.

– Не хочу! Но боюсь им оказаться. – Теперь я и сам с раздражением заметил, что поджал угол рта. – И не могу понять: почему я? Ведь довольно легко убедиться, что никаких миллиардов у меня нет и никогда не было.

– Может, есть, но вы просто об этом не знаете. Скажем, они лежат себе где-то на Кайманах на ваше имя, и сведения об этом зашифрованы в каких-нибудь оставшихся от ваших предков письмах или завещаниях. – Задумался, устало потирая переносицу. – Хорошо бы к концу первой серии кому-нибудь отрубили голову.

Я вздрогнул.

– Давайте Реза-хану, а?

– Реза-хану? – Кир на секунду воздел глаза к потолку и тут же отбросил эту идею решительным взмахом руки. Идея упала и покатилась, подобно отрубленной голове. – Нет-нет, это вы уже сбиваетесь на абсурд. Низкий юмор Бората давно пассе. Лучше вот этому русскому полковнику, о котором вы рассказали, другу вашего прадеда.

– Его голову и так уже разнесло выстрелом!

Я понял, что столкнулся с владельцем гораздо более богатого криминального воображения, чем мое. На прощание Кир тепло потряс мне руку.

– Продумайте все это детально до конца и присылайте. Нам постоянно нужны толковые идеи. Поверьте, все хорошо придуманное непременно станет явью.

– Явью – это на экране?

– Ну да. А где еще может полностью воплотиться действительность?

Вечером я не удержался, погуглил этого Джейсона Льюиса. Особого сходства не уловил. На всех фотографиях этот Льюис или улыбался в объектив, или с вызовом смотрел в упор. Оно и понятно, актеру и модели приходится стараться для зрителя. А я могу позволить себе роскошь быть мрачным и не работать на публику. Утром во время бритья я уловил в зеркале эту ехидную ухмылку, понравившуюся продюсеру, и решил, что от нее точно пора отвыкать.

Уже без особых надежд договорился встретиться с вдовой Фаршида Мехди, подрядчика, который свалился со строящегося небоскреба.

Роскошная вилла Ясмин Мехди, как и мой собственный дом, как каждый второй дом в Лос-Анджелесе, состояла из стеклянных поверхностей с небесными сводами и водными гладями, отражающимися в них; разве что ее особняк соотносился с моим в масштабе десять к одному. Дверь открыл мажордом и проводил в мраморную гостиную. На диване размером с Иран сидела худая пожилая женщина с моложавым и словно замороженным лицом. Иссиня-черные волосы покрывал яркий платок.

– Так это вы знакомый моего дорогого доктора Ансари? – Придирчиво оглядела меня, едва заметно приподняв тонкие дуги подрисованных бровей. – А вы и в самом деле так хороши собой, как он уверял!

Я почувствовал себя Пипом перед мисс Хэвишем.

– Миссис Мехди…

– Мадам. Называйте меня просто мадам Мехди.

– Мадам Мехди, спасибо, что согласились встретиться со мной.

Мажордом внес поднос со сладостями и двумя маленькими стеклянными стаканами темного благоуханного чая.

– Доктор Ансари просил за вас, а я ни в чем не могу отказать дорогому доктору. Он сказал, что ваша семья верно служила семейству Пехлеви. Мы тоже всегда были среди самых близких им людей. Мы должны поддерживать друг друга в изгнании и несчастье. Расскажите мне о вашей семье.

Я постарался не смущаться ее откровенным разглядыванием.

– Мой прадед когда-то был врачом отца шаха Мохаммеда Пехлеви.

Мадам Мехди кивнула:

– И не только его. Врачом последнего каджарского шаха тоже. И создал в Тегеране госпиталь для сирот.

– Да вы о моем прадеде все знаете лучше меня, мадам Мехди. Дед мой, Михаил, хоть и родился и вырос в Тегеране, уже в 1950-х годах переехал в Европу. Он был журналистом. В 1969-м дед вернулся в Тегеран, но не прижился и через год вернулся обратно в Мюнхен на радио «Свобода».

– Так дед никак не был связан с династией Пехлеви?

– Никак. Он скончался в 1991-м. А мой отец, Артем, родился уже не в Иране, а в Вене в 1957 году. В Иране отец прожил только вот этот один 1969 год. Ему было двенадцать лет, и он учился в лицее Рази.

Мумифицированное ботоксом лицо мадам Мехди внезапно потеплело.

– Супруга шаха, шахбану Фарах Диба, была патронессой этого лицея. Мы с ней вместе иногда посещали его.

– Точно. Отец оставил несколько страниц воспоминаний о детстве, и я помню, что он описал эти визиты. Все ужасно волновались, учеников выстраивали на мраморной лестнице. Он помнил, что шахбану и сопровождающие ее дамы были необыкновенно красивыми. Теперь я вижу, что он не преувеличивал.

О дамах отец не упоминал, но грех было бы не порадовать мадам Мехди, с безрассудной отвагой бросившей вызов времени при помощи пластического хирурга Ансари. Она улыбнулась, ласково похлопала меня по рукаву.

– Я помню этих мальчиков. Они приветствовали нас, читали нам стихи. Наверняка среди них был и ваш отец. Как, вы сказали, его зовут?

– Артем Воронин. Отец, к сожалению, погиб. Вскоре после смерти деда, в 1992 году.

Конечно, ей ни о чем не сказало имя одного из сотен мальчиков, почти пятьдесят лет назад с волнением ожидавших ее и султаншу.

– А чем он занимался?

Я дал стандартный ответ, которым пользовался уже много лет:

– Он был правительственным чиновником, служил в разных странах. Погиб в Афганистане.

– Не самое безопасное место для американских чиновников, – прищурилась мадам Мехди. – А что он там делал?

Я поколебался, но решил, что в ее глазах обстоятельства смерти отца будут свидетельствовать в его пользу.

– Он отправился в Кабул в составе правительственной миссии. У американцев там, конечно, дел было выше головы, но о них я ничего не знаю. Знаю только, что отца убили не афганцы, а как раз иранские посланники аятолл.

Мадам Мехди раскрыла золотой портсигар.

– Курите? Вам не помешает, если я буду курить? Муж не курил, берег здоровье, а оно ему так и не пригодилось. Интересно, чем ваш отец так насолил аятоллам.

– А разве недостаточно одного того, что он был американцем?

Мадам Мехди пожала плечами, вытащила сигарету.

– А что у вас теперь стряслось?

– В мае я рассказал по радио о своем прадеде, Александре Воронине, враче шахов. Вскоре после этого мой дом был ограблен, потом кто-то смог проникнуть в кондо моей матери. Мы подозреваем, что это тоже было делом рук секретных служб Ирана.

Она держала незажженную сигарету на отвесе.

– И в Кабуле иранцы, и в Лос-Анджелесе иранцы? Как-то многовато иранцев, вам не кажется?

Наконец я догадался, чего требуют от меня правила хорошего тона. Взял со стола обсыпанную стразами зажигалку, по возможности непринужденно поднес ее к сигарете хозяйки.

– В ограблениях нас встревожило то, что и у меня, и у матери пропали только вещи, как-то связанные с нашей семейной историей и с Ираном: архив прадеда, дневники, записи и статьи деда, письма моего отца. До меня дошли слухи, что кто-то – секретные службы Ирана, а, может, и сторонники шаха – упорно ищет деньги, которые шах и его приближенные вывезли из Ирана.

Вдова хладнокровно затянулась. На ободке сигаретного фильтра появился ярко-алый след.

– А разве эти миллиарды хранились у вас?

– К сожалению, ни динара.

– А что-либо, связанное лично с шахом, у вас осталось? Какие-нибудь вещи? – Сигарета с окровавленным кончиком, зажатая в узловатых пальцах худой руки, начертила в воздухе знак вопроса.

– От последнего шаха Пехлеви у нас вообще никогда ничего не было. Во всяком случае, я ни о чем таком не знаю. А вот от его отца мой прадед Александр когда-то получил скромный подарок. Безделушка – цилиндрик для хранения пороха. Кавказцы и казаки носят такие в кармашках на груди своих мундиров.

Мадам Мехди кивнула, хотя откуда вдове подрядчика было знать, что такое казацкий газырь?

– И где эта штука?

– Ее тоже украли.

Мадам Мехди резким движением затушила сигарету:

– Все эти слухи о погоне за деньгами шаха и убийствами, конечно, полная чушь. И гибель моего мужа, разумеется, была просто несчастным случаем. Но если хотите, я могу попытаться разузнать что-нибудь об обстоятельствах смерти вашего отца в Афганистане. В последние годы многие мои соотечественники, живущие в Штатах, навещают Иран, а я знаю множество правильных людей. Через одно-два рукопожатия я знаю весь свет, и никто еще не отказывался пожать руку Ясмин Мехди.

Я поблагодарил ее, хотя и не верил, что вдова строительного подрядчика способна пролить свет на события двадцатипятилетней давности. На прощание старая дама протянула мне ладонь, правда, не для рукопожатия, а для поцелуя.

– Думаю, вам можно больше не волноваться. Взломщики, кто бы они ни были, уже нашли у вас то, что искали. – Она милостиво улыбнулась. – Я улетаю в Париж, но в сентябре навестите меня снова. До тех пор я что-нибудь разузнаю. Мне очень приятно общаться с таким молодым и красивым джентльменом. Не говоря уже о том, что в моем возрасте пора поддерживать знакомства с врачами.

Я ушел, слегка польщенный, сильно смущенный и далеко не успокоенный. По-прежнему было неясно, кто мог меня ограбить, что эти люди искали, нашли ли то, что искали, убедились ли, что мы не имеем никакого отношения к сокровищам Пехлеви? А если да, то почему не оставляют нас в покое?

Оставалось договориться о встрече с последним из трех знакомых доктора Ансари, профессором Ави Бакхашем, политологом в Центре изучения Ирана Калифорнийского университета. Профессор оказался седым очкариком в клетчатой рубашке и мешковатых джинсах. Он крепко пожал мою руку:

– Да-да, я слышал ваше интервью, я регулярно слушаю программы «Свободы» по-персидски. И запомнил ваш рассказ, потому что мой отец, как и ваш дед, тоже был журналистом и работал в том же Tehran Journal. Моя семья покинула Иран приблизительно в те же годы. В 1956-м родители репатриировались в Израиль, мне тогда было три года. Чем могу вам помочь?

В который раз я изложил свои опасения и вопросы. Профессор покивал:

– Полагаю, за деньгами шаха действительно ведется охота, и эти люди беспощадны.

– Расскажите, пожалуйста, что вы об этом знаете.

– Иранцы – самая образованная, обеспеченная, успешная и законопослушная община Америки. Но в последние годы действительно произошло несколько подозрительных аварий и трагических случаев. Не менее странная цепь смертей за последние семнадцать лет случилась в семье самого шаха. В 2001 году в лондонском отеле была найдена мертвой Лейла Пехлеви, сестра наследного принца Реза Пехлеви. Ей было тридцать один год. В ее теле обнаружили огромную дозу секонала.

– Этот барбитурат нелегко достать, с 1970-х он запрещен.

– Вот видите! А принятой ею дозы хватило бы, чтобы убить пятерых. Спустя два месяца в парижской квартире найдена мертвой вторая жена шаха, принцесса Сорайя. Мохаммед Пехлеви когда-то подарил ей обручальное кольцо с бриллиантом в 22 карата. Причина ее смерти так и осталась скрытой от публики. Мало того, всего через неделю умирает ее младший брат Бижан. Подождите, и это не все! В 2011 году в своем доме в Бостоне найден застреленным младший сын Мохаммеда Пехлеви – сорокачетырехлетний принц Али Реза Пехлеви. Полиция получила звонок с просьбой о помощи, но отказалась сообщить, кто и откуда звонил. – Профессор умолк, проверяя впечатление, которое на меня произвели его слова. – Не знаю, кто убил их всех, ВЕВАК или кто-то другой, но не сомневайтесь, что иранское правительство всеми средствами пытается вернуть миллиарды шаха в Иран.

– А что, члены шахского семейства закончились, что принялись уже за американцев русского происхождения?

– Ваша вина, доктор. Вы же сами оповестили весь мир в своем радиоинтервью о газыре.

– При чем здесь газырь, профессор? Вы видели когда-нибудь газырь? Это не алмаз, не амулет, не ключ. Это маленький футлярчик из серебра. Сувенир, не больше. Прямо скажем, не самая существенная часть сокровищ семейства Пехлеви.

– Понимаю. Но представьте, например, что шах поставил условие, чтобы доступ к его счетам был только у лиц, имеющих при себе один из этих шестнадцати газырей.

– А почему такое странное условие?

– Возможно, сентиментальная прихоть умирающего. А может, он не мог или не хотел ограничить круг доступа конкретными людьми. В газыре есть свои достоинства. Подпись можно подделать, пароль можно выведать, отпечатки пальцев или роговицу невозможно передать по наследству, а газыри имелись только у надежных, преданных ему людей, которые могли передать их таким же людям.

– Но газырь тоже можно подделать.

– Это не так просто. Компьютерная программа запросто проверит, обладает ли газырь необходимыми параметрами. – Профессор поправил очки. – Сам по себе газырь ничего не стоит. Но было уже несколько случаев, когда после взломов исчезал именно газырь. Например, в отчете вестминстерского коронерского суда газырь упомянут в списке вещей, пропавших в доме Лейлы Пехлеви. И ходят упорные слухи об уникальной газырие, переходившей в семействе Пехлеви от отца к сыну. В ней было шестнадцать одинаковых газырей с особой чеканкой и прочими тайными отличиями. Якобы такие газыри были розданы приближенным лицам семейства, тем, кому шах полностью доверял. В том числе и тем, чьей помощью династия воспользовалась для перевода денег за границу.

– Очень сомневаюсь, что кто-либо из моей семьи входил в их число.

– Возможно, все это слухи. Вполне допускаю, что ваша семья и ваш газырь здесь совершенно ни при чем. Но кто-то мог поверить этим слухам. В таком случае любой подаренный шахом газырь стал бы предметом, ради которого ограбят и убьют. Не забудьте, речь идет об очень, очень больших деньгах. Вот цифры. В 1979 году правительство Ирана подало иск в Нью-Йоркский суд, обвиняя шаха в краже и вывозе из страны тридцати семи миллиардов долларов. С издержками и набежавшими процентами иранцы требовали от Мохаммеда Пехлеви более пятидесяти шести миллиардов долларов.

– Если бы моя семья имела доступ к таким деньгам, кто-нибудь намекнул бы мне на это, когда я брал ссуду для обучения на медфаке.

– Возможно, ваш отец, дед или прадед намекнули, но вы просто не искали этот намек. Он вполне мог быть в пропавших бумагах. А может, вы совершенно случайно попали в число подозреваемых, и ваш газырь – совсем другой газырь, имеющий лишь сентиментальную ценность.

– Хорошо. Но каким образом газырь дает доступ к деньгам?

– Этого я не знаю. Могу только предположить, что он как-то обозначает уровень доступа к информации. Скажем, позволяет куда-то войти или служит чем-то вроде пароля, опознавательным знаком. Но не исключено, что все это просто легенда. Вы упомянули, что встречались с мадам Мехди. Что она вам сказала?

– Что все это ерунда. – Профессор торжествующе усмехнулся. – Вы полагаете, она тоже охотится за газырем?

– Мадам Мехди – бывшая фрейлина и подруга шахбану, императрицы Фарах Диба, вдовы шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. О Ясмин Мехди я бы поверил чему угодно. Она может быть и обладательницей газыря, и охотницей за ним. Я был бы с ней очень осторожен. Я бы даже иранским секретным службам посоветовал быть с ней осторожными.

Мне оставалось только пожать плечами. Кажется, я не брякнул лишнего в беседе с мадам.

– Профессор, но раз этот газырь у меня уже украли, я могу успокоиться?

– Полагаю, что да. Если вас не терзает мысль об упущенных вами сокровищах.

– Нет, эта мысль меня нисколько не терзает, тем более что свои студенческие ссуды я уже почти выплатил. Спасибо, профессор.

Настроение у меня сильно улучшилось. Конечно, жаль украденные архивы и дневники, но по сравнению с семейством Пехлеви нам с матерью еще повезло. Как ни невероятно предположение, что газырь, чуть не сотню лет украшавший наши каминные полки, был способен отворить пещеру Аладдина, я предпочитал оставаться живым должником банков, а не оказаться трупом миллиардера.

Уже на следующий день был взломан мой шкафчик в спортклубе. Предположения мадам Мехди и профессора Бакхаша, что меня оставят в покое, не подтвердились.

Вечером я вместе с Колином и Брайаном, моими друзьями еще со времен колледжа, собирался на концерт Стинга. Остаток вечера мы планировали провести в новом модном баре. Я сдернул с плечиков серо-синий блейзер. Последний раз я надевал его как раз во время злополучного интервью на «Радио Фарда». Перед выходом я бросил взгляд в зеркало. Один из карманов блейзера странно оттопыривался. Я похлопал по карману. Внутри покоился забытый газырь.

Тегеран, 1920 год

Около четырех часов дня хмурый Воронин, засунув кулаки в карманы, сутулясь и уставившись в дорожную пыль, пересекал широкую немощеную улицу Наадери. Все утро он провел в полицейском участке, подгоняя неспешное следствие. Как он и предполагал, найденные на месте преступления гильзы с маркировкой петербургского завода оказались от патрона калибра 4,2. Размер патрона, капсюльное гнездо, профиль донца – все указывало, что выстрел был сделан из укороченной кавалерийской берданки, одной из тех, которыми были вооружены все казаки бригады. Пообщавшись немного с огаи-аджаном и понаблюдав за работой жандармерии, Александр понял, что преступника бравые следователи смогут найти, только если тот сам явится в назмие с повинной и предъявит неопровержимые доказательства своей вины.

Но и сам Воронин не имел ни малейшего понятия, как обнаружить убийцу. Из участка он направился в храм святителя Николая, встретился с отцом Виталием, договорился об отпевании и похоронах Турова – после того, как тело выдаст полиция. Следовало еще навестить невесту покойного, но стоило Александру представить отчаяние Елены Васильевны, как им овладевало такое гнетущее чувство, что ноги не несли.

Вместо этого он побрел в казармы при дворцовом комплексе Голестан. Там побеседовал со знакомыми офицерами бригады. Полковника Турова уважали и любили сослуживцы и подчиненные. И офицеры, и солдаты были сокрушены гибелью своего командира. Теперь лопнули их последние надежды на выплату жалованья. Все в один голос утверждали, что казаки оставались всю ночь в охраняемых казармах, никто из бригады не мог выйти и вернуться незамеченным. Нет, у расквартированных в Тегеране казаков не было ни возможности, ни явной причины выслеживать и убивать Турова. Русские офицеры сильно опасались, что убийство послужит предлогом, чтобы передать казацкую дивизию в руки персов или англичан. В качестве наиболее вероятного преемника указывали на подполковника, говоря по-здешнему, сертипа Реза-хана.

Оставалось предположить, что убийцей был кто-то вне казарм. Таким как раз и являлся сертип Реза-хан, командующий Казвинским гарнизоном. Он хоть и объявился в Тегеране, но в казарму вернулся очень поздно, за полночь.

Еще ночью Воронин мысленно составил список подозреваемых. Они должны были иметь мотив для убийства, возможность убить Турова и хоть как-то говорить по-русски. Список вышел очень коротким. В нем значились всего трое: вероятный наследник бригады Реза-хан, идеологический противник, неофициальный представитель советской власти в Персии Карл Рихтер и неудачливый соперник Петр Шестов, влюбленный в Елену Васильевну.

Даже такому неопытному расследователю, как Воронин, представлялось разумным начать с того, чтобы узнать, где каждый из троих находился в момент убийства. Самым вероятным подозреваемым выглядел, разумеется, персидский казак Реза-хан. Воронин брел по городу, размышляя, где в этот час можно застать сертипа.

Из-под выцветшей полосатой маркизы кафе «Парс» Александра окликнул круглый господин в пенсне и с тросточкой. Господин был облачен в нарядный желтый жилет поверх рубашки с галстуком и в широкие клетчатые штаны для гольфа. Штаны, по введенной принцем Уэльским новой моде, были заправлены в длинные шерстяные оранжевые гольфы. Физиономию франта обрамляли пышные бакенбарды в стиле императора Франца-Иосифа, из которых попкой младенца выглядывал толстый раздвоенный подбородок.

Воронин на ходу кивнул щеголю и попытался скрыться за бредущим по улице верблюжьим караваном. Но толстячок в клоунском облачении не сдавался: он метался в спасительной тени маркизы, как курица по берегу пруда, отчаянно махал клетчатой кепкой и взывал по-французски, от волнения вставляя греческие слова:

– Синадельфе Воронин, прошу вас, на два слова! Правду ли я слышал о жутком вчерашнем происшествии?

– Увы, доктор Стефанополус. – Воронин приподнял федору и прибавил шаг, но грек не уступал:

– Умоляю, синадельфос, коллега, уделите пять минут!

Доктор Йоргус Стефанополус происходил из богатой торговой семьи из Пелопоннеса. Он жил в Тегеране уже много лет, с тех самых пор, как получил степень доктора медицины в Геттингенском университете. Доктор знал в столице каждого, кого было полезно знать, а его знали и все прочие жители города. Почтенного медика Джорджа Стефанополуса, говорившего по-французски и по-немецки и всегда готового оказать дискретную медицинскую помощь, приглашали в свои дворцы персидские аристократы и богатые землевладельцы. Словоохотливого лекаря уважали и торговцы Большого базара. Православный Стефанополус легко находил общий язык даже с всемогущими шиитскими клириками.

Грек увлек Воронина в глубину кафе, расположился между ним и наружной дверью, пристроил трость и кепку на свободном стуле, выудил из кармана клетчатый носовой платок и промокнул им седенький пух на веснушчатой лысине.

– Говорят, вчера ночью головорез Реза-хан застрелил несчастного полковника Турова?

– Реза-хан? Даже полицейский комиссар еще не решил, кто именно. Я, например, тоже под подозрением.

Доктор не то обмахнулся, не то перекрестился своим необъятным платком размером с Туринскую плащаницу.

– Христе му, при чем здесь вы? Разумеется, Реза-хан! Зачем еще этот безбашенный перс бросил свой гарнизон и объявился в Тегеране? Его вызвал генерал-майор Лионель Денстервиль, тоже тот еще сорви-голова. – Стефанополус оглянулся в глубину зала на кучку бородачей, с утра курящих шишу, понизил голос и по-немецки растолковал Александру ход событий: – Если люди, которые никак не должны быть вместе, вдруг оказываются вместе, это значит только одно: заговор.

– Доктор, тогда и нас придется счесть за заговорщиков.

Доктор Стефанополус затряс бабьими щеками:

– Нам, православным, следует держаться друг друга. Мы с вами европейцы, носители христианской культуры! Вы ведь, коллега, тоже в Геттингене учились?

Стефанополусу принесли густой, жирный, дымящийся травяной суп. Он начал есть, обжигаясь и с хлюпаньем засасывая повисшие на ложке лапшинки. Воронин попросил только воды со льдом. Рассеянно ответил:

– Я Московский университет окончил, а перед самой войной защитил докторскую в Гейдельбергском.

– А, Гейдельбергский? – Доктор отставил пустую тарелку, придвинул к себе стакан чая, засунул за щеку кубик сахара. – Тоже вполне достойное заведение. В таком случае вы должны легко понять подоплеку происходящего: британцы в лице Денстервиля задумали устроить переворот и силой навязать парламенту англо-персидское соглашение. Но командир бригады был патриотом России и никогда бы не позволил соперникам-англичанам превратить Персию в британский протекторат. Эпоменос, следовательно, – грек победно блеснул стеклышками пенсне, – Лионель Денстервиль и Реза-хан сговорились, и Реза-хан убил полковника, чтобы завладеть бригадой.

Все это было очень похоже на то, что думал сам Александр, но сходиться хоть в чем-то со Стефанопулосом было неприятно.

– Уважаемый коллега, вы осведомлены гораздо лучше, чем я.

– Гарем, синадельфос Воронин, источник моей осведомленности – гарем. – Выпускник Геттингена врачевал жен султана. – Там всегда все известно. Всю ночь мне пришлось провести у постели Николая Рихтера. – Заметил брезгливую гримасу Воронина, поднял пухлую руку: – Больной есть больной! Лихорадка не щадит даже большевика. К утру приступ прошел, и я помчался во дворец. Вы же знаете, этим манкировать невозможно.

Воронин был знаком с Рихтером только шапочно, но слышал о нем как о беспринципном карьеристе и человеке вздорном. Бывший вице-консул Карл Рихтер, старательный и толковый чиновник Министерства иностранных дел Российской империи, еще в начале карьеры сменивший неподходящее имя Карл на патриотического Николая, ныне ошивался в Тегеране в непонятном статусе. Персия не признавала Советскую Россию, да и Советская Россия не спешила признавать Рихтера своим официальным представителем. Теперь приходилось исключить его из списка подозреваемых.

– Уж если Рихтеру в медицинской помощи не отказывать, тогда жен султана сам Аллах велит лечить, – признал Александр.

– Ах, если бы лечить, мой юный друг! В основном эти женщины пытаются нарожать как можно больше сыновей и избежать старения и ожирения.

– И вам удается им в этом помочь?

– От старения и ожирения я бессилен спасти даже самого себя. Но что касается сыновей, здесь я добиваюсь успеха по меньшей мере в половине случаев, ятрос (доктор) Воронин, – скромно признался грек. – Вы уже видели прекрасную Елену?

– Нет, сегодня я вряд ли дойду до мадемуазель Емельяновой.

Стефанополус отхлебнул дымящийся чай, вытер испарину с поросячьей шеи:

– Если бы я не боялся быть назойливым, я бы стрелой помчался к ней.

– Ей сейчас не до нас.

Доктор поерзал на сиденье:

– Думаете, мадемуазель была так сильно привязана к Турову? Я надеюсь, прекрасная Елена скоро утешится. Она еще поймет, что девицы без средств к существованию не могут капризничать.

Александр поставил стакан на стол, поднял глаза на Стефанополуса. Тот сразу умильно заулыбался из сердцевины своих бакенбард, как из оборок чепца. Воронин поднялся.

– Где, по-вашему, я могу отыскать сейчас Реза-хана?

– В ресторане отеля «Кларидж», разумеется. Этот бешеный перс сидит там с Лионелем Денстервилем и этим журналистом-англофилом, Табатабаи. Поверьте, это крайне опасный триумвират для шаха. Уговорите вашего августейшего пациента арестовать Реза-хана, пока он еще кого-нибудь не порешил. Поверьте опытному диагносту Стефанополусу: нет лучшего способа продлить дни султана Каджара.

Лос-Анджелес, 2017 год

Услышав в трубке знакомый бас, я от неожиданности назвал его обладателя именем из детства:

– Дядя Витя! – Тут же поправился: – Виктор Андреевич! Страшно рад вас слышать! Где вы сейчас?

– Сашка, для тебя я всегда дядя Витя. Я в Лос-Анджелесе. Уже несколько дней здесь, но все никак не мог вырваться и позвонить, прости.

– Виктор Андреич, вы даже не представляете, как вы вовремя! Последний раз мы виделись когда, года два назад? Я только начал работать в госпитале, а вы приезжали откуда-то с Ближнего Востока. А где вы теперь?

– Да подожди ты, не тараторь, все расскажу при встрече. Когда ты свободен?

– Сейчас захожу в операционную, но где-то к трем могу освободиться. Куда явиться?

Кто бы сомневался, что старый шпион не упустит возможность придать встрече атмосферу таинственности. Виктор не разочаровал:

– Вилла Гетти, во внешнем перистиле, в четыре.

Мой отец и Виктор фон Плейст дружили с детства. В первые годы после гибели отца Виктор часто появлялся у нас, и каждый его визит был событием. Он не водил меня в зоопарк или в кино, нет, но встреча с ним всегда оказывалась приключением. Однажды мы вместе летали на вертолете, в другой раз ночевали в чащобе заповедника Йосемити. Чтобы меня не будили и не пугали бродящие вокруг спальных мешков медведи, дядя Витя на ночь затыкал мне уши силиконовыми затычками. Когда я чуть подрос, он брал меня в горы и заставлял карабкаться до изнеможения. Он научил меня лазать по скалам, нырять с аквалангом и кататься на горных лыжах. Мое пятнадцатилетие мы отметили четырехдневным велосипедным прогоном вдоль реки Колорадо. А еще через год он заставил меня три дня брести по ущелью в Юте, залитому ледяной водой. Даже в специальных резиновых ботах через пару часов ступни так замерзли, что перестали ощущать боль. Окончательно чувствительность в ногах восстановилась через несколько месяцев. Там же я едва не утонул в зыбучих песках, и Виктор вытащил меня, лежа на краю, потому что стоило встать, как ты начинал погружаться в бездонную глубь. Но даже речи не могло быть о том, чтобы бросить эту затею и вернуться. Виктор не позволял ни жаловаться, ни сдаваться.

Потом я повзрослел и наши отношения стали сложнее. Теперь я уже не был готов слушаться его беспрекословно, и мы начали конфликтовать. В колледже у меня появились другие увлечения, и походы в обществе дяди Вити уже не манили так, как раньше. Мы виделись все реже, а в 2010-м зубра Госдепартамента перевели служить за границу. Последние пару лет я вовсе ничего о нем не слышал. Впрочем, в дни рождения от него по-прежнему приходили открытки.

Теперь я понимал, что Виктор пытался заменить мне отца и делал это так, как мог. Он был требователен, и мне было тяжело с ним, но именно благодаря этой беспощадной школе я научился верить в себя и преодолевать то, что казалось непреодолимым. Он, конечно, надеялся, что я тоже стану разведчиком, пойду по отцовским стопам. Этого не случилось, зато приобретенные упорство и выдержка помогли мне стать хирургом.

В девять лет я услышал от матери, что папу застрелили плохие люди, с которыми тот боролся, потому что защищал хороших людей. Дядя Витя постепенно дополнял эту картинку. От него я узнал, что в ночь гибели отец пошел на встречу с иранцами.

– С кем именно, никто не знал, потому что разведчик, Сашка, часто держит свои контакты в глубоком секрете. На следующий день тело твоего отца нашли на улице с пулей в затылке. Мой друг Артем, Сашка, был настоящий герой. Один из самых верных, сильных и отважных людей на земле.

Дядя Витя тогда же пообещал, что непременно отомстит за друга, хоть мы с матерью об этом и не узнаем: сотрудникам Центрального разведывательного управления нельзя рассказывать о своих операциях.

В детстве это объяснение меня полностью устраивало. С этим я рос. Героизм отца – это то, что осталось у нас с матерью вместо самого человека. Потом, повзрослев, я догадался, что к этой деятельности отца могли толкнуть не столько радение о благе человечества, сколько общие для всех Ворониных азарт и любовь к приключениям. В семье сохранились предания об участии одного из моих далеких предков в американской революции, о его пребывании в Париже в разгар революционного террора, где он якобы был знаком с Дантоном и Робеспьером. В 1812 году прапрадед вернулся в Париж победителем и оказался в окружении Наполеона. Его шальные гены достались мне, ничего удивительного, что я изнывал от отсутствия Дантонов и Наполеонов. Это они, воронинские гены, а вовсе не любовь к далекому ближнему, заставляли меня бесплатно лечить людей в Колумбии и Венесуэле. Но, конечно, в сравнении с невероятными судьбами предков моя собственная благополучная и бессобытийная жизнь выглядела пресным прозябанием.

Мой дед, Михаил Александрович, родился в Тегеране в 1927 году и рос в местной русской общине. Учился маленький Миша кое-как, а когда его отец, военврач, вступивший добровольцем в британскую армию в самом начале Второй мировой, погиб за чужую ему египетскую Эль-Агейлу, пятнадцатилетний Мишка и вовсе бросил школу и принялся зарабатывать деньги. Он был землемером, ударником в ансамбле, вышибалой в баре и стюардом в иранской авиакомпании, прозванной за свою надежность «Иншалла Эрлайнс». Благодаря попечению шахской семьи и способностям к языкам ему все же удалось получить должность помощника пресс-атташе американского посольства в Тегеране. Пятидесятые в Иране были временем оттепели и политических надежд. Но после того как спецслужбы США свергли правительство демократического премьера Мохаммеда Мосаддыка, дед посчитал за лучшее перебраться в Европу.

В Вене Михаил вступил в ряды теневой антисоветской организации русских эмигрантов с несколько зловещим, словно Ильфом и Петровым сочиненным названием «Народно-трудовой союз». В довоенные годы НТС действительно мечтал о создании в России корпоративного государства в духе Италии Муссолини или салазаровской Португалии. Во время войны эта организация весьма близоруко поставила на генерала Власова. Но к моменту прибытия в Европу моего деда антидемократическая философия уже вышла из моды, и организация находилась в полном подчинении ЦРУ и британской разведке.

Дед Михаил поначалу сотрудничал в антисоветских журналах НТС «Посев» и «Грани», мечтая, разумеется, о настоящей героике. Но в 1950-х КГБ развернул такую активную охоту на верхушку НТС, что вскоре даже записные антисоветчики могли побаловать себя разве что запуском в советское небо воздушных шариков с подстрекательными агитками. Поэтому когда в 1956 году в Венгрии наконец вспыхнуло антикоммунистическое восстание, Миша помчался туда сломя голову.

На демонстрации перед зданием парламента свежеиспеченный революционер увидел черноволосую и черноокую красавицу. В этой точке версии деда и бабки расходились – каждый уверял, что это он выхватил другого из-под гусениц советского танка. Но дальнейшее было неоспоримо: несмотря на то что дед остался неугомонным гулякой и человеком увлекающимся, всю дальнейшую жизнь он прожил с Норой.

По редким визитам в Мюнхен я хорошо помнил невысокую, полную, седую, немногословную и непрерывно курящую бабушку Нору. Мать говорила, что строгой и замкнутой она стала после смерти моего отца. А Михаилу Александровичу повезло: он легко и быстро скончался от сердечного приступа в 62 года, за год до гибели единственного сына в Кабуле. Но дед вообще был везучий, в отличие от бабушки Норы.

Нора Бекир родилась в Ялте в 1925 году. В 1937-м посадили ее отца, Рустема Бекира. В 1941-м ушли на фронт все четверо братьев. Несколько лет назад я побывал в Крыму и отыскал на стене севастопольского музея имя погибшего защитника города Али Бекира. Буквы на стене в память о подвиге – вот все, что осталось от большой татарской семьи.

Саму шестнадцатилетнюю Нору немцы угнали на работы в Германию. Об этих годах бабушка не говорила. Только однажды упомянула, что уже после войны безумно боялась, что ее выдадут обратно советским. К тому времени двадцатилетняя Нора свободно говорила по-немецки, и ей удалось перебраться в Швейцарию. Там она поступила на курсы медсестер. Впрочем, мирная жизнь оказалась не по ней, и в 1956 году Нора тоже попала в Венгрию – силами того же НТС.

После подавления восстания Михаил и Нора перекочевали в Вену, а через год на свет появился сын Артем. Семья требовала постоянного дохода. К тому времени ЦРУ изрядно подустало от византийских склок эмигрантского мира и перестало спонсировать белогвардейских дилетантов. Вместо этого ЦРУ и Госдепартамент взяли антисоветскую пропаганду в собственные руки: в самых разных местах планеты появились «голоса» радиостанций. Михаил Александрович сменил романтику неоплачиваемых демонстраций у советских посольств на солидную и доходную службу, субсидируемую американскими налогоплательщиками, – поступил работать на русскоязычное радио, вещавшее на СССР с территории Тайваня.

Благодаря няне-китаянке первым иностранным языком моего отца оказался китайский. Впрочем, маленькому Теме предстояло выучить еще множество наречий. В семье говорили по-русски, а Михаил вдобавок перебрасывался с сыном шутками на фарси. После Тайпея карьера Михаила Александровича пошла в гору. Через два года он устроился редактором на радио «Свобода», в 1972-м уже руководил всем отделом новостей, а в 1980-е ЦРУ, под чьей эгидой существовало радио, доверило моему деду, ставшему к тому времени американским гражданином и сотрудником этой организации, всю Русскую службу радио «Свобода».

По воспоминаниям моей матери, в большом мюнхенском доме Ворониных шел вечный пир. Общительный, хлебосольный и веселый дед жил застольем. С ним сиживали Войнович, Довлатов, Алешковский, Галич, Нугзар Шария, его щедростью кормились оба персидских ресторана Мюнхена. Насколько можно было догадаться из воспоминаний знавших деда, от красивых женщин он тоже не отводил взгляд. И чем разгульнее жил Михаил Александрович, тем строже и набожнее становилась его Нора. Дед куролесил и шалил, но весь Мюнхен знал, что Нору Рустемовну он любил, уважал и даже слегка побаивался.

Авантюризм предков передался моему отцу в полной мере. Артем отправился учиться в Америку и благодаря семейным связям и знанию языков уже на последнем курсе политологии Корнеллского университета шариком в лунку скатился в цепкие руки ЦРУ. Потомственный антисоветчик, знающий множество языков, он был для них находкой. В 1978 году, работая в Вашингтоне, молодой кадровик встретил Светлану – тонкую, темноволосую и черноглазую молодую женщину, недавно эмигрировавшую из Москвы. Светлана приехала в Штаты вместе с первым мужем, но уже в первый год брак молодых людей распался, не выдержав тягот эмиграции.

Мужчинам из рода Ворониных было на роду написано падать жертвами красивых россиянок. Артем без памяти влюбился в Светлану, как две капли воды похожую на Одри Хепберн.

Мои мать и отец поженились, несмотря на возражения отцовского начальства, опасавшегося связей своих сотрудников с бывшими гражданами СССР. До падения Берлинской стены отец по большей части работал в Западном Берлине. После объединения Германии молодой кадровик, свободно говоривший на фарси, понадобился в Афганистане, где сходились швы России, Ирана, Пакистана, Китая и Индии. К тому времени ЦРУ и Госдеп пытались справиться с проблемами, которые сами создали во время русско-афганской войны, активно вооружая и тренируя моджахедов. Артем прибыл в Кабул и в 1992 году погиб.

Когда в восемнадцать лет я получил доступ к протоколу осмотра тела отца, я узнал, что оно было обнаружено в сточной канаве у кабульского базара, все в следах побоев и ожогов от электрошоков. В свое время Виктор просто пощадил меня и не стал вдаваться в подробности.

Много раз я обращался в ЦРУ и в Госдепартамент с просьбой разрешить нам доступ к хранящимся в их архивах документам. Но ЦРУ имело право держать все сведения засекреченными двадцать пять лет и, разумеется, категорически отказало. Я понадеялся, что что-то прояснится в Кабуле. А может, несмотря на предупреждения Виктора, мне просто нужно было самому увидеть место, где жил, работал и погиб мой отец. Когда я обратился за помощью к бывшему начальству отца, Виктор сдался и лично повез меня в Кабул.

Мы поселились за колючей проволокой и бетонными укреплениями в отеле «Интерконтиненталь», по городу нас возил патруль американских солдат. На каждом перекрестке торчал дот с пулеметом, вдоль дорог, забитых старыми «Тойотами», текла грязная жижа, вонь канализации смешивалась с запахами неочищенного бензина и мангалов. Теперь я убедился, что беспокойство Виктора было вполне обоснованным. Он повсюду сопровождал меня. Под тяжелыми взглядами мужчин в тюрбанах, длинных рубахах и шароварах, среди призрачных женщин в бурках даже он напоминал сжатую пружину. Один раз резко оборвал кого-то из местных, обратившегося к нему во дворе гостиницы. Впрочем, похоже, в Кабуле каждый чувствовал себя гранатой с вырванной чекой и при этом все были вооружены до зубов.

Смутная надежда узнать что-то об обстоятельствах смерти отца быстро испарилась. Я покинул Афганистан, ни на йоту не приблизившись к разгадке. По-прежнему я знал только то, что открыл нам Виктор: отца в Кабуле убили иранские спецагенты.

Но если кто-то из моих предков имел отношение к тайным сокровищам Пехлеви, эту тайну он от меня скрыл.

Вилла Гетти, современная копия древнеримской виллы Папирусов, созданная нефтяным магнатом, была поклоном надменного Лос-Анджелеса в адрес средиземноморской колыбели человечества. Причем поклоном той ее части, с которой Лос-Анджелес чувствовал свою связь сильнее всего – безумной, избыточной роскоши патрициев, мощи Римской империи, гибрису смертных, пытающихся уподобиться богам.

Я вступил под колоннаду, обрамлявшую с трех сторон сад перистиля. Мне навстречу по мраморному коридору шел плотный, коротко стриженный шестидесятилетний патриций в круглых солнечных очках фирмы Ray-Ban.

– Виктор Андреевич, вы величественны и суровы, как Цезарь.

Остзейский барон Виктор фон Плейст широко улыбнулся и крепко обнял меня.

– А ты все такой же хилый викинг? Кожа да кости, а?

Я не обиделся. Я мог проехать сто пятьдесят миль на велосипеде, на прошлой неделе я выиграл трехчасовой теннисный матч против противника с национальным рейтингом. Я мог оперировать сутки напролет, а это тяжелая работа. Да и плечи у меня шире, чем у самого Виктора. Но я действительно был выше его на целую голову, и на мне не было ни грамма жира.

– Как ваши, Виктор Андреевич? Как Урсула, как Астрид?

– Урсула прекрасно, вышла на пенсию, играет в гольф и заседает в трех советах директоров. Уговаривает и меня бросить все к чертям и отдаться старческому распаду, но я еще отбиваюсь. А Астрид молодчина, вот-вот родит нам вторую внучку, но по-прежнему преподает. Окружили меня сплошными девками.

Виктор Андреевич фон Плейст происходил из семьи прибалтийских немцев, перебравшейся в Германию до Второй мировой. Тесные связи семьи с эмигрантскими родами Васильчиковых, Апраксиных, Трубецких и Голицыных, а также православное вероисповедание сделали семью Плейстов неотъемлемой частью белоэмигрантского общества Западной Европы. Отец Виктора работал на мюнхенской «Свободе» вместе с моим дедом. Воронины и фон Плейсты дружили семьями: вместе ездили в отпуск в Югославию, в Доломитовые Альпы.

В обеих семьях процветал культ правильного русского языка и русской культуры. Артем пошел в мюнхенскую гимназию, Виктор – в американскую школу при казармах Мак-Гро: его отец хотел, чтобы у сына был безукоризненный английский. Каждое лето они вместе жили в палатке, списанной американской армией, в одном и том же звене «Рысей» в скаутском лагере. В Америку Виктор тоже перебрался по следам друга, по его примеру и с его помощью вступил в ту же теневую структуру, которая нуждалась в людях, знающих языки, обладающих опытом жизни в других странах и имеющих широкие связи. Вот только женился Виктор не на российской эмигрантке, а на дочери министра в правительстве Гельмута Коля.

Фон Плейст и Воронин вместе служили в Западном Берлине, вместе праздновали падение Берлинской стены. Когда отца перевели в Кабул, он пригласил Виктора в свою команду. Останься отец в живых, в свои шестьдесят он тоже, наверное, превратился бы в такого же подтянутого и импозантного императора Августа.

Из тени перистиля мы спустились на гравиевую дорожку псевдоримского сада с розами, лаврами, самшитами, миртами, олеандрами и бронзовыми скульптурами.

– Ты-то как? Как Светлана? Она все еще с этим Эркюлем Пуаро?

Я только кивнул. Маленький щеголь Патрик в самом деле напоминал персонажа Агаты Кристи. Рядом с Виктором мне было особенно досадно, что мать нашла отцу такую жалкую замену. Сама она с отцовским другом общалась редко, не исключено, что ей было неприятно делить меня с ним. А может, Виктор просто напоминал ей о гибели отца, и ей, чей муж вернулся из Кабула в цинковом гробу, тяжело было видеть человека, который приехал оттуда пышущий здоровьем.

Чтобы не углубляться в тему Патрика, я перевел разговор на ограбление и собственные попытки провести расследование.

– Профессор Бакхаш из Центра изучения Ирана предполагает, что грабители искали газырь, доставшийся нам от династии Пехлеви.

– Что это такое?

Я объяснил и изложил предположения Бакхаша. Неторопливым шагом мы обогнули водоем, полюбовались непринужденно восседающим на скале бронзовым юношей, рассмотрели панораму Тихого океана. Потом присели на полукруглую каменную скамью в тени оливы.

– Виктор Андреич, мне все равно, открывает этот газырь пещеру Али-Бабы или это просто декоративная безделушка. Это единственная память о моем прадеде. Черта с два я отдам его вымогателям.

Виктор поправил очки.

– А как случилось, что его не украли?

– Совершенно случайно. Я автоматически сунул его в карман пиджака, в котором был во время интервью. Но искали повсюду. Унесли все письма, архивы – видимо, надеялись найти какие-то упоминания о счетах. А что не украли, то поломали. Даже дедовский микроскоп. Зачем, спрашивается?

– Допустим, хотели удостовериться, что газырь не спрятан внутри. Саша, похоже, что эта штука опасна для того, кто ею владеет. Попробую разузнать о ней что можно. Но если я прав, я бы посоветовал тебе сдать ее на хранение ЦРУ.

– А чем это поможет? Я же не могу дать объявление в газете, что газырь отныне в надежных руках секретной службы. И потом, я хочу оставить его. Прадед честно заслужил этот подарок, это семейная реликвия. Не волнуйтесь, я не держу его в доме и с собой не таскаю.

– Молодец. Я сейчас в Отделе контртеррора, он состоит из наших и людей ФБР. Если то, что рассказал этот профессор, правда, то ФБР уже наверняка занимается расследованием этого дела. Попробую разузнать, что нам известно об офшорных счетах Пехлеви. В любом случае не сомневайся: я сделаю все, чтобы обезопасить тебя и Светлану. – Он хлопнул меня по плечу: – С этого дня у тебя есть собственный ангел-хранитель.

На ангела остзейский барон не тянул. Он всегда напоминал красивого мафиози-итальянца, а с годами стал точь-в-точь стареющий Марчелло Мастрояни. Все-таки оперативник – это всегда немножко гангстер, даже если он выглядит как римский сенатор.

Мы встали со скамьи и двинулись к выходу мимо настенных фресок. Уходящие в глубь колонны были изображены так искусно, что казались настоящими.

– Как легко обмануть человеческий глаз и мозг. Как легко заставить нас увидеть то, чего на самом деле не существует.

Виктор усмехнулся:

– Еще легче и гораздо опаснее не заметить того, что под носом.

Прощаясь, он крепко обнял меня. Теперь, когда на моей стороне был старый оперативник, я больше ничего и никого не боялся, так что внезапный звонок некой Самиры Декхани меня только заинтриговал.

У меня была давняя, многажды подтвержденная теория, что по одному голосу женщины можно понять, хороша ли она. Грудной голос Самиры Декхани в фармакологически выверенных дозах сочетал сексапильность, очарование и уверенность.

– Доктор Воронин? Мне посоветовал встретиться с вами мистер Кир Хаджимири, продюсер. Помните, вы на днях рассказывали ему об ограблении? Мой дядя, адвокат, год назад погиб в странной автокатастрофе, и я подозреваю, что в ней виновны те же люди, которые сейчас преследуют вас.

Она предложила встретиться, и я, конечно, согласился. И звук голоса, и манера говорить, и короткий смешок, и мягкий, едва заметный персидский акцент – все заставляло думать о Самире Декхани как об исключительной красавице.

Поиск в Гугле выдал третьестепенную актрису с внешностью восточной принцессы. Мы встретились в «Бульваре Сансет» – модном ресторане с кухней фьюжн. Что ж, стоит признать, что Гугл плохо разбирается в женщинах. Еще до того, как я увидел Самиру, я заметил направленные на нее взгляды. Она оказалась высокой, холеной, очень эффектной брюнеткой с потрясающими ногами и задницей, способной лишить сна Ким Кардашьян. Все остальное в персидской княжне тоже было избыточно прекрасно: царь Соломон уподобил бы ее грудь башням вавилонским, густые волосы коком стояли надо лбом, а зубов цвета фаянса было, кажется, больше, чем природой положено человеку. Самира сразу потянулась поцеловать меня, будто мы старые знакомые. Звезду окружала густая атмосфера из сладковато-душной смеси мускуса, пачули, амбры и сандала.

Мы сидели во внутреннем дворе. В гигантском декоративном очаге бушевало пламя, отсвечивая в густо подведенных глазах Самиры и освещая ее ноги. Изо всех сил я старался не спотыкаться взглядом об эти ноги. Это была женщина из тысячи и одной ночи, и рассказ ее тоже звучал как сказка Шехерезады:

– Мой дядя Фарзан Декхани погиб при странных обстоятельствах. Его «Мерседес» нашли рухнувшим с шоссе I-5. Машина была разбита и смята в лепешку, будто ее на автомобильной свалке спрессовали. От дяди, конечно, почти ничего не осталось. Свидетелей аварии не было, тормозных следов на шоссе не оказалось. Зато в крови дяди нашли слоновью дозу героина.

Подошел официант, Самира пробежала глазами меню, уверенно выбрала салат с курицей и клубникой. Я заказал стейк и бутылку Chateau Lafite-Rothschild Carruades de Lafite 2016 года.

– Дядя Фарзан, конечно, не был никаким наркоманом. Он всю жизнь вставал по будильнику, делал гимнастику, ел по расписанию и вообще был приверженцем здорового образа жизни. Но, похоже, его здоровью очень повредило то, что он был личным адвокатом принца Али Реза Пехлеви, сына последнего шаха.

– Наверное, это заразно. Самого принца тоже обнаружили застреленным в его бостонской квартире.

За последние дни я успел стать знатоком трагической истории династии Пехлеви.

– Мне кажется, дядя знал, что он в опасности. – Самира подняла бокал, полюбовалась вином на свет, понюхала, сделала крохотный глоток и одобрительно улыбнулась. Я счел, что несусветные деньги за это вино были потрачены исключительно толково. – Дядя хранил много секретов семейства Пехлеви. Он был очень осторожным. – Самира подняла взгляд, и ее ресницы взметнулись театральным занавесом, – но все равно погиб. – Она горестно вздохнула. – Доктор Воронин, пожалуйста, накачавшись героином, избегайте горных серпантинов.

– Вы меня пугаете. – Я отрезал кусок стейка с кровью.

– Страх продлевает жизнь. Кир сказал, что взломали ваш дом и что ваши предки были как-то связаны с семейством Пехлеви. Если я правильно поняла, у них был доступ к спрятанным деньгам шахиншаха.

Я задумчиво жевал нежное мясо.

– Что-то не припомню, чтобы я так изложил это Киру.

– Если бы вы рассказали одному Киру, это было бы полбеды. Но я вас погуглила и послушала ваше интервью на сайте «Радио Фарда». Уверена, что за вами охотятся иранские секретные службы.

– Очень трогательно, что вы не боитесь рисковать собой, предупреждая незнакомцев об опасности.

– Я хочу узнать, что произошло с вами, чтобы понять, что грозит мне. – Она аккуратно наколола на вилку кусочек клубники.

– А у вас тоже есть газырь?

– Газырь? – Она явно слышала раньше это слово. – Нет, газыря у меня нет. Хотя, – она медленно расплела ноги, склонилась ко мне, – я ведь понятия не имею, что это такое и как эта штука выглядит.

Я рассмеялся:

– Сейчас я должен тоном заправского Казановы заявить: «А поедем ко мне домой, детка, и я покажу тебе свой газырь!» Но у Хьюстона проблема: газыря у меня больше нет. Его выкрали вместе с семейными письмами.

Самира рассмеялась. То ли не поверила, то ли, как я надеялся, заинтересовалась мной без всяких шахских миллиардов. Повертела бокал, скрестила ноги в щиколотках:

– Прошу, расскажите мне о вашей необыкновенной семье. Каким образом вы связаны с Ираном?

– Если вы слушали интервью, тогда и сами все знаете. – Я оперся подбородком на руки. – Лучше о себе расскажите. Откуда вы знакомы с Киром?

– Я актриса, он продюсер. Мы оба иранцы. Здесь, в Эл-Эй, мы все вращаемся в одном кругу. А что стало с вашей прабабушкой? Вы в интервью о ней совсем не рассказали.

– Прабабушка прожила долгую жизнь. Ее сын, мой дед Михаил, часто навещал ее даже после того, как перебрался в Европу. В 1970-х между Мюнхеном и Тегераном ходили автобусы. Дед несколько раз брал с собой и моего отца. Последний раз папа навестил прабабушку перед самой исламской революцией. К тому времени она уже совершенно ослепла и сама жила в русской богадельне. – Мне всегда было больно думать, что моя прабабка ослепла из-за такой ерунды, как катаракта. Сегодня это так просто лечится. – А потом разразилась исламская революция, и связь оборвалась. Уже несколько лет спустя мы узнали, что ее похоронили на русском кладбище Тегерана.

– А ваш отец, он был как-то связан с семьей шаха?

Я пожалел, что упомянул отца. Сколько Виктор учил меня: все, что ты скажешь о себе противнику, послужит против тебя. Первое правило: не давать никакой информации чужакам. Но трудно вести себя с красивой женщиной как с вражеским агентом.

– С какой стати мой отец был бы связан с семьей шаха?

Не было на свете никакой причины забивать красивую голову Самиры такими скучными и посторонними для нее деталями, как занятия моего отца. Я перешел в наступление:

– А когда и как ваша семья перебралась в Штаты?

– Мой отец как раз во время исламской революции, в 1979-м, учился в Калифорнийском университете. А семья мамы сумела выехать во время революции. Александр, а почему у вас ни фейсбука, ни инстаграма? Как вы живете без них?

– А без них никак? Мне пока хватает профиля на сайте медцентра UCLA. Расскажите лучше, где вы играли.

Ни один творческий человек не в состоянии удержаться от соблазна поговорить о себе.

– Ой, здесь и там, повсюду. В театральных студиях, в рекламе, в нескольких эпизодах. В одном студенческом фильме, но он так и не пробился на большой экран. Еще в паре проектов, которые так и не стали известны широкой публике. У меня амплуа неудачницы. Папа грозится лишить меня финансовых дотаций.

Она заразительно расхохоталась. Мужчины за соседними столиками тайком оглядывались, женщины разглядывали ее откровенно и чуть презрительно. Их взгляды говорили, что утонченный вкус куда важнее бесконечных ног и пышных волос. Я не уверен, что их мужчины с ними соглашались. Но мне в Самире нравилась не только ее прекрасная вульгарная внешность. Из этой женщины, как углекислый газ из встряхнутой бутылки кока-колы, выплескивались уверенность, радость и сила. Если у нее и были сложности с ролями в Голливуде, то только потому, что она принадлежала Болливуду.

– Как раз неудачница из вас очень неубедительная. А чем занимается ваш отец?

– Папа импортирует ковры. А ваш кем был?

Наконец-то я мог поймать кинутый ею мячик:

– А почему вы решили, что мой отец «был»?

– Ой, простите, я просто предположила, что он вышел на пенсию. Нет?

И тут же улыбнулась подкупающей ослепительной улыбкой, не оставляющей сомнений, что я форменный параноик. Непринужденно принялась рассказывать, как Кир пробивает новый фильм об Иране, где ей обещана одна из ведущих ролей. Ее рассказ о себе самой звучал правдоподобно и убедительно, все мои хитрые попытки заставить ее проговориться она отбивала с легкостью Агасси на теннисном корте. Конечно, я понимал, что она встретилась со мной не для того, чтобы я пролил свет на обстоятельства смерти ее дяди. Но перебирать конспиративные версии было необязательно. Ее интерес мог объясняться тем, что я был неженатым хирургом. Увы, прожив двадцать пять лет из своих тридцати четырех в суетном Лос-Анджелесе, я достаточно хорошо отдавал себе отчет в том, почему мною способна заинтересоваться девушка вроде Самиры.

Однако будь она даже агентом ВЕВАКа, я не отказался бы познакомиться с ней ближе. Легкий покров тайны и воображаемая опасность только усиливали интригу. Женщин, старающихся мне понравиться, достаточно, но Самира могла таить намерения более коварные, чем замужество. Я предложил закончить вечер у меня, и она охотно согласилась.

Сквозь сон я слышал, как она вставала и выходила из спальни на цыпочках. Куда женщина может ходить ночью в чужом доме? В туалет? На кухню? Заколыхавшийся матрас дал знать, что она вернулась. Я протянул руку, притянул ее к себе и снова заснул. Пусть ходит и рыщет, главное, пусть возвращается.

Утром я подбросил ее обратно к машине и в прекрасном настроении поехал на работу. Два дня в неделю я работал в больнице. Это давало мне право на больничные привилегии – возможность оперировать в «Рейгане» пациентов частной практики. Увы, в летние месяцы эти два больничных дня иногда казались мне слишком тяжелой платой за привилегии. Первого июля в отделении появлялся ежегодный урожай резидентов – выпускников медшкол, начинающих ординатуру. Новички ничего не знали, ничего не умели. В операционной их ни на минуту нельзя было оставить одних.

Сегодня со мной поставили новенькую, некую Кэтрин Соболефф. Вчера она, как полагается, осмотрела записанных на сегодня пациентов и позвонила мне еще до свидания с Самирой, чтобы по форме доложить истории болезни и результаты осмотра. По ее имени я предположил, что она русская эмигрантка, но, услышав по телефону чистейший британский выговор, понял, что она, по-видимому, тоже из каких-то давних волн эмиграции. Голос у нее был деловой, почти бесцветный и никаких фантазий во мне не пробудил.

Ее вид еще раз подтвердил мою теорию. Соболева оказалась особой невзрачной: среднего росточка, волосы аккуратно заправлены под хирургический беретик, над хирургической маской на пол-лица моргали два детских серых глаза. Мне, уже начавшему привыкать к обильному макияжу Самиры, не подведенные глаза Соболевой показались беззащитно обнаженными.

Первый пациент.

– Доктор Соболефф, будьте добры, поставьте музыку. Там, на полке, диски. – Я кивнул и поднял уже стерильные руки.

Неожиданно она ответила на чистейшем русском:

– А какой из дисков поставить? Здесь несколько?

Я тоже охотно перешел на русский:

– Поищите там «Светлый праздник» Римского-Корсакова.

Стараюсь использовать любую возможность говорить по-русски, если речь не идет о происходящем на операционном столе. То, что анестезиолог и медсестры не понимали наш с Соболевой разговор, меня не волновало. Хирург в своей операционной – бог и царь, и у каждого из нас свои причуды и заскоки. Мой заскок еще весьма безобидный – шлифовать свой русский. Втайне я гордился тем, что никогда не вставлял в русскую речь английские слова, и, несмотря на то что был эмигрантом в четвертом поколении, говорил по-русски так, что даже в России никто ни разу не заподозрил, что я родился и вырос в Штатах.

– Нашла. Я тоже эту увертюру люблю.

Операционную заполнили звуки пасхального песнопения.

Операция была легкая, рутинная. Я разрезал кожу, затем слой жира и поперечную фасцию.

– Вы откуда к нам пришли?

– Из МГМУ, Московского медицинского.

Я поднял голову. Да, я ожидал, что она назовет Оксфорд или лондонский Имперский колледж.

– Вы что, попали в «Рейган» прямо из московского института?

До сих пор я никогда не сталкивался со свежими выпускниками российских медвузов. У Соболевой взметнулись и сошлись домиком бровки, как будто мое удивление ей было непонятно. Она склонила голову к плечу.

– Я сдала все экзамены, послала заявление, резюме, рекомендательные письма, результаты экзаменов. Меня пригласили на собеседование, а потом я попала в эту ординатуру по распределению. – Сказала так буднично, словно такое случалось с каждым желающим.

Я рассек брюшину.

– А откуда у вас такой отличный британский английский?

– Из школы. У учительницы был такой акцент.

В медицинский центр UCLA имени Рейгана, который все называют просто «Рейган», мечтают попасть лучшие выпускники американских медшкол. Как же надо сдать экзамены, чтобы на это место приняли иностранного врача? Придется понаблюдать, что она знает и умеет. В своей операционной я коновалов к больному не подпущу, мне судебный иск не нужен. Уж лучше пусть музыку ставит и разрезы зашивает.

Она внимательно следила, как я разделил спайки, прошелся вдоль кишки и нашел ту самую спайку, которая мешала проходимости. Как и полагается старшему врачу, по ходу операции я объяснял резидентке Соболевой, что и почему делаю. Она не мешала, кивала, на вопросы отвечала толково. Один раз заглянула из-за плеча – я ощутил на шее теплое дыхание. Зашил разрез недрогнувшей рукой.

Мне не было никакого дела до интерна Соболевой. Я давно зарекся поддаваться на заигрывания коллег. Переспи с медсестрой – и ты навсегда потеряешь право указывать ей, что делать. А любой флирт с интерном или врачом-резидентом сразу определяется администрацией как сексуальное преследование подчиненных.

Но, главное, у меня была Самира. Эта женщина, как газ, заполняла собой все жизненное пространство. Жаловаться было не на что: это был веселящий газ.

Самира оказалась прирожденным комиком. Она постоянно передразнивала знакомых, селебрити, могла мгновенно преобразиться в старого негра, ковбоя, проститутку, тупого полицейского. Молниеносно придумывала реплики от их лица. Легкомысленная, неистощимая на развлечения и выдумки, она любила подсмеиваться над окружающими и охотно иронизировала над собой.

Более общительного человека я не встречал. Она постоянно получала сообщения, немедленно их проверяла и тут же отвечала всем. Иногда болтала по телефону, часто по-персидски. Ее мелодичный фарси очаровывал. Мне нравилось, что она персиянка, это давало ощущение связи с моими предками. Все они любили Иран, и для меня Самира была ниточкой к этой стране. Она любила слушать мои семейные истории, и я охотно рассказывал ей все, что знал.

Чаще всего я говорил о прадеде Александре. Как-то даже достал его фотографию. Мне было приятно, когда Самира сделала вид, что не может поверить, что это не я. Она с интересом слушала и о деде Михаиле, о том, как в конце 1960-х дед бросил «Свободу» и вернулся в Иран. Ему предложили завидный пост главного редактора англоязычной тегеранской газеты «Tehran Journal». Но долго дед не продержался: на «Свободе» он боролся с советской цензурой и затыканием ртов, а заведуя главным органом англоязычной печати в Иране, быстро обнаружил, что теперь ему самому диктовали, о чем и что писать, а о чем помалкивать. Через год разочарованный Михаил Александрович вернулся в Мюнхен на прежнюю службу. Но в тот прожитый в Тегеране год мой отец навсегда заразился любовью к этой стране, к ее пустыням, горам, звукам, запахам, к обильной и вкусной трапезе, но главное – к ее людям, способным зарезать овцу ради случайного прохожего, к вкрадчивой вежливости персов, к их уважению к старшим, к своей истории.

Моих русских предков роднил с иранцами мучительный комплекс – они осознавали величие культуры, которой наследовали, и с горечью переживали несоразмерное ей скромное место наших народов в современном мировом раскладе.

Вечерами я исправно служил Самире чичероне на бесконечных светских мероприятиях. Она постоянно тянула меня то на выставку, то на филантропический вечер, то на концерт. Иранцев в Лос-Анджелесе было множество, все они были люди общительные, богатые, образованные, хлебосольные, любящие шум, тусовку, а больше всего – пустить пыль в глаза. В те редкие дни, когда в городе не отмечали американские или иранские праздники, не собирались на какое-то семейное торжество, не шли на вернисаж или на премьеру нового фильма и ни в одном клубе не танцевали и не пели, мы посещали винодельни. Неутомимость Самиры заставляла подозревать, что в каждом атоме ее тела имелся добавочный электрон.

По утрам я по-прежнему урывал время для велосипедных прогонов. Теперь они стали просто необходимы: моя персиянка любила и умела готовить, и у меня не всегда хватало силы воли удержаться от баранины, тушенной с баклажанами, утки в гранатовом соусе или пилава с кислыми вишнями. У нее вообще было много традиционных женских добродетелей, которые радовали меня тем больше, чем меньше я ожидал встретить их в современной женщине. Персидская царевна оказалась заботливой, щедрой и покладистой. Впрочем, на этой стадии отношений такое случается даже с самыми прогрессивными девушками.

И все же не настолько я был ею очарован, чтобы не замечать, что она неумело, но упорно что-то искала в моем доме. Шарила по шкафам и ящикам, пыталась заглянуть в лэптоп, прислушивалась к моим телефонным разговорам. Но у нее были удивительно соблазнительные ямочки в углах пухлых губ. Один взгляд на эти ямочки – и вся моя осторожность куда-то улетучивалась.

Иногда я скучал по покою, одиночеству и хорошей музыке, к которой еще в детстве пристрастился благодаря Виктору. Но через пару-тройку дней мне снова не хватало этой девушки, похожей на очаровательного, непослушного и неугомонного щенка.

Между работой и Самирой не оставалось времени ни для друзей, ни для матери. Поэтому когда в один прекрасный день раздался звонок и Патрик попросил о встрече, я был уверен, что он явился напомнить мне о сыновнем долге. К Патрику у меня было сложное отношение: с одной стороны, этот маленький чудаковатый тип имел наглость претендовать на место моего отца. С другой, он заботился о моей матери, любил ее, окружал трогательными знаками внимания. Это меня особенно устраивало, поскольку я сам редко урывал для нее время, хотя мы и жили в одном городе. Но если мне трудно было высвободить время для родной матери, то уж для Патрика и подавно не было ни минуты. Тем не менее он так настаивал, что пришлось уступить.

Патрик явился с бутылкой Pessac Leognan Chateau Haute-Brion 2010 года. Гостю с такой бутылкой у меня всегда гарантирован радушный прием. Признаться, я ожидал чего угодно, но прямое предложение продать ему семейный газырь застало меня врасплох.

– Патрик, с какой стати? И при чем здесь вы? Тоже решили попытать счастья с шахскими сокровищами?

– Алекс, я буду с вами предельно откровенен. Ко мне обратился покупатель, который коллекционирует предметы, связанные с династией Пехлеви. Не исключаю, что это кто-то из семьи шаха. Мне предложили очень, очень хорошую цену, бесконечно превышающую реальную стоимость этой побрякушки. А у вас, как я понимаю, из-за этого газыря одни неприятности.

– Откуда вы знаете?

– Я же был у Светланы в тот день, когда у нее взломали стол и украли письма. Она рассказала, что вас тоже ограбили, и о газыре, разумеется, упомянула.

Даже если бы я пал так низко, чтобы торговать единственной вещью, оставшейся в память о прадеде, я бы ни за какие коврижки не продал свой газырь Патрику. Вот только за то, что он называет мою мать по имени и обсуждает с ней мои дела.

– А что вы знаете об этом покупателе?

– Ничего. Он обратился по интернету – направил запрос в мою сетевую лавку. Я поискал его никнейм, love-of-Persia2017, но не нашел никаких следов. По IP тоже не получилось его вычислить. Полагаю, он твердо намерен остаться неузнанным, но в этом нет ничего зловещего. В мире коллекционеров многие предпочитают хранить инкогнито. Он предложил перевести всю сумму заранее, полностью полагаясь на мою порядочность. Это очень хорошие деньги, Алекс.

Газырь был ручной работы, из серебра и выгравирован весьма искусно, но вряд ли эта штука могла украсить собой хоть одну серьезную коллекцию помимо коллекции музея семейства Пехлеви.

– Сколько?

Торговец есть торговец. Патрик замялся.

– Ваша доля была бы львиной – пятьдесят тысяч долларов. А свои комиссионные я бы с радостью потратил на нашу со Светланой свадьбу, если бы вы согласились помочь мне уговорить ее составить мое счастье.

Нет, я не согласился бы уговаривать мать составить счастье яйцеголового и напыщенного Патрика. Хотя, сознаюсь, я мог бы отказать ему более вежливо. Но в тот момент меня захлестнуло ощущение, что охотники за газырем обложили меня, и их руки тянутся к моему горлу с самых неожиданных сторон. Враги нашли потайной лаз – алчность материнского кавалера – и через него проникли в крепость Ворониных.

Патрик возмущенно распушил усы, церемонно распрощался и ушел, с сожалением поглядывая на оставленную бутыль. Я понимал, что во всем виноват сам: мать пересказала Патрику только то, что я ей разболтал. С ней надо было о чем-то разговаривать, вот я и решил, что лучше о газыре, чем о Самире. Но на Патрика было легче злиться, чем на себя.

Виктор позвонил только однажды, сообщил, что был прав в своих предположениях: Бюро давно расследует действия иранских спецслужб на территории США. Виктор нашел правильные контакты и добился, чтобы его включили в эту группу.

– Мы будем пытаться найти тех, кто занялся тобой, больше я пока ничего не могу сказать. Если что-то вызовет у тебя подозрение, сразу сообщай мне. Теперь я твой адрес. Главное, не импровизируй, не пытайся заняться самостоятельным расследованием – это слишком опасно.

– Виктор Андреич, полностью от расследования я, конечно, не удержался. На моем пути возникла начинающая актриса иранского происхождения, некая Самира Декхани. Тут и святой бы не удержался.

– Вот как. – Было очевидно, что это не насмешило, а насторожило Виктора. – Я наведу о ней справки.

– А нельзя ли заодно навести справки о Кэтрин Соболефф?

– А это кто такая?

– Хорошенькая новенькая в «Рейгане», только что из России. О ней, к сожалению, Гугл ничего не знает.

– Мы что, твоя служба знакомств? Кстати, не вздумай болтать о Бюро. Даже самым близким. Даже Светлане. Я ей полностью доверяю, но чем меньше она будет знать, тем меньше опасности для нее самой.

– Слишком поздно. Патрик Донован уже в курсе. В его сетевом магазине появился покупатель, который во что бы то ни стало хочет купить газырь. Патрик пытался уговорить меня согласиться на сделку.

– Вот как? Это может быть ниточкой к этим людям. Сделка позволит ФБР выследить покупателей.

– Выслеживайте сколько угодно. Это был некто love-of-Persia2017, Патрик не смог определить его IP. Но, по-моему, это жулик. Или Патрик что-то скрывает.

– А он будет готов помочь нам?

– Спросите его. Я ему не доверяю и дел с ним иметь не хочу. Но ему очень не терпелось совершить эту сделку. Между прочим, он предложил мне пятьдесят тысяч.

Виктор присвистнул:

– Неужели за газырь предложили такую сумму?

– Надеюсь, вы найдете этого love-of-Persia2017.

– Мы постараемся.

В больнице я продолжал невольно выделять Соболеву из числа новичков. В основном потому, что она говорила по-русски. Говорила, правда, мало, зато толково и по делу. Впрочем, интерес мой легко вписывался в рамки правил обращения старших врачей с врачами-резидентами.

Рядом с экзотической Самирой Екатерина казалась невзрачной, как василек рядом с исфаханской розой. Вдобавок однажды я подошел к больнице в тот момент, когда к тротуару лихо подрулил «Рендж Ровер Спорт». Из пассажирской двери вышла Екатерина. С водительской стороны возвышалась гора мускулов, в открытом окне торчал загорелый волосатый локоть. Вот, значит, какие брутальные мужчины нравятся сдержанной и невозмутимой докторше.

В другой раз она при мне позвонила и попросила некоего Дениса встретить ее через час. Денис так Денис. У молодых женщин всегда оказывается какой-то Денис. Похоже, этот Денис воображал, что обладает сокровищем: каждый божий день привозил ее в больницу и встречал в любое время суток, сколько бы она ни задерживалась.

Но как врач Соболева действительно оказалась сокровищем. Я понял это, когда она ассистировала мне на операции грыжи. Пациент Марк Уорнер, пенсионер, бывший учитель математики. Маленький хрупкий старичок. Жена – такая же милая старушка из подвида библиотекарш. Операция была проще некуда. Пока я зондом устанавливал сетку под пупочное кольцо, Паркер, наш анестезиолог, делился подробностями самого яркого события прошедшего уик-энда – починки бассейна. Потом, не меняя интонации, бросил:

– Упало давление.

На своем мониторе я продолжал следить за собственными действиями. Мямлю Паркера перебил взволнованный голос Екатерины:

– Доктор Воронин, взгляните на наш монитор! Судя по второму и пятому отведениям, это массивный инфаркт.

Я взглянул. Она была права, инфаркт. Екатерина уже отдавала указания:

– Доктор Паркер, поддерживайте давление. Доктор Воронин, качайте! Протокол ACLS. – Вообще-то руководство реанимацией должен был взять на себя анестезиолог, но мямля Паркер утонул в своем бассейне и упустил момент. Я немедленно принялся качать грудную клетку. Через минуту захрустели ребра: крошечный, деликатный Уорнер ломался в моих руках. Я с ужасом чувствовал, как жму ему на грудную клетку, но продолжал: я слишком боялся потерять его.

Екатерина уверенно командовала:

– Дайте ему капельницу нитроглицерина! Останавливается сердце! Адреналин!

Я подумал: «Сейчас будет: мерцание желудочков», и ее голос тут же ответил эхом:

– Мерцание желудочков!

Теперь я даже с некоторым любопытством ждал, что она предпримет дальше.

– Один миллиграмм адреналина, быстро!

Она разыгрывала реанимацию как по учебнику. Паркер ввел адреналин внутривенно, вызвал дефибриллятор. Екатерина взяла электроды:

– Отойдите, доктор Воронин, даем шок! Двести джоулей.

Наложила электроды на грудную клетку. Линия на кардиомониторе стала прямой. Ну же, Марк, давай поднатужься! Снаружи тебя ждет жена-старушка. Мы стояли и с замиранием смотрели на экран. Наконец появился синусовый ритм: сердце билось нормально. Паркер пришел в себя и проверил у пациента пульс.

Тело было спасено, осталось убедиться, что и мозг пережил случившееся. Я быстро заварил сосуды, рану зашили, наложили повязку. Паркер разбудил больного.

– Марк, как вы себя чувствуете? – Вот теперь я убедился, что голос Екатерины способен звучать ангельски нежно.

– Ммм. – Он поморгал, сморщился. – В груди очень болит.

Все с облегчением заулыбались и принялись наперебой поздравлять его. Я кивнул Екатерине:

– Доктор Соболева, давайте вместе все объясним жене нашего Лазаря.

Нам предстояло представить миссис Уорнер сломанные ребра мужа так, чтобы она была нам благодарна, а не накатала жалобу. Но едва я снял перчатки, как раздался звонок. Взглянул – мать. У нее есть этот удивительный дар звонить не вовремя. И не ответить нельзя: сегодня я пропустил уже три ее звонка. Из многолетнего опыта я знал, что за пропущенным четвертым начнутся обиды.

– Екатерина, идите к миссис Уорнер, я вас догоню. – Отошел за угол. – Мам, прошу тебя впредь никогда ничего не говорить обо мне и о моих делах Патрику.

– Саша, о чем ты? Да я ничего не знаю, что я могу ему сказать? Мне в голову не приходило, что это какой-то страшный секрет. Ведь он прекрасно знал, что нас с тобой ограбили из-за этого газыря. И что? Патрик – это практически семья!

Это меня взбесило:

– Может, он твоя семья. А моя – мой прадед Александр Воронин, мой дед Михаил Воронин и мой отец Артем Воронин, но никак не прохиндей Патрик Донован. Небось он и письма твои украл.

– Я не желаю этого слышать! Я совершенно точно знаю, что это не мог быть Патрик!

– Откуда ты знаешь?

Она запнулась, но тут же твердо заявила:

– Знаю, и все. Я не обязана перед тобой отчитываться. Ты плохо к нему относишься и постоянно издеваешься над беднягой! Он не совершил ничего ужасного, напротив, открыто пришел и предложил тебе исключительно выгодную сделку. Как насчет того, чтобы просто подумать над его предложением?

– Мама, я не стану продавать единственную вещь, оставшуюся от прадеда. Я не настолько нуждаюсь в деньгах, чтобы торговать памятью собственных предков.

Быстро распрощался и поспешил за Екатериной. Ох, напрасно я отослал ее в одиночку умасливать старушку Уорнер. Беседа с родственниками требует деликатности и опыта. Любое осложнение в ходе операции близкие могут счесть результатом неправильных действий врача или чудом спасения больного. Здесь бесконечно много значат выбор слов, интонация. Я влетел в зал ожидания в надежде успеть исправить впечатление. И сразу понял, что опоздал: миссис Уорнер спешила мне навстречу, протягивая тонкие дрожащие руки и светясь от счастья:

– Доктор, дорогой доктор, спасибо, что спасли Марка!

Екатерина стояла рядом и улыбалась. Оказывается, она умела улыбаться не только ртом и глазами, но даже бровями. И на щеках у нее оказались ямочки. Она бросила мне веселый взгляд, в котором читалось: «А вы, доктор, во мне сомневались? Ай-ай!»

– Это было наше общее усилие, миссис Уорнер. Вот доктору Соболевой скажите спасибо, она главный кудесник.

Кудесник не кудесник, но правда молодец. Не растерялась и с честью выдержала первое настоящее испытание. Я хотел позвать ее после работы в бар – отпраздновать боевое крещение, но вспомнил бицепсы Дениса, вспомнил параграф, устанавливающий рамки отношений старших врачей с резидентами, и воздержался. Только когда вернулись в операционную, спросил:

– Доктор Соболева, вы вроде искали теннисный клуб? Если хотите, я с радостью порекомендую вас в своем «Гриффине». Корты у них отличные. Старейший кантри-клуб, в нем еще Эррол Флинн и Хамфри Богарт состояли.

– А теперь кто?

– А теперь такие, как я. Что делать, все в мире катится по наклонной. Зато от госпиталя всего четверть часа.

Только потом я подумал, что клуб был дорогой, резиденту не по карману, и пожалел о своем предложении. Но она вступила. С тех пор время от времени я видел ее на корте, один раз даже сыграл с ней. Играла она хорошо, но я поднапрягся и все же выиграл в третьем сете на тай-брейке, чем, само собой, остался очень доволен. Больше я с ней не играл – слишком дорожил одержанной победой. Екатерина нагло использовала приемы, которые Международная федерация тенниса давно должна была бы запретить, – при каждом скачке махала косой и доставала мячики из трусов. Да, и еще мне неприятно было играть под тяжелым взглядом Дениса, который ждал ее на скамейке. Сдавалось, у мужика нет другого дела, кроме как сторожить свою девушку.

В следующий раз, когда нам снова выпало работать вместе, она пожаловалась на боли в шее от постоянного неудобного положения у операционного стола. Я посоветовал связаться с моей матерью – мать буквально дифирамбы пела своей преподавательнице йоги.

А в бар я повел Самиру. В конце вечера предложил пойти к ней. Каждое наше свидание заканчивалось у меня, и мне было любопытно взглянуть, как живут знаменитые актрисы до того, как становятся знаменитыми. Но Самира отмахнулась:

– Нет, что ты! У меня сущая конура, и та вся забита моей обувью. У тебя гораздо приятнее.

В том, что ей было приятно в моем доме, я не сомневался. Она не спешила покидать его. Я уезжал на работу рано, в это время она еще дрыхла, разметав по подушке гриву и выставив из-под одеяла божественную ногу. Не знаю, когда она уходила, из-за нее я не ставил дом на охрану, но по возвращении я всегда обнаруживал ее следы: брошенное у бассейна полотенце, рассыпанную у джакузи соль Мертвого моря, забытый на кухонном мраморе сок, сгоревший в тостере гренок, лак для ногтей в моем кабинете, кружевное белье в спальне. Любопытная, нахальная, она заполняла собой все пространство, распространялась по всему дому.

Вообще она была самым милым, неумелым и беспечным шпионом на свете. Как-то в минуту нежности она предложила:

– А давай мы с тобой страшно разбогатеем. Я буду Бонни, а ты Клайд.

Я перевернулся на спину, уточнил:

– Почтовые поезда будем грабить?

– Нет, не поезда. Банки. Вместе, ты и я. Я знаю как. Мы страшно разбогатеем.

Я тоже знал как – тыкая в сейфы волшебной палочкой-выручалочкой в виде моего газыря. Правда, наиболее вероятные последствия я представлял себе несколько иначе, чем Самира.

– Бонни и Клайда в конце застрелили, кстати. Не говоря уже о том, что на это нужно свободное время, а у меня в клинике запись до следующего года.

Она потянулась, прижалась, и я потерял нить беседы. Я охотно прощал ей излишнее любопытство в надежде, что благодаря этим оплошностям Виктор выведает, кто подослал ее ко мне. Тем более что никаких секретов я все равно не мог выдать. Я сам не знал ничего, что могло бы заинтересовать шпионов или охотников за миллиардами: ни об офшорных счетах Пехлеви, ни о действиях моего отца в Кабуле, ни о его работе в ЦРУ, ни о том, что могло скрываться в пропавших семейных архивах. И газырь мой, как мне тогда казалось, был припрятан надежнее Кощеева яйца.

Понедельник начался со звонка из приемного покоя. Мне сообщили, что там только что приняли раненого с пулевым ранением в колено, он назвался другом семьи доктора Воронина и попросил позвать меня.

У меня екнуло сердце. ЦРУ, ФБР, контрразведка… Может, это тоже дело рук иранских спецслужб? Я помчался вниз, даже не дослушав. В регистратуре приемного покоя девушка бесконечно копалась в компьютере и наконец заявила, что пациента по имени Виктор фон Плейст у них нет.

– Проверьте просто Плейст.

– Нет, Плейста тоже нет.

Значит, неисправимый конспиратор здесь под каким-то вымышленным именем. Я заглянул в зал ожидания, потом прошел по коридору, заглядывая в каждую комнату. В четвертой палате в койке у окна утопал маленький мужчина с черными усиками, словно приклеенными к бледному лицу.

– Патрик? Так это вы меня вызывали? Что вы здесь делаете?

Я все еще оглядывался в поисках Виктора. Патрик, по моим представлениям, мог попасть в больницу с острым приступом геморроя или с грыжей, но не с огнестрельным ранением. Он жалко улыбнулся и трагически произнес:

– Да, это я вызвал вас, Алекс.

– Что с вами? Светлана знает, что вы здесь?

– Я жертва собственной жадности и глупости. И я очень сожалею, что невольно поссорил вас с матерью.

– Об этом не тревожьтесь. Мои отношения со Светланой – это мое дело, вы здесь ни при чем.

«И не называй ее моей матерью», – добавил я мысленно.

– Я хотел успеть рассказать вам, что произошло.

– Рассказывайте, не томите. – Я приподнял одеяло. Правое колено Патрика было перебинтовано, на бинтах проступило кровавое пятно.

– Алекс, – Патрик почти шептал, – помните, я говорил, что кто-то хотел купить у меня газырь?

– Конечно, помню.

– Прошу у вас прощения, Алекс. Это была чудовищная глупость с моей стороны. Но мне предложили так много денег, что я подумал… – Он махнул рукой. – Не важно, что я подумал.

– Вы подумали, что все средства хороши, чтобы завладеть им. А вы, случаем, не подумали, что здесь что-то нечисто, если за вещь готовы платить во сто крат больше, чем она стоит на рынке в базарный день?

– Конечно, я понимаю, что этот газырь имеет какое-то отношение к деньгам Мохаммеда Пехлеви. Но вы ведь все равно не знаете, как их достать? Я хотел, чтобы мы поимели с этой паршивой овцы хотя бы клок шерсти. – Он ухватился за мою руку: – Мы все можем выиграть на этом деле.

Я вырвал руку.

– Похоже, вы сейчас просто сорвали банк.

Мне хотелось превратить все в шутку, может, именно потому, что я понимал, что история совсем не шуточная. На меня даже пули не пришлось бы тратить: хирургу достаточно переломать пальцы, и он потеряет самое ценное в жизни – профессию. Руки, конечно, застрахованы, но никакие деньги не возместят потерю призвания.

Усы Патрика покаянно повисли, лысина посерела. Видно, он и впрямь был уверен, что умирает.

– Дело в том, что еще до того, как я узнал, как вы непримиримо настроены, я успел… Понимаете, я решил поторговаться и потребовал сто тысяч. И уже на следующий день мне заплатили. Биткоинами, всю сумму по курсу того дня. Вот этот преждевременный платеж меня очень напугал. Как будто они не сомневались, что получат газырь. Я полагал, что начнутся переговоры, а я тем временем успею заручиться вашим согласием. Если вы не согласитесь, я всегда смогу объяснить, что не сумел достать требуемый товар, и пойти на попятную. Но со мной никто не спорил. Просто через день вся сумма лежала на счету.

– Патрик, вы мерзкий старый жулик. Вы предложили мне за газырь всего пятьдесят тысяч.

– Да-да, – он умоляюще сложил руки, – это был ужасный просчет с моей стороны. Но все остальные деньги я твердо намеревался потратить на Светлану, клянусь!

– То-то она вас так поддержала.

– Алекс, ваша мать желает вам только добра. Поначалу она была согласна со мной, что лучше отдать эту штуку добровольно за хорошие деньги, чем продолжать хранить ее ценой, кто знает, может, даже вашей жизни.

– Отрадно, что вы со Светланой полностью согласны насчет того, что я должен делать с моим газырем.

– Алекс, – печально прошептал раненый, – я пробовал расторгнуть сделку. Я сообщил, что ничего не выходит, и предложил покупателю вернуть ему всю сумму. Даже не потребовал возмещения за свои хлопоты и уже понесенные расходы. – Я хмыкнул. Не знаю, как Патрик хлопотал, но под расходами он наверняка имел в виду напрасно подаренную мне бутылку прекрасного бордо. – Но покупатель не хотел даже слышать об этом. На прошлой неделе он написал мне снова и потребовал газырь. И пригрозил, что, если я не верну ему «его» газырь, – он уже называл ваш газырь своим! – меня ждут крупные неприятности.

– Похоже, они уже начались.

– Вот вы шутите, – вздохнул Патрик, вжимаясь в постель, – а я сразу поверил ему. У меня не осталось выхода. Я нашел в сетевом антикварном магазине другой серебряный газырь начала ХХ века и отдал его посыльному.

– Вот и отлично. Все деньги можете оставить себе.

Руки Патрика потерянно шарили по одеялу.

– Тот газырь, который я выслал, – голос его снова упал до шепота, – вчера оказался в моем почтовом ящике. А сегодня в меня стреляли.

– И поделом, – сказал я мстительно. – Выстрел в колено – это всегда только первое предупреждение мафии.

Понятия не имею, что говорить человеку, который ради денег добровольно встрял в это дело, тогда как сам я заплатил бы большие деньги, чтобы выбраться из него.

– Патрик, хотите знать, почему моя мать отказывается выйти за вас? Потому что она была замужем за настоящим мужчиной, а не за спекулянтом чужими газырями.

Он испуганно заморгал и окончательно превратился в птицу под дождем. Я бы еще его помучил, если бы не увидел в окно полицейскую машину, лихо заруливавшую на стоянку приемного покоя. Из машины вывалилась парочка копов и двинулась к больничным дверям. Госпиталь всегда вызывает полицию при поступлении раненых, но у меня не было ни малейшего желания участвовать в этом расследовании.

– Ладно, не падайте духом. Верните деньги своему покупателю, объясните, что я непреклонен, и он оставит вас в покое.

Патрик забился, как заяц в капкане:

– Не уходите, Алекс! Куда вы?

Он попробовал уцепиться за мой рукав, но я стряхнул его пальцы:

– Меня вызывают в операционную. Я пройду мимо станции медсестер и попрошу, чтобы кто-нибудь занялся вашим коленом.

Копы уже шагали по коридору. Я выскользнул из палаты и поспешил на свой этаж.

Патрик, конечно, получил по заслугам, и все-таки невезучего комбинатора было жаль. Само собой, мне не нравилось, что история с газырем приобретала все более зловещие черты. К взлому и ограблению теперь добавилось огнестрельное ранение. Те, кто искал газырь, делали это не просто очень настойчиво, они проявляли еще и изрядную осведомленность. Как минимум эти люди знали, что Патрик связан с моей матерью.

Оставалось надеяться, что ФБР или полиция отыщут таинственного покупателя. А если нет, что тогда? Самое разумное было бы признать себя побежденным и отдать газырь вымогателям через того же Патрика. Но это было бы позорной капитуляцией, недостойной моих представлений о чести и памяти предков. Я не хотел чувствовать себя трусом, у которого большие мальчишки отжали папин подарок. И потом, меня защищали Виктор и ФБР в придачу.

Я совершил ошибку – не уступил.

Тегеран, 1920 год

Избавившись от хитроумного грека, Воронин поспешил к тенистому Хасанабад-скверу, где располагалось красивое европейское здание лучшей гостиницы города – отеля «Кларидж». Если Большой базар был сердцем Тегерана, если тысяча мечетей и голосистых минаретов являлись его душой и голосом, а Голестан с его правительственными зданиями и казачьими гарнизонами – мозгом и мускулами столицы, то ресторан отеля «Кларидж» служил аппендиксом. Здесь британцы мужественно несли тяжкую ношу белого человека.

На пыльной мостовой перед отелем красовалась запыленная Жестяная Лиззи – автомобиль «Форд» модели «Т». Может, именно он и подсказал вооруженному античной логикой Стефанополусу, что хозяин автомобиля и командир британского военного корпуса в Персии генерал-майор Денстервиль обедает в ресторане «Кларидж».

В полутемном зале соблазны Востока уступали место добродетелям старой Англии. Усатые официанты в фесках и огромных белых фартуках подавали не баранину с карри, а сэндвичи с огурцами. Под потолком клубился дым гаванских сигар. Спертый воздух раскаляло не уличное солнце, а пылающие дрова в камине, а вопли торговцев и крики муэдзинов тонули в трелях дребезжащего фортепиано и в шуршании британских газет недельной давности.

Внушительную фигуру генерал-майора Лионеля Чарльза Денстервиля не заметить было невозможно, хотя он сам поднял руку и оглушительным басом окликнул Воронина. Похоже, сегодня русский доктор был нарасхват.

Воронин познакомился с Денстервилем зимой 1917–1918-го, когда экспедиционный корпус генерал-майора вместе с российской Кавказской армией защищал персидские прикаспийские территории от наступления германских и оттоманских войск. Летом 1918-го власть в округе Гилян захватили местные большевистские советы вместе с повстанцами Кучек-хана, и госпиталь Воронина закрылся за отсутствием медикаментов и персонала. Тогда же Александр присоединился к многотысячной толпе беженцев, которых охраняла мотоколонна Денстервиля, отступавшая из Баку после тяжелейших боев. Там он и познакомился с генерал-майором, несколько раз даже обращался к нему в качестве единственного врача при беженцах. Тем не менее в обычный день командующий британскими силами в Персии не стал бы зазывать русского доктора за свой стол. Впрочем, в обычный день и Александр не посетил бы сей вертеп. Но сегодня все искали новостей.

Лионель развалился на стуле, широко расставив колени. Справа от него застыл с прямой спиной командующий Казвинским гарнизоном сертип Реза-хан, подчиненный покойного Турова. Слева устроился незнакомый Воронину тонкий маленький иранец в длинном хеджабе. Его молодое лицо цвета слоновой кости с удлиненной заостренной бородой напоминало святых Эль Греко.

Персы пили чай. В качестве уступки Англии они пользовались не традиционными стеклянными эстаканами, а вустеровскими чашками. Перед генералом стояла полупустая бутылка бренди. Способность английских военных пить в любое время суток, похоже, являлась секретным оружием Британской империи, а Денстервиль был эталоном офицера его величества Георга V. В придачу генерал учился вместе с Редьярдом Киплингом и даже послужил прототипом для его героя – обаятельного пройдохи Сталки. С тех пор Денстервиль чувствовал себя способным лично устроить судьбу колоний Британской империи.

Впрочем, Реза-хан – усатый, носатый, с пронзительным взглядом из-под густых крылатых бровей – уступал полковнику разве что в любви к спиртному. Воронин был хорошо знаком и с ним: три года назад сертип защищал рештский госпиталь от очередного нападения курдских бандитов. Колоритный персидский казак запросто мог бы послужить тому же Киплингу прообразом Маугли. Осиротевший в младенчестве Реза Савадкухи начал службу рядовым и проявил такую отвагу, сообразительность и решимость, что к сорока годам стал полковником в основанной русскими царями Казачьей бригаде Персии.

Третьим за столом был Саейд Зия эд-Дин Табатабаи, главный редактор антикоммунистической, пробританской и ультраправой газеты «Молния». Имя Саейд указывало, что его носитель вел свой род от самого пророка. Держался Табатабаи так, будто не только являлся потомком пророка, но и замещал его.

Вряд ли британский генерал, лучший персидский вояка и влиятельнейший журналист собрались в «Кларидже» только для того, чтобы помянуть Турова. Разумеется, местные жители имели полное право наслаждаться здешней духотой, дрянным виски, мухами и бренчанием расстроенного пианино наряду с сынами Альбиона. Но делать это всем вместе за одним столом было явным нарушением традиции.

При появлении Воронина все привстали. Разговор оборвался.

– Господа, отпевание раба божия Владимира состоится послезавтра, 21 июня, в Свято-Троицкой церкви на русском кладбище. – Для мусульман, которые на церковной службе присутствовать не могли, Воронин добавил: – Желающие могут прийти прямо на кладбище, будет прощание у могилы.

Генерал-майор плюхнулся в кресло, щелкнул пальцами над головой:

– Гарсон! – Усатый пожилой гарсон разлил бренди по бокалам. – Доктор, выпейте с нами за упокой души покойного русского героя.

Денстервиль слишком уважал себя, чтобы принимать сокрушенный вид. Генерал был уверен, что господь бог создал мир ради британской аристократии и только через нее являет свою волю, а смерть Турова служила интересам империи. Англия уже сто лет безуспешно соперничала с Россией за Персию, и только Керенский, отозвавший отсюда русские войска, позволил англичанам беспрепятственно завладеть этим сочащимся нефтью куском земного шара. Но Казачья бригада под командованием царских офицеров до сих пор оставалась главной и неподвластной Англии силой страны. А теперь появилась возможность прибрать бригаду к рукам. Корона Великобритании сможет украситься еще одной колонией.

Реза-хан лишь слегка приподнял свой бокал:

– Рахмат а-Хода! (Помилуй его Аллах!)

Смерть Турова освобождала вожделенный пост, а значит, могла оказаться выгодной и сертипу – при условии, что на него не падет подозрение в убийстве командира.

Потомок пророка даже не притронулся к алкоголю. Прижал тонкую руку к груди, сказал на безукоризненном английском:

– Всевышний Аллах знает лучше. Устранение русского командира было в интересах премьер-министра. Ему давно был нужен такой командующий дивизией, который бы силой пушек заставил непокорный меджлис ратифицировать англо-персидское соглашение.

Никто из этой троицы не изображал скорбь, но это еще не делало их подозреваемыми. Воронин невольно усмехнулся:

– Премьер-министр не стал бы так рисковать. Страна и так на грани полного развала, все страшатся большевистской интервенции. С чего бы премьеру раскачивать свою и без того дырявую лодку?

Денстервиль откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, отхлебнул бренди:

– А вдруг это сам шах решил избавиться от Турова?

– Как врач султана, я знаю наверняка, что Ахмад-шах не клинический идиот и не самоубийца, чтобы уничтожить свою вернейшую опору.

Зия эд-Дин поцокал в знак согласия:

– Я тоже полагаю, что это не шах. Людей, не угодных каджарским султанам, принято душить шелковым шнурком. Вряд ли такой традиционалист, как Ахмад-шах, стал бы нарушать почитаемый обычай.

Реза-хан выдвинул свою версию:

– Это могли быть люди Кучек-хана. Отсутствие эффективного командования у бригады позволит мятежникам двинуться на столицу.

Воронин оперся локтями о стол и с интересом слушал, не найдется ли в Персии еще кто-нибудь, кому было бы выгодно исчезновение честного и непродажного солдата, помимо его собеседников. Денстервиль уверенным, точным движением обрезал кончик сигары, снова наполнил свой бокал и бокал Воронина.

– Главная опасность сейчас – коммунистическая угроза. Если это не шах, значит, Турова убил Рихтер. Все-таки монархист Туров был этому прихвостню большевиков постоянной помехой. Полагаю, доктор, вы тоже не испытываете симпатий к красным? Помнится, вы рассказывали, что они расстреляли в Астрахани вашего отца.

Александр вспомнил счастливое смущение Турова, говорящего о помолвке, вспомнил распростертое в луже крови тело друга. Сцепил побелевшие в костяшках руки, сказал резче, чем намеревался:

– Генерал, у меня нет никаких симпатий к большевикам. Но я все же надеюсь, что будет найден и наказан истинный убийца моего друга, кем бы он ни оказался.

– Разумеется, разумеется. – Рука Денстервиля плавно пронесла сигару по воздуху, словно обходя такое ничтожное препятствие, как убийство Турова и принципиальность Воронина. – Но сейчас во главе бригады как можно скорее должен встать решительный офицер, понимающий, что интересы Персии требуют немедленного соглашения с Британией. Офицер, способный противостоять любой интервенции. И всецело преданный шаху, разумеется!

Реза-хан кивнул, заявил на фарси:

– Вернейшая опора шаха – иранский офицер. Бригадой должен командовать сын Ирана, способный восстановить в стране порядок. Персидская империя существует тысячи лет, и державе Кира и Дария предназначено великое будущее, бисмиллах.

– Трогательно видеть вашу общую преданность Каджарам и интересам Персии, – не удержался Воронин. – А кто этот сын Ирана, по-вашему?

Зия величественно простер длань к соседу, как бы преподнося его в дар отчизне:

– Это сертип Реза-хан. Доктор Воронин, вы могли бы совершить угодный Аллаху поступок и объяснить шаху, что такое назначение укрепит его власть и установит в стране порядок. Только Реза-хан может остановить революцию в Иране. Без сильного рулевого страна попадет под большевиков, не выстоит.

Желтушный Зия тоже оказался героем Киплинга – старейшим животным мира, питоном Каа, советником Маугли.

Денстервиль понюхал обрезанный кончик сигары, кивнул:

– Британия будет поддерживать это назначение.

Денстервиль, Зия Табатабаи и Реза-хан не теряли время. Впрочем, Воронину очень хотелось верить, что сертип в смерти Турова не виновен. Зачем было Реза-хану, прекрасно знакомому с Туровым, рисковать, стреляя в него издалека? Он мог подойти к своему командиру, не вызывая никаких подозрений, и бесшумно рубануть его шашкой с одного шага. А уж если Реза-хан стрелял бы, он попал бы в голову полковника с первой же попытки. Недаром его прозвали Реза-Максим – никто не умел так обращаться с пулеметом и с любым другим огнестрельным оружием. Воронин видел, как перс поливал огнем из «максима» атаковавших госпиталь бандитов. Он спас тогда от резни стариков, женщин, детей. И зачем сертипу срывать полковничий орден? Он не мог не понимать, что сам никогда не сможет носить его. Александр склонился к Реза-хану, негромко сказал по-русски:

– Сертип Реза-хан, я обязан вам своей жизнью и жизнью моих фельдшеров и больных. Я ваш должник. От всей души надеюсь, что вы не имеете никакого отношения к смерти Турова. Но вы должны знать, что полковника убили из казацкой берданки и соседи слышали, что Туров и его убийца спорили между собой по-русски.

Зия взглядом спросил у сертипа, в чем дело. Тот что-то быстро и тихо ответил. Зия прикрыл глаза и прижал кулак к губам. За убийство командира персидскому офицеру грозили несмываемый позор и какая-нибудь весьма неприятная казнь. Здесь, в Персии, за такое и сегодня закапывают живым в землю. Воронин кивнул:

– Увы, полиция подумала на сертипа.

Полиция, конечно, ничего не подумала, поскольку полиции в лице ее комиссара вообще не свойственно было думать. Но Александру хотелось услышать, что скажет в свое оправдание казак.

Однако Реза-хан хоть и подобрался, как тигр перед прыжком, но уверенного вида не потерял, молодец. Небось не знал еще о главной улике против себя. Зия перевел неприятную новость Денстервилю. Генерал-майор тоже продолжал невозмутимо греть бокал с бренди в огромных ладонях. А что еще ему оставалось? Другой лошадки, способной везти британский воз этого проклятого соглашения, не имелось: только силой можно было заставить нынешний несговорчивый меджлис согласиться сотрудничать с Англией. А британскому флоту персидская нефть нужна была позарез.

– Это еще не все. – Воронин перешел на английский. – На месте убийства полиция обнаружила серебряный газырь Реза-хана.

Все сразу уставились на черкеску казацкого полковника. На его широких плечах сверкали эполеты, чекмень украшали награды, звезды и золотые галуны, туловище пересекал ремень портупеи. Под всей этой слепящей глаза роскошью красовался полный набор из шестнадцати пеналов. Но нет, это была другая газырия, костяная. Лицо Реза-хана побагровело:

– Газырь у меня вчера украли в хаммаме Гандж-Али-хана! Но я там такую бучу устроил, они это не скоро забудут. Надо было порубить этих ворюг в кусочки!

– Из-за газыря?

– Это не просто газырь! Эта газырия в нашей семье три поколения от отца к сыну переходила. – Реза-хан обвел всех взглядом Зевса-громовержца: – Надеюсь, никто не подозревает, что я убил своего командира!

Денстервиль почмокал сигарой, Зия рассматривал поднос со сладостями, вдумчиво выбирая между бахлавой, нугатом и тающими во рту конфетами. Никто не сомневался, что жестокий, вспыльчивый и амбициозный сертип мог убить кого угодно. Три года назад именно Реза-хан помог Турову сместить полковника Клерже, когда тот попытался перейти на сторону большевиков. А теперь британский генерал и персидский аристократ надеялись использовать малообразованного простого рубаку в своих интересах. Но если бы Воронину пришлось делать ставки, он бы еще подумал, на кого поставить. Сертип был гордым сыном бесконечно униженной страны. Он не отдаст добровольно Иран англичанам. Реза-хан напоминал Маугли, но еще больше он напоминал Шерхана.

Александр сказал по-русски:

– Сертип, против вас так много улик, что, может быть, их даже слишком много: ваше внезапное появление в Тегеране, берданка, спор по-русски, газырь, ваше отсутствие в казармах во время убийства. Если у вас есть алиби, самое время сообщить его полиции. – Реза-хан не стал ничего объяснять, только его левый ус дернулся. Александр продолжил по-английски: – Но есть по меньшей мере один факт, который свидетельствует, что это не вы. В руке Туров держал окровавленную шашку. Похоже, перед смертью он успел ранить своего убийцу, а вы, насколько я могу судить, невредимы.

Денстервиль невозмутимо развеял ладонью не то дым, не то сомнения:

– Вот видите. Ищите убийцу среди коммунистов. Это наверняка Рихтер! Карл Рихтер – отвратительный тип. Он как-то пытался заложить мне своего начальника Коломийцева. К сожалению, в обмен он потребовал убежища в Британии. Я был вынужден отказать – не мог сделать такую скотину подданным Его Величества.

Зия задумчиво пропустил угольную бороду сквозь кулак:

– Похоже, Карл нашел другого покупателя на жизнь советского посланника. Год назад Коломийцев был захвачен белогвардейцами по дороге из Москвы и расстрелян. С тех пор Рихтер негласно исполняет обязанности представителя Москвы. Следуя воле Аллаха, я бы немедленно выслал этого советского шпиона. У него даже дипломатического статуса нет.

Реза-хан почесал висок:

– Искандер-джан, если вы правы и убийца ранен, тогда это не Рихтер. Я повидал много ударов шашкой, но ни разу не видел, чтобы на следующее утро после такого ранения человек мог бегать вприпрыжку.

Александр уточнил:

– А вы видели Карла? Сегодня? И он бегал?

– Как ни в чем не бывало. Я случайно наткнулся на него неподалеку от железнодорожной станции. Вышагивал эдаким аистом по улице Валиаср. – Это Реза-хан подметил метко: длинный и худой Карл всегда выглядел, точно аршин проглотил. – Как раз его окликнули из чьей-то пролетки, и он побежал к ней. Человек, по которому рубанули шашкой, не мог бы даже стоять на ногах. – Реза-хан свел густые брови: – Но из пролетки его окликнули как-то иначе, не Карл. Каким-то русским именем.

Воронин кивнул:

– Еще в начале войны он очень патриотично поменял немецкое имя на русского Николая.

– Проще, чем сражаться в Баку с турками и германцами, – пренебрежительно заметил Денстервиль. Воронин разбавил свой виски содовой.

– Рихтер в любом случае не мог убить Турова. Всю прошлую ночь он маялся приступом горячки, за ним ухаживал доктор Стефанополус.

Лионелю было решительно все равно. Он проводил глазами дым своей сигары:

– Доктор, поведайте нам секреты шахского сераля. Признайтесь, вы щупаете пульс у гаремных пери?

– Что вы, генерал. Меня никогда не впустили бы в гарем. Это доктор Стефанополус там как у себя дома.

– Опасный человек этот доктор Стефанополус.

– Вы полагаете, честь шаха в опасности?

– О чести шаха не знаю, но вы ему не доверяйте. Он уверял мистера эд-Дина, что вы советский шпион. – Денстервиль похлопал Воронина по плечу. – Не волнуйтесь, дорогой доктор, я ему не верю. Советский шпион не стал бы разбавлять виски содовой.

Когда Александр вышел из «Клариджа», уже смеркалось. Мальчишки облепили автомобиль Денстервиля, как мухи бахлаву, муэдзины созывали правоверных на вечерний намаз, водонос наливал прохожему воду из запечного курдюка, женщина в хиджабе плыла по немощеной улице с большим тюком на голове. Все знали, что им делать, кроме лейб-доктора султана Персии Александра Воронина.

О том, чтобы явиться к Елене Васильевне в подпитии, не приходилось и думать. Но откладывать эту встречу до бесконечности тоже невозможно. Завтра он непременно соберется с духом, дойдет до несчастной невесты и наконец выразит ей свое соболезнование. Не важно, что он чувствует, важно хоть немного облегчить девушке горе.

Лос-Анджелес, 2017 год

Светлана вышла на пенсию уже год назад, а неприятное слово «пенсионерка» по-прежнему резало слух. Слово не поспевало за реальностью XXI века, вызывало ассоциации со сплетницами на дворовой лавочке, с отжившим свое, вышвырнутым из потока событий человеческим шлаком. А Светлана оставалась спортивной, деятельной, занятой женщиной и выглядела так хорошо, как только можно выглядеть без ухищрений пластической хирургии, когда тебе за шестьдесят.

Для нее долгожданный уход на раннюю пенсию должен был стать началом нового, лучшего жизненного этапа. Наконец она сможет делать все, чего ей, директору лаборатории фармацевтической компании, всегда хотелось, но на что никогда не хватало времени.

Почти сорок лет назад Светлана окончила Московский институт тонкой химической технологии, вышла замуж за сокурсника Леню и вместе с ним эмигрировала в Штаты. Пока писала кандидатскую в Висконсинском университете, брак развалился. Уже постдоком в фармацевтической компании вышла замуж за Артема Воронина. В начале 1992-го получила приглашение возглавить лабораторию в крупной фармацевтической фирме в Лос-Анджелесе, и семья переехала в Калифорнию. И все эти годы в дождь и в ведро отчисляла двадцать процентов зарплаты в пенсионные фонды. Деньги вкладывала в акции – консервативно, никаких рискованных спекуляций. Полностью выплатила ипотеку за просторный кондо в Санта-Монике с видом на океан. Репарации за гибель Артема и оставшаяся после него пенсия тоже, конечно, помогли. Настало время пожать плоды усилий всей жизни.

Она оставалась занятым человеком со множеством увлечений: путешествия, рисование, йога, танго. В последние годы появился Патрик – внимательный, любящий, заботливый. Немножко смешной, чуть ли не на голову ниже самой Светланы, да и старше на восемь лет. Но не поэтому она отказывалась выйти за него замуж. Патрик – прекрасный друг, романтичный кавалер, с ним приятно делить досуг, но два предыдущих брака принесли ей слишком много горя. Первый муж, ради которого она решилась на эмиграцию, ушел к другой в первый же тяжелый год новой жизни. А Артем Воронин, с которым Светлана надеялась состариться и умереть в один день, которого нетерпеливо ждала из бесконечных командировок в самые жуткие уголки мира, вернулся из Кабула в цинковом гробу. Боль от той потери не прошла до сих пор и не пройдет никогда, потому что сыну пришлось расти без отца. Да и нужно ли выходить замуж на старости лет, и тем более без большой и страстной любви? Пусть уж Патрик остается бойфрендом, раз уж американцы нашли слово для таких отношений. От добра добра не ищут.

Ранняя по американским меркам пенсия казалась прекрасным решением. Но уже через год Светлана чувствовала себя пассажиром, отставшим от поезда на глухом полустанке. Свободное утро с чашкой кофе на залитом солнцем кремовом диване уже не радовало так, как в первые дни. Она осуществила все, о чем мечтала: уроки йоги, рисование, телесериалы, путешествия, походы в рестораны. А спустя год оказалось, что из всех этих приятных и интересных занятий складывалась только бессмысленная трата остатка жизни. Неужели впереди никаких побед, никаких достижений? Отныне и навеки только сериалы? Фейсбук и танго больше не казались ей достаточным содержанием жизни.

Патрик – чудесный человек, за нее в огонь и воду. Но, положа руку на сердце, он все же изрядный педант и зануда. В малых дозах он был необходим, а в больших приедался и начинал раздражать. Она тоже не сахар, но с возрастом своих странностей все больше, а готовности терпеть чужие – все меньше. Лучшая подруга Юля продолжает проверять химические свойства онкологических лекарств, вторая подруга Женя увлеклась внуками. А у Светланы внуков не предвиделось, у нее и сын-то урывками. Каждый разговор Саша прерывает торопливым: «Мам, извини, вызывают в операционную».

Конечно, она не позволяла себе вмешиваться в его личную жизнь. Это давалось легко, потому что Саша ничего личного матери никогда не рассказывал и со своими девушками не знакомил. Недавно Светлана случайно столкнулась с ним и его новой подругой на праздновании дня рождения в знакомой семье и только расстроилась. Эта шумная, вульгарная Самира совершенно не подходила ее сыну, труженику и идеалисту. Саша – романтик и страстно интересуется прошлым предков по отцовской линии, поэтому и увлекся иранкой. Но эта пышная роза была чересчур яркой и экзотичной. Что значит актриса? И что это за импорт-экспорт у папаши? Хорошо, если просто торговля коврами, а не какой-нибудь криминал. Светлана помалкивала скрепя сердце.

И вдруг – луч солнца во тьме! – Саша предупредил, что позвонит его новая коллега, она ищет хорошего преподавателя йоги. Не возьмет ли мама ее на свои уроки? Коллега, значит, тоже врач, а не актриса, прости господи. А как зовут коллегу? Екатерина Соболева. Ага, русская девочка, своя. Внуки смогут с бабушкой говорить по-русски! Да с радостью, с радостью, Сашенька!

Екатерина Соболева Светлану поразила и даже слегка обескуражила. Резиденту в хирургии должно было быть никак не меньше двадцати пяти, но Екатерина с заколотыми на затылке русыми волосами, открытым гладким лбом, серыми спокойными глазами и тонкой шеей выглядела школьницей. Далекая от ослепительной красоты Самиры, она обладала врожденным благородством истинной леди. Светлый маникюр на коротких ногтях, умеренная косметика, элегантная одежда и бесценная простота в стиле Натали Портман.

Как пахнет свежестью от чистого белья, так веяло от Екатерины хорошим воспитанием. Такие девушки растут в благополучных, любящих семьях, они непременно отличницы и спортсменки, они поступают в хорошие институты, например в МГМУ – Первый Московский государственный медицинский университет имени Сеченова.

Екатерина производила впечатление женщины уверенной в себе, но не самоуверенной. Такая может потерпеть неудачу, но не чувствует страха перед поражением. Для этого надо не только родиться с золотой ложечкой во рту – нужна еще крепкая страховочная сетка в лице любящих родителей.

Светлана сама была амбициозной, трудолюбивой, не ждала поблажек и умела преодолевать трудности. Она прожила не самую легкую жизнь: эмигрировала, справилась с потерей мужа, в одиночку вырастила Сашу, собственным трудом и упорством добилась в Америке профессионального успеха. Здесь таких уважают. Но у женщин, всем обязанных только себе, знающих, почем фунт лиха, прошедших трудный путь по социальной лестнице, не остается этой невозмутимости принцессы, которая в таком избытке имелась у девочки из Питера.

Если бы Светлана сочиняла идеальную невестку, она придумала бы женщину, как две капли воды похожую на Екатерину Соболеву. Девушки такого отменного качества получаются у бога только в особо удачный день. Случайно размял господь глину – и в мире появилась Жаклин Кеннеди. Крутанул гончарный круг – Одри Хепберн. А иной раз старик долго месит, лепит, старается, переделывает, в талии убавляет, в декольте прибавляет, а выходят Мэрилин Монро, Элизабет Тейлор, Брижит Бардо или Самира. Они, конечно, ослепительны, но рядом с настоящей леди кажутся королевами класса в пролетарской школе.

Но Саша слеп, он видит только Самиру. Светлане остается укрепить знакомство с симпатичной девушкой в надежде, что сын когда-нибудь прозреет. После урока йоги она предложила Екатерине при случае вместе прогуляться по Родео-драйв.

– Это в Беверли-Хиллз, наша самая роскошная торговая улица. Помните, Джулия Робертс в «Красотке» делает там покупки?

– С удовольствием, Светлана Сергеевна.

– Как насчет завтра?

– Давайте в субботу. В будние дни я очень поздно выхожу из больницы.

– Хотите, я вас заберу?

– Если можно, давайте встретимся прямо там. У меня много дел по дороге.

Очень любопытно посмотреть, как поведет себя недавно прибывшая в Америку россиянка на роскошной Родео-драйв, в этом святилище снобов и щеголих.

Екатерина, разумеется, повела себя так, словно всю свою жизнь покупала в торговых храмах. Легким шагом, без робости и наглости, входила в бутики Bottega Veneta, Gucci и Dior, к унылому углу распродаж не спешила, рассматривала одежду вдумчиво, на ценник смотрела в последнюю очередь. Купила только легкий шелковый свитер, льняные брючки и платье из каких-то новомодных экологических материалов, но каждая из выбранных вещей отличалась неподражаемой элегантностью. Впрочем, у Екатерины были такая уверенность в манерах, такая изящная походка и такая идеальная фигура, что на ней даже хирургические штаны с курткой наверняка смотрелись отлично.

После шопинга дамы свернули за угол и сели за столик в Le Pain Quotidien. Из дверей кафе на всю улицу пахло свежеиспеченным хлебом. Светлана разумно удовлетворилась греческим йогуртом с овсянкой и ягодами, а Екатерина, явно одна из тех счастливиц, которые никогда не сидят на диете, но всегда остаются худенькими, как подростки, заказала бельгийские вафли с мороженым. По-английски она говорила совершенно свободно, с британским акцентом.

– Догадываюсь, вы и штангу не качаете, и по беговой дорожке в спортзале не бегаете, – вздохнула Светлана.

– Нет, – согласилась Екатерина. – Но я играю в теннис и очень люблю гулять пешком.

– Вы изумительная девушка. Очень жаль, что у вас уже есть молодой человек.

– Какой молодой человек?

– Этот накачанный, который вас привез.

– А, Денис! – Катерина улыбнулась и махнула рукой так, что стало ясно: обручальное кольцо от Дениса на этой руке не появится никогда. Это вселило в Светлану новые надежды. Она приступила к деликатному и ненавязчивому допросу:

– Так вы давно в Лос-Анджелесе?

– Нет, совсем недавно. Я была зимой на собеседовании в разных больницах, потом вернулась домой, в Санкт-Петербург, и приехала уже только к началу резидентуры.

– А я думала, вы из Москвы. Саша говорит, это большая редкость, чтобы студентку российского вуза приняли в хирургическую ординатуру в «Рейган».

Необыкновенная Екатерина Соболева одновременно восхищала и настораживала. Такие девушки иногда встречаются в Европе, очень редко – в Штатах. И уж совершенно необъяснимо, как такая леди появилась прямо с брегов Невы.

– В Москве я училась, а родители живут в Питере. Очень скучаю по ним и по городу.

– Да, это особенный город. Жаль, я там так и не побывала с тех пор, как уехала из СССР. А Саша вообще никогда не был.

– Правда? Мне казалось, он везде на свете побывал.

Светлана порадовалась, что разговор свернул на того, о ком, кажется, и Екатерина была не прочь поговорить.

– Да, Саша много путешествовал. Эта любовь к новым местам и к приключениям у него от отца. Артем тоже был неуемный, все время скитался из страны в страну. Из-за этого и погиб.

– Ваш муж погиб? Как?

– Он работал в торговом представительстве, поехал в Афганистан, и его застрелили ночью на улице. Убийцу так никогда и не нашли. – Светлана придерживалась этой версии в беседах со знакомыми вот уже двадцать пять лет.

– Какое несчастье. – Екатерина отставила тарелку, брови ее взлетели, серые глаза потемнели. – Бедный маленький Саша.

– Да, мне было его безумно жаль. После смерти Артема нам с Сашей очень помог друг мужа, Виктор. Они дружили всю жизнь. Первое время Виктор у нас постоянно бывал. Потом, представьте, мне показалось, что он стал за мной приударять. А он ведь был самым близким другом Артема и женатым человеком…

– Может, именно поэтому. Жены друзей часто нравятся.

– Да, вы правы. Он всю жизнь соревновался с Артемом, а Артем с ним никогда. Я не уверена, так ли уж сильно я ему нравилась, но вот занять место Артема, заменить его, превзойти – это у Виктора было. Он Артему был такой, знаете, друг-соперник. Мне иногда даже казалось, что он и Саше хотел заменить отца. У Виктора, правда, своего сына нет, только дочь. Может, еще и поэтому он так старался повлиять на Сашу.

– Мужчины часто соперничают. Это не значит, что он не был настоящим другом.

– Да, конечно. Я сама себе говорила, что не надо вызывать дух дедушки Фрейда. Поэтому и не вмешивалась, хотя иногда казалось, что он требует от мальчика слишком многого. А для Саши он, естественно, был героем, боевым товарищем погибшего отца. Я даже капельку ревновала.

– Наверное, Саше нужна была фигура отца.

– Да, это я понимала. И очень долго не позволяла себе мешать им, хотя Виктор часто затевал довольно опасные приключения. Когда у тебя единственный сын, над ним трясешься, на нем вся жизнь концентрируется. Это плохо. Я стараюсь не вмешиваться в Сашину жизнь и чем-то занять свою.

Светлане не хотелось жаловаться, но, кажется, это не совсем удалось, потому что Екатерина сказала:

– Уверена, у вас прекрасная жизнь и множество ухажеров!

– Множества, конечно, давно нет. Но есть Патрик. Он верный, постоянный, заботливый, внимательный. Ради меня даже освоил танго, хоть и жалуется. Но никто на свете не идет ни в какое сравнение с Артемом. Ах, Екатерина!.. – Девушка была дружелюбной, но дистанцию держать умела, и язык не поворачивался назвать ее Катюшей. – Эти Воронины, таких, как они, больше нет.

Екатерина согласно кивнула:

– Доктор Воронин производит впечатление человека исключительного. Но в операционной он, знаете, суров. Постоянно экзаменует и стирает в порошок, если чего-то не знаешь. Его все резиденты побаиваются.

– Да что резиденты, я сама его иногда побаиваюсь. Но если бы мне надо было определить его только одним словом, я бы выбрала определение «благородный». – Светлане стало неловко, что она так расхваливает собственное чадо. Справедливости ради добавила: – Только чем лучше человек, тем труднее найти ему достойную пару.

Екатерина засмеялась:

– Вы извините, это, как правило, о женщинах говорят.

– С мужчинами то же самое, их осаждают совершенно не подходящие им девицы. – Светлана отставила пустой стакан из-под парфе. – Ему бы обратить внимание на девушку его круга, а тут этот природный катаклизм. Знаете, тропическим циклонам всегда дают женские имена. Вот ураган Самира, кажется, сильнейший на шкале. – Светлана загрустила, но тут ей пришла в голову исключительно удачная хитрость: – Екатерина, а вы свободны в следующие выходные? Можно я приглашу вас на обед?

– Нет, что вы! – Екатерина испугалась. – Я не могу, я же с доктором Ворониным вместе работаю. Умоляю вас, не ставьте меня в неловкое положение. И потом, Денис.

Светлана не решилась настаивать. Такие девушки, как Екатерина, наверное, и не влюбляются. У таких небось и сердечных страданий не бывает. Вместо этого они вдумчиво выбирают среди множества ухажеров достойнейшего. Саша, конечно, достойнейший, но матери хотелось бы, чтобы избранница любила его самого, а не только ценила его достижения.

– Вы бы видели эту его персидскую царевну, – простонала она.

Екатерина повертела ножку бокала с соком. Как видно, о Самире она слышала впервые. Но если и разочаровалась, ничем этого не выдала и ровным голосом произнесла:

– Что же плохого, что иранка?

Подходит ли такая стальная орхидея Саше, который доверяет людям с первого взгляда и никогда не скрывает своих чувств? Впрочем, нет смысла прикидывать: Саша полностью оккупирован своей рождественской елкой.

– Его как раз и привлекло то, что она из Персии. Но откуда она вдруг взялась сразу после ограблений?

– А что, доктора Воронина ограбили? Неужели вы подозреваете, что она в этом замешана?

– Не исключено. Не так давно к Саше в дом вломились. А спустя неделю кто-то рылся и у меня. Пропали в основном бумаги, связанные с Артемом, дедом и прадедом Саши. Причем все это сразу после программы на радио, в которой Саша рассказал о нашей семье. В том интервью он упомянул одну вещицу, оставшуюся ему от прадеда. Она когда-то у нас была, но ее давно нет. – Светлана запуталась: она не привыкла врать. – Вот вскоре после этого нас и ограбили. Саша думает, что искали именно эту вещь. Конечно, не нашли, потому что у нас ее уже давно нет, – уточнила она еще раз на всякий случай. – А сразу после этих неудачных ограблений откуда ни возьмись появляется Самира. Саша о моих сомнениях и слышать не хочет, у него жизненный принцип такой: «Пусть меня лучше обманут и обворуют, чем я всю жизнь буду всех подозревать и беспокоиться по этому поводу». Он жутко доверчивый и беззаботный.

– Мне нравится этот принцип. Только очень сильный и уверенный в себе человек будет безоглядно доверять окружающим. Но в операционной по нему не скажешь, что он такой беззаботный. В больнице он очень суров и собран, прямо страшно с ним работать в одной комнате.

– Что вы, это он просто притворяется суровым, чтобы вас пугать! Однажды к нам на променаде подошел разносчик мороженого. У меня не было наличных, а у Саши только сто долларов. Этот торговец сразу просек, с кем имеет дело, предложил сбегать и разменять. Я говорю: нет, спасибо. А Саша: надо верить людям. Тот оставил нам в залог свой пенопластовый ящик и побежал разменивать Сашину сотню. В общем, в тот вечер он так и не вернулся. А в ящике оказалось всего два последних мороженых.

Светлана автоматически помешивала кофе без сахара. Как получилось, что вместо того, чтобы деликатно и ненавязчиво разузнать как можно больше о Екатерине, она сама наболтала так много лишнего?

– Значит, все кончилось не так уж плохо! – Екатерина аккуратно вытерла руки о салфетку. – Скажите, а эта вещь, которую все ищут и которой у вас давным-давно нет, это, случаем, не серебряный казацкий газырь?

Тегеран, 1920 год

Еще до рассвета, поеживаясь от ночной прохлады, Александр спускался по сырым ступенькам знаменитого в Тегеране хаммама Гандж-Али-хана.

Из распахнувшейся двери душно и сыро пахнуло паром, мылом и кунжутным маслом. В сводчатом, украшенном разноцветной плиткой зале с фонтаном трое посетителей курили кальян, в углу над седым благообразным мужчиной трудился брадобрей.

Прислуживающий посетителям мальчик выдал Александру полотенце и большой полотняный лонг. Воронин разулся, разделся, задвинул ботинки под скамейку, повязал лонг на бедрах.

Свою одежду завернул в полотенце и тоже, как полагается, запихнул под скамью. В предбанник вошел толстый мускулистый даллак, банщик. Александр как раз оглядывался, куда бы пристроить докторский саквояж.

– Доброе утро, дженаб а-доктор, кладите ваши вещи вот сюда, пожалуйста. Не волнуйтесь, у нас ничего не пропадет.

В Тегеране даже Гарун аль-Рашиду не удалось бы остаться неузнанным.

– Спасибо вам за вашу помощь, почтенный, – вежливо поклонился Александр. – У меня в сумке бесценные анализы самого его императорского величества султана Ахмад-шаха. В другом месте побоялся бы оставить, за них придется головой отвечать. Но в вашем заведении я не беспокоюсь.

Упоминание об анализах султана и повинной голове произвело то впечатление, на которое Воронин рассчитывал. Банщик поднял ладони:

– Сейчас позову мальчика, уважаемый доктор, пусть посидит при вашем саквояже. Уж очень плохие времена наступили, ни за кого нельзя поручиться, а анализы его императорского величества ценнее всех алмазов и изумрудов Вселенной. Шахруз, иди сюда, бездельник! – Прибежал тощий мальчишка с хитрыми глазами, банщик поощрил его легким подзатыльником. – Сиди, сторожи саквояж, паршивец. Шкуру с тебя спущу, если опять что пропадет! Почисть пока нашему гостю ботинки.

– Надеюсь, не пропадет. – Александр все еще не решался оставить саквояж. – С Реза-ханом-то вон какой неприятный случай вышел. Но там, я понимаю, была не ваша вина.

– Аллах свидетель, мы ни при чем! – подхватил банщик, потуже затягивая на крутом брюхе длинный красный лонг. – Пятнадцать лет я здесь от зари до поздней ночи, все ради правоверных, ради молящихся в нашей мечети. У нас все посетители свои, люди почтенные, все соседи. Мы всех знаем. Ни у кого нет такой клиентуры. Отродясь такого не случалось, чтобы в нашем хаммаме что-нибудь пропало!

– Спасибо вам за заботу, хаджи. Я Искандер, а вас, простите, уважаемый, как звать?

– Очень приятно, огаи-Искандер. Я Рустем, меня так все и зовут – Рустем-даллак.

Одновременно Рустем складывал в принесенный мальчиком таз все необходимое для основательного мытья: кусок мыла, шерстяную мочалку, пемзу, миску с шершавой смесью из белой глины. Воронин потрепал мальчишку по встрепанной шевелюре, сунул ему в ладонь припасенные монеты:

– Спасибо, Шахруз-джан. Мало ли что. Вдруг опять кто чужой явится.

– Не было здесь никого чужого, – пробормотал Шахруз, осторожно трогая красное ухо. – Просто у сертипа голова не совсем здоровая, да накажет его Аллах милосердный.

Банщик подхватил собранные вещи и, шлепая босыми ногами по мраморному полу, повел Воронина в первую комнату для мытья.

– А что у сертипа пропало, огаи-Рустем, что он так разозлился? Деньги? Орден? Оружие? – полюбопытствовал Александр на ходу.

– Если бы деньги, я бы понял. Но ничего подобного. Просто какая-то побрякушка из казачьего обмундирования.

– Галун? Эполет?

– Нет, что-то другое. Казаки такие штуки на груди носят.

– А! Газырь.

– Вот-вот, газырь. А шум сертип поднял, словно у него первенца украли. Только отперли двери, еще до утреннего намаза ворвался. Кричал, что это была семейная реликвия, от отца осталась. Уборщика нашего прибил, Шахрузу, бедняге, едва уши не открутил. – Банщик надел на руку жесткую варежку-мочалку. – Сертип военный человек, суровый. Чуть что – сразу ругаться и бить. Когда здесь после бани одевался, не обратил якобы внимания, а как вернулся в казарму – сразу заметил. Так каждый может на улице что угодно обронить, а нас потом обвинить, да простит меня милосердный Аллах!

– А вы хорошо помните, он действительно вечером до этого мылся?

– Мылся, – неохотно подтвердил банщик. – Такого второго нет, с такими глазищами. И вообще сердитый господин, сразу видно, сертип, а то и генерал. Но сколько ни дерись, если уборщик не нашел, значит, не у нас пропало, так откуда я ему его семейную реликвию достану? У нас красть некому, все свои, постоянные клиенты, очень почтенные люди, да пребудет на них благословение Аллаха.

– И в тот вечер одновременно с сертипом никого чужого не было?

– Я весь тот день прекрасно помню, господин доктор. В тот день имам очень хорошую фатву против британского чая произнес. Пока Реза-хана мыл, я все ему в точности пересказал. Ему и доктору Стефанополусу, тоже наш клиент, очень почтенный человек, весь гарем лечит, хоть и кафир, чтоб Аллах наказал всех неверных! Я как вернулся домой, так весь чай под горячую руку и выбросил. С тех пор дома чаю нет, пью только здесь, в бане. Здесь у нас хороший чай, свой, от правильных людей.

– Значит, Реза-хан мылся позавчера?

– Выходит, что так, Искандер-огаи. Вчера утром я уже пришел, даже чаю не попив, а тут осерчавший сертип точно медведь зимой. Чуть не убил. А той же ночью какого-то русского полковника убили. Я сразу сказал себе: ну и ну, Рустем, мало того что чаю не выпить, так еще и офицеров на улицах стреляют. Плохие, плохие времена настали, да пребудет с нами милость Аллаха.

– Так Реза-хан свой газырь потерял еще до смерти полковника?

– Выходит, так. Вой-вой-вой, неужто Реза-хан за свой газырь полковника убил?

– Да с чего вы взяли, что его Реза-хан убил?

– Он мог. Очень сердился из-за своего газыря. Вчера утром ворвался, прямо бушевал. Слышишь, Мухаммед-джун, что господин доктор говорит? Реза-хан полковника за украденный газырь убил!

– Да не говорил я ничего такого. В том-то и дело, что никто не знает, кто убил полковника.

– Если он у Реза-хана газырь украл, то Реза-хан ни за что бы этого так не оставил. – Банщику явно нравилась эта версия, он не желал с ней расставаться. – Потому и убил небось.

– Да с какой стати ему на полковника думать, если полковника здесь даже не было?

– Вот и я удивляюсь. Но вы ученый человек, вам, конечно, виднее. Может, этот полковник газырь в казарме украл. Реза-хан рассердился на нас, а мы его газырь в глаза не видели. Он в тот вечер спокойно помылся и очень довольный ушел. Только на следующее утро такой сердитый прибежал. Нет чтобы сердиться, что его командира убили, а он из-за газыря. Пусть уж теперь Шахруз с вашими анализами посидит. И сразу, как пойдете одеваться, все анализы и проверьте. Нам наше честное имя даже султанских анализов дороже. Двадцать лет работаю, а такого позора никогда не терпел.

Не снимая лонг, Александр лег на чистый мраморный пол, и банщик жесткой рукавицей принялся натирать ему спину. Александр любил ритуал персидской бани, но на этот раз постанывал от боли: расстроенный происшествием Рустем усердствовал так, словно намеревался содрать с русского кафира всю кожу.

Если Реза-хан объявил о пропаже газыря только на следующее утро после убийства, вопрос о его вине оставался отрытым. Сертип мог говорить правду, но мог и заявить, что газырь у него украли, когда обнаружил, что потерял улику на месте преступления.

Несколько усатых персов, каждый со своим тазиком, исподтишка рассматривали худого белокожего иноземца. Похоже, здесь все постоянно на виду, никто чужой не остался бы незамеченным. Если газырь украли в хаммаме, тогда это кто-то из постоянных посетителей.

Банщик продолжал развлекать нового клиента:

– Когда русские в Персии были, хорошие времена были. Торговля была, порядок был, работа была, клиенты были. А теперь что? Рихтер-ага уверяет, что вот-вот и у нас большевистская революция начнется.

– А Карл Рихтер тоже ваш клиент?

– Конечно. Он хоть и превратился из почтенного господина в товарища, – банщик с насмешкой выговорил русское слово, – а мыться любит по-прежнему. Но нам большевики ни к чему. Иран на вере в Аллаха стоит, на чести и на торговле. Нам только порядок нужен. Сильный шах нам нужен, а не коммунистическая революция.

– А позавчера Рихтер здесь был?

Рустем-ага равнодушно покачал головой:

– Нет, давно не было. Последний раз неделю назад был. Небось заболел или уехал куда.

Третий раз уже подтверждается непричастность Рихтера. Хотя если бы убийцу можно было выбирать, Александр выбрал бы Карла. После него и Реза-хана остается только один возможный подозреваемый, который и в список-то был включен только из-за того, что неравнодушен к Елене Васильевне и говорит по-русски.

– А других русских клиентов у вас нет? Петр Шестов к вам не ходит?

– Такого вроде не припомню. А как этот Петр выглядит?

– Выше меня, тоже худой, волосы темные, бородатый, усатый, в очках.

– Не обижайтесь, господин Воронин, но для нас все вы, русские кафиры, на одно лицо. Красивые, но похожие. Вот только что вы не усатый и не в очках. Нет, у нас такой только Рихтер-ага. Очень почтенный человек, хоть и товарищ.

Похоже, и Петр здесь ни при чем.

Банщик соскреб с Воронина остатки его кожи, облил водой из шайки и повел по длинному коридору в парную, гарм-хане. Здесь от жара нечем было дышать и казалось, что кровь испаряется через поры. Александр влез в обжигающую воду бассейна, невольно охнул: в такой человека можно было живьем сварить. Голос банщика продолжал гулко гудеть под затуманенными сводами:

– Последние времена настали. В хаммаме воруют, на базаре воруют, того и гляди у мечети страшно будет обувь оставить.

– На базаре-то всегда воровали, нет?

Даллак отвинтил кран, подлил еще немного кипятка:

– Воровали всегда, но раньше нормальные воры что крали? Курицу. Украшения. Платья. А нынче ружья, и те воруют.

Из скрытого паром угла кто-то окликнул банщика:

– Пардон, Рустем-ага, нельзя ли мне кровь пустить? Что-то кровь у меня загустела – когда в гору иду, прямо задыхаюсь.

– Простите, огаи-Шейбани, сегодня некому кровь пустить. Брадобрей наш пораньше ушел. У него в семье свадьба. Вот разве что глубокоуважаемый доктор согласится вам помочь.

– С удовольствием пустил бы вам кровь, уважаемый, – вежливо ответил Александр в туман, – но у меня с собой ни ланцета, ни иглы.

– Ничего страшного, дженаб а-доктор, мерси. Мне завтра наш Абдулла пустит.

Банщик повел Александра обратно в раздевалку, предложил чай. Сел напротив, оглянулся на занятых своими делами посетителей, понизил голос, прошептал:

– Дженаб а-доктор, пустить кровь всегда найдется кому, а вот нельзя ли к вам обратиться, если понадобится маленькая операция? За плату, разумеется, за хорошую плату.

– Да зачем вам я? Если деньги не проблема, то докторов много.

Рустем-ага завел глаза вверх, зацокал:

– В таких операциях, понимаете, еще и деликатность нужна. Иногда неловко в больницу и врач нужен умелый. А то вот недавно прислуга товарища Рихтера умерла…

– Отчего умерла?

– Воля Аллаха, значит. Умерла, бедняжка. Красивая была, молодая, веселая. От этого и умерла. А был бы врач более искусный, жила бы и дальше, иншалла.

Банщик пошел за полотенцами. Когда он вернулся, Воронин был погружен в собственные мысли. Уже вытирая волосы, спросил:

– Сдается, Рустем-ага, вы правильный человек достать в Тегеране что угодно. Если мне, допустим, оружие понадобится, где я его могу достать, не подскажете?

– Конечно, подскажу. Вы же теперь наш клиент, уважаемый доктор. На Большом базаре, конечно. Неподалеку от Джума-мечети найдете лавку оружейника Наиба Мансура. Хороший человек, почтенный человек. Тоже наш постоянный клиент. Сошлитесь на меня, он сделает что может. Так можно к вам обратиться, если понадобится врач?

– Спасибо за ваше предложение, почтенный, но днем я обязан быть во дворце, а по вечерам я в русской богадельне, там, кроме меня, некому.

– Но если надумаете, скажите. Люди платят большие деньги за умелую операцию, а еще большие – за молчание. Ложитесь сюда, доктор, на подстилку, сейчас моштмальчи придет, массаж сделает.

Из хаммама Александр шел, не чуя под собой ног. Тело словно парило. Полегчало и душе, как будто горячая вода, растирания и массаж выпарили, смыли и унесли часть боли. Мысли тоже стали невесомыми. Было что-то важное, какие-то твердые горошины смысла, выуженного из болтовни банщика, но сосредоточиться и нащупать их Александру никак не удавалось.

Лос-Анджелес, 2017 год

В семь утра в операционной меня уже ждал огромный, черный, с ног до головы украшенный татуировками пациент с черепной травмой. Черепной травмой должен был заниматься нейрохирург, но все нейрохирурги оказались заняты на других операциях, а парень мог не дожить до того момента, пока кто-нибудь из них освободится. Он был без сознания, но его руки все-таки были в наручниках, и от них шла цепь к скованным ногам. Я отвел душу, потребовав, чтобы с пациента сняли все это железо. Его сопровождали двое надзирателей, оба принялись спорить, напирая на то, что заключенный ведет себя агрессивно и может быть опасен.

Паркер нервничал. Будь его воля, он предпочел бы всех пациентов видеть связанными по рукам и по ногам. Но в моей операционной только я имел право вводить собственные порядки, а мне не улыбалось резать закованного человека.

В конце концов я стал врачом, а не военным, судьей или политиком потому, что хотел лечить людей, а не наказывать их. И не убивать, во всяком случае не намеренно. В детстве я, конечно, мечтал пойти по стопам отца. Виктор, похоже, крепко на это надеялся, именно к этому он меня и готовил, обеспечив мне жесткий тренировочный буткемп. Но во мне не хватало того, без чего нельзя быть хорошим оперативником, – безжалостности.

Виктор добился своего только отчасти: он научил меня преодолевать физические тяготы. Я полюбил физическое изнеможение. Но он не смог закалить меня так, чтобы я не испытывал неуместное сочувствие и жалость. И я раздумал идти в разведчики, потому что побоялся, что, если дело дойдет до того, что мне придется ради долга, принципа или приказа пожертвовать людьми, живыми, настоящими людьми, я окажусь слабаком. Поэтому я выбрал стезю прадеда и теперь имел полное право требовать, чтобы с моих пациентов сняли кандалы.

– Никто не опасен без сознания и с дырой в башке. Я не буду оперировать скованного по рукам и ногам человека. Если вам это не нравится, везите его в тюремную больницу. А здесь я справлюсь с ним и без наручников.

Сговорились на том, что больного раскуют, но до тех пор, пока он не окажется под наркозом, рядом со столом останется охранник. Второй караулил в коридоре, у дверей операционной. Громила смирно валялся в обмороке, но никогда еще доктор Паркер так не спешил с анестезией.

Резидент Дженнингс под моим наблюдением чистил место травмы. В операционную вошла Соболева.

– Кто-нибудь хочет ехать в Панаму? Международная медицинская помощь ищет добровольцев. Я уже записалась, но поездка не состоится, если не найдется еще хотя бы один желающий.

– Нырять?

– Нырять тоже. Но сначала на острова в составе группы врачей-добровольцев – лечить тамошних индейцев. На сайте пишут, что лагерь будет в джунглях и ночевать придется в палатках.

– У меня племянница замуж выходит, я не могу, – сокрушенно заявил Паркер.

У Паркера имелась армия преданных племянниц, каждая из которых немедленно выходила замуж, как только над дядюшкой нависала опасность оказывать неоплачиваемую врачебную помощь. А я, наоборот, заинтересовался:

– Когда поездка?

– Вот прямо в воскресенье вылетаем.

– И все еще есть вакансии?

– Есть. Там помимо билетов надо три тысячи уплатить за участие, видимо, это отпугнуло желающих.

Паркер ухмыльнулся. Наверняка мысленно похвалил себя, что экономия оказалась даже большей, чем он предполагал. Мне было все равно.

– Я взгляну на их сайт сегодня вечером. Дам вам знать, доктор Соболева.

Она ушла. Паркер подмигнул мне, как бы намекая, что мой мотив участвовать в миссии кажется ему вполне уважительным. В отместку я сообщил, что наш «Рейган» нанял еще пять медсестер-анестезисток. Паркер моментально забыл о Панаме и принялся сетовать на самонадеянность этих анестезисток, которые воображают, что после пары лет учебы могут составить конкуренцию настоящим врачам-анестезиологам.

Паркеру сильно полегчало, когда заключенного вывезли в реанимацию. Но сегодня ему не везло. Следующий пациент с огнестрельной раной тоже оказался не орхидеей.

– Вы видели его зубы? – Анестезиолог склонился над лицом чахлого юноши. – На осмотре он объяснил, что они у него испортились, потому что он их не чистил. Ему двадцать три года, а от зубов уже одни корешки, страшно интубировать.

– Ковбой небось, изжевал все зубы о щепочки. – Я сделал надрез, установил дренажную трубку.

– Не ковбой, но вроде того, фермер. Вдвоем с сестрой на ферме живут. Варганят там метамфетамин из удобрений. Уже второй раз прибывает к нам с огнестрельной раной. Заявил, что проверял пистолет сестры и по чистой случайности выстрелил себе в плечо.

– Не скучают братец с сестрицей.

В операционную снова зашла Соболева, на этот раз доложить о состоянии предыдущего пациента. Я как раз захватывал пулю пинцетом, когда в кармане моего халата затрещал телефон.

– Екатерина, сделайте одолжение, помогите ответить.

Она кивнула, выудила из кармана айфон, нажала на экран, приложила мобильник к моему уху.

– Доктор Воронин?

– Кто спрашивает?

В последнее время свирепствует настоящая эпидемия телемаркетологов. Наконец я вытащил пулю и отправил ее в миску.

– Самира у нас. Слышишь? Не отключайся.

– Кто вы?

– Самира за газырь. Указания последуют. Вмешаешь полицию – убьем и Самиру, и тебя, и твою мать.

– Это розыгрыш? Я немедленно звоню в полицию.

Послышался перепуганный, срывающийся голос Самиры:

– Алекс, газырь в коробке из-под дисков «Крестного отца». – Дальше что-то вроде удара и ее крик: – Спаси меня!..

И сразу гудки отбоя. Я потрясенно уставился на Екатерину. По ее судорожно сведенным бровям было ясно, что она слышала разговор. Ни слова не сказала, только нахмурилась. Паркер возмущенно загалдел, что давно пора пересажать всех этих наглых продавцов страховок, от которых нигде нет покоя. Я вытер о плечо мгновенно вспотевший лоб, подозвал резидента:

– Заканчивайте, доктор Дженнингс. Прочистите и зашивайте.

Содрал перчатки, выхватил айфон у Екатерины, выскочил в коридор, позвонил Самире. Ее телефон был отключен. Я все же послал ей эсэмэску: «Не волнуйся, все будет хорошо».

Поверить в реальность происходящего я все еще не мог. Это наверняка розыгрыш! Но я уже знал, что не розыгрыш. Я слышал ее голос. Не такая она великая актриса, чтобы так достоверно изобразить панику.

Я почти бежал по больничным коридорам. С чего она взяла, что газырь под «Крестным отцом»? Чушь. Не важно. Сейчас надо что-то делать. Надо спасать ее. Я снова и снова бил по кнопке вызова лифта. Влетел в свой офис, захлопнул дверь, позвонил Виктору:

– Виктор Андреевич, вы просили обратиться, если что. Я только что получил звонок вот с этого номера.

Продиктовал номер, пересказал разговор.

Виктор, как всегда, был собран и спокоен:

– Номер я проверю. Ты умеешь записывать беседы на айфоне? Ладно, сейчас некогда учиться. Постарайся все запомнить и сразу передать мне.

– Я слышал ее голос: ее действительно похитили. Ее телефон отключен. Я идиот! Был уверен, что она сама охотится за газырем. Она лазила повсюду, копалась в вещах, выспрашивала о моей семье. Я не мешал, думал: так даже лучше, пусть наконец-то убедятся, что в доме ничего нет.

– У тебя есть какие-то предположения – на кого она могла работать?

– Нет. Я надеялся, вы это выясните. Я вообще не уверен, что ее кто-то послал. Она девка отчаянная, без тормозов – прослышала о газыре, могла и сама попытаться. Но по телефону она была по-настоящему смертельно напугана. Я не знаю, что думать.

– Еще когда ты впервые упомянул ее, я навел о ней справки. Никаких связей между ней и иранскими спецслужбами мы не обнаружили, но это, конечно, не значит, что их нет. Может, она заодно с их разведкой, а может, действует сама или ее подослал кто-то, кого мы не определили. Но придется исходить из худшего. Не исключено, что ее жизнь в опасности. И твоя жизнь, и жизнь Светланы. – Несмотря на страшный смысл его слов, его невозмутимость успокаивала. Как в детстве, мне казалось, что раз Виктор взял происшествие под свой контроль, все будет в порядке. – В любом случае мы воспользуемся этим похищением, чтобы напасть на их след, кем бы они ни были, профессионалами или дилетантами. Держи меня в курсе всех переговоров, всех требований похитителей. Газырь у тебя? Он должен быть наготове.

– Газырь у меня.

С той минуты как я обнаружил его в кармане блейзера, я не мог придумать, куда его спрятать. Оставить его дома я больше не решался, но и в больнице не нашел достаточно надежного места. Шкафчик в душевой и офис были первыми местами, где его стали бы искать. В тот день, как всегда, я взял в переодевалке свежую смену синей операционной униформы и засунул газырь в карман штанов. Весь день натыкался на него, когда доставал телефон, и боялся забыть в больничных штанах. Этим маршрутом уже несколько телефонов отправились в свое последнее путешествие в прачечную. Надо было срочно найти такой тайник, куда никакой спецслужбе не пришло бы в голову заглянуть.

В тот день я работал в седьмой операционной. Там уже целую вечность ячейку на полке занимала стереоустановка. Ее никогда не вытаскивали, и никто за нее не заглядывал. Завернутый в салфетку газырь нашел за ней временное убежище. Конечно, я собирался перепрятать его в более надежное место, но никак не мог придумать куда. Даже банковский сейф больше не внушал доверия. Так газырь и остался за стереоустановкой. Зато теперь он был под рукой.

– Шен. – Если Виктор перешел на немецкий, значит, он тоже волновался. – Думаю, они скоро сообщат тебе свои требования. Будь готов. Как только с тобой свяжутся, дай мне знать. Я готовлю группу поддержки. Установи на айфоне приложение «Найти моих друзей» и дай мне допуск. Твой телефон будет показывать нам твое местонахождение.

– Я буду ее выручать?

Он хмыкнул:

– Нет, не волнуйся. Но раз они требуют за нее газырь, кто-то должен будет осуществить обмен. Сейчас я приеду и заберу его.

В его голосе мне почудилось снисхождение.

– Нет, не надо. Я ее подставил, значит, сам это сделаю. А если у меня заберут телефон?

– Вдобавок будет дрон, не волнуйся. Если тебе понадобится помощь, ты ее получишь. Я сейчас свяжусь с полицией. Обещаю тебе, что все будет под нашим контролем и никто не пострадает. Ты только точно следуй моим указаниям. Помни: никакой импровизации, это вопрос ее жизни и смерти. И держи меня в курсе.

Я выскочил из офиса и едва не столкнулся с Екатериной.

– Что вы здесь делаете?

– Доктор Воронин, я хочу помочь.

Мне было некогда.

– Не в чем помогать. Это несерьезно, всего лишь розыгрыш моей подруги.

Я обогнул ее и быстро пошел по коридору. Ей приходилось бежать, чтобы не отстать.

– Доктор Воронин, я все равно уже знаю, что никакой это не розыгрыш.

Я даже не остановился. В седьмой операционной было пусто, и я направился к стеллажу.

– От вас ведь газырь хотят, да?

Я повернулся к ней, все еще слепо шаря за стереоустановкой.

– Вы-то откуда это знаете?

Моя ладонь не пролезала в слишком узкую щель. Разозлившись, я резким движением вырвал из ниши всю установку. Соболева упавшим голоском прошелестела:

– Его там нет, не ищите.

Она была права: на пустой полке лежала только пыль. Я обалдело уставился на Екатерину, и она умоляюще сложила руки:

– Вы извините, я на эту штуку в пятницу случайно наткнулась, когда вы просили поставить «Лючию ди Ламмермур», а стереоустановка не работала. Я ее тогда тоже вытащила и за ней увидела что-то в салфетке. Это из-за той штуки провода отсоединились. Я положила ее в карман, чтобы не мешала. Простите, я ведь понятия не имела, что это за вещь и чья она. А когда вынула, подумала, что это что-то из электроники. Потом уже дома поискала в интернете и узнала, что это газырь. – Она тараторила, прижав руки к груди, и лицо у нее пошло красными пятнами. – А дальше ваша мама упомянула о странных ограблениях, и я подумала, что газырь мог быть ваш. А Самира ведь ваша девушка, правда?

– Так. Понятно.

С матерью потом разберусь, все потом. Соболева все лепетала:

– Я собиралась его сегодня положить обратно, но в операционной все время работали.

Мне хотелось биться головой о стену. Газырь, из-за которого разгорелся весь сыр-бор, беспрепятственно перекочевал в посторонние руки.

– Не важно. Давайте его!

– Вы же сказали, это похищение – розыгрыш.

– Какое вам дело?

– Если человека похитили, надо сообщить в полицию, а не уступать требованиям похитителей.

У меня от бешенства перехватило дыхание. Сперла чужой газырь, а теперь стоит с видом фрекен Бок и указывает, что делать!

– Не суйтесь, вот просто не суйтесь. Верните газырь немедленно.

– Верну, если вы обратитесь в полицию.

– Екатерина, вы даже не понимаете, во что ввязались. Поверьте, я сам разберусь. И вам, честно, лучше не быть в этом замешанной. Это опасно. Умоляю, верните газырь. От этого зависит жизнь человека.

– Это вы подвергаете жизнь Самиры опасности тем, что не звоните в полицию. Газырь я верну только им.

Стояла бледная, тоненькая – соплей перешибешь, но упертая:

– Я сама могу позвонить. – Она вытащила телефон.

– Подождите, – я метнулся к ней, – этим уже занимается ФБР.

Зазвонил мой телефон. Номер незнакомый, но местный. Мужской голос указывал торопливо и требовательно:

– Выезжай с газырем на своей машине, один, по направлению к шоссе номер два. Езжай по нему на север, пока не получишь новые указания. Запомни: ты в машине один, никому ни слова. Иначе полюбуешься на Ютубе, как Самире отрубают голову. Нам нужен только газырь. Отдашь газырь – иди с ней на все четыре стороны. Телефон держи при себе. Дальнейшие указания получишь в пути. Мы будем следить, чтобы ты был без сопровождения.

К горлу прилила кровь, в глазах потемнело. Трясущимися от бешенства руками я оперся о стену, заставил себя сосчитать до десяти. Считать пришлось трижды. Продышался, совладал с собой. Екатерина, кажется, испугалась: замолчала, только глазами хлопала. Прохрипел:

– Где газырь?

– У меня в сумке. В переодевалке в шкафчике.

– Принесите его к выходу из клиники. Поняли? Дорога каждая минута.

Она поколебалась, видно, хотела еще поспорить, но не решилась и убежала. Я позвонил ответственному за расписание, передал следующую операцию другому хирургу. Потом набрал Виктора. Его спокойствие снова помогло овладеть собой.

– Саша, все хорошо, не волнуйся. Мы полностью готовы. Выезжай.

– Сейчас, я жду…

– Что ты ждешь? Ты кому-то что-то сказал?

– Нет, надо газырь забрать. Вы выяснили, кто звонил?

– Первый звонок прошел через нескольких мобильных провайдеров и через сеть, мы еще ищем источник. Второй сделали из телефонного автомата в даунтауне, туда посланы наши люди, попробуют узнать, не видел ли кто звонившего. Ты можешь сказать что-нибудь о голосе? Иранский акцент? Что-нибудь характерное в словах?

– Нет. Обычный мужской голос, мне не знакомый. Английский, без акцента, без эмоций.

– Какой-нибудь шум на заднем плане?

– Вроде нет, не припомню.

– Не важно, они наверняка использовали маскиратор голоса. Выезжай немедленно. Мы будем следить за твоими перемещениями.

– А если они вас заметят?

– Не заметят. Помни: твое дело – только отдать газырь. Ты не споришь, не пытаешься самостоятельно ее освободить. Как только ты выведешь нас на них, мы сами с ними разберемся.

– А что, если они убьют ее, когда вы на них нападете?

– Если честно, я вообще не думаю, что ее кто-то собирается убивать. Ты же сам говорил, что это она охотилась за газырем. Вероятнее всего, все затеяно ее сообщниками.

– Нет, я слышал ее голос. Она была в настоящей панике.

– Может, она актриса лучше, чем ты думал. В любом случае ее шансы будут выше, если мы попытаемся освободить ее, а не оставим на милость похитителей. Есть отработанный метод действий в таких ситуациях. Мы будем следовать ему.

Разумно. У нас тоже существуют протоколы для экстремальных ситуаций. Я был готов исполнить все указания.

– Виктор Андреич, а ей ничего не грозит? В смысле судебного преследования?

– Зависит от ее роли.

Я не мог полностью исключить, что Самира участвовала в инсценировке похищения, но для меня это почти не меняло дела. Она могла работать на секретные иранские службы, а потом запросто оказаться их жертвой. Вариантов было множество.

– Виктор, для меня это жутко важно. Я виноват, я ее практически спровоцировал: пустил в свой дом, позволил ей беспрепятственно рыться повсюду. – Сейчас я торопился его убедить. – Да, я сам хотел, чтобы она вывела нас на своих сообщников.

– Вот она и вывела.

В голосе Виктора я снова уловил легкое пренебрежение к моей слабости. Но ему легко говорить – он не спал с ней, он не провел с ней пять недель. Я стоял на своем:

– Знаю, но я ее поощрял. Я не могу ее теперь бросить.

– Слушай, давай сначала спасем ее, о’кей? Когда она будет вне опасности, я лично допрошу ее. Для меня главное, чтобы она рассказала все, что знает. Если сможем, предложим ей статус свидетеля. Но ты должен точно следовать моим указаниям. Овер энд аут. – Он отключился.

К дверям уже бежала запыхавшаяся Соболева:

– Газырь у меня. Не езжайте один, это опасно. Возьмите Дениса.

– При чем здесь Денис? Мне нельзя никого с собой брать. Не вмешивайтесь.

– Тогда пусть Денис поедет вместо вас. Он бывший спецназовец. Он вооружен и умеет обращаться с оружием.

Что она себе вообразила? Обмен заложниками на мосту? Две банды ночью в районах складов? Я собирался точно следовать указаниям ФБР – отдать газырь и получить за это Самиру.

Чем меньше при этом будет неуправляемых помощников, тем лучше. Справлюсь не хуже ее спецназовца.

– Давайте газырь. Я уже должен быть в пути. – Глаза у нее были как у кошки, защищающей котят от собаки, но я терял драгоценное время. Скрипнул зубами: – Этим делом занимается ФБР, у меня от них точные инструкции. Газырь – или я сообщаю ФБР, что вы срываете операцию.

Она нехотя вытащила из кармана свернутую салфетку. Я сделал уступку:

– Если ничего не услышите от меня до полуночи, тогда звоните в полицию. Только в этом случае! Не вздумайте что-либо предпринимать до этого. Если вам хочется сделать доброе дело, поезжайте с Денисом к моей матери. Она одна.

Побежал на стоянку. На бегу развернул салфетку, убедился, что газырь внутри, сунул сверток в боковой карман, вскочил в машину.

Движение было убийственно медленным, «Питер-турбо» то и дело застревал в пробках. Я пытался определить, следуют ли за мной, но никого не заметил. Хотя зачем похитителям тащиться впритык? Гораздо проще приклеить к брюху машины GPS-маячок.

Кажется, целую вечность я продирался через заторы в пригородах. Всю дорогу думал о Самире, вспоминал, как она смеялась от любой глупости. Не могла пройти мимо зеркала, не улыбнувшись себе. Эти бесконечные селфи. Ненасытный шопинг. Ее безумные идеи – вдруг сорваться с места и ехать в аквариум, потому что она всегда мечтала погладить скатов. Охотница за газырем из нее была никакая. Небрежная и легкомысленная растяпа. Спохватился, что думаю о ней в прошедшем времени. Нет, все, конечно, будет в порядке. Я же отдам им газырь.

Отдам, и на этом между мной и ею все кончено. Самира – это попкорн, это чипс: ты попробовал один раз и не можешь остановиться, даже когда понимаешь, что это вредно.

Наконец шоссе СА-2 вывело меня за город. Очередной звонок ударил по нервам, как бормашина по корню зуба:

– Поезжай прямо, жди звонка.

Дорога шла в горы, кружила, взбиралась среди обрывистых скал. Движение осталось в городе, теперь встречные машины проносились изредка, а в моем направлении шоссе было абсолютно пустым, если не считать одинокого велосипедиста, которого я обогнал. За мной никто не следовал. Это хороший знак или плохой? Вдруг я уже давно проехал нужное место? Что делать? Остановиться? Наконец новый звонок, от которого обдало палящей волной:

– Остановись у указателя заповедника.

Доехал. Несколько секунд, и новый приказ:

– Езжай медленно по второй дороге тринадцать миль до звонка. Как только позвоним, встанешь на обочине.

Я поехал по хайвею Анджелес-Крест среди скал и ущелий, поросших соснами и густым кустарником. Вскоре справа появился обрыв. Звонок. Я резко нажал на тормоз. Впереди показалась крохотная смотровая площадка. Здесь можно было остановиться, не мешая движению.

– Теперь выходи. С собой берешь только телефон и газырь. Снаружи сразу подними руки, чтобы мы их видели.

Значит, они не только следили за моим местонахождением, но и видели меня. Стоило мне выйти, как из айфона раздался оклик:

– Руки вверх! Руки!

Действительно, видели. Я поднял руки: в левой – мобильник, в правой – салфетка с газырем.

– Иди вперед.

– Куда?

– Под площадкой есть канава для дождевой воды, спустись туда.

Место было выбрано хитро. Шоссе делало здесь крутой поворот, и этот участок дороги оказывался в поле зрения проезжающих всего на несколько секунд. С левой стороны дороги поднимался холм, поросший густым кустарником. Там могла скрываться целая банда гангстеров или рота специальных агентов ФБР, хоть я сомневался, что они успели бы сюда одновременно со мной. Справа обрыв резко уходил вниз.

В ветвях мирно свиристела какая-то пичужка, пищал суслик, ветер шевелил листья. Я пошел по пыльной, заросшей колючками обочине, стараясь шагать ровно и спокойно. Это нелегко, когда твоя голова у кого-то на прицеле. Но я не торопился. К чему сокращать последние, возможно, мгновения на этом свете? Незаметно окинул взглядом пропасть и горы за ней. С противоположного склона ущелья тоже можно было наблюдать за мной через бинокль.

Я был совершенно один, не считая тех, кто целился в меня. Еще должен был быть обещанный Виктором дрон. Дрон я не видел и не слышал, но надеялся, что он здесь и не теряет меня из вида. Больше надеяться было не на кого: если меня здесь застрелят и я скачусь в бездну, мое тело достанется орлам.

Спустился уровнем ниже. Из бетонного кювета пушечным дулом на меня уставился черный круг огромной трубы, проходящей под шоссе. Там вполне могла таиться засада. Но выхода не было, импровизировать я не решался и потому пошел прямо на темноту.

– Видишь в трубе камень? Положи под него газырь и медленно иди обратно к машине.

– А Самира?

– Когда мы убедимся, что все в порядке, мы освободим ее.

– Я не отдам газырь, пока не услышу от нее самой, что она свободна.

– Тогда мы просто застрелим ее. И тебя застрелим прямо здесь. Или ты оставляешь газырь под камнем, или мы подберем его с твоего трупа.

Вместо ответа я повернулся и сделал шаг обратно. Пуля ударила о бетон прямо у моих ног. Это убедило. В конце концов у газыря была только сентиментальная ценность, а у меня и у Самиры – абсолютная. Вдобавок дрон выследит тех, кто придет за газырем. Это единственный шанс освободить Самиру.

Очень медленно, держа руки на виду, я положил газырь под камень, поднял пустую ладонь, повертел ею и неторопливо двинулся обратно к машине, стараясь незаметно определить, откуда в меня стреляли. Наверное, из кустов в обрыве, где дорога делала крутой поворот. Сел в машину, не удержался – вытер лоб о плечо. Мои руки, которые могли бестрепетно перерезать артерию, теперь тряслись.

Тегеран, 1920 год

На дубовой двери висели два молоточка: справа – полукруглый и легкий, для женщин, слева – тяжелая гирька мужского. Открыла кухарка Емельяновых, Гулджани-ханум. Воронин ожидал, что дом невесты погибшего будет полон соболезнующих, но в прихожей никого не оказалось, слышен был только звук посуды из кухни, и еще доносился запах керосина, смешанный с запахом сладкого чая. Он вспомнил, что обручение Елены Васильевны с Туровым так и осталось в тайне от большинства знакомых.

В гостиной невозмутимо тикали часы-кукушка, грелся в солнечных пятнах от кружевной занавески фикус. В углу висел образ с зажженной под ним лампадой, в кресле свернулась кошка Муся, на буфете в толстой рамке красовался парадный фотографический портрет покойного майора Казачьей бригады Василия Емельянова, два года назад погибшего в бою с турками. Рядом с кушеткой лежала стопка книг: Горький, Грин, Мережковский, «Сирано де Бержерак» по-французски с разрезанными до половины страницами. Персия заканчивалась молоточками на входной двери. После смерти майора вдова и дочь не решились возвращаться в охваченную революцией Россию, но, как большинство русских эмигрантов, постарались воссоздать маленький островок родины. Даже каменные плитки на полу были покрыты не персидскими коврами, а полосатыми домоткаными половиками. Дом этот напоминал Александру давно покинутый и – с того момента, как мать вышла замуж за красного комиссара, – больше не существующий родительский дом в Астрахани.

В гостиную вошла худая невысокая женщина в темном домотканом платье, с собранными в пучок серебряными волосами, крупным носом и живыми синими глазами.

– Вера Ильинична, как вы? – Поцеловал ей руку, заметил глубокую морщинку между бровями.

– Сашенька, да что я? Такое горе, такая потеря. Такой чудесный, достойный человек и такая ужасная, безвременная смерть.

– Вера Ильинична, даже не знаю что сказать. Как будто снова отца потерял. Как Елена Васильевна?

Тут на пороге возникла сама Елена Васильевна, в бежевой кофточке в мелкий цветочек и в серой юбке до пола. Встала в дверях, сжимая в кулаке носовой платок, но в гостиную не зашла. Вера Ильинична вздохнула, жалобно оглянулась на дочь, потом с извинениями – на гостя:

– Пойду помогу Гулджани-ханум с чаем.

Александр подошел ближе.

– Елена Васильевна, простите, что я раньше не пришел, не мог. Надо было по поводу похорон хлопотать, и если честно, я пытался разузнать в городе хоть что-нибудь…

Осекся, не желая расстроить несчастную еще больше. У Елены Васильевны задрожала нижняя губа, на глаза накатили слезы.

– Вы ведь знаете о нас, правда? Я вижу, что знаете.

– Елена Васильевна, дорогая, знаю. Владимир Платонович успел мне рассказать по секрету. Он был так счастлив, что не мог утаить. Я вам всем сердцем соболезную.

У нее прервалось дыхание, но она задрала подбородок, судорожно сглотнула и совладала с собой. Александр старался не смотреть на нее, так было легче, и он меньше путался в словах. Да он все равно никогда не мог толком разглядеть Елену. Каждый раз вместо ее лица видел только какие-то движущиеся пятна: темные нити бровей, под ними блестящее сверкание, вроде воды под солнцем, и розовый рот. И все это в ореоле слепящих золотых волос. Все цвета и линии ее облика дрожали, двигались, привлекали, волновали и лишали уверенности. Как медику, человеку науки, ему было понятно, что происходит: ее лицо действовало на него так, как, должно быть, действует рисунок крыльев бабочки на самцов ее вида. Но понимание природы влечения не помогало. Елена Васильевна, несомненно, была девушкой его вида, но он не имел права поддаваться ее магии. Он и раньше-то не намеревался позволять этому чувству управлять им, а теперь и вовсе не был готов воспользоваться смертью несчастного Турова.

– Как это могло случиться, Александр Михайлович? Как же это ужасно! Бедный, бедный Владимир Платонович!

– Елена Васильевна, я приложу все усилия, чтобы помочь полиции найти его убийцу.

– Ах боже, это ведь не вернет его! Зачем, зачем я согласилась! Может, он был бы жив, если бы не это!

– Вы думаете, его убили из-за вашей помолвки?

– Мне кажется, я принесла ему несчастье. Нет, я не должна была соглашаться, не должна. Я же не любила его, совсем не любила.

– Зачем же тогда?..

– Не спрашивайте, не спрашивайте. Не могу простить себе. Да не смотрите на меня так! Я виновата. Лучше бы я Джорджу Стефанополусу согласие дала. Его хоть не жалко.

– А что, Стефанополус тоже сватался?

Елена Васильевна кивнула.

– Он к нам давно ходил. И я видела, что нравлюсь ему, но он мне совсем, совсем не нравился. А Владимир Платонович нравился. Но не так, чтобы соглашаться. Я теперь очень, очень жалею. Знаете, когда он признался и просил моей руки, это было так прекрасно и волнующе, я в этот момент тоже вот все это ощущала. Это, наверное, была его любовь, но она была такой сильной, что даже мне передалась. Как огонь все вокруг накаляет. Вот в тот момент я правда чувствовала, что тоже могу его полюбить. А когда доктор Стефанополус просил моей руки, то только гадливость. И я ведь уже дала свое согласие Владимиру Платоновичу. Я тогда еще подумала, что это значит, что я и в самом деле люблю Турова.

– Так, наверное, и любили. Не терзайте себя, теперь-то уж какой смысл?

– Нет-нет! Потом я уже поняла, что совсем не любила, и сожалела, что согласилась. Хотела освободиться. Мне кажется, это я виновата в том, что случилось. Я ведь только от страха согласилась. Теперь я его ужасно жалею, но что самое ужасное, Александр Михайлович, – она почти шептала, он вынужден был нагнуться к ней, – облегчение я тоже чувствую.

– Страх чего, Елена Васильевна? Чего вы боялись?

Она покраснела, быстро и сердито перечислила:

– Всего боялась. Вы мужчина, врач, вы султана лечите, вам не понять. А мы с мамой здесь совершенно одиноки, беззащитны, возвращаться нам некуда, бежать отсюда тоже некуда, со дня на день революция, интервенция, пенсию за папу уже полгода не платят! Мы только с продажи этих шляпок живем.

Она кивнула на угловой столик, заваленный разноцветным ворохом перьев, шелковых цветов, конского волоса, отрезков фетра, сетками вуали и какими-то гнездами из бархата и соломки. Его словно в грудь ударило. Как он был так слеп? Одно дело – равнодушно взирать на гибель мира, а другое – на то, что близкие, дорогие люди идут под воду.

– Елена Васильевна, если бы я… Боже, какой я дурак!.. Простите меня, Елена Васильевна, я давно хотел сказать…

– Нет уж, ничего не говорите! Вы что, зачем? – отпрянула она, как будто он собирался ее ударить. – Потому что я бедная и несчастная? Думаете, я беспомощная? Я этого не хочу!

– Елена Васильевна, умоляю вас, я давно хочу сказать. Я совсем не то… Вы красивая и умная девушка. Каждое из этих качеств бесценно, а в одной женщине вообще… Это как если два умножить на два, только каким-то образом получается не четыре, а гораздо, гораздо больше…

Понял, что несет чушь, и заметил, что она уже не спорит, а завороженно смотрит на него. Сразу замолчал. После неловкой паузы она вздохнула, спокойно, буднично сказала:

– Для меня предложение Турова казалось спасением. Кто знает, если бы Стефанополус первым предложил, я бы, может, и за Стефанополуса согласилась пойти. На один день опоздал. – Она резко засмеялась: – Лучше бы его Туров убил, а не наоборот!

– Вряд ли Турова убил наш забавный Стефанополус.

Она пожала плечами:

– Вы думаете, если он тщеславный и приторный толстячок, так он совершенно безобидный? Вы бы видели его лицо, когда он услышал, что я уже приняла предложение полковника! А еще через день Турова не стало. И я знаю, что грек этому страшно рад.

Он покачал головой:

– Он, может, и рад, но это не мог быть он: соседи слышали из своего сада, что убийца и Туров говорили между собой по-русски.

– Тогда сам не убивал, а нанял кого-нибудь посмелее. Только теперь все равно опоздал. До сих пор мне казалось, у меня один выход – выйти замуж за сильного человека, который сможет защитить меня от всего грядущего. Но мир меняется, и не только к худшему. В России комиссарши с наганами на тачанках ездят, в Америке женщины машины водят и фокстрот танцуют, в Париже Эйфелева башня и Шанель. Я тоже хочу быть сильной. Я лучше шляпки буду мастерить, чем стану мадам Стефанополус.

Послышался твердый стук молоточка для мужчин. Елена Васильевна поспешно промокнула глаза, забавно выпятила нижнюю губу и обдула пылающее лицо. В эту минуту она показалась Александру такой милой, что его к ней прямо шатнуло. Она прошептала:

– Только умоляю: об обручении никому ни слова. Я не могу, не хочу изображать из себя убитую горем невесту!

Вера Ильинична ввела в гостиную долговязого очкарика в гимнастерке и коротковатых брюках – Петра Шестова. Короткая каштановая бородка и усы должны были придать круглому лицу недоучившегося археолога солидности, однако не справлялись. Неловко сбиваясь с шага, Петр прошествовал к Елене Васильевне, схватил и неуклюже пожал ее руку. С вызовом обернулся к Воронину:

– Вы были в городе? Тегеран на грани восстания! Правительство струсило, им всюду мнится советское вторжение. Премьер-министр обратился за помощью в Лигу Наций, а те послали его напрямик с Чичериным договариваться. И все члены меджлиса единодушно отказались утвердить унизительное соглашение с Англией. – Взял с протянутого Верой Ильиничной блюда печенье. – Персия пробуждается и больше не готова терпеть бессильных паразитов Каджаров!

С хрустом откусил, подняв веер крошек. Все молча смотрели на него. Петр слегка смутился, обмахнул усы и бородку:

– Прошу прощения. Слышал о Турове. Елена Васильевна, очень соболезную вашему личному горю.

Она всплеснула руками:

– Ну вот! Почему моему личному? Это горе для всех нас!

Петр не стал притворяться, только плечом дернул. Да и с какой бы стати влюбленного в Елену радикала огорчила гибель более удачливого соперника, притом царского полковника и монархиста?

Гулджани-ханум внесла самовар. Вера Ильинична подошла к столу, стала разливать чай по чашкам. Руки у нее дрожали, чашечки звенели о блюдца.

– Владимир Платонович был нам другом. Он был прекрасным человеком, не заслуживающим такой подлой кончины.

Петр поспешно проглотил печенье, потянулся за пирожком.

– Николай Второй тоже, говорят, был прекрасным человеком, что не мешало ему быть реакционером. – Повернулся к Воронину: – Не сомневаюсь, что революция сметет и вашего ничтожного Ахмад-шаха. И каждого, кто прислуживает ему! Ирану нужен сильный глава!

– Вы, Петя, белены объелись, что ли? – Выпавшая из руки Веры Ильиничны ложечка звякнула о фарфоровое блюдце. – Лучше бы вы и дальше Леночке любовные стишки писали, чем революциями нас осчастливливать.

Петр покраснел, исподтишка взглянул на Воронина. Тот сделал вид, что насчет стишков не расслышал.

– Петр, вы верите, что убийство всех тех, кто, по-вашему, поддерживает плохие режимы, сделает мир лучше?

– Не верю, а знаю. Но это полумера. Социальной справедливости можно добиться только революцией! Для истинного блага человечества следует уничтожать не отдельных представителей режима, а весь класс эксплуататоров и реакционеров. Это вы, доктор, сильно заблуждаетесь, воображая, что мир можно улучшить, спасая отдельных страждущих. Я отдаю должное вашей деятельности в богадельне, это очень мило, что вы урываете время от обслуживания деспота для помощи старикам. Но филантропия – только фиговый листок на теле капитализма.

Елена Васильевна схватила «Сирано де Бержерака» и стукнула им по столу так, что из книги взлетел столб пыли.

– Петр, вы просто дурак какой-то. Вам здесь что, кружок политического террора? Может, это вы Турова убили? Чтобы мир стал лучше!

Шестов был пылким и страстным радикалом, но помимо неуемной заботы о мировом благе имел для убийства куда более действенный мотив: молодой человек был по уши влюблен в Елену Васильевну. Вот только вряд ли убийца стал бы так громко осуждать Турова. Но Петр хоть и вправду дурак, но умен, мог делать это нарочно, а то и в виде вызова. У него хватило бы хитрости бросить подозрение на какого-нибудь другого идейного противника, да хоть на того же Реза-хана. Для этой цели Шестову надо было раздобыть берданку и подбросить газырь. Последнее всего труднее. Откуда он мог бы достать семейную реликвию Реза-хана? Украсть ее он не мог: он не бывает в хаммаме Гандж-Али-хана, вряд ли он даже знал, что Реза-хан там частый гость. Зато анархист явно прихрамывал.

– Петр, а что у вас с ногой? Можно я в качестве неисправимого филантропа взгляну на ваше колено? – спросил Воронин.

– Не надо, – глухо и невнятно прогудел сквозь ватрушку. – Это я вчера на раскопках оступился и вывихнул щиколотку. Чепуха.

– Петр, а вы не обидитесь, если я спрошу, где вы были позавчера ночью?

Он на секунду перестал жевать, но пришел в себя, передернул узкими плечами и потянулся за пирожком.

– Дома, конечно. Спал. Не волнуйтесь, доктор, я Турова не убивал. Преклоняюсь перед убийцами деспотов, но сам я, к сожалению, не Гракх и не Брут. – Поклонник Гракха и Брута решительно засунул пирожок в рот.

– Отрадно. В таком случае приходите завтра на отпевание и похороны, отдайте последнюю дань уважения порядочному и достойному человеку, который здесь всем дорог. – Воронин встал, откланялся. – Вера Ильинична, Елена Васильевна, я завтра заеду за вами. Поминки справим у меня в доме. Так, наверное, будет удобнее всего.

Елена Васильевна пошла провожать его. У двери сказала:

– Александр Михайлович, страшно очень. Что-то будет? Удивительно, но Петя прав. Мне и нестерпимо больно из-за гибели Владимира, а одновременно какое-то ожидание перемен. Прямо как у Пети. А вы это чувствуете?

– Я стараюсь ничего не чувствовать. Так легче.

– Получается?

– Все время напоминаю себе, что иначе невозможно. – Она молча смотрела на него, но о чем здесь еще говорить? – Попросите Веру Ильиничну на следующей неделе прийти к нам в богадельню. – Увидел ее испуг, пояснил: – Нам директриса нужна. Надеюсь, Вера Ильинична подойдет для этой должности и согласится взять на себя административные хлопоты.

Она обеими руками сжала его руку:

– Александр Михайлович, Саша, спасибо вам, спасибо! А говорите, ничего не чувствуете. Все-то вы чувствуете!

Он вдохнул запах ее жасминных духов. Глаза ее блестели совсем близко.

– Елена Васильевна, если я что-то и чувствую, то стараюсь избавиться от всех своих чувств. До сих пор мне от них было только больно. – Она молчала. Все-таки чего-то ждала. Нет, на тачанке с наганом он ее себе представить никак не мог. Ему стало ее жалко, он поднял ее руки к губам, поцеловал одну за другой и как можно бережнее сказал: – Наверное, в другой жизни, в какой-нибудь другой действительности, на другом витке у нас с вами получилось бы что-то прекрасное. – Елена ела его глазами и не убирала рук. Он пожалел, что снова свернул на запретный разговор. Милосерднее всего было бы раз и навсегда убить все ее надежды. Он собрался с духом: – Дорогая Елена Васильевна, в отличие от вас я ничего хорошего от будущего не жду. Нам выпало неудачное время. Мир сошел с ума, и все в нем пошло наперекосяк. Лучше даже не начинать надеяться, это только принесет нам всем новые страдания. Вот поэтому… Понимаете?

Сообразил, что плохо получается. Она все это может совсем не так понять, тем более что он ей одновременно руки целует и не в силах их отпустить. Он замолчал. Елена неожиданно резко вырвалась и приглушенным, срывающимся голосом прошептала:

– Вы мне отказываете, что ли, Александр Михайлович? Что-то я не припомню, чтобы я вам на шею вешалась! Вы… вы образованный, независимый, сильный, умный, благородный, а толку? Вы хуже Пети! Слабее его и трусливее. Даже Петя все-таки верит в будущее, а вы? Тяжелые времена требуют сильных людей, а не отчаявшихся. Я не беспомощная барышня, не волнуйтесь.

Повернулась так резко, что юбка завихрилась водоворотом, и почти побежала по коридору. Ну вот. Сморщился от досады на себя, уже вослед взмолился:

– Елена, простите меня, простите, ради бога.

Даже не остановилась. Вот это характер. От нее чего угодно можно ожидать.

Вышел из дома, прикрыл за собой дверь и пошел в тени платанов по улице Надери, застроенной красивыми особняками богатых армян и иностранцев. Миновал витрину меховщика Асланьянца, модную лавку европейской верхней одежды Григорянца, сапожную Нурбахши. Мельком отметил, что не хватает только лавки европейских головных уборов.

Как много людей, оказывается, могли желать смерти кристально честного, порядочного, благородного человека. Даже Елену эта смерть освободила от необдуманного обручения. Да и сам Александр невольно обрадовался, когда узнал, что она не любила Турова. Выходит, и он что-то выгадал от того, что она снова свободна. Из-за этого он и остановился, заставил себя отказаться от нее. Непереносимо было ощущать, что он пользуется гибелью друга. Все, о Елене больше не думать! А думать о том, что из троих подозреваемых у двоих, Петра и Реза-хана, нет алиби, при этом Петр хромает, а газырь Реза-хана найден на месте убийства.

Александр дошел до угла Надери и Фирдоуси, вспомнил, что прямо здесь, слева от внушительного особняка английского посольства, проживает Карл-Николай Рихтер. С кем бы Александр ни заговорил, неизбежно возникало его имя. А рядом, чуть позади, как световой знак на просматриваемой на свет гербовой бумаге, маячил Стефанополус. Именно он подтвердил алиби Рихтера.

Стефанополус мог хотеть избавиться от счастливого соперника, но сам, конечно, никогда не решился бы напасть на старого вояку Турова. Хорошо, допустим, он нанял Рихтера и состряпал ему алиби. Снова не получается: наутро после убийства Реза-хан видел Карла живым и невредимым. Реза-хан не стал бы врать и покрывать Рихтера, поскольку сам при этом оставался главным подозреваемым. И все же неплохо бы расспросить советского эмиссара.

Александр свернул к его дому, постучал. Можно начать разговор под предлогом сбора пожертвований в пользу русской богадельни. В доме было тихо. Он постучал снова – никто не открыл. Когда уходил, обернулся. На окне второго этажа покачивалась занавеска.

Лос-Анджелес, 2017 год

В городе среди заторов, машин и людей мне полегчало. Я сделал ради Самиры все, что мог, но успокоиться смогу, только когда узнаю, что ее освободили. Я почти не смотрел на дорогу, потому что гипнотизировал мобильник, но сам звонить Виктору не решался – боялся помешать. Он позвонил, когда я уже свернул к Холливуд-Хиллз.

– Саша, все в порядке. Наши люди держат ситуацию под контролем. Езжай домой, веди себя как обычно.

– А что с Самирой?

– Ей больше ничто не грозит. Извини, кроме этого, ничего не имею права тебе сказать.

Я сидел, смотрел на зеленый сигнал светофора и не мог заставить себя двинуться с места – такое нахлынуло мгновенное счастье и облегчение. Мне позарез нужно было с кем-то поделиться. Рука сама выбрала Соболеву:

– Екатерина, извините, что я сорвался сегодня. Все в полном порядке, я еду домой, свободный и счастливый, как студент после экзамена.

– Александр, я так рада. Я все еще у вашей мамы, но теперь тоже двинусь домой. – Надо же, только сейчас я понял, как же сильно полагался на нее. – А Самира, ее освободили?

– Да-да, все разрешилось. С ней все в полном порядке.

Я старался, чтобы голос звучал как можно более небрежно. Она и так уже знала слишком много.

– Отлично!

Трубку взяла мать, и пришлось минут пятнадцать успокаивать ее.

Дома еще повсюду витал дух Самиры. На диване лежал забытый ею шарф, на столике – распахнутый журнал. На кухне сох надкушенный бискотти. На полке из ряда кулинарных книг высовывался черный молескин, в котором она писала какой-то сценарий. Как зверек, она пометила весь мой дом. Я прошелся по комнатам, решительно собрал все, что осталось от нее: надкушенный бискотти, лак, черную тетрадь, заколку для волос, платок, журнал – помедлил секунду над мусорным ведром, наконец решился и выбросил все.

Захлопнул. Снова открыл. Я не любил Самиру по-настоящему. С самого начала я знал, что наш союз временный, что мы не подходим друг другу. Думаю, она это тоже знала и тоже не была влюблена. Она была со мной ради газыря. Я догадывался об этом, но это меня даже оправдывало; я отговаривался тем, что для пользы дела следует предоставить Виктору возможность узнать, на кого она работает.

Но все это были отговорки. А правда заключалась в том, что отказаться от Самиры было так же трудно, как трудно голодному отставить пахнущий сливочным маслом попкорн. Теперь все между нами кончено. И все же я не выдержал. Выудил из мусора ее молескин.

Помню, как она возилась с этим сценарием. Таскала тетрадь с собой по всему дому, то и дело что-то в ней писала, останавливалась, напряженно думала, уставившись в пространство, снова писала, иногда довольно хихикала. Я полистал этот опус. Страницы были исчерканы крупным почерком человека, не привыкшего писать от руки. Она была в восторге от своего сочинения, уверяла, что когда-нибудь это непременно будет экранизировано, и в этом фильме ей обеспечена главная роль. Я в этом сильно сомневался, но сейчас не нашел в себе сил выбросить ее писанину. Пробежал глазами пару строк. В основном это были совершенно невозможные любовные диалоги. Но я знал, как дорого ей это убогое сочинение. Если когда-нибудь она вернется, то не за мной, а за вот этим пропуском на церемонию Оскара. Пусть он ждет ее.

Мы были вместе полтора месяца. Надеюсь, ей со мной было так же хорошо, как мне с ней. Теперь наши пути разошлись, но я искренне желал ей удачи. Кто знает, вдруг в один прекрасный день на экране крупным планом появится ее красивое лицо с этими ямочками в углах рта. Я буду рад, я даже стану гордиться, что когда-то встречался с самой Самирой Декхани. В конце концов я отдал свой газырь ради того, чтобы у нее остался на это шанс. Поколебавшись, я вернул молескин на полку кулинарных книг.

Запустил плейлист португальского фаду, откупорил бутылку давно припрятанного «Амароне», налил бокал и вышел в сад. Вечер был душный, безветренный, вино томительно и сладко дышало подвяленным виноградом, в траве летали светлячки. Я рухнул на лежак. Пил вино, глядел на мерцающую воду бассейна, на далекие огни города на горизонте. Радость испарилась, вместо нее нахлынула португальская тоска. Все-таки я проиграл: не уберег прадедовский газырь. Зато я снова был свободен и одинок. Впереди меня ждала обычная жизнь холостого врача: много работы, много велопробегов, мало сна и слишком мало развлечений. Меня слегка тошнило, в голове и в животе была полная пустота. Наверное, опустело то место, которое раньше занимала эта авантюристка. Есть только одно средство перестать жрать попкорн – откусить от вкусного яблока или персика. Новый вкус перебьет прежний.

Оглушительный выстрел разорвал воздух. Я вздрогнул, и тут же над горизонтом расцвел цветок фейерверка. Кто-то по соседству праздновал день рождения. Нервы стали ни к черту.

На следующий день позвонил Виктор:

– Саша, газырь у меня.

– Отлично, Виктор Андреевич. При встрече вернете.

– Я бы хотел вернуть уже сегодня. Мне нужно на некоторое время улететь, а эта штука жжет руки. Жду тебя в пять в «Паломино».

В унылом полумраке пустовали ряды столиков под белыми скатертями. Какая-то пара уединилась в дальнем углу, Виктор обнимал кружку пива у барной стойки и вглядывался в экран, где шла бейсбольная игра. Я заказал бокал «Каберне-Совиньон»:

– Что с Самирой?

Он отхлебнул пильзнерского пива, тыльной стороной ладони вытер рот, посмотрел на меня, видимо, решая, сколько мне можно рассказать.

– Она жива и здорова.

– Я бы хотел знать, что ей ничего не грозит. Что к ней не применяют ваши методы дознания.

– Не волнуйся, ее ни в чем не обвиняют. К сожалению, она почти ничего не знает, а если что-то знает, еще не сказала. Забудь о ней.

Еще вчера я принял именно такое решение, хотя с тех пор, как ее похитили, думал о ней гораздо больше, чем за все время нашего знакомства. Но стоило Виктору начать указывать мне, как ребенку, и мне снова захотелось поступить наперекор.

– Давайте я сам разберусь с ней.

Крепкая, сильная правая рука Виктора играла большим металлическим брелоком. Брелок этот был такой, что при случае мог послужить и кастетом.

– Дело твое. Но даже если попробуешь, ты ее не найдешь. Мы решили, что для нее лучше всего на некоторое время уехать. Она согласилась.

– Ох, я и сам хотел бы куда-нибудь уехать.

Виктор похлопал меня по плечу:

– Саша, напрасно ты доверяешь всем напропалую.

Снова он взял этот менторский тон. Пришлось напомнить себе, что этот человек только что вызволил Самиру, ради этого стоило потерпеть. Я медленно вдохнул, сосчитал до десяти и покладисто ответил:

– Самире я не доверял, но до сих пор уверен, что у нее не было никаких особо зловещих намерений на мой счет. И раз уж я поперся в горы и отдал ради нее свой газырь, я имею право знать, что это было не напрасно. Она указала на тех, кто похитил ее? Вся эта история с газырем закончена навсегда?

Виктор успокоительно улыбнулся:

– Конечно, ты имеешь право знать, но пока мы еще разбираемся с этим. Как только смогу, я немедленно введу тебя в курс дела. Кто ее на тебя вывел?

– Ее ко мне направил продюсер Кир Хаджимири. После ограблений я расспрашивал его о происходящем в иранской общине.

– Может, он и стоит за всей этой охотой на газырь?

– Не думаю. Это не он меня искал, а я его. И потом, он был слишком погружен в мир собственных фантазий. Да, в нашем разговоре я даже не упоминал газырь, потому что сам еще не подозревал о его важности. На эту мысль меня позже навел профессор Ави Бакхаш из Центра изучения Ирана в Калифорнийском университете. Но когда мы встречались с профессором и с мадам Мехди, я был уверен, что газырь у меня украли, о чем и сказал им.

– А откуда ты узнал о них всех?

– От коллеги-иранца.

Виктор ухмыльнулся:

– Вот мы и отмотали клубок до конца.

– Это не он. Ансари сам предупредил меня и рассказал обо всех странных покушениях на местных иранцев. С какой стати ему было это говорить, если он сам намеревался выкрасть газырь?

Виктор засмеялся:

– Тебе бы защитником в суде быть. Ты способен оправдать любого. – Задержал взгляд на экране, где питчер как раз кидал мяч: – Удивительно скучная игра. Если это не продюсер, не профессор и не коллега, тогда это Патрик Донован.

– Патрик похитил Самиру? Это вообще из области фантастики. Вы видели Патрика? Деликатный такой старикашка, его собственные усы перевешивают. И вообще я же говорил вам: его ранили два дня назад. Ему колено прострелили. Он ходить не может, не то что Самиру похищать.

Виктор откинулся, побарабанил пальцами по столу.

– Не сам, конечно. Но он как-то связан с похитителями. Донован всю жизнь торгует персидским антиквариатом. Он недаром появился в жизни твоей матери.

– Не совсем так: мать сама обратилась к нему, когда решила распродать часть наших персидских ковров и картин. С тех пор прошло пять лет без каких-либо происшествий, если не считать парных выступлений танго.

– Да, но кто еще мог войти в ее квартиру, не взламывая замок? – На это мне нечего было возразить. – И ты сам сказал, что он пытался продать твой газырь. Он мог нанять кого-нибудь, кто бы похитил Самиру и шантажировал тебя.

Я покачал головой:

– Похищение – очень серьезное преступление. Патрик – обеспеченный человек и не грешит чрезмерной отвагой. Он хотел заработать на перепродаже, но не стал бы ради ста тысяч долларов связываться с уголовниками и идти на такой риск. И зачем Патрику похищать Самиру, когда он мог похитить мою мать?

Виктор хмыкнул.

– Это да. Это можно объяснить, только допустив, что на свете действительно существует любовь. – Кивнул на экран: – Только американцы могут увлекаться такой дебильной игрой. Вот, возьми. – Выложил на стойку свернутую салфетку. Салфетка была мятой и выпачканной в земле. Она была полураскрыта, внутри поблескивал газырь. Я собирался сунуть сверток в карман, но он остановил меня: – Проверь.

Я раскрыл салфетку и некоторое время тупо разглядывал газырь. Он был серебряный, с выгравированными узорами. Я взял его в руку и повертел. С прадедовским металлическим мундштучком я играл в детстве, знал наизусть каждую его гравировку, каждую царапинку. Виктор был полностью поглощен очередной попыткой игрока попасть битой по мячу. Я медленно положил газырь на стойку.

– Виктор Андреевич, это не мой.

– Не твой?

– Нет. Мой тоже был серебряным, этот очень похож, но это не мой.

– Хм. Я забрал его у того, кто его подобрал. Своими глазами видел, как он его вытащил из-под камня в бетонном стоке и сунул себе в карман. Сто процентов, это тот самый газырь, который ты положил на Анджелес-Крест. Ты оставил там вот этот газырь. – Каждое слово Виктор подтверждал легким ударом пальца о столешницу. – Если это не твой, значит, ты оставил там не свой газырь. Такое могло случиться? Как?

Он смотрел на меня, ожидая ответа. Я сосредоточенно рассматривал свой бокал. Я уже сообразил, что произошло. Стараясь не выдать свою догадку, я допил остатки вина и сделал бармену знак повторить.

– Бог с ним, с этим газырем, Виктор Андреевич. Вся эта история мне осточертела.

Я лихорадочно соображал, что сказать Виктору, по возможности не впутывая Екатерину. Стоит хорошенько продумать каждое слово, прежде чем направлять подозрения Виктора и Бюро на Соболеву.

– Александр, это важно. – Голос Виктора стал жестким. – Если ты по какой-либо причине подменил газырь, ты должен объяснить, почему нарушил мои указания. Не хотел тебе говорить, но вчера ради этой дряни, – он ткнул в газырь, – погиб человек. Человек, за которого я несу ответственность. Он и его семья заслуживают объяснения.

Это известие придавило меня. Я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, собравшимся в поход в промокающих ботинках.

– Газырь был в операционной, его по ошибке нашел и переложил в другое место мой коллега. Он понятия не имел, что это, даже не знал, что это моя вещь. Он сам признался, что взял его, и вчера, когда я потребовал газырь обратно, он тут же его вернул.

Виктор помолчал, потом жестко сказал:

– Это никуда не годится.

Таким голосом он говорил с маленьким Сашей, когда тот терялся в горах, жаловался, что ему холодно, или отставал в походе. В детстве в таких ситуациях на меня накатывал мучительный стыд, что я разочаровал дядю Витю. Я понимал, что недостоин своего отца. Но теперь я не поддался ему:

– Виктор Андреевич, напомню, что это все-таки мой газырь и я имею право делать с ним все, что хочу.

– Ты знал, что ради этой штуки убивают. Ты как младенец с взрывчаткой. Мне его не отдал, а просто бросил на лавочке.

– Не на лавочке. Когда его вернули, я проверил, что он на месте, но сейчас понимаю, что недостаточно внимательно. У меня не было никакой причины полагать, что газырь могут подменить.

Честно, я не знал что думать. Я ведь помнил, как Соболева вчера переживала, как хотела сама вызвать полицию. Помнил ее глаза.

– Саша, я научил тебя ходить в горы, я научил тебя нырять и съезжать с черных ромбов. Но я не смог научить тебя доверять одному себе и проверять всех остальных. Значит, тебе вернули не тот газырь, а ты даже не потрудился взглянуть?

Виктор, как всегда, был безжалостен, но прав.

– Вообще-то я взглянул, но я спешил и волновался. Мне не пришло в голову, что я могу ошибиться.

– Этот коллега – это ведь Екатерина Соболева, да? – Он всегда знал гораздо больше, чем предполагал тот, кого он допрашивал. Я молчал. – Это она взяла твой газырь и вернула его в последнюю минуту, когда ты уже опаздывал. И еще в этой поганой салфетке. И ты, как сейчас, просто сунул салфетку в карман, не разворачивая.

Я чувствовал себя кем-то между дурным подследственным и провалившимся завербованным. Стоило бы послать к черту моего строгого ментора, но пока я сам не разобрался, что произошло, мне не хотелось, чтобы Виктор развернул все свои пушки на Екатерину. Старый кадровик был жестким человеком, даже когда оставался на твоей стороне.

Виктор продолжал крутить тяжелый брелок.

– Я немного поинтересовался ею на досуге, кстати. Удивительная женщина эта Екатерина Соболева. – Посмотрел на меня в упор. – Такие редкость даже в моей организации.

С облегчением я перешел от себя, охламона, к безупречной личности Екатерины:

– Я тоже таких никогда не встречал. Впервые слышу, чтобы выпускник московского вуза стал у нас врачом-резидентом, обойдя студентов лучших американских медшкол.

– Вот вопрос: она врач или моя коллега из недружественной службы безопасности, получившая все документы, необходимые для выполнения задания?

– Она самый настоящий врач, Виктор Андреевич. Этому в школе для разведчиков не научат. Она отличный резидент.

– В том, что отличный, я не сомневаюсь. Только резиденты разные бывают. – Виктор побарабанил пальцами по стойке. – Могу рассказать еще немало удивительного о гражданке Соболевой. Ты слышал ее английский?

– И что? Хороший английский не такая уж редкость сегодня в России.

– Такой английский, как у нее, редкость везде вне Букингемского дворца.

Как же плотно Виктор интересовался Соболевой, если даже английский ее проверил? В качестве талантливого молодого доктора, добившегося почти невозможного, она мне нравилась гораздо больше, чем в роли российского спецагента.

– Виктор Андреевич, при чем здесь ее английский?

– Даже если она врач, она прибыла сюда не только ради повышения квалификации. Вот только часть того, что я выяснил. Она специалист по израильскому способу самообороны крав-маг. Среду прошлой недели милая барышня провела в тире и, как в испанском ресторанчике, перепробовала все – от 44 Magnum до снайперской винтовки. И стреляет Соболева совсем не плохо. Странное увлечение для девицы, согласись.

Я не знал, что сказать. Выглядела Соболева так, что я бы доверил ей ключи от швейцарских банков. Эти ее брови, которые выдавали каждую мысль! Разве женщине с такими красноречивыми бровями место в разведывательных органах? А Виктор безжалостно продолжал:

– Резидент у вас сколько зарабатывает? Порядка пятидесяти тысяч в год? Как на такие деньги можно летать между Штатами и Россией бизнес-классом, а вдобавок снимать кондо на Мелроуз-авеню с консьержем и постоянной охраной? Откуда доходы? Sugar daddy не замечен. Она живет с мужиком, который всюду ее сопровождает и выглядит так, как будто его только что демобилизовали из Чечни.

– Она с ним живет?

Сам не знаю, почему это меня кольнуло в такой момент.

– Вот-вот. Совмещают приятное с полезным.

Виктор сидел, расставив колени, опираясь локтями на барную стойку. Темные очки лежали рядом с кружкой пива. Этот супермен всегда был крупным, а теперь, к старости, становился грузным. Рядом с ним я, как в детстве, ощущал себя тщедушным мальчишкой, которого снова прогоняют через курс молодого бойца. Но нельзя быть оперативником ЦРУ и оставаться уступчивым пофигистом вроде меня.

Я промолчал, что Денис – бывший спецназовец, Виктор и так уверен, что и Соболева, и Денис – враги. Сейчас он вдалбливал мне это с деликатностью кузнечного молота:

– Самира была дилетанткой, согласен. Но Соболева – опасный профессионал. И твой газырь теперь у нее, потому что только она могла его подменить.

Я залпом выпил второй бокал. Что Екатерина сделала бы, если бы я не был таким растяпой и сразу внимательно рассмотрел газырь? Я изо всех сил старался объяснить все эти нестыковки в ее пользу. Ведь если она ни при чем, тогда и я не виноват в смерти агента Бюро. Тошно было думать, что она тоже среди этой банды упырей, охотящихся за шахскими деньгами. В Самире мне это совершенно не мешало, наоборот, даже придавало ей шарм. А вот в Екатерине почему-то становилось непереносимым.

– Виктор Андреевич, как она могла подменить? Для этого ей надо было иметь наготове другой, похожий.

– А в чем сложность? Их видимо-невидимо продается в интернете. Саша, теперь я понимаю, кто стоит за всем этим делом. Уверен, что она и о похищении знала заранее. Подготовилась.

Я пожал плечами. Мне нечего было возразить. Похоже, я плохо разбираюсь в людях. Соболева все время казалась мне совершенно надежным человеком, я бы поклялся, что с ней можно хоть в разведку. Теперь я и сам припомнил, что вчера она постоянно возникала в операционной под разными предлогами и в очередной раз вошла ровно за минуту до звонка похитителей. Когда телефон зазвонил, она очень удачно оказалась рядом со мной. Неудивительно, что я со стерильными руками попросил ее ответить. Но у меня еще оставались сомнения.

– Но она же могла промолчать, когда я искал его за стереоустановкой. А вместо этого сама призналась, что взяла его. Зачем, по-вашему?

Виктор пожал плечами:

– Чтобы войти в доверие, конечно. Стать частью операции и расследования.

Я вспомнил, как она настаивала, чтобы со мной поехал Денис. И вспомнил, как проговорился, что ФБР в курсе и участвует в освобождении Самиры. А потом там погиб человек. Виной всему мое ни на чем не основанное доверие и симпатия к Соболевой. Да, кроме Соболевой, стянуть газырь было некому.

После третьего бокала мне стало муторно. Раньше красивые женщины были просто красивыми женщинами. Их самые коварные планы не шли дальше того, чтобы завлечь меня в койку или под венец. Теперь им нужен был не я, а серебряная побрякушка. Из-за этого газыря, из-за этих шахских сокровищ я вдруг оказался окружен оборотнями.

Виктор снова барабанил пальцами по стойке.

– Я буду следить за ней. Пока будь осторожен, ничего ей не говори. Держись как ни в чем не бывало.

– Она на днях улетает в Панаму.

– В Панаму? Или возвращается к своим с успешно выполненной миссией?

С Виктором ты всегда на допросе.

– Она в составе медицинской группы едет лечить индейцев.

Он подбросил брелок.

– Индейцам крупно повезло: ты тоже прибудешь их лечить. Следи за ней. Постарайся отыскать газырь среди ее вещей; я уверен, что она возьмет его с собой. Наблюдай, с кем она там будет встречаться. Позаботься, чтобы она не смогла его передать.

Как будто я подписал согласие на сотрудничество. Отдает мне указания, словно я у него в штате. С его точки зрения, так и было. Привык прессовать мальчишку, привык заставлять людей делать то, чего им не хочется. Сейчас ему вообще было легко: я сам хотел лететь в Панаму. Мне не меньше, чем ему, хотелось разобраться, как в этой истории очутилась Екатерина. Но еще сильнее было искушение поступить наперекор. Умом я понимал, что он мне друг, единственная опора, что он пытается разобраться с моим делом, просто не умеет вести себя иначе. Но эта его манера обращаться со мной свысока заставляла внутренне сопротивляться каждому его указанию.

– Вся эта история надоела мне хуже горькой редьки. Я устал. Не нужен мне больше этот газырь, он все вокруг заразил и отравил. Хватит. Пусть его берет себе кто хочет, мне плевать.

– Нельзя позволить Соболевой вывезти газырь в Панаму.

– Почему вы так уверены, что она повезет газырь с собой? Зачем он ей в джунглях Панамы?

– Панама – офшорный рай. В последний год своей жизни Мохаммед Пехлеви некоторое время укрывался как раз на одном из панамских островов. Он вполне мог где-то там оставить заначку, доступ к которой дает только газырь.

– И черт с ней.

– Нет, Саша. Этот съезд ты пропустил, когда отказался отдать газырь Бюро. Ты поедешь и не допустишь, чтобы ключ к шахским миллиардам оказался в руках русских.

Хоть однажды нужно не позволить Виктору заставлять меня делать то, чего я не хочу. Но я знал, что этот асфальтовый каток может запросто оставить мокрое место от Екатерины. А этого я допустить не мог. По крайней мере, до того, как удостоверюсь, что она мне враг.

– Виктор, а вам-то почему это так важно?

– Ты серьезно? Ты не понимаешь, с каким условием я получил помощь ФБР вчера? Во что это вчера обошлось одному из агентов?

Я молчал, и он повернул дыбу еще на один оборот:

– Помнишь, как в Бэдлендс ты боялся спускаться со скалы и хотел остаться наверху, несмотря на шторм?

Да, я знал, что Виктор никогда не позволит сдаться. Он был образцом безудержной силы. Существует известный парадокс о том, что случится, если безудержная сила столкнется с недвижным объектом. Хотел бы я видеть ту штуку, которая сумеет остановить Виктора.

– Виктор Андреевич, мало что обходится человеку так дорого, как необоримая воля к победе. Вас превратили в машину, действующую по указке ЦРУ, и нарочно не научили улавливать момент, когда победа обходится дороже, чем поражение.

Виктор всем туловищем повернулся ко мне, положил руку мне на плечо:

– Малыш, ты получил этот газырь от отца. А он – от своего отца, а тот – от твоего прадеда. Это что-то вроде полкового знамени. Это не уступают. Это твоя связь с предками. Ты же всегда хотел встать с ними в ряд.

Человек, который знает тебя с детства, всегда может безошибочно нажать на болевую точку.

– Виктор Андреич, а что, если отец действительно что-то знал о сокровищах династии Пехлеви? И из-за этого его убили в Кабуле?

Четвертый бокал вина точно был лишним. Но там были иранцы и здесь иранцы. Везде оказывались иранцы, как правильно заметила мадам Мехди. Возможно, существовала связь между Кабулом 1992-го и Лос-Анджелесом сегодня.

Виктор молча перебрасывал брелок из одной руки в другую. Он избегал разговоров об этом. Я его понимал: мало приятного рассказывать, как погиб твой друг, а ты был рядом, но не смог предупредить его смерть, не сумел спасти. Но сейчас мне стало бы легче, если бы я мог принять эту эстафету от отца. Противостоять тому, что убило его. Ради себя я больше не мог защищать газырь, а вот ради него – мог. Но мне надо было знать, с чем отец столкнулся, что уничтожило его, где он ошибся.

Виктор пожал плечами:

– В Кабуле у иранцев без всякого газыря было полно причин убрать Артема. В годы советско-афганской войны американцы снабдили моджахедов «стингерами», а после ухода русских в Афганистане началась война всех со всеми. Летом 1992 года коммунистическое правительство рухнуло, и американцы решили вернуть «стингеры» обратно. Это зенитно-ракетные комплексы.

– Я знаю, что такое «стингеры».

– Пока ты не видел, как они сплеча сбивают вертолеты и самолеты на высоте чуть ли не девять километров, ты не знаешь, что это такое. ЦРУ резонно опасалось, что джихадисты могут использовать эти штуки против гражданских самолетов. Нас с Артемом и еще нескольких сотрудников Госдепартамента отправили в Кабул скупать их.

– А почему вас? Какое отношение вы с отцом имели к Афганистану?

– Главными покупателями американского оружия там были иранцы. Они выступали нашими основными конкурентами, а твой отец говорил на фарси. Возник целый черный рынок торговли «стингерами». Моджахеды приторачивали ракету к ишаку или верблюду и ехали предлагать ее любому, кто готов был платить больше остальных. Я, как ты знаешь, ни на фарси, ни на пушту ни слова, но мы с Артемом много лет работали вместе, а в Афганистане ему нужен был кто-то, кому он мог абсолютно доверять. Я отправился в Кабул по его просьбе, хоть это было тогда одно из самых чудовищных мест на земле. Кабул непрерывно бомбили. К тому времени там даже наше посольство закрыли и весь корпус эвакуировали, до того там было хреново. Вместе с Ворониным мы выкупили и вернули около трехсот «стингеров». Но Артем был постоянной занозой для иранцев. Он мешал им. Закончилось тем, что его нашли убитым. Никакого ключа к сокровищам для этого не требовалось.

– Расскажите все, что помните, Виктор. Как это случилось?

– Я почти ничего не знаю. В его последний вечер я слышал, как он говорил с кем-то по телефону. Разговор шел на фарси. Он отказался делиться подробностями, сказал только, что нужно встретиться на рынке с кем-то из иранцев, готовых с нами сотрудничать. У меня не было причин думать о ловушке – за деньги люди сделают все. Я предложил пойти с ним, но он отказался. Вечером он ушел на встречу. Я не ложился, ждал его всю ночь, но он так и не вернулся на базу. Утром я объявил розыск, и мы нашли его тело. – Мы помолчали, сказать было нечего. Виктор закончил: – Я не хочу, чтобы это случилось с его сыном.

– И я не хочу, – поддакнул я машинально. Тем, от кого это зависит, вряд ли есть дело до наших желаний. – Так откуда известно, что его убили иранцы?

– Наверняка это знает только убийца. Но все указывает на них.

– Виктор Андреевич, 19 августа будет двадцать пять лет. Мы с матерью собираемся на кладбище к двенадцати. Приезжайте тоже.

– Я помню. Саша, передавай Светлане мои самые искренние соболезнования и любовь. Но меня не будет в городе, я же улетаю. И я не могу это отменить. Но я непременно схожу к Артему в другой день, будь уверен.

Я заказал еще бокал, и мы с Виктором выпили за помин души Артема Воронина. Не знаю, надо ли было так щедро раздавать «стингеры», но изъять их из рук моджахедов представлялось неплохой идеей. Я любил отца, восхищался и гордился им, но давно уже не считал его безгрешным ангелом. Сейчас мне стало легче – когда я узнал, что он занимался правильным и важным делом, а не погиб, невольно обеспечивая победу талибов. И, конечно, газырь не имел никакого отношения к его гибели. Тогда он спокойно хранился у нас дома, в Вашингтоне.

Сегодня я встал в пять утра, весь день пахал в операционной, ничего удивительного, что после всего выпитого меня развезло. Да, я точно не был недвижным объектом, способным остановить Виктора. Я согласился ехать с Соболевой.

На сайте Международной медицинской помощи, организующей поездку в Панаму, оставалась последняя вакансия. Хирурги там особо не требовались, индейцы по большей части страдали от дизентерии, диабета, холеры и воспаления легких, но поскольку ММП искала добровольцев, готовых не только лечить бесплатно, но еще и уплатить за этот акт человеколюбия три тысячи долларов, организация не могла привередничать и приняла меня. Тот факт, что Соболева могла позволить себе такую поездку, только подтверждал худшие подозрения Виктора.

Брошюра обещала доступ к девственным островам Панамы, вечера у костра, белоснежные песочные пляжи, ныряние в коралловых рифах, водопады в джунглях, попугаев на ветвях, южноамериканского орла гарпию и редких обезьян тамаринов. Экзотика дальних стран всегда действовала на меня безотказно. И я устал. Больше всего мне хотелось удрать куда-нибудь подальше, прежде всего от Виктора. Желательно на тропические острова в теплом океане.

Соболевой я не опасался, даже если она с этими серыми искренними глазами и трепетными, как крылья бабочки, бровями оказалась бы агентом самого Люцифера. Из всех возможных злоумышленников Екатерина была единственной, кто точно знал, что газырь уже не у меня.

Все следующее утро я носился по больнице, пытаясь перенести операционные дни. Соболева, конечно, выспрашивала, чем закончилось похищение Самиры, я коротко ответил, что все в порядке: Самиру освободили, больше я ничего не знаю и знать не желаю. Добавил, что мне посоветовали на эту тему вообще не говорить. Она кивнула и больше не спрашивала. Да и зачем ей? Она знала, что газыря у меня нет, и я знал, что она это знает, но она не знала, что знаю я. Очень просто. Так это и останется.

Я ждал путешествия как окончания тюремного срока. Все-таки здорово меня измучила эта эпопея с газырем. Оставшиеся рабочие дни я не вылезал из операционной, чтобы успеть до отъезда переделать элективные операции, которые не удалось отложить. Мы с Соболевой зарегистрировались на один полет. К счастью, Денис с нами не летел.

В субботу была годовщина смерти отца. Мы с матерью навестили его могилу, и, как каждый год, это был печальный день. Все, что осталось от него, – беленький параллелепипед памятника с именем и датами рождения и смерти на Национальном кладбище Лос-Анджелеса и звезда в его память на стене штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли.

По дороге к машине я сообщил матери, что в воскресенье улетаю на неделю в Панаму с Международной медицинской помощью.

– Соболева тоже едет. – Мать сделала многозначительные глаза. Я поспешил остудить ее радость: – Виктор думает, что она завербована российским ФСБ, чтобы добыть газырь.

– Чушь какая! Надеюсь, ты ему не поверил!

– Трудно не поверить, когда она сама призналась, что взяла газырь, а когда я потребовал его обратно, подсунула мне другой.

Мать завертела многострадальный кулончик:

– Сейчас, когда ты сказал, я вспомнила: она ведь первой заговорила со мной о газыре. Откуда-то она о нем знала еще до того, как я его упомянула.

– В ней многое загадочно. В любом случае не волнуйся. Газырь уже у нее, а больше ей ничего от меня не нужно. Мне ничто не грозит.

Мать все-таки вывалила на меня ворох совершенно бесполезных советов и предостережений. Я покорно кивал. Мы дошли до ее машины, и теперь я ждал, пока она сядет внутрь. Она все мешкала. Взяла меня за руку, призналась:

– Мне страшно, Саша. Такое ощущение, что я не могу проснуться. Как будто я вот-вот соберусь с мыслями и пойму, в чем дело. Но все время то одно, то другое. Такое тревожное ощущение, как будто дверь забыла запереть.

– Ты просто взволнована. День такой, мам. Я вернусь из Панамы, и мы с тобой куда-нибудь сходим. В твой любимый итальянский ресторан, идет?

– Да-да, обязательно. – Она ласково погладила меня по руке и улыбнулась с хитрым видом: – А Патрик-то каков, а?

– Каков?

Никогда я не пойму женщин. По мне, так Патрик доказал, что он алчный и недалекий. А матери в тех же обстоятельствах он почему-то показался мужественным и верным. Удивительно, как украшает мужчину в глазах женщины простреленное колено.

Последний вечер до отъезда я провел с Колином и Брайаном. Мне было невыразимо приятно в компании людей, которые не имели ни малейшего представления, кто такой Пехлеви.

В воскресенье утром встретился с Екатериной в терминале. Она была такой же спокойной и доброжелательной, как всегда. И казалась такой же искренней и открытой. Неужели она думала, что подмену газыря никто не заметит? В салоне самолета я поменялся местами, чтобы сидеть с ней рядом. Она наклонилась ко мне, от нее пахло свежими, чуть горьковатыми цитрусовыми духами:

– Доктор Воронин, у меня взломали квартиру.

Это могло быть попыткой Бюро и Виктора вернуть газырь.

– Что-нибудь пропало?

– Нет, по-видимому, Денис вовремя их спугнул. Только рылись в вещах. Это ужасно противно.

При имени ее сожителя у меня сразу испортилось настроение.

– С крещением вас, Екатерина. Кажется, я уже никого в Эл-Эй не знаю, с кем бы это не случилось. В полицию сообщили?

– Конечно. Вы думаете, будет толк?

– Нет, но таков ритуал. Ритуалы не предполагают конкретной пользы, они дарят нам душевное умиротворение.

Остаток полета я краем глаза изучал ее грудь, красивые руки с тонким золотым кольцом и узкие бедра, занимавшие только половину сиденья. В голове не укладывалась мысль, что она работает на внешнюю разведку России. Но, наверное, это часть должностных обязанностей – излучать так много достоинства, быть такой сдержанной и одновременно притягательной, чтобы твои собственные жертвы с замиранием сердца ждали шести дней с тобой в джунглях Панамы. Хотя у нее же Денис, черт бы его побрал. Бывший спецназовец Денис. Впрочем, благодаря Самире я уже начал привыкать, что теперь красивые женщины хотят от меня не только того, что им могут предложить мое общество, тело и кошелек.

В аэропорту Панамы мы поспешили пройти паспортный контроль и таможню, чтобы успеть на местный рейс на архипелаг Бокас-дель-Торо. Поэтому когда меня настиг звонок Патрика, я не стал выслушивать его вечные жалобы. Только удостоверился, что он пошел на поправку, и попросил оставить меня в покое до возвращения в следующий понедельник. Патрик как-то неожиданно легко уступил.

В застекленном павильончике зала прилетов нас уже ждали остальные участники миссии – шестеро врачей и дюжина медсестер и медбратьев. Маленький самолет приземлился, подъехал к стеклянной двери, к нему подкатили лесенку, из самолетного брюха вылезло несколько загорелых отдыхающих, а мы забрались на их место. Наш путь с острова на остров был похож на скачки кузнечика. Каждый раз мы опускались на сплошной массив зелени, и в нем открывалась узенькая и короткая посадочная полоса, вырубленная в джунглях. До последнего момента казалось, что нашей стрекозе никогда не попасть на эту крохотную дорожку, а когда мы все же садились и мчались прямо на непроходимую чащу, не верилось, что успеем затормозить. На каждом острове несколько пассажиров сходили с трапа, а мы разворачивались и снова неслись прямо на деревья, чтобы в последний момент избежать лобового столкновения и круто взмыть вверх. Наш остров Колон был последней остановкой.

На Колоне мы разделились на три группы, каждая отправлялась в свой пункт. Нас с Соболевой, двумя медсестрами и медбратом моторная лодка повезла на соседний Исла Соларте.

Вовсю светило солнце, моторка весело скакала на крошечных волнах, океан цвел зелеными клумбами островов, сквозь воду просвечивали бирюзовые заплатки отмелей с оранжевыми морскими звездами. Ветер трепал навес и натягивал майку доктора Соболевой на груди. Я ничего не мог поделать: она мне нравилась. Пусть она коварна, как злодейка из фильмов о Джеймсе Бонде, зато благодаря ей в экзотической Панаме я чувствовал себя молодым Шоном Коннери.

Нас поселили в здании бывшего американского госпиталя, который прекратил свое существование почти сто лет назад, когда остров покинула цивилизация, существовавшая здесь в обличье американской фруктовой компании. Электричества, проточной воды и телефона не имелось, как и было обещано в завлекательном проспекте. Вода из старого колодца нуждалась в очистке и кипячении.

Вечером наш проводник и опекун Антонио повез всю группу в ресторан ближайшей туристической лоджии. Екатерина распустила каштановые волосы, в операционной всегда упрятанные под хирургическую шапочку, и длинные прямые пряди бились и трепались на ветру. Вместо вечной синей униформы теперь на ней было короткое черное платье с открытой спиной.

Мы сидели у самой кромки океана, с ногами в песке, волны мерно шипели, на горизонте мигали уютные огоньки соседнего островка. Пиво было холодным, над головой сухо шуршали кроны пальм. Екатерина больше не выглядела серой мышкой. Теперь, когда я знал о ее двуличии и коварстве, она казалась прельстительной, настоящей роковой женщиной из Бондианы. Только теперь – поздновато, пожалуй – я осознал, с какой сокрушительной силой способна бить эта серенькая птичка. Соблазн Самиры сверкал, был виден издалека, рассеивался на всех и при приближении только грел. Очарование Екатерины заставало тебя врасплох и сжигало дотла, как лазерный луч. Я вспомнил свою теорию попкорна и фрукта и впервые забеспокоился. Кажется, я угодил из огня да в полымя.

Похоже, мне в последнее время нравились исключительно девушки, которые интересовались не столько мной, сколько проклятым газырем. Впрочем, о газыре мы оба помалкивали. Екатерина смешно рассказывала институтские байки, смеялась моим анекдотам и с каждой бутылкой пива становилась все неотразимее.

Антонио вернул нас в нашу обитель, и я церемонно простился со всеми, не предприняв даже попытки оказаться с Соболевой в одной кровати. Я не был так щепетилен с Самирой, и место, куда бумерангом ударила моя вина, болело до сих пор. Я не хотел повторения. Я больше не хотел спать с врагом. Нет, хотел, конечно, но не верил в успех и потому разумно решил воздержаться.

На следующее утро она сидела в древней «Тойоте» Антонио в обычных бесформенных врачебных скрабсах. Но было поздно. Я уже не мог отделаться от подозрения, что под этой хунвейбиновской униформой надето белье Agent Provocateur.

Антонио отвез нас в рыбацкий поселок индейцев гуайми. Наш маленький полевой госпиталь расположился под огромным тентом, натянутым на спешно сбитых деревянных палках. В их тени стояли скамьи, два стола и два стула для нас с Екатериной. Койкой служил синий брезент, разложенный прямо на земле. Снаружи, в тени пальм, сидели на корточках старики, женщины и дети. Весь день мы осматривали чирии, фурункулы, кожные заболевания, выслушивали жалобы на инфекции, желудочные расстройства, прослушивали легкие, тут же раздавали антибиотики, делали внутривенные инъекции. Наконец Антонио объявил перерыв на обед.

Тарелки с курицей, рисом и бобами уже ждали. Екатерина ела молча, потом вдруг положила вилку и закрыла глаза рукой. Из-под ладони просочились и потекли слезы. Я обомлел от неожиданности. Не знал, что сказать, и только бормотал:

– Катя, что случилось? Катенька!

Она только головой мотала. Мне нестерпимо захотелось утешить ее, обнять, погладить. Прямо какой-то рефлекс жалости. В качестве противоядия я напомнил себе, что она выкрала единственную память о моем прадеде, что из-за нее погиб один из спасателей Самиры, что она агент враждебных спецслужб. Но это не подействовало, потому что я только что пять часов своими глазами наблюдал, как она помогала страдающим людям.

– Простите, Александр. – Вчера, в счастливом подпитии, мы окончательно перешли с фамилий на имена. – Не могу. Здесь одна женщина, у нее трое малышей – такие славные крошки, у них такие чудные мордашки…

– Да, я понимаю, детей жалко. – Я бормотал что-то нескладное, что первое приходило в голову.

Она замотала головой:

– Нет, не то. С ними все хорошо, я не из-за них. – Убрала руку, взглянула на меня несчастными мокрыми глазами, брови страдальчески стиснуты. – Я не выдержала, дала этой женщине деньги. Ерунда, десять долларов, но она так посмотрела на купюру и так ее вертела, что я догадалась, что она даже не может понять, сколько это. Вот это невыносимо.

Я молчал, просто не знал, что сказать. Как может женщина, которая, не моргнув глазом, подвергла опасности жизнь Самиры, внезапно разреветься из-за безграмотной индианки? Она смахнула слезы, нервно засмеялась:

– Конечно, я слышала, что даже в наши дни есть неграмотные люди. Но раньше я никогда не видела человека, который даже цифры бы не узнавал. Она была такая жалкая, такая потерянная и беспомощная. У меня прямо сердце переворачивается, что есть такие женщины, с такой судьбой. Понимаю, как это глупо. – Она махнула рукой.

– Катенька. – На меня самого невесть откуда нахлынула непрошеная мучительная жалость, заразная, как зевота, но не к индейской женщине, а почему-то к самой благополучной Екатерине. – Давайте будем делать что можем. Посмотрите на очередь, там еще человек сто, которым мы можем помочь. А всем помочь никто не в состоянии.

Она по-детски шмыгнула, кивнула, жалко улыбнулась и принялась быстро, с аппетитом уничтожать рис и курицу.

Я не знал что думать. Что-то Виктор явно напортачил. Не могла Екатерина сознательно украсть газырь, не могла она быть ко мне подосланной, не могла. Вот насчет Самиры все было ясно с того момента, как она поздоровалась по телефону, несмотря на весь ее актерский талант.

Вечером я одолжил у Антонио «Тойоту» и поехал в лоджию, где имелся wi-fi. В ускоренном режиме я осваивал шпионские навыки. Позвонил Виктору. Надо же, этот человек, которому когда-то ничего не стоило оставить двенадцатилетнего мальчишку на скале во время бури, теперь прямо извелся от беспокойства:

– Сашка, где ты? Что происходит?

– Виктор, все в порядке, мы на острове Соларте. Вокруг одни джунгли и хворые индейцы, никаких признаков шахских сокровищ. Отлучиться здесь некуда, она постоянно у меня на глазах. Екатерина сказала, что у нее вскрыли квартиру. Это ваши люди? Ладно, не говорите, раз нельзя. Нет, у меня не было возможности проверить. Да, постараюсь, если будет возможность. Буду внимателен. Всего.

На третий день Екатерина узнала от одного из индейцев, что где-то на крошечном соседнем островке есть подземная полузатопленная пещера. Мы решили отправиться туда вдвоем в субботу.

В субботу, в наш последний день, клиника работала только до обеда. Но чтобы полевой госпиталь превратился в кромешный ад, этих нескольких часов хватило за глаза. Сразу после завтрака принесли на носилках подростка четырнадцати лет. Он был в бреду, его левая нога чудовищно распухла и приобрела какой-то сероватый оттенок. Я попытался надавить на голень. Под кожей чувствовались пузырьки газа, под нажимом они почти хрустели внутри.

– Это похоже на газовую гангрену.

У мальчика бешено колотилось сердце, артериальное давление не удавалось измерить – его просто не было. Травматический шок. Обе медсестры и брат ждали нашего решения. Индейцы сидели по периметру, только мать мальчика стояла рядом. Все молча буравили меня глазами. Екатерина растерянно спросила:

– Что же делать?

– Ампутировать, пока не поздно.

Парня положили на стол. Я щупал ногу, решая, где резать. Надрезал кожу на голени, но кровь из раны не потекла.

– Придется отнять выше колена.

У Екатерины стало несчастное лицо:

– Как он будет жить? Здесь же ни протезов, ничего.

Это я понимал. Ампутация выше колена сделает парня лежачим на всю жизнь. А вот для ноги, у которой сохранилось колено, сделать протез довольно просто. С коленом он сможет ходить, сидеть, вставать – жить самостоятельной жизнью. Но если не убрать всю мертвую ткань, он вообще не выживет.

– Хорошо, начнем ниже и посмотрим.

Поставили внутривенный катетер и влили в беднягу огромное количество жидкости.

– Нам нужен метронидазол или клиндамицин. У нас есть?

По счастью, эти дешевые антибиотики нашлись даже в нашей жалкой аптечке. Я наложил жгут над коленом, чтобы остановить кровотечение.

– А пила? Пила у нас есть?

Пилы не было. Медбрат приволок японский нож для сучьев. Мать парня охнула и осела на землю. Мне было не до нее. С горем пополам наши медсестры стерилизовали нож над горелкой примуса. Одна из них, Сюзанн, держала мальчика за руку. Екатерина была бледной, как сам больной, кусала губу, но держалась. Только спросила шепотом:

– А что, если он умрет?

У меня не было ответа.

– Это единственный шанс его спасти.

Сейчас я сожалел, что Паркер не с нами. Я бы с радостью в сотый раз выслушал его любимую историю о том, как он перемерил участок и заставил соседей передвинуть забор на пятнадцать дюймов. По моим указаниям Сюзанн развела порошок пентотала в воде и ввела его в вену.

– Доктор Воронин, нужно быстро. Пентотала хватит минут на десять.

Я взял скальпель, надрезал посреди голени, но мясо под кожей выглядело очень плохо. Сделал второй надрез чуть выше. Если и здесь плоть сгнила, придется ампутировать выше колена. Хлынула кровь.

Сюзанн давала дышать ребенку маской – просто положила резиновую маску на лицо мальчика и сжимала приделанную к маске грушу, потому что кислорода у нас не было. У нас вообще почти ничего не было, кроме спирта и скальпеля.

– Как мы будем знать, что он еще жив?

– Я буду следить за пульсом.

Я перерезал мускулы и начал пилить кость. Екатерина подсушивала, открывала рану, перевязывала сосуды. Наконец нога отвалилась, и ее унесли. Стало легче дышать. Теперь надо было открыть жгут, чтобы проверить, есть ли в надрезе живая ткань и кровоток. Если крови в ране нет, бактерии будут размножаться и дальше. Мальчишке повезло, кровь хлынула. Мы снова натянули жгут. Артерия была перевязана, но мускулы продолжали кровоточить. С этим нужно было что-то делать, и приятного решения здесь не было.

– Паяльник у нас есть?

Нет паяльника. Но чем-то надо прижечь мягкие ткани.

– Ладно, раскалите нож. Будем прижигать.

По счастью, был примус для кипячения воды. Екатерина подержала нож над пламенем, пока металл не побелел, вдохнула, закусила губу и решительно прижала лезвие к мышцам, свисавшим с культи. В воздухе распространился запах жареного мяса. Еще раз то же самое, еще. Нет, она, конечно, могла быть даже палачом, не то что шпионкой.

– Не зашивайте рану плотно. Пусть гной вытекает.

Я поискал глазами мать мальчика, сказал ей по-испански:

– Вашему сыну повезло. Мы сохранили ему колено. Сюзанн, дайте им таблетки, пусть он продолжает принимать их, по крайней мере, сорок восемь часов.

Весь наш маленький медотряд уважительно молчал. Я помог Соболевой зашить культю. Индейцы наблюдали, не дыша, а когда я наконец закончил и сдернул перчатки с совершенно мокрых рук, они почтительно зашептались и немного расступились. Уверен, я мог бы претендовать на должность главного шамана племени гуайми. А то и какого-нибудь скромного племенного божка.

Мы с Екатериной стояли, как два Чикатилы, по уши в крови и смотрели друг на друга счастливыми глазами.

Я устал, но отменять экспедицию в подводную пещеру не собирался. Наоборот, это выглядело заслуженной наградой.

Мы наняли моторную лодку, и ее хозяин повез нас к соседнему острову, одному из бесчисленных мангровых кущ в океане. Недалеко от берега он выключил мотор и принялся грести. Лодка бесшумно продвигалась по каналу среди корневищ. Было жарко и тихо, только плескались весла, шуршали ветви, из кустов время от времени вспархивали удивительные птицы. Кое-где на берегу затаились крокодильи бревна. Мы словно заплыли в заколдованное королевство. Длинный локон выбился у Екатерины из конского хвоста и спустился вдоль шеи к ключице. У меня екнуло сердце, и я поскорее уставился на парящую в небе птицу.

Причалили к берегу, и проводник повел нас через джунгли к крохотной индейской стоянке. Один из индейцев объяснил по-испански, что пещера затоплена водой и нам нужны сапоги. Сапоги у него имелись, и за несколько долларов он готов был одолжить их нам.

Я с сомнением посмотрел на ножки Екатерины. Аккуратные, ухоженные, маленькие, с розовым лаком, они никак не были предназначены для грубых резиновых сапог, в которых уже много лет потели ноги всего индейского племени. Но она даже глазом не моргнула – скинула сандалии и без колебаний влезла в сапоги. Я снова подумал, что она могла быть кем угодно – святой, героиней, даже сотрудницей спецслужб. Впрочем, и в этих сапогах она оставалась стильной и холеной. Она была из тех женщин, которых не смог бы испортить даже прыщ на щеке. От нее исходило такое излучение, что все, что безнадежно изуродовало бы любую другую женщину, у нее оставалось вне воспринимаемого мужчиной спектра. В том числе ее двуличие.

К пещере через джунгли вела сырая глинистая тропка. На одном из деревьев висел ленивец, похожий на огромный мохнатый нарост. С остальных ветвей свисали длинные стручки. Екатерина сорвала один из стручков, раскрыла. Внутри оказались белые толстые фрукты, похожие на личи.

– Попробуйте, они вкусные. Их здесь называют ванильным мороженым.

Фрукты в самом деле оказались сочными и чуть-чуть терпкими, со слабым привкусом ванили. Внутри были черные косточки. Я разгрыз и косточки, у них оказался едкий и неприятный вкус, я пожевал, но не выдержал и выплюнул. Екатерина засмеялась:

– Косточки не едят. Из них индейцы гонят какие-то наркотические вещества.

Мы дошли до огромного грота, в котором стояла вода и под сводами гроздьями висели летучие мыши. На воде качалась старая лодка. Я помог Екатерине забраться внутрь, прыгнул сам, и наш индейский Харон направил лодку в глубь пещеры, отталкиваясь шестом. На лбу у него горел фонарик, Екатерина тоже покопалась в своем рюкзаке и вытащила припасенный фонарь. Только у меня никакого света не было, но мне было все равно. Не знаю, что там было в этих фруктах, но у меня сильно кружилась голова, и я ощущал волшебную легкость. Я не сомневался, что все увижу и без всякого фонарика. И вообще я был счастлив. Меня наконец-то осенило: надо просто все бросить и остаться жить здесь, на этом острове, с прекрасной, изумительной девушкой Катей и с этими славными индейцами. Я гладил ее руку и говорил, что здесь нет никаких газырей, никаких больничных администраций, нет Виктора, здесь нам с ней будет очень хорошо. И она может забрать у меня все, что хочет, пожалуйста, мне ничего для нее не жалко. Пусть только продолжает кормить меня этими стручками и так чудесно пахнуть.

Мне только самую малость мешал проводник. Он то и дело окликал нас, указывал на какие-то черепа на уступах стен, на сложенные ритуальные камни, древние черепки. Но он тоже был отличным парнем, я это чувствовал. Наконец он высадил нас на отмель. Я хотел немножко погулять. Екатерина почему-то тянула меня за руку и уговаривала остаться. Но я прибыл сюда не для того, чтобы сидеть в лодке истуканом. Впереди был проход, и он вел как раз туда, куда мне было нужно. Екатерина побежала за мной. Куда девался проводник, я не знал, мне было все равно. Некоторое время я очень весело шагал в темноте, хихикая, когда Екатерина пыталась обогнать меня или схватить за руку. Мне вода уже была выше пояса, ей по грудь.

Один раз я быстро обернулся к ней, она налетела на меня, и я обнял ее. Я знал, что все могу, мне все удастся. Было только немножко трудно собраться с мыслями, поэтому я сказал медленно, зато очень веско:

– Катенька! – Здесь я слегка отвлекся: ее фонарик слепил меня, я сорвал его с нее и бросил в воду. Он продолжал тускло светить со дна. – Ты так вкусно пахнешь! – Тут я решил раз и навсегда все выяснить: – Катя, признайся, какого черта ты подменила мой газырь?

В темноте я не видел выражение ее лица, но сразу почувствовал, как одеревенело у нее все тело. Она стряхнула мои руки со своих плеч и оттолкнула меня. Я не удержался, невольно сделал шаг назад и полетел куда-то вниз, в нескончаемую глубину. Вода накрыла меня с головой, от неожиданности я захлебнулся. Резкая боль пронзила левое плечо и левую руку. Я успел сообразить, что упал в подводную яму, и суматошно замахал руками и ногами, больно натыкаясь на стенки. В сплошной темени не было ни дна, ни верха, я потерял ориентацию, сильно ударился обо что-то головой, судорожно вдохнул, захлебнулся и потерял сознание.

Тегеран, 1920 год

У разукрашенных изразцами стен шахского дворца Голестан Воронин чудом увернулся от удара свистящего кнута, которым разгонял прохожих кучер вазир-мухтара. Следом пришлось уступить дорогу звенящему колокольчиками каравану, груженному корзинами с ароматными дынями. Наконец вошел в арку ворот Доулат, откуда в недра Большого базара вели катакомбы бесконечных рядов, уставленные самоварами, ящиками с чаем, опиумом, табаком, увешанные медной посудой, коврами, серебряными и золотыми украшениями, саблями, одеждой, заваленные мешками с рисом, бобами и хлопком.

Где-то здесь должна быть оружейная лавка Наиба Мансура.

Если Турова убил казак, то берданка, разумеется, имелась у него по уставу. Но все казаки, кроме Реза-хана, ночью были в казармах, и недоброжелателей среди них у полковника не нашлось. Что, если убийца и не казак вовсе, а кто-то, кто хотел, чтобы подозрение пало на казака?

Для этого злоумышленнику необходимо было убить полковника из казачьей винтовки. В Тегеране огнестрельное оружие не редкость, но вряд ли невоенный человек держит дома берданку. Значит, надо было ее приобрести. А раз он говорил по-русски, то, скорее всего, не здешний. Как мог раздобыть винтовку пришлый? Вероятнее всего, он поступил бы так же, как поступил сам Воронин, – спросил бы кого-нибудь из персов, которых хорошо знал и которые оказывали услуги такого сорта, прислугу, перекупщика или банщика. Любой из них указал бы на Наиба Мансура, хозяина оружейной лавки на Большом базаре.

Но с какой стати торговец выдаст Воронину своего клиента? Зачем ему быть замешанным в убийство русского военного? И все же стоит попробовать. Единственное, что Александр мог сделать, это искать улики и расспрашивать каждого, кто мог пролить хоть какой-то свет на гибель друга.

Большой базар принял в свою душную тень, обдал жгучим ароматом гвоздики, едким духом куркумы, пряного тимьяна, резкой вонью овечьей шерсти и выделанной кожи. Под ногами чавкала грязь, блестели и смердели лужи верблюжьей мочи, над головой качались пыльные ткани и ковры, густую толпу разрезали вопли мальчишек, катящих железные тележки прямо на прохожих. Но сегодня здесь не хватало обычной сутолоки: немногие покупатели торопились, а торговцы не зазывали народ оглушительными криками, не тянули за рукав, не торговались с привычным азартом. Средь бела дня многие из них с грохотом опускали над лавками железные жалюзи. Человеческая река стекала к мечетям. На перекрестках патрулировали группы жандармов. Стены и колонны были оклеены афишами. Воронин остановился у одной, прочел:

«Шах дал стране конституцию, но враги конституции призвали чужеземных разбойников – грузин, кавказцев и армян, желающих ввергнуть страну в анархию. Теперь мятежники со всех сторон подступают к Тегерану. Правительство будет защищать город и его жителей всеми возможными средствами и накажет каждого, кто будет помогать революционерам. Каждая попытка мятежа будет пресечена. За грабеж последует суровая кара. Правительство отклоняет ответственность за могущие произойти события».

В раскаленном воздухе базара пахло бедой, и этот запах перебивал все прочие его ароматы. Воронин зашел в ахвахану рядом с Джума мечетью.

– Хаджи-Сораб, я специально пришел на базар ради стакана вашего необыкновенного чая.

Старый хозяин ахваханы чай продавал втридорога, зато новости раздавал бесплатно.

– Минуточку, уважаемый доктор, вода в самоваре уже кипит.

Хаджи-Сораб, сморщенный, высушенный вечным жаром своей жаровни, принес маленький стеклянный стакан с янтарным чаем и тремя кусочками сахара на блюдце.

– Мерси, уважаемый. Что творится сегодня на базаре?

– Вой-вой-вой, дженаб а-доктор, конец дней настал. В Иране хозяйничают большие и малые ханы, а большевики собираются захватить Тегеран! Базар против большевиков и против англичан. Базар за Аллаха, и Аллах за базар. С тех пор как нет торговли с Россией, помираем: неурожай, болезни, голод. Премьер-министр Восуг, этот шейтан а-бозорг, большой сатана, продал англичанам наш Иран. Англичане торговлю отобрали, нефть отобрали, скоро вознести молитву Аллаху запретят. Клирики наши, улема, уже вынесли фетву против них.

Хаджи-Сораб жаловался охотно и подробно, не каждый день ему попадались такие терпеливые уши.

– А жандармы-то почему повсюду, уважаемый?

– Хотят силой заставить нас торговать. Да только если сердце биться не хочет, его не заставишь. Закроем базар, закроем. Конец Тегерану! За нас все имамы, потому что Базар с улемой – как тело с душой. Жандармы арестовали почтенного торговца, который всегда щедро жертвовал на постройку мечетей и на ремонт рынка. Да поможет Аллах несчастному и всем нам.

– А за что его арестовали?

– Ни за что. Все поклеп и ложь. Разве станет такой почтенный человек делать что-нибудь неугодное Аллаху? Но судья ведь не ищет истину, судья слушает только то, что ему велит шейтан а-бозорг, пусть Аллах накажет его за все беззакония. Приговорил несчастного к битью по пяткам, да смилостивится над невинным Аллах!

Воронин допил чай, поставил стакан.

– Хаджи-Сораб, сколько я вам должен?

– Нисколько, для меня одно удовольствие угостить такого уважаемого человека, как вы, дженаб а-доктор!

– Мерси, хаджи-Сораб, я очень тронут. Позвольте и мне отдарить вас за щедрость.

Прожив в Персии больше трех лет, Воронин знал, что оставаться уважаемым человеком можно, только отвечая на чужую щедрость еще большей собственной. Он выложил на прилавок мятую, растрепанную, уже напоминающую тряпочку банкноту. На пороге спросил:

– А как я пройду к лавке Наиба Мансура?

– Да зачем вам Наиб Мансур? Огаи-Мансур вам уже ничем не поможет, он уже сам себе помочь не в силах.

– Так это Наиба Мансура пришли арестовать?

– Его, его, – вздохнул хаджи-Сораб. – Возвели напраслину на богобоязненного правоверного – якобы он продавал оружие бандитам и мятежникам. У бандитов и мятежников своих ружей полно. Огаи-Мансур приличным людям продавал, чтобы им было чем от бандитов и мятежников защищаться.

Не дослушав, Александр бросился туда, куда текла толпа. Однажды он видел, как на главной площади наказывали битьем по пяткам: несчастного привязали к скамье, а потом палач со свистом и отмахом бил по ступням камышовой тростью. После нескольких ударов можно было на всю жизнь остаться инвалидом. Потеряна надежда, что Мансур скажет правду. Теперь несчастный не решится признаться, что метелочку продал, не то что берданку.

Толпа вынесла Александра к лавке оружейника. Ясно, он опоздал. Четверо жандармов уже выводили из дверей толстого торговца в длинном кафтане и феске. Руки посеревшего от страха Наиба были связаны за спиной, а сам он во весь голос молился. Собравшиеся вокруг глухо ворчали, раздавались отдельные возмущенные крики. Перед вооруженными жандармами любопытные расступались неохотно.

Что теперь делать? Как заставить торговца сказать о том, за что его собираются наказывать? Оставался один способ.

Воронин повернулся и, энергично работая локтями, принялся прокладывать себе дорогу к выходу. Покинул рынок и почти бегом помчался к Голестану.

Наверное, стража и приближенные султана решили, что лейб-медику стало известно о серьезном недомогании их повелителя, когда Воронин в неурочный час появился во дворце и потребовал аудиенции у его императорского величества. Поскольку доктор наотрез отказался сообщить, в чем дело, дежурный шах-заде был вынужден доложить Ахмад-шаху о внезапном прибытии лекаря.

Султан принял Воронина в маленьком кабинете, отделанном мозаиками и изразцами. Двадцатидвухлетний, толстый, с гладковыбритым лицом, в длинном халате, без ливня алмазов и блеска бесчисленных орденов, Ахмад-шах выглядел упитанным, несоразмерно большим и обиженным мальчиком.

– Я как раз собирался послать за вами, доктор. Что-то не в порядке с моими анализами, да? Я так и знал. Я недаром так ужасно себя чувствовал! Это сердце, правда? Или все-таки печень?

– Ваше императорское величество, именно потому, что я знал, что вы волнуетесь, я хотел как можно быстрее сообщить, что все ваши анализы в норме. Вам не нужен никакой врач, уверяю вас. – Если честно, здоровье шаха никуда не годилось, но медицина была бессильна ему помочь, а сейчас следовало заставить ипохондрика сосредоточиться на событиях более опасных для него, чем хвори. – Сир, я только что был на Большом базаре. Город кипит.

– О каком здоровье вы говорите, доктор, – шах обиделся, – я едва жив. Артрит полностью замучил, а теперь еще и в боку колет. Вот тут.

– Немедленно прикажу аптекарю приготовить болеутоляющее. Но позвольте сообщить мои новости, они не терпят отлагательства. Торговца оружием Наиба Мансура приговорили к битью по пяткам, и приговор возмутил город. Ради общественного спокойствия умоляю вас проявить милосердие.

Александр поставил себе за правило никогда ни о чем не просить своего августейшего пациента, но в данном случае черт с ней, с этой щепетильностью. В конце концов, судя по настроению толпы, помилование торговца для самого шаха полезнее не меньше, чем для Наиба.

– Разве это несправедливый приговор? Почему я должен вмешиваться?

Шах говорил со своим русским врачом по-английски, и европейский язык невольно заставлял его быть европейским джентльменом, а не восточным самодержцем.

Воронин склонил голову.

– Молю вас не о справедливости, а о милосердии, которое выше справедливости. А в этом случае оно оказалось бы и дальновиднее. Город на грани восстания. Клирики поддерживают базар. Ваше великодушное помилование одного из самых влиятельных торговцев утихомирит народ.

– Это не ваша забота, доктор. И, если честно, не моя. Я не вмешиваюсь в судопроизводство и в деятельность моего правительства. Для этого у меня есть министры и Казачья бригада. Вся чернь Тегерана не устоит против пушек и пулеметов.

Еще совсем недавно Воронин сам жил подобным образом, ни во что не вмешиваясь. Это снимало с него всякую ответственность за происходящее. Но с тех пор как он начал искать убийцу, ему больше не удавалось оставаться в стороне. Он прижал руки к сердцу и принялся настаивать упорнее, чем позволял этикет:

– Сир, я покорнейше прошу помиловать Наиба Мансура, поскольку он единственный, кто способен дать показания, необходимые, чтобы найти убийцу полковника Турова.

– О да, полковник Туров, какая неприятность. – Шах скис, толстые руки растерянно зашарили по подлокотникам. – Очень печальное событие. Теперь мне не дают покоя с новым назначением. Этот коммунист Рихтер от имени советского правительства уже давно требовал расформировать бригаду, а с тех пор как убили полковника, просто засыпал мою канцелярию какими-то наглыми депешами. Я из-за этого всего ночами не сплю, доктор.

– Да, я позабочусь, чтобы вам приготовили снотворное. – Поколебался, но все же сказал: – Сир, касательно назначения, надеюсь, вам доложили, что на месте убийства нашли газырь сертипа Реза-хана. Офицерами в бригаде должны быть люди, которым вы целиком доверяете.

Шах покрутил стоящий на секретере глобус. Континенты и океаны на нем были сделаны из инкрустированных драгоценных камней, а льды полюсов – из жемчуга.

– Я никому не доверяю. Но англичане поддерживают Реза-хана, а я не собираюсь с ними ссориться. Если здесь произойдет то же, что в России, я смогу рассчитывать только на Лондон.

Султан упер толстый палец в маленький изумрудный остров. Человек, который готовится к поражению тщательнее, чем к победе, вряд ли победит.

– Ваше императорское величество, показания Наиба Мансура могут пролить свет на убийство Турова.

Ахмад-шах нахмурился:

– Какая-то у вас прямо одержимость этим Туровым. И это в то время, когда у вашего пациента пищеварение никуда не годится.

Воронин так часто видел султана голым, слабым и страдающим от множества недомоганий, что привык относиться к нему как к простому смертному, а не как к абсолютному повелителю Персии. Это придало ему упорство настаивать:

– Сир, вы сами только что заметили, что оплот порядка и трона – бригада. Наказание убийцы командира бригады восстановит мораль и дисциплину в ее рядах. Сейчас главным подозреваемым остается Реза-хан. Если у вас будут доказательства его вины или невиновности, он окажется в ваших руках.

Шах поежился:

– Далось вам это расследование! Если сертип не виновен, он станет только сильнее. А если окажется, что виновен, то что тогда? – Всякая мысль о противостоянии Реза-хану явно пугала его. – И вообще мой врач должен печься о здоровье своего еле живого пациента, а не о покойном полковнике. Я вам и так скажу, кто убил моего верного Турова.

– Кто, ваше императорское величество? – устало спросил Воронин.

– Те же самые люди, что покушаются на мою власть. На меня лично. Это было покушение на устои Ирана, – важно объяснил шах, давая понять, что этим вопрос исчерпывается. – Доктор, время моего медика слишком дорого. Завтра мы перебираемся в летний дворец. Вы прибудете туда одновременно со мной. У меня в любой момент может разыграться подагра.

– Ваше императорское величество, если я не найду убийцу, я вряд ли смогу прибыть в летний дворец. Комиссар назмие намеревается арестовать меня, если я не докажу свою невиновность. А доказать свою невиновность я могу, только найдя настоящего преступника.

Султан выпятил губу:

– Вот видите, вы только о себе заботитесь, а хотите, чтобы ради вас я начал враждовать со всем светом – с Реза-ханом, с Денстервилем!

– Сир, вы совершенно верно указали, что Турова убили ваши враги. Если я найду виновного, вы будете знать, кто они. – Шах молчал, и Александр добавил: – Ваше императорское величество, Реза-хан и Денстервиль не будут опасны для вас, если на вашей стороне будут казаки бригады, базар и клирики. Только бездействие ослабляет вас! Казаки хотят честного и добросовестного расследования, а с их поддержкой вам никто не страшен.

Воронин знал своего пациента. Капризный эгоист был слабохарактерным и не умел долго противиться чужой воле, особенно если удавалось убедить его, что уступка окажется в его собственных интересах. Шах поерзал в кресле, капризно протянул:

– Ладно, я помилую этого Наиба, если это позволит вам наконец-то выполнять ваши прямые обязанности.

Александр только поклонился. Даже не стал рассыпаться в бесконечных благодарностях, как того требовал персидский ритуальный этикет. Шах прав: время Воронина слишком дорого, чтобы продолжать тратить его понапрасну. Пора найти ему более достойное применение, чем лечить неизлечимого. Он предупредил этого бездарного и бессильного властителя, и не его вина, что тот остается глух.

Вооруженный фирманом, выданным в канцелярии, Воронин на пролетке домчался до полицейского участка. А что, если все его предположения ошибочны и убийца вовсе не покупал берданку на рынке? Тогда он напрасно рисковал своей бесхлопотной синекурой лейб-медика.

Ему все же повезло: неделю назад Наиб Мансур действительно продал из-под полы укороченную кавалерийскую берданку. В обмен на помилование торговец рассказал все, что знал о покупателе. И берданку он хорошо помнил:

– Там боевая пружина очень слабая, с взведенным курком такую долго не продержишь.

Обратно Александр опять брел пешком через весь город, едва ли замечая что-то вокруг. Снова и снова он пытался сложить все, что узнал, в единую логичную и понятную картину. Его стройные построения разваливал один-единственный упрямый, но неопровержимый факт.

Лос-Анджелес, 2017 год

Заливавшее спальню солнце слепило сквозь закрытые веки. Вентилятор бессмысленно гонял над головой жаркий влажный воздух, из распахнутого окна неслось тарахтение газонокосилки, этого убийцы идиллии спальных районов.

Я встал, при этом неудачно двинул вывихнутым плечом. Кожу на руке саднило из-за порезов, а на колене красовался огромный синяк. Но все это были пустяки: я все-таки не остался гнить на дне подводной пещеры на крошечном острове архипелага Бокас-дель-Торо. Я был жив и даже умудрился ничего не сломать.

Когда я пришел в себя в пещере, мне показалось, что я захлебываюсь, а на губах я чувствовал чьи-то губы. Екатерина делала мне искусственное дыхание. Мне бы продолжать наслаждаться ситуацией, а я, дурак, не выдержал, сделал судорожный выдох, поперхнулся и жутко закашлялся.

На обратном пути в лодке она рассказала, что, когда я на ее глазах провалился под воду, она нырнула и вытащила меня. Звучало легко, но я понимал, что нащупать в бездонной яме и вытащить на поверхность потерявшего сознание мужика не так просто. А Екатерина к тому же доволокла меня, совершенно бесчувственного, до берега.

Она спасла меня. Но газырь все-таки украла. И по-прежнему была девушкой Дениса. Последнее мешало мне едва ли не больше, если честно. Вчера вечером мы прилетели обратно в Эл-Эй, и этот счастливчик встречал ее в аэропорту.

Стиснув зубы, я натянул шорты и проковылял на кухню. По счастью, в этот понедельник я был свободен от больницы и клиники. Кофе в джезве наполнил дом ароматом, без которого жизнь была бы прозябанием. Я отодвинул сетчатую дверь, вышел на лужайку. Трава приятно щекотала босые ноги. Меня сопровождали звуки сюиты Телемана для двух флейт и скрипки. Морщась, потому что при каждом движении саднило и болело плечо, я раскрыл садовый зонт и устроился с ноутом в шезлонге.

Немедленно раздался звонок в дверь. Девять утра! Кто это? Проклиная раннего визитера, я поплелся к двери. Это мог быть ретивый свидетель Иеговы с пачкой брошюр о четырех всадниках Апокалипсиса, и тогда в моем лице ему явился бы разгневанный пятый, но мог быть и посыльный Fedex с ящиком заказанного вина. Оказалось, ни то, ни другое.

На пороге меж двумя костылями сдувшимся шариком висел Патрик. Он стал просить прощения, что явился незваным, но он ждал всю неделю, а у него, видите ли, важное дело. Я обрадовался ему примерно так же, как обрадовался бы кредитору. Мне было не до его жалоб и страхов.

Но хитрый Патрик снова подстраховался, на сей раз бутылкой «Фелпс Инсигния» 2013 года. Разлив этого года был полностью распродан, так что гость с таким подношением вошел в мой дом, как император Траян в Рим после победы над даками. С той единственной разницей, что Траян ехал на колеснице, а Патрик ковылял на костылях. Я брел следом, на ходу натягивая тенниску.

– Как ваше колено?

– Потихоньку заживает. Болит и никогда уже не будет прежним, но ранение спасло меня от танго, а значит, стоило того.

– Зачем же вы танцевали, если так не любите танго?

– Алекс, ради Светланы я бы с парашютом прыгал, не только ногами по паркету сучил. Она ведь необыкновенная женщина…

Чтобы он замолчал, пришлось поспешно согласиться:

– Сам удивляюсь, Патрик, что она в вас нашла.

Он не обиделся.

– Понимаю, прекрасно знаю, что я не принц на белом коне. – Мне стало даже чуточку жаль этого высокопарного чудака, и я кивком отдал должное его чувству реальности. – Но полюбить может каждый. Когда она впервые вошла в мой магазин, я понял, ради чего открыл его двадцать лет назад. А она… Она со мной, потому что одиночество, Алекс, очень тяжелая штука. Как часто вы сами готовы провести с ней вечер?

– Вы пришли ко мне просить ее руки?

– Нет. – Махинатор замялся. – Я пришел вернуть вам ваш газырь.

Я уставился на него:

– Снова какие-то фокусы?

– Да, – Патрик понурился, – фокусы. Видите ли, я украл его у вас.

Я потряс головой.

– Где он?

– Здесь.

Он зажал костыль коленом, потянулся к внутреннему карману пиджака. Костыль с грохотом упал, Патрик рухнул бы следом, если бы я не подхватил его.

– Ради всего святого, садитесь.

С моей помощью он доскакал до дивана, свалился на него, снова полез в карман, утонувший где-то в основании острого угла его туловища, ударил не сгибающейся ногой по стеклянному столику. Наконец выудил серебряный цилиндрик и протянул мне. Потрясенный, я внимательно рассмотрел его. Это, несомненно, был тот самый газырь, который много лет хранился в нашем доме. Тот, что Екатерина украла из седьмой операционной. Казацкая пороховница невозмутимо лежала на моей ладони, словно из-за нее не прострелили колено Патрику, не похитили Самиру, не убили агента ФБР.

– Как вы его достали?

Патрик помялся:

– Алекс, после того, как вы решительно отказались продать его, я осторожно, намеками заговорил об этом со Светланой. Я его украл.

– Только не говорите, что это вам моя мать посоветовала.

Вокруг меня уже почти не осталось людей, которых бы я не подозревал. Теперь еще и мать?

– Нет-нет, конечно нет! – Патрик замахал короткими ручками. – Светлана совершенно ни при чем. Но я знал, что она смертельно боится за вас. Если бы этот газырь исчез из вашей жизни, она бы этому только порадовалась.

Внезапно меня пулей ударило в висок:

– Так это вы организовали покушение на Самиру?

– Я? Как я мог? Я лежал в кровати с простреленным коленом. Я что, похож на похитителя?

Нет, этот хлипкий сморчок не смог бы украсть даже велосипед, не говоря уже об амазонке Самире.

– На старого жулика вы похожи, которому за мой газырь предлагали сто тысяч, а он пытался всучить мне только пятьдесят.

Патрик приосанился:

– Алекс, вы человек, далекий от мира бизнеса. Вы не знаете правил. Вся коммерция стоит на том, чтобы продать выгоднее, чем купить.

– Надеюсь, вы все еще считаете себя в барыше, учитывая танго. Вы могли нанять кого-нибудь для похищения.

– Клянусь вам, я никого не похищал. Да на что мне сдалась ваша Самира? Это какие-то оскорбительные подозрения! И потом, к тому времени настоящий газырь уже был у меня.

– Так откуда вы его взяли? Выкрали у Соболевой?

– Какой Соболевой?

– Не важно. Объясните, откуда у вас газырь.

– Добыть его было совсем несложно, – скромно признался Патрик. – После операции я все время лежал и думал. И очень боялся. Я знал, что мне нужно отдать газырь этому сумасшедшему покупателю, иначе он меня убьет. Полиция, конечно, намеревалась расследовать это преступление, но предотвратить следующее они не могли. В ортопедическом отделении был уборщик, Мигель. Я показал ему сто долларов, дал свой газырь и объяснил, что в одной из операционных за стереоустановкой он найдет точно такую же штуку. За сто долларов я попросил его оставить мою на месте прежней, а найденную принести мне.

– А как вы объяснили свои странные действия?

– Сайентологией. Сказал, что перед операцией попросил медсестру положить этот газырь туда, а теперь моя религия требует заменить газырь, уже израсходовавший свою энергию, на тот, который будет помогать мне во время следующей операции.

– Сайентология что, требует такого?

– Откуда мне знать, может, и требует. Никто ведь не знает, чего требует сайентология, – важно объяснил Патрик. – Но Мигель и не спрашивал. Во-первых, он католик, а во-вторых, сто долларов говорят сами за себя, и достаточно убедительно.

– Да вы прямо прирожденный мошенник, – присвистнул я с уважением.

Патрик окончательно пришел в себя:

– Спасибо, только я бы назвал это не мошенничеством, а изобретательностью. Через пять минут Мигель вернулся с газырем и получил свои сто долларов.

– А откуда вы знали, где я его храню?

– Вы сказали Светлане, а она пересказала мне. Ее сильно поразило, что вы уже не доверяете ни дому, ни даже банковскому сейфу.

Действительно, я сам упомянул в разговоре с матерью, что ломаю голову, куда перепрятать газырь. Она спросила, чем плохо его настоящее место, а я ответил, что ничем не плохо, пока кто-нибудь из больничных уборщиков не полезет вытирать пыль за стереоустановкой. Не было смысла досадовать на ее вечную болтливость. В конце концов она могла выдать только то, что узнала от меня.

– А когда вы выкрали газырь? Еще до похищения Самиры?

– Я ничего не крал, – оскорбился Патрик. – Выкрал Мигель. Но да, до похищения. Я даже помню точную дату – девятое августа. А через неделю я услышал от Светланы, что из-за этого газыря похитили девушку. Конечно, я очень испугался, ведь и меня могли похитить, и Светлану, и вас. Но Светлана сказала, что девушку сразу освободили и с ней все в порядке. Так что я успокоился.

Мне показалось, что меня снова вытащили из воды и я опять могу свободно дышать. Значит, Екатерина не подменила газырь, не обманывала меня, она вообще ничего от меня не скрывала. Она честно вернула мне тот газырь, который нашла за стереоустановкой, – чужой, купленный Патриком в интернете и подложенный Мигелем. От облегчения и радости я даже не мог сердиться.

– Только я не понимаю, для чего вы подменили газырь. Вы же могли просто забрать мой.

Патрик вскинулся:

– Это было бы непорядочно, я же не хотел лишать вас газыря. Я только хотел спасти собственную жизнь. Надеялся, что вы даже ничего не заметите.

– Очень благородно и хитроумно с вашей стороны, Патрик. А из каких возвышенных соображений вы так не отдали мой газырь своему покупателю?

Он прижал руки к груди:

– Я не могу лгать. Я украл его, чтобы спасти свою жизнь. Поверьте, уже не ради денег. И собирался отослать его покупателю. Но тот исчез.

– Что значит исчез? Куда вы высылали в прошлый раз?

– Прошлый раз пришел посыльный и забрал. А теперь в Сети нет и следа этого love-of-Persia2017. Аккаунт не существует, писать некому, клиент испарился. Нет больше человека с таким никнеймом.

– Допустим, он раздумал.

– Раздумал? – Патрик посмотрел на меня с упреком. – Уплатил сто тысяч долларов, стрелял в меня, а теперь раздумал? Нет. Полагаю, это он украл девушку, но не разобрался, что получил за нее не тот газырь. Но на всякий случай я скрываюсь. – Я не стал спрашивать, где он скрывается, его довольный вид не оставлял сомнения. – Умоляю вас, простите меня! Мне стыдно. Но зачтите в мою пользу, что я все же пришел к вам, вернул газырь и рассказал всю правду. Так и скажите Светлане.

– Патрик, покайтесь, а в ее кондо тоже вы шуровали?

Он взглянул на меня с возмущением папы римского, обвиненного бульварной прессой в сутенерстве.

– Как вы могли подумать, Алекс? Да мне и в голову не могло прийти вскрывать ящики и воровать личные документы Светланы! Зачем они мне?

– Действительно. За письма моего отца никто пока не предлагал вам сотни тысяч долларов.

– Да-да, вы имеете право так говорить. – Он понурил лысую голову. – Хорошо, я признаюсь, что в тот день с раннего утра и до двух часов дня был на колоноскопии. Из клиники меня домой отвезла сама Светлана. А когда вернулась к себе, обнаружила, что кто-то у нее рылся. Да ни за какие деньги я не сделал бы ничего, что грозило бы поссорить нас со Светланой. Она никогда не простила бы мне кражу писем вашего отца. Как только она запретила мне торговать вашим газырем, я немедленно похоронил эту идею. – Я фыркнул. Патрик кротко помигал и продолжил: – Если хотите знать, я и затеял все это исключительно потому, что мне показалось, что Светлана не прочь разделаться с ним. Учитывая, что этот газырь уже стоил жизни вашему отцу…

Он говорил еще какое-то время, но я почти не слушал и с нетерпением ждал, когда он уберется. Наконец он доковылял до выхода, и я с облегчением захлопнул за ним дверь. Больше всего на свете я хотел позвонить Екатерине. У меня гора с плеч свалилась от того, что история с газырем разрешилась. Я не мог оставаться дома, не мог сидеть на месте. Мне надо было как-то выплеснуть энергию. Играть в теннис не позволяло плечо, на велосипеде я, пожалуй, тоже долго не выдержал бы. Я быстро переоделся и отправился на пробежку. После шести миль я вернулся мокрый, измученный и почти счастливый. Из душа меня вытащил телефонный звонок.

– Добрый день. Доктор Воронин? Это говорит продюсер Кир Хаджимири, помните, вы как-то приходили ко мне с идеей триллера о сокровищах шаха?

– А! Помню, конечно. К сожалению, я так и не написал этот триллер. И вряд ли напишу.

– Нет, я не за тем. Извините, что тревожу, но я срочно ищу Самиру Декхани. Она не явилась на съемки, телефон не отвечает, мои ассистенты не могут ее найти. Звоню всем ее знакомым. Самира ждала этой роли полгода, обрывала телефон, а теперь нарушает договоренности. Вы, случайно, не знаете, где она?

– Она не у меня. Понятия не имею, где она и что с ней.

– Если вы ее увидите…

– Вряд ли, Кир. Мы расстались.

– Ах вот как? Жаль, – сказал он без малейшего сожаления. – В таком случае простите за беспокойство. Вы все-таки этот ваш триллер дописывайте и присылайте. Там, мне помнится, было что-то достойное внимания.

Хорошее настроение испарилось. Значит, у бедняжки наклевывалась роль, когда Виктор заставил ее уйти на матрасы. Похоже, я не скоро увижу ее лицо на экране. Я знал напор Виктора и все же затруднялся представить, как он сумел убедить Самиру пожертвовать главной ролью в фильме. Она бы легче рукой пожертвовала. А еще у нее была огромная семья, к которой она была искренне привязана. Постоянные дни рождения племянников, обручения кузин, кто-то все время рождался, болел, умирал. Она была вплетена в этот персидский ковер событий и участвовала во всех. Меня, у которого не было никого, кроме матери, такое изобилие родственников потрясало, восхищало и пугало. А помимо семьи у нее полгорода было в друзьях и знакомых.

Как Виктор сумел убедить ее бросить все, всю ее жизнь, всех родных и друзей и где-то скрываться? Я позвонил Назанин, кузине Самиры, с которой мы вместе провели вечер незадолго до похищения, и по возможности небрежно спросил, передала ли Самира книгу, о которой мы говорили. Нет, Назанин с тех пор с ней не виделась. Она даже предложила нам снова встретиться в ближайший выходной. Она явно ничего не знала об исчезновении Самиры, и меня это сильно встревожило. Самира должна была чего-то смертельно бояться, чтобы упустить роль и скрыться, не сказав ни слова даже самым близким.

Я снова вспомнил ее голос по телефону. Этот голос заставил меня без размышлений выполнить все требования похитителей. Вспомнил странные слова, что газырь якобы лежит на дисках «Крестного отца». Возле телевизора пылилась стопка дисков, среди них уже много лет валялся и «Крестный отец», но газыря там не было никогда, и не было никакой на свете причины ей так подумать. Но она все-таки сказала это, превозмогая истерику, даже до того, как просила ее спасти. Значит, это было здорово важно.

Коробки с тремя дисками «Крестного отца» на месте не оказалось. Не помню, когда я в последний раз вынимал хоть один из них. Уже давно было гораздо проще смотреть все в Сети. Но я точно знал, что раньше он у меня был. Значит, кто-то его взял. Или тайком вернулась сама Самира, или это были ее похитители, слышавшие ее слова. Полка была покрыта густым слоем пыли. Н-да, Камила явно убирает только там, где я могу заметить. Но как раз на стопке дисков пыли не было. Вокруг была, а на дисках нет. Значит, тот, кто взял фильм, заметил, что оставил следы, и стер их вместе с пылью. Вряд ли Самира стала бы следить за чистотой моего дома. Ее бы даже следы солдатских ботинок на простынях не взволновали.

Был один точный способ узнать, побывала в моем доме Самира или кто-то другой. Она наверняка забрала бы свой драгоценный сценарий. Но черный молескин, единственная оставшаяся от нее вещь, мирно стоял там, где всегда, между подложенными матерью бомбами замедленного действия – «Шедеврами микроволновки» и «Десертами за пять минут». Ни одна из этих мин не сработала: все шедевры моей микроволновки состояли в разогреве вчерашней пиццы, а единственным известным мне способом обеспечить десерт в пять минут оставался заказ в ближайшей кондитерской.

С тетрадкой в руке я вернулся на шезлонг. Трудно было ожидать от этого сочинения художественных прозрений, и их там предсказуемо не оказалось. В сценарии Самиры толпилось великое множество довольно унылых персонажей: они брели со страницы на страницу, ухаживали друг за другом, ссорились, мирились, меняли партнеров. В общем, не хуже и не лучше, чем в любом дневном сериале для домохозяек.

Я сам не знал, зачем я это читаю. Самира привлекала меня не своим писательским даром. У меня даже возникло ощущение, что я подглядываю. Может, мне хотелось убедиться, что сценарий так ужасен, что автор не стал бы жалеть о пропаже. А может, я надеялся что-нибудь узнать о ней. Эти писульки остались ее единственным следом в моей жизни, поэтому я все листал исписанные крупным почерком страницы, просматривая по диагонали, выхватывая здесь и там пару слов. Вспоминал, с каким удовольствием она строчила все это, сверяясь с чем-то в мобильнике, как хитро улыбалась, задумывалась, покачивала загорелой босой ногой, вертела ручку, потом снова принималась строчить. Но результат был плачевным. Это было самое скучное на свете чтиво, хоть и написанное с примерным прилежанием. Если Кэндис звонила Бернарду или Пам звонила Саше, Самира не ленилась приводить номера их телефонов. Если Моника или Кир куда-то ехали, автор непременно уточняла, через сколько миль пришлось заправить машину.

Меня тронуло, что одного из героев она наградила моим именем. Я выхватывал это имя из текста и невольно понадеялся, что этот Саша окажется неотразимым мужчиной, пылким любовником и отважным героем. Но из того немногого, что поведала о нем старательная сочинительница (возраст, вес, рост, адрес), достоинства не вырисовывались так очевидно, как мне бы хотелось. Этот персонаж казался такой же амебой, как все прочие действующие лица. Он тоже куда-то постоянно летал, кому-то звонил, и автор с трогательной тщательностью документировала его тусклую жизнь. Она приводила номера всех рейсов, всех машин, комнат в отеле, и это в придачу к датам рождения и адресам. Такое пристрастие к цифрам в конце концов привлекло мое внимание.

Вдруг меня осенило: все эти цифры могли быть разбросанной по тексту информацией! Не знаю, чем именно – номерами банковских счетов, адресами, какими-то данными вкладчиков или суммами, лежащими на счетах. В таком случае Кэндис – это Канарские острова, Бернард – Бермуды, Моника – Монако, Пам – Панама, Кир, наверное, Кюрасао, а Саша, к сожалению, не мое высокохудожественное подобие, а Сейшельские острова. Во всех этих странах могли быть офшорные банки. Вся эта ее кодировка была невероятно примитивной, но, по всей видимости, она боялась держать эту информацию в телефоне и потому переносила в тетрадку. Это было не так уж глупо, ведь любой желающий что-то выпытать у нее первым делом заставил бы ее выдать код телефона и извлек бы из него всю информацию. Ноутбук тоже непременно проверили бы. Весь ее расчет строился на том, что никто не возьмется добровольно читать чужой бездарный сценарий. Она действовала так же, как и я, когда забросил газырь за стереоустановку.

Похоже, о тетради никто не знал, иначе ее уже давно выкрали бы. Теперь стало еще досаднее, что я так и не узнал, что же было в коробке из-под «Крестного отца». Я опоздал. Самира рискнула собой, сказав мне о дисках, а я просто забыл.

Откуда у нее все эти данные? Может, от дяди, кто знает. Но если она знала номера счетов и банки, тогда единственное, чего ей не хватало, это права снимать с них деньги, и именно для этого ей нужен был газырь. Ее никто не подсылал ко мне. Она слишком много знала, чтобы быть простым исполнителем чужой воли. Самира самостоятельно пытала свое счастье со мной – так неумело и беспечно, как и следовало от нее ожидать.

Я вертел тетрадь в руках, не решаясь вернуть ее в ряд кулинарных книг. Ради этого молескина могли запросто убить. Теперь у меня оказались и газырь, и информация. Я мог бы попытаться разгадать эти незамысловатые шифровки, прилететь куда-нибудь на Кайманы, явиться в банк с газырем и посмотреть, что из этого выйдет. Получу ли я доступ к баснословной сумме или в ту же ночь ненароком выпаду из окна гостиничного небоскреба? Я бросил тетрадку на кухонный стол. Сейчас мне было не до поисков сокровищ.

Нужно сконцентрироваться и попытаться сообразить, что же произошло. До сих пор я был уверен, что ее похитили, чтобы обменять на газырь. Точно так же могли похитить и мою мать, но почему-то выбрали Самиру. Патрика из числа подозреваемых я окончательно вычеркнул, а любой другой человек поступил бы рациональнее, шантажируя меня моей матерью. Значит, Самиру похитил кто-то, кому был нужен не просто заложник, а именно Самира. Зачем? Самое очевидное объяснение – кому-то была нужна эта информация, рассыпанная в сценарии. В таком случае даже если бы я отдал за нее настоящий газырь, вряд ли ее отпустили бы добровольно. Она слишком много знала. Тетрадь была Самире необходима, она не стала бы записывать всю информацию, если бы надеялась на свою память. А она не вернулась за ней. У меня по позвоночнику поползли мурашки.

Как легко я удовлетворился словами Виктора, что с ней все в порядке! Виктор мог запросто скрыть от меня тяжелую правду. Не стал же он расстраивать меня чудовищными подробностями гибели отца. Он пообещал, что с Самирой все будет в порядке. Такой самолюбивый и самоуверенный человек наверняка не мог признаться, что не сумел сдержать слово. А вдобавок я еще всучил неправильный газырь. Все эти уверения Виктора, что Самира отказалась от съемок и добровольно скрывается в какой-нибудь Юте или в Монтане, были просто утешением. Я-то знал, что существует одна-единственная причина, по которой Самира могла бросить съемки, не вернуться за тетрадкой и исчезнуть, ни слова не сказав родным.

Я с трудом дышал. Я обещал Виктору не искать Самиру, но я не обещал не искать ее труп.

Тегеран, 1920 год

В Свято-Троицкой церкви отец Виталий отслужил заупокойную литию. По собору витал запах ладана, восковых свечей и удушливый, гниющий аромат лилий. Гроб стоял заколоченный ввиду сильного повреждения тела. На крышке лежали подушки с орденами и медалями покойного. К одной из них, пустой, на которой должен был находиться орден святого Георгия, похищенный убийцей, то и дело возвращались взгляды. Саблю Турова по казацкому обычаю положили в гроб. Священник освятил принесенную Верой Ильиничной поминальную кутью, на ней горестно трепетала свечка. Собор был полон друзей и знакомых покойного, отовсюду слышалась приглушенная русская речь. То и дело подходили новые люди – попрощаться с усопшим и выразить соболезнование друзьям и сослуживцам.

Панихида кончалась. Хор трижды пронзительно жалостно пропел «Вечную память», провожающие поцеловали крест на крышке гроба, казаки взяли на караул. Прихожане потянулись к выходу. На широком каменном подоконнике притвора лежали персидские газеты и «Русский Тегеран», все развернутые на страницах с некрологами.

Александр вышел на утопающую в цветах паперть. Толпились привлеченные похоронами нищие. Он раздал мелкие деньги, спустился по ступенькам. На глаза попалась старуха с похожей на клетку тележкой, в которой сидел, прижавшись к прутьям, мальчик лет восьми. Из-за этой тележки, служившей мальчику коляской, она не смогла подняться к дверям храма. Плоское лицо дурачка было сплошь усажено мухами, мухи ползали по лицу и рукам, только бессмысленно распахнутые глаза оставались свободными от отвратительных насекомых. Хоть сам несчастный словно ничего не чувствовал, смотреть на него было нестерпимо. Воронин пошарил по карманам. Старуха смотрела с надеждой, но, увы, у него не было ни единой завалящей монетки. С чувством вины он отвел глаза и прошел мимо убогих.

Казаки подняли покрытый российским флагом гроб на плечи, вынесли его из церкви, установили на катафалк. Под звуки военного марша медленно и торжественно двинулись по заваленной сосновым лапником аллее на примыкающее к церкви кладбище. Вослед несли знамя полка и подушки с орденами, одна из них по-прежнему укоряюще пустая.

Воронин шел в паре с Петром. Тот шагал уверенно, больше не хромал. Сабельная рана так быстро не затянулась бы, похоже, вчера он в самом деле прихрамывал из-за вывиха. А вот сам Александр с трудом переставлял ноги. Гроб несли солдаты, а ему казалось, что это на него легла невыносимая тяжесть. Похороны подводили черту – он так и не нашел виновного, и вседозволенность, жестокость и соображения личной пользы продолжали попирать справедливость. Эта неудача вконец подкосила его.

Сегодня утром Савелий передал ему конверт, доставленный нарочным из Голестана. В приказе сообщалось, что поскольку доктор Воронин не прибыл в летний дворец, он отстранен от исполнения обязанностей врача его императорского величества султана Ахмад-шаха.

И черт с ней, с этой постылой синекурой и с этим никуда не годным шахом! Увольнение он воспринял как освобождение. Вот только как и для чего жить дальше по-прежнему оставалось неясным.

За ним шли Вера Ильинична и Елена Васильевна, до Александра доносились их скорбные нежные голоса, читающие псалмы. Все дорожки и аллеи заполнили провожающие. Казаки пришли отдать честь любимому командиру, присутствовала и вся русская община Тегерана. Явились даже некоторые министры в окружении чиновников. Ростом и внушительным видом выделялся бригадный генерал Лионель Денстервиль со свитой адъютантов.

К Александру подходили знакомые, говорили какие-то подходящие случаю слова, он жал чьи-то руки, целовался, обнимался, кивал. Женщины всхлипывали, мужчины сморкались. Не подходила только Елена Васильевна, хотя ее черный гладкий платок постоянно был у него перед глазами. День выдался необычно пасмурным, над головами сурово махали ветвями старые сосны. Кто-то из персов заметил, что даже само небо печалится об усопшем.

Мельком заметил Реза-хана. Сертип, как и все казаки бригады, был в парадном обмундировании – в однобортном кителе с блестящими пуговицами, кантами на воротнике и галунными петлицами на обшлагах. Шаровары с лампасами заправлены в черные сапоги. Впечатление он производил весьма внушительное. Грудь офицера украшали эполеты, аксельбант и портупея, на поясе висела шашка. Смушковую папаху сертип держал под мышкой. Красивое гордое лицо его никаких чувств не выражало, но где бы он ни стоял, вокруг него образовывалось пустое пространство. Казаки держались от него поодаль.

Сертип подошел к Александру, пожал руку.

– Да позволит тебе Аллах стойко перенести утрату. – Остался рядом с Ворониным, видно, не хотел казаться зачумленным. Оглядел толпу, спросил: – А что здесь делает Рихтер?

Александр постарался собраться с мыслями:

– Рихтер? Что коммунисту делать на панихиде монархиста и царского офицера? Где он?

Реза-хан кивнул на группку провожающих на противоположной стороне от могилы. Но там толпилось так много спин, мелькало так много лиц, что Воронину не удалось выделить Карла. В любом случае он не собирался омрачать похороны скандалом.

В последний раз пропели «Вечную память», под залп из казацких берданок опустили гроб в могилу. Черный платок Елены Васильевны склонился. Когда она оборачивалась, его удивляло ее светлое, непривычное без ореола золотых волос лицо. Он с трудом узнавал ее, она казалась ему строгой, незнакомой, похожей на очень красивую юную монахиню. Рассмотреть ее он по-прежнему толком не мог, только заметил, что глаза у нее покрасневшие и заплаканные.

На него Елена Васильевна вовсе не глядела и подчеркнуто держалась в стороне. Он к ней тоже не стал подходить, хоть печаль и толкала к близким людям. Может, и решился бы, но рядом с ней постоянно крутилась нелепая фигура Стефанополуса, облаченного на сей раз в чесучовую темную тройку и канотье. Что ж, видимо, Елена Васильевна все же сделала новый выбор не в пользу джаза и самодельных шляпок.

Все, включая мусульман, бросили в могилу горсть земли. Александр подошел в свой черед, пожелал усопшему, чтобы земля была ему пухом. Комья градом запрыгали по крышке гроба, душой овладело мучительное осознание непоправимости смерти. Впервые с такой ясностью он понял, что Турова в самом деле нет и никогда уже не будет.

Покойнику все равно, пойман ли, наказан ли убийца. Но живому Воронину по-прежнему было не все равно. Он и живым-то почувствовал себя, только когда понял, как важно ему найти преступника. И тем обиднее, что не смог. Встречался со всеми, кто приходил в голову, всех расспрашивал, так и эдак обдумывал, прикидывал все известные факты, а до правды так и не докопался. Зато лишился расположения Елены и своей бесхлопотной должности шахского лекаря. Хотя какая, в сущности, разница? Все одно мир не сегодня завтра рухнет.

На свеженасыпанном холмике установили шест с белым флажком, как принято у казаков ставить над воином, погибшим от ран. Несколько соратников, Реза-хан в их числе, произнесли краткие речи. Настала очередь и Александра помянуть усопшего. Волнуясь, он припомнил человека, который всегда выполнял свой долг русского офицера: рискуя жизнью, защищал в Реште госпиталь, отстаивал от турок прикаспийские земли, пытался всеми силами сохранить порядок в Тегеране. Упомянул, как заботился полковник о своих солдатах, до последнего своего дня выбивал им жалованье.

– Владимир Платонович Туров был благородным, смелым и преданным человеком. А для меня лично он был старшим братом…

К горлу подкатил спазм. Александр замолчал и вернулся в толпу. Сухая каменистая земля Тегерана покрывала останки русского офицера, хорошего человека и раба божия Владимира. Повинуясь безотчетному порыву, Александр подошел к Елене Васильевне, протянул ей руку:

– Елена Васильевна, у гроба друга прошу: не будем ссориться. Кто его знает, что впереди. Не хочется больше терять дорогих людей.

Ресницы ее дрогнули, она неуверенно протянула руку в перчатке, слабо пожала его ладонь. Александр удовольствовался этим, отошел, чуть не наступив на Стефанополуса.

По персидскому обычаю людям раздавали мягкую халву, шербет и черные финики, присыпанные кокосовой стружкой, просили помолиться за усопшего. Подошла Вера Ильинична, ласково положила ладонь на рукав:

– Сашенька!

Он обнял ее, от этих материнских объятий немного полегчало. Не успела Вера Ильинична отойти, подскочил неуклюжий Стефанополус и тоже крепко прижался к груди Воронина. Видимо, решил, что таков русский обычай. На несколько секунд Александр смешался, потом невольно представил, как они выглядят со стороны, и решительно отцепил от себя прильнувшего коротышку.

Могильщики засыпали яму, свежий холм тут же скрылся под венками и цветами. Венки были от двора шаха, от министерств, от посольств, в том числе от британского. Тегеран отдал последнюю дань уважения полковнику Турову, командиру Казачьей бригады.

Народ потихоньку стал двигаться к воротам. Самые близкие намеревались вернуться в дом Воронина, где ждал поминальный стол с кутьей, блинами и водкой. Уже у кладбищенских ворот Александр вспомнил, спросил у Реза-хана:

– Так где же Карл Рихтер?

– Да вот же, в гимнастерке!

Воронин недоуменно посмотрел туда, куда указывал палец Реза-хана. Никакого Карла Рихтера там не было, стоял только Петр Шестов, действительно в вечной своей задрипанной гимнастерке. Наверное, Реза-хан спутал их. Ошибиться было немудрено: оба долговязые, бородатые и усатые очкарики-шатены, оба имели пристрастие к военной одежде, хотя фронта не нюхали. Значит, напрасно Александр возмутился, что советский агент явился на похороны полковника бригады. А вот то, что Петя решился все же отдать последний долг достойному человеку, было похвально. Небезнадежен, значит. Может, и пройдет юношеские радикализм заодно с охотой сочинять дрянные стишата.

Воронин тоже начал прощаться. Пожал протянутые руки, еще раз напомнил близким знакомым о поминках, раскланялся с остальными и поспешил к воротам, где его ждала пролетка. У ворот оказался отряд жандармов с уже знакомым следователем. Воронин учтиво поприветствовал огаи-Низами, собирался пройти мимо, но тот загородил ему дорогу:

– Доктор Воронин, вы арестованы по обвинению в убийстве полковника Турова.

Ошеломленного Воронина окружили жандармы. Выходившая с кладбища толпа замерла.

– Я? С какой стати?

Жандармы заломили Воронину руки за спину. Комиссар Низами привычно ловко охлопал бока задержанного, засунул руку в левый карман сюртука и медленно выудил скомканный клетчатый платок. В первую секунду Александр смотрел равнодушно: мало ли что могло заваляться в карманах. Тут же вспомнил, что, когда искал деньги для милостыни, карманы были пусты. Во рту пересохло, бешено заколотилось сердце.

Оглянулся. Люди, только что похоронившие человека, в чьем убийстве его теперь обвиняли, смотрели растерянно. Следователь поднял извлеченную тряпицу над головой, убедился, что все присутствующие следят за ним, медленными движениями фокусника развернул ткань, торжествующе вынул какой-то предмет и предъявил окружающим. На показавшемся из-за облаков солнце сверкнул орден святого Георгия. Некоторые ахнули. Александр потерял дар речи.

Заломленные за спину руки туго охватило железо, щелкнули наручники. Воронина сильно толкнули в спину, он оступился, едва не упал. У ворот снова оглянулся, успел выхватить из толпы бледное несчастное лицо Елены и бешеные, пылающие глаза Реза-хана. В бессилии тряхнул скованными руками, громко крикнул:

– Реза-хан, это не я! Ради Турова, Реза-хан!

Лос-Анджелес, 2017

Как только я решил искать Самиру, я обрел спокойствие и уверенность. Мне всегда легче действовать самому, чем беспомощно полагаться на других, даже на Бюро.

Лучшим местом для начала поисков выглядел тот поворот на Анджелес-Крест, где я оставил газырь. Туда должны были явиться те, кто выбрал это место, и те, кто хотел застать их в этот момент. Это была точка, где все сходилось. Весьма вероятно, что и Самиру приволокли туда же. Никто же не мог знать, как повернется ситуация. Заложница могла потребоваться для обмена, для показа, для запугивания, для переговоров с полицией. Если в какой-то момент она оказалась больше не нужна, а освобождать ее было опасно, это было подходящее место, чтобы избавиться от нее. Там могли остаться следы. Я вспомнил огромное ущелье у дороги, вспомнил, как подумал, что, если я упаду в эту пропасть, вряд ли меня скоро найдут. Меня затошнило.

Я позвонил Брайану. Три года назад мы вместе поднялись по ледникам на гору Шаста. Брайан оказался в Париже. Да, я здорово забросил своих друзей, если даже не помнил, что он в отъезде.

Лучшим альпинистом, которого я знал, был Виктор. Это он научил меня любить этот спорт. Но он помешал бы мне вести любое самостоятельное расследование. Обратиться к полиции я тоже не мог: вмешательство полицейских навредит расследованию ФБР. Я не знал никого, на кого мог бы рассчитывать в такой ситуации.

Но я точно знал одного человека, к которому мог обратиться. Я помнил, как мы вместе спасали Марка Уорнера, как ампутировали ногу мальчишке. Я никогда не встречал врача, с которым охотнее оказался бы в такие моменты в операционной. Я никогда не встречал женщину, которая вызывала бы такое безотчетное доверие. Она спасла меня в панамской пещере. Только один человек мог тягаться с ней в хладнокровии, упорстве и собранности – Виктор. Но в отличие от Виктора Екатерина не навязывала свою волю и умела сострадать.

Я позвонил ей:

– Екатерина, у вас есть какой-то опыт альпинизма?

– Нет, никакого. – Я расстроился. – Но я могу сыграть с вами в теннис.

– Не пойдет. Мне нужна помощь альпиниста.

– Хотите, я попрошу Дениса?

– А Денис еще и альпинист?

– Денис умеет все.

Кажется, этот Денис – настоящий супергерой марвеловских комиксов.

– А на него можно положиться? Он не выронит веревку, на которой я буду висеть?

– Я на него полагаюсь. И уверена, что не выронит. Запишите его телефон.

Даже ни о чем не спросила. Я отмел досаду и зависть: сейчас не место и не время для ревности, мне нужен партнер, а не соперник. Я хотел сказать, как ценю ее помощь, но постеснялся, что это прозвучит высокопарно. Ограничился скупым «спасибо».

С Денисом мы договорились встретиться на месте в половине шестого утра, перед рассветом.

Я спустился в подвал и стал складывать в сумку двадцатифутовую крученую веревку, скальные туфли, каску, стопперы разных размеров, молоток, страховочные системы, дейзи чейн, карабины, жумары, шлем, очки. У Дениса было свое оборудование. Он даже не спросил, зачем мы туда собираемся. Да, сдержанности этой пары можно было только позавидовать. Если они такие же в постели, наверняка никогда не мешают соседям.

Рассвет следующего утра я встретил в пути. «Рендж Ровер» Дениса следовал за моей «Теслой» вдоль плотной живой изгороди. Обитатели благополучных белых домиков под терракотовой черепицей еще спали. Прохладный ветерок дул в раскрытые окна. «Питер-турбо» прошуршал по спящему Ла-Каньяда-Флинтридж и въехал в горы. Мы припарковались на том самом повороте горной дороги, где пару недель назад я оставил газырь. Вышли из машин. Было свежо, солнце над противоположным склоном еще не взошло. Я вытащил термос, разлил по пластиковым стаканам горячий горький кофе. Кивнул на пропасть:

– Я только хочу спуститься до дна ущелья и подняться обратно.

Он не ответил. У меня родилась надежда, что рано или поздно Екатерине станет скучно с этим молчуном.

Так же молча мы переобулись, вытащили оборудование. Я влез в сбрую. У меня она состояла из полной страховочной системы: грудная обвязка – широкий ремень на грудь с двумя бретельками плюс беседка – пояс с ножными обхватами. Все для надежности было соединено блокировками. На голову нацепил каску.

Край обрыва загораживал дно пропасти. По моим прикидкам, ущелье было глубиной метров сто, если не больше. Верхней страховочной станцией послужила старая сосна – мы обвязали ее ствол веревкой. К ней я прицепил свою веревку и пропустил через большое кольцо восьмерки, прикрепленной карабином к моему поясу. Эти нахлесты увеличивали трение веревки и тем самым замедляли спуск.

Денис прикрепил свою веревку к тому же дереву. У него была отдельная немудрящая обвязка и отдельная, тоже довольно простая беседка, нерегулируемая и без самоблокирующихся пряжек. Но сам он выглядел внушительно, запросто мог бы служить отличной моделью для Микеланджело. К беседке – лямкам на груди – он прицепил карабин, пропустил свою веревку сквозь этот карабин и перекинул через плечо. Под тенниску на это плечо подложил плечико – толстую накладку из жесткой ткани, буфер между плечом и веревкой. Я не выдержал:

– Ты что, собираешься дюльфером спускаться, без восьмерки?

– А я вообще спускаться не собираюсь. Посижу наверху. Это на всякий случай – если придется, чтобы быстро.

Я понял, на какой случай: если со мной что-нибудь стрясется. На этот случай он приготовил все для скоростного дюльфера – быстрого спуска на веревке, почти скольжения. После этого он устроился на краю обрыва и сообщил, что будет наблюдать. Я не стал спорить, отошел к краю и стал пятиться, опираясь на веревку собственным весом.

Мне ли не знать, что спускаться на страховке, состоящей по существу из одной восьмерки, опасно. Но я и так уже был наряжен как рождественская елка: в каске, в страховочной системе, как в младенческих помочах, вдобавок обвешанный закладками, зажимами и карабинами. И все это на глазах у Дениса, с его двойной веревкой и плечиком. Мне не хотелось выглядеть перестраховщиком, и я не стал накладывать на веревку контрольный прусик.

Перевалил через обрыв и начал плавно спускаться вдоль вертикальной скалы, упираясь ногами в рельеф и регулируя скорость спуска правой рукой – отводил веревку в сторону, чтобы ускорить движение и, наоборот, заводил ее за спину, когда хотел усилить трение и тем самым замедлить спуск.

Очень скоро я влетел в густой колючий кустарник. Я старался держаться к камням боком и оберегать руки от травм. Пахло хвоей и какой-то полынью, стрекотали кузнечики, летала мошкара, показавшееся солнце поджаривало мой правый бок. Я с благодарностью вспомнил Виктора. Это он научил меня скалолазанию. Без него я никогда не решился бы на такой спуск в одиночку. Все шло хорошо: я травил веревку, легонько отталкиваясь ногами от вертикальной поверхности, и радовался, что продвигаюсь легче, чем опасался.

Ниже кустарника склон вдруг резко ушел вглубь, а моя веревка, как назло, повисла на ветвях. При очередном шаге скала ушла у меня из-под ног, и я завис без точки опоры. Я начал раскачиваться и изгибаться, чтобы приблизиться к скале, но стена была слишком далеко. В результате я только потерял равновесие и перевернулся вверх ногами. Веревку зажало в восьмерке, и я повис в воздухе, как червячок на крючке. Теперь я отчаянно пытался нащупать хоть что-то, что помогло бы перевернуться обратно. Вдобавок я чувствовал все заработанные в Панаме ссадины и ушибы. Кровь прилила к голове, пот заливал глаза.

Очень скоро я сообразил, что без помощи Дениса не справиться. В висках стало шуметь, в глазах потемнело. Мне ли не знать, что долго вниз головой человек висеть не может: повышается внутричерепное давление, а дальше отек мозга. Вопрос времени, когда случится кровоизлияние. Но Денис высоко на обрыве, и кустарник мешает ему видеть меня. Попытался крикнуть, позвать на помощь, но выдавил из себя только жалкий стон. Я суматошно трепыхался и снова и снова пытался раскачаться или изогнуться так, чтобы ухватиться за веревку над головой. Это никакими силами не удавалось, но я был готов сдохнуть, чем снова так пищать.

Внезапно сверху посыпались легкие камушки, послышался треск ломаемых ветвей и рядом возник Денис. Обхватил мои ноги своей свободной левой рукой и повис на них. Я получил точку опоры, напряг торс, наконец-то сумел приподнять верхнюю часть туловища и вцепился левой рукой в веревку над головой. Теперь я смог перевернуться. Я по-прежнему висел в пустоте между небом и землей, не дотягиваясь до края скалы, но хотя бы висел головой вверх. Стало возвращаться зрение, боль в темени отступила.

Денис не терял время. С помощью жумара он поднялся к тому месту, где моя веревка застряла в ветвях. Часть ветвей он просто сломал. В одном месте веревка зацепилась за толстый ствол. Тогда он поднялся еще выше, ухватился левой рукой за мою веревку, напрягся и приподнял ее вместе со мной, беспомощно висящим куколкой на паутинке. У этого Геркулеса хватило сил снять меня с этого естественного крюка и оттащить веревку левее, где она прилегла к скале. Мои ноги снова уперлись в рельеф. Я чувствовал себя утопающим, который внезапно нащупал дно.

Денис спустился, оглядел меня. Он был красный, потный, на лбу вспухла и пульсировала жила. Впрочем, я наверняка выглядел хуже. Я хрипло поблагодарил его.

– Не за что, бывает.

Сомневаюсь, что такое бывает с ним. Подумал, что я всегда хотел бы иметь дело с таким напарником, и никогда – с врагом. Да, я больше не удивлялся тому, что он покорил Екатерину. Мы вместе сделали новую страховочную станцию из трех крюков, и я продолжил спуск, а Денис начал обратный подъем. Теперь я был осторожнее.

Ближе к земле я ощутил страшный запах разложения. Откуда-то появилось множество огромных, жирных, черно-изумрудных мух. Меня затошнило. Я стиснул зубы и про себя взмолился, чтобы это оказалось животное. Господи, пусть это будет олень!

Это не был олень. На объеденном хищниками, полусгнившем трупе блестели красные лакированные туфли на высоком каблуке. Черные спутанные волосы паклей приклеились к черепу. Волна боли дошла до горла, до глаз, затопила. Меня вырвало. Я не нашел в себе силы подойти к ней.

Я поднимался обратно и весь подъем боролся со спазмами подступающих к горлу рыданий. Стоило неимоверного труда держать себя в руках. Я все время представлял, что она лежала здесь все это время с того самого дня, как ее похитили. Все то время, пока я радовался, что она спасена, все дни, пока был в Панаме.

Выполз на склон, утер лицо, стащил каску и рухнул на землю. Сел спиной к Денису, спрятал лицо в ладони. Денис ничего не спросил, видно, и сам все понял. Я пришел в себя, нашарил телефон, вызвал полицию. Мы сидели на краю обрыва и ждали. Я надеялся, что грязь и пот не выдадут моих слез. Последний раз я так себя чувствовал, когда на моем столе умер ребенок, и я ничего не смог сделать, чтобы его спасти. Надо было о чем-то говорить, чтобы перестать видеть то, что лежало на дне ущелья.

– Где ты так научился спускаться?

– В армии.

– Спасибо тебе. За это… – Я махнул вниз.

– Не за что. Сожалею, что так закончилось.

Он вложил мне в руку стакан с остывшим кофе. Я пил и старался не думать о Самире. Получалось плохо. Жуткая картина внизу выжгла мне мозги, как солнце выжигает сетчатку.

Вскоре Денис поднялся, собрал свои вещи, сказал, что двинется. Я кивнул. Действительно, ему ни к чему связываться с полицией. Сам я не мог уйти. Я должен был убедиться, что Самира не останется пищей для зверей и птиц, что ее заберут. Что полиция найдет виновных.

События последних недель, начавшиеся с неприятных происшествий, переросли в убийство. Все это время я пытался как можно эффективнее противостоять чужим посягательствам, но что бы я ни делал – упирался или бездействовал, обращался к помощи Виктора или предпринимал собственные шаги, – ситуация стремительно деградировала. Теперь я был готов уступить, отдать газырь, но было поздно. От меня уже ничто не зависело: никто не мог воскресить Самиру, покупатель газыря исчез, а я был по-прежнему втянут в паутину чужих, непонятных мне конфликтов и не мог предотвратить ни единого несчастья. Таким бессильным, потерянным и уязвимым я не чувствовал себя с тех пор, как погиб отец.

Я все еще сидел на обочине, свесив голову, когда раздалась сирена и из-за поворота вылетела полицейская машина. Из машины выскочили двое полицейских с оружием наперевес. Я послушно заложил руки за голову и на все вопросы ответил чистую правду – что спускался со скалы и обнаружил тело. Сам к нему не подходил. Пока я не разобрался, что происходит, я не решался подвести Бюро.

Полицейские закрыли дорогу, вызвали вертолет. Прибыл медицинский эксперт-коронер. Спустя полтора часа прилетел вертолет шерифа, с него в пропасть на веревках спустились ребята из поисково-спасательной команды. Я сидел на обочине, обхватив руками колени, чтобы скрыть нервную дрожь, и следил за действиями спасателей. Продолжал притворяться случайным скалолазом и ждал подтверждения тому, что видел внизу.

В душе бушевал торнадо. Я снова и снова прокручивал в голове все случившееся в тот день. Была ли она еще в живых, когда я приехал сюда с газырем? Надеялась ли, что я ее спасу? Как ее убили? Мог ли я спасти ее? Что я мог сделать иначе? Где ошибся? Знает ли Виктор, что она мертва? Почему он со всем своим ФБР не сумел спасти ее? Я сглотнул горький ком. Кто это сделал?

Через некоторое время к парящему в небе вертолету подтянули мешок с тем, что осталось от женщины с божественным телом и характером веселого молодого животного. Жалость, жуткое чувство вины и ярость обуревали меня.

Подошел шериф, попросил еще раз рассказать, как я обнаружил тело. Я повторил историю о том, как тренировался на спуске и почуял запах, а дальше увидел лакированные туфли. У меня проверили документы, убедились, что я действительно владелец «Теслы». Для солидности я предъявил карточку для входа в «Рейган». На полицейских, как и на всех прочих должностных лиц, производит впечатление, когда она узнают, что имеют дело с хирургом «Рейгана». Они записали имя и телефон и отпустили меня.

Как быстро полиция получит заключение судебной экспертизы? Когда установят личность убитой, опросят ее родственников и выйдут на меня? Дня два-три? Для меня сейчас бесценен был каждый час.

Не знаю, как я доехал домой. Всю дорогу перед глазами продолжал раскачиваться мешок с трупом на фоне небес, а в ушах звучал голос Самиры, умоляющий спасти ее. Я понадеялся на Виктора. Теперь я не успокоюсь, пока не сделаю все, чтобы понять это дело и самому найти убийцу. Но сначала надо прийти в себя. Сейчас я не смог бы сообразить, сколько будет дважды два.

Дома я добрел до постели, принял десять миллиграммов золпидема и вырубился.

Проснулся еще до рассвета. Вчерашнее несчастье не исчезло – навалилось, принялось душить. Но сегодня было чуть легче, чем вчера. Теперь я мог думать и был готов действовать. С чего начать? Я вспомнил кое-что из слов Патрика, тщательно обдумал все случившееся и решил начать с самого начала.

Тегеран, 1920 год

В темной затхлой камере не имелось даже стула, только в углу валялся какой-то покрытый пятнами соломенный матрас. Было жарко и душно. Александр сорвал с себя сюртук. Не нашел, куда повесить, бросил на пол. Трясущимися руками распутал виндзорский узел галстука. Галстук тоже полетел на пол. Попытался расстегнуть верхние пуговицы рубашки, но руки не слушались. Тогда просто дернул с такой силой, что пуговицы отлетели. Закатал рукава.

Садиться на грязный матрас побрезговал, да и не мог сидеть. Метался по камере от стены к стене. С минуты на минуту его вызовут на допрос или появится Реза-хан.

Часы текли, но никто не являлся. Неужто сертип поверил, что Воронин виновен? Что, если ему просто удобно, что нашелся козел отпущения и с него снято подозрение? В камере стало смеркаться. Александр устал ходить, сел, скорчившись, на грязном матрасе, обхватил руками острые колени. Время шло, но кроме молчаливого охранника, подавшего в окошко чашку с водой и плошку с рисом, никто не появлялся. Воду он выпил, есть не мог.

Стемнело, снаружи послышался тревожный призыв муэдзина. Самому, без заступничества извне, выбраться из персидского застенка почти невозможно. Здесь ничто не решается, все пребывает в мертвенном болотном застое. В тегеранском каземате можно без суда и следствия провести годы.

В отчаянии бросился ничком на матрас. Вместо высокого небосвода взгляд уперся в облупившиеся каменные своды. Сердце колотилось, мучительно хотелось пить. Мысли метались, как птицы в тесном вольере. Александр заставил себя глубоко и мерно дышать. Стер пот с лица, поднялся, вновь принялся ходить кругами по камере. Нужно было заставить себя размышлять логично.

Он больше не придворный лекарь, теперь он только беззащитный и бесправный чужеземец. Знакомых у него множество, но все они люди без влияния и связей. Разве что Джордж Стефанополус? Вспомнил, как тот распинался, называл коллегой, напоминал об общности верования, биографии и культуры. Но Александр всегда чувствовал, что приторная приязнь грека была фальшивее желудевого кофе, и никакие непрошеные объятия у могилы его не разубедили. Объятия…

Какая-то мысль молнией пронеслась в голове и словно замкнула электрическую цепь. От внезапного озарения Александр как будто полетел в глубокую яму. Подскочил к двери, принялся колотить в железо, не жалея кулаков. Кричал во весь голос, требуя немедленно позвать огаи-Низами. В ответ получил только проклятия и угрозы стражника.

Как он мог быть так слеп! Как мог!

Ночь прошла в мучительнейшем бездействии. Он представлял себе, как Стефанополус сватается к Елене, а та соглашается, и корчился от этой мысли, как от раскаленного прута, вонзающегося в старую рану. Вскакивал, снова начинал колотить каблуками по двери. Отчаявшись, бросался на матрас, сидел, свесив голову, покачиваясь, запустив в бессилии содранные в кровь пальцы в волосы.

Наконец рассвело. Послышались тяжелые шаги, загромыхали замки и вошли жандармы. Воронин бросился им навстречу, без сопротивления позволил сковать руки за спиной. Скорее, скорее к следователю! В коридоре почти подталкивал жандарма впереди себя, лихорадочно обдумывал, что скажет. У дверей кабинета зачем-то стояли на карауле казаки.

Внутри за столом восседал похожий на филина огаи-Низами, а напротив сидел Реза-хан. И тут же – Александр споткнулся – Елена Васильевна! Вскочила со стула так поспешно, что платок соскользнул с волос на плечи, воскликнула по-русски:

– Саша, мы все знаем!

Следователь грохнул кулаком по столу:

– Еще одно слово по-русски, мадемуазель, и вы покинете кабинет!

Реза-хан поднял руку, сыщик тут же осекся. Стало ясно, кто здесь главный. Значит, казачий эскорт охранял Реза-хана. Зачем он здесь? Убедиться, что виновник найден и ему больше не угрожает никакое неудобное расследование?

Жестко, отмеряя каждое слово, сертип начал:

– Доктор Воронин, дженаб-а-комиссар утверждает, что вы убийца Турова. – Воронин дернулся, Реза-хан властно остановил его: – Говорить будете после.

Голос, жесты, присмиревший вид комиссара – все ясно указывало, что сертип теперь обладает властью, что именно он хозяин в кабинете. А что здесь делает Елена Васильевна? Конечно, пришла просить за него, за Александра, но вряд ли чем теперь поможет. Все решит Реза-хан. Если вообще станет слушать Воронина. В конце концов главный мотив сертипа – обелить себя самого. Ему первому выгодно, чтобы обвинили Александра.

Комиссар между тем перечислял, загибая толстые волосатые пальцы:

– Подозреваемый был задержан на месте преступления, он говорит по-русски, а теперь у него нашли неопровержимую улику – орден покойного.

Александр не выдержал, перебил:

– Орден мне подсунули.

– Кто? – отрывисто спросил Реза-хан.

Почему это его интересует? Хочет установить истину или отвести подозрения от себя? Раньше сертип был равнодушен к ходу следствия. Что же изменилось?

– Доктор Стефанополус. На кладбище. Подошел обнимать меня и сунул орден мне в карман.

Комиссар фыркнул:

– Вряд ли доктор Стефанополус подтвердит это.

Александр пожал плечами. Реза-хан барабанил пальцами по столу, переводя взгляд с одного на другого. Неожиданно Елена нагнулась вперед, сказала на фарси:

– Зато я видела это собственными глазами! Стефанополус держал в кулаке большой клетчатый платок и, пока обнимал доктора Воронина, сунул руку с этим платком ему в карман. А потом, вот прямо на моих глазах, вытащил руку пустой.

Следователь откинулся в кресле, презрительно смерил ее взглядом:

– Мадемуазель, конечно, заявит что угодно, лишь бы освободить доктора.

– С какой это стати? Я говорю чистую правду!

– С той стати, что мадемуазель – невеста подозреваемого.

– Ничего подобного! Я как раз невеста доктора Стефанополуса.

Александр даже не вздрогнул.

– Тогда почему вы свидетельствуете против вашего жениха?

– Я не свидетельствую ни против, ни за, а говорю чистую правду. Не знаю, кто убил Турова, но это точно не доктор Воронин. Он был его другом, он благородный человек и преданный больным врач.

– А почему вы промолчали, когда увидели, как доктор Стефанополус подкинул орден?

– Но я понятия не имела, что это был орден. Если бы я, скажем, видела, что доктор Стефанополус вытащил у доктора Воронина кошелек, тогда я бы, конечно, сразу подняла шум. Но я всего-навсего увидела, как доктор Стефанополус возвращает доктору Воронину носовой платок. С какой стати я должна была звать полицию?

Реза-хан повернулся к Воронину:

– Что скажете? Зачем Стефанополусу обращать внимание следствия на вас? Вы же сами утверждали, что он не может быть убийцей Турова.

Елена пискнула:

– Надо проверить алиби каждого, кто…

Реза-хан хлопнул ладонью по столу:

– Замолчите, мадемуазель Емельянофф!

Елена сердито натянула платок на волосы. Сертип говорил и держал себя так, словно имел полное право карать и миловать по собственной прихоти. Но чего он хочет? Выяснить истину или взвалить всю вину на Воронина? Реза-хан будет делать только то, что выгодно ему. А что ему в данных обстоятельствах выгодно? Почему он заткнул рот Елене, едва она упомянула об алиби? Не потому ли, что у самого нет объяснения, что он делал в это время?

Александр шагнул вперед:

– К сожалению, я не могу объяснить, зачем доктору Стефанополусу так себя вести. Он мог бы предполагать во мне соперника, но раз мадемуазель Емельянов обручилась с ним, этот мотив отпадает, а никакой другой причины я придумать не могу. Если бы он действовал так, как я предполагаю, он должен был подложить этот орден вам, сертип.

Елена покраснела до корней волос.

– Тогда он еще не знал, что я соглашусь. Он как раз очень опасался, что я выберу доктора Воронина. Я согласилась только, когда увидела, что доктора Воронина арестовали.

От неожиданности Александр лишился дара речи. Невольно сделал шаг к ней, но жандарм тут же ухватил его за плечо. Он попытался поймать ее взгляд, чтобы хотя бы взглядом выразить ей свое презрение, но невеста Стефанополуса упорно глядела теперь только себе под ноги.

– Так, саркар ханум, уважаемая госпожа, вам следует вернуться домой, – постановил Реза-хан. Приказал комиссару: – Пошлите полицейских проводить мадемуазель Емельянофф. Правительство пало, в городе беспорядки. Для иностранцев сейчас небезопасно.

Елена встала, помешкала, хотела что-то сказать, но только вскинула голову и вышла. Александр отвернулся. Женщина, которая отдала руку другому, как только убедилась, что его арестовали, не стоит даже его взгляда. Сейчас следовало придумать, как заставить полицию арестовать убийцу.

Упоминание беспорядков объясняло, почему сертип так внезапно заинтересовался расследованием. Или он уже захватил власть, или собирается захватить, а для этого ему позарез нужна Казачья бригада. А значит, в глазах казаков он должен быть абсолютно чист от подозрений в убийстве их любимого командира. Но против него слишком много улик, и почему-то он даже не хочет объяснить, где был в момент преступления. Он и Елену сразу прервал, стоило ей заговорить об алиби. Лишенный покровительства и защиты, русский эмигрант вполне устроил бы его в качестве козла отпущения, но тут возникла Елена с ее неудобными показаниями. Пришлось Реза-хану явиться в назмие и разбираться лично. Что ж, этим следует воспользоваться.

– Если доктор Стефанополус не убийца, тогда как у него оказался этот орден? – спросил комиссар.

– Я могу все объяснить, – ответил Александр.

– Вы знаете, кто убийца?

– Знаю и могу доказать.

– Кто? – Реза-хан требовал ответа, четкого и однозначного, как военный артикул.

Вместо этого Воронин только выразительно тряхнул скованными руками. Реза-хан нетерпеливо шевельнул бровями, жандарм тут же снял наручники. Александр потер запястья.

– Я свободен и больше ни в чем не обвиняюсь?

Огаи-Низами прибег к привычному способу ускорить мыслительный процесс – набрал в грудь воздух и принялся маленькими порциями выдувать его: пуф-пуф-пуф-пуф. Реза-хан не стал ждать, пока неповоротливые жернова в комиссарской голове перетрут услышанное, выпалил:

– Вы свободны, если докажете, что Турова убил кто-то другой.

– Да, вы свободны, если мы найдем другого убийцу, – моментально пришел к решению комиссар.

Вверенное огаи-Низами следствие нуждалось в виновном, Реза-хан нуждался в обелении собственной чести, покойный Туров нуждался в возмездии, Воронин – в восстановлении справедливости.

Он откинул волосы со лба.

– Тогда, господа, не будем терять время.

Лос-Анджелес, 2017 год

Знать, кто убил Самиру, было недостаточно. Необходимы были доказательства. Мне предстояло копать очень глубоко, а полиции, чтобы заподозрить и арестовать меня, достаточно было копнуть на поверхности. Чтобы опередить всех остальных – и убийц, и полицию, – мне следовало копать не только быстро, но и в правильном месте. Если я прав, этим местом был Кабул 1992 года.

К счастью, уже наступил сентябрь, и мадам Мехди вернулась из Европы. Она была готова принять меня в восемь вечера. Пожилая мадам предупредила, что у нее имеются новости двадцатипятилетней давности.

Пришлось раньше закончить прием в клинике в Беверли-Хиллз, чтобы успеть поговорить с матерью. Мне надо было сложить этот пазл первым.

«Питер-турбо» домчал меня в Санта-Монику за двадцать минут. Мать готовила плов, а я сидел на высоком кухонном стуле и воровал морковь, как в детстве.

– Ма, расскажи все, что ты знаешь об обстоятельствах смерти отца. Патрик упомянул газырь. Может, это те же самые люди.

– Саша, ты уже ничем другим не интересуешься! Этот газырь свел тебя с ума!

Не хотелось пугать ее смертью Самиры, поэтому я просто пожал плечами. Она отвернулась к раковине, открыла воду, подставила под струю сито с рисом. Вода текла и текла, а мама все стояла не двигаясь. Я не выдержал, подошел, положил руки ей на плечи. Она повернулась.

– Саша, это я виновата в его смерти.

– Не говори глупости. Тебе не в чем себя винить.

По собственному опыту я теперь знал, что это легче сказать, чем сделать. Она покачала головой:

– Нет, Саша, я это точно знаю. Ты прав. Это связано с газырем. У меня просто не было сил признаться.

– Мама, сядь сюда. Дай мне руку. Нет, не эту. Ту, с морковкой. Обожаю морковку. Давай рассказывай.

Она кивнула.

– Тема просил меня срочно передать ему газырь. Он был ему нужен для какой-то сделки с иранцами.

– А что ты об этой сделке знаешь? Вроде американцы и иранцы были соперниками в скупке «стингеров». Какие могли быть сделки?

– Ничего не знаю, Саш. Виктор знает, это были их общие с Темой агентурные дела. Я только обещала передать газырь и не успела. За это иранцы и убили Артема.

Не нравилась мне эта странная сделка отца с иранцами. Сотрудник ЦРУ должен был скупать «стингеры», а не встречаться тайно ото всех с конкурентами. Связи с Ираном плохо пахли со времен ирангейта: в 1986 году администрация Рейгана поставляла иранцам оружие в обход наложенного Конгрессом эмбарго. Они делали это в надежде на помощь Ирана в освобождении американских заложников, которых держала Хизбалла, и все же тот скандал сильно поколебал позиции президента. А что скрывал мой отец? Второй ирангейт или собственное участие в коррупционных делах?

– Давай по порядку. Отец лично просил передать ему газырь?

Мать так вертела кулон, что он оборвался и покатился по полу. Она даже не заметила.

– Да, по телефону. Он попросил передать газырь с Томасом Петерсоном. Петерсон был тогда нашим специальным посланником в Афганистане и постоянно летал туда и обратно, потому что посольства в Кабуле уже не было. Но я застряла в пробке и не успела. Петерсон улетел без газыря.

Я погладил ее руку. У нее снова потекли слезы.

– Я старалась каждый день звонить Теме. В самый последний вечер, восемнадцатого августа, мы говорили в последний раз.

– И что?

– Он уже знал, что Петерсон не привез газырь. Сказал, что ничего страшного, он найдет другую оказию. Не хотел меня расстраивать. Мы очень коротко поговорили, мы ведь не знали, что это наш последний разговор. Он куда-то торопился, а мне было страшно, что он собирается вечером на эти ужасные улицы. Я попросила, чтобы он взял с собой кого-нибудь, того же Виктора. Тема сказал, что у Виктора другое задание, он с ним пойти не сможет. И велел не паниковать: ничего с ним не случится, он очень осторожен.

– Думаешь, они поссорились?

– Нет, Тема непременно сказал бы мне. Но его голос звучал как всегда.

– И что потом?

– Потом ничего. В эту ночь иранцы убили его, потому что у него не было этого проклятого газыря. Я виновата! Если бы я выехала раньше…

– Мама, пожалуйста, не надо. Не мучай себя. Если бы это было действительно так важно, Петерсон дождался бы тебя.

Она замотала головой:

– Петерсон был не в курсе. Он понятия не имел, зачем нужен газырь.

– Откуда ты это знаешь?

– На похоронах я предложила ему забрать газырь. Мне было ужасно важно, чтобы Тема не погиб напрасно, чтобы его операция была окончена. А Петерсон сказал, что никакой сделки с иранцами не планируется. Я сказала, что Виктор наверняка знает. А он ответил, что Виктор в Афганистан вообще больше не возвращается.

– Почему?

– Я так поняла, что, по мнению начальства, без Темы Виктор там стал бесполезен. Он ведь не говорил на фарси. Но они ошибались, Виктор мог довести эту сделку до конца. Сразу после похорон он просил у меня газырь. Но я уже знала от Петерсона, что его переводят и что газырь ему уже не пригодится.

– Так Виктор всегда знал, что газырь у тебя?

– Не совсем. Петерсон просил меня не говорить Виктору о нашем разговоре. Виктор должен был узнать о переводе на новое место, как полагается, от своего руководства. Поэтому я просто малодушно соврала, что газырь забрал Петерсон. Если честно, мне в то время вообще было не до Виктора. Хотя я очень благодарна ему, он уделял тебе много времени и внимания, а тебе нужен был мужчина рядом. Кто-то, кто мог заменить отца.

Что это была за сделка, которую отец пытался заключить тайком от начальства, а Виктор о ней знал и никогда не рассказывал?

– Мам, а Петерсон этот, он еще жив?

– Конечно. Он после Кабула еще долго служил дипломатом, потом преподавал. Теперь на пенсии, пишет книги об Афганистане. Он же сам не шатался по ночному кабульскому базару.

– Похоже, мне придется с ним встретиться.

У матери оказался его телефонный номер. Хвала древним рукописным записным книжкам! Мне повезло: я дозвонился до Петерсона с первой попытки и договорился о встрече на завтрашний день. Тут же с айфона купил билет на утренний рейс в Вашингтон. Бросил взгляд на часы. Следовало торопиться, если я не хотел опоздать к мадам Мехди. Взял с матери обещание никуда не выходить и никого не впускать. Она обещала мне это уже столько раз, что, если бы она держала слово, ей не из чего было бы готовить свой плов.

К визиту в дом мадам Мехди я готовился тщательнее, чем к любому свиданию. Я догадывался, что, даже если бы все мои предки отдали жизнь и честь ради семейства Пехлеви, моя плохая стрижка сделала бы их жертвы напрасными. Нельзя было терять ни одного из моих немногих достоинств, которые могли бы расположить ко мне конфидентку семейства Пехлеви.

На мне были накрахмаленная рубашка с воротником стойкой и манжетами на запонках, сверху смокинг, на талии – пояс-кушак, на шее – тщательно завязанная бабочка, на ногах сверкали лакированные Bally. Я надушился и не побрезговал гелем для волос. Для американского гетеросексуального мужчины я перешел все мыслимые границы. Зато теперь, смотрясь в зеркало, я в самом деле видел подобие красавчика Джейсона Льюиса. Мне больше нравилось мое сходство с прадедом, но сейчас я старался не для себя. Одобрение мадам Мехди требовалось мне позарез. На всякий случай я взял с собой тщательно упакованный подарок. Если я прав в своих догадках, для нее эта вещь окажется бесценной.

Улыбка мадам свидетельствовала, что мои потуги оценены.

– Садитесь так, чтобы я могла вами любоваться, дорогой доктор Воронин. Право, с такой внешностью вы могли обойтись и без медицины.

– Не мог. Я же прямой и единственный потомок врача двух иранских шахов. Я не мог не подхватить эстафету.

Слуга вкатил тележку с десертами и самоваром. Мадам Мехди выслала его и принялась разливать чай собственными руками.

– Вы по-прежнему интересуетесь событиями в Кабуле в 1992 году?

Она вынула портсигар. На сей раз напоминать мне, что делать, не потребовалось.

– Больше прежнего, мадам. Мне стало известно, что там в это время находились иранцы, которые, как и американцы, скупали ракеты «стингер». Оказывается, мой отец собирался отдать им свой газырь. Почему и в обмен на что – не знаю. Но так получилось, что он не успел получить газырь вовремя. Ночью с 18-го на 19 августа 1992 года он все же ушел на встречу с посланниками аятолл. А утром его тело нашли в переулке у кабульского базара. Мы подозреваем, что иранские агенты убили его из-за того, что он не принес газырь.

– Искандер-джун, вы наверняка уже догадались, что ради этого газыря могли убить все население Лос-Анджелеса и Кабула в придачу. Но мне неприятно, когда моих соотечественников подозревают в глупости. Ведь ваш отец был готов совершить сделку и отдать газырь, надо было только немного подождать, нет? Зачем же им было так поспешно убивать его?

Я пожал плечами:

– Допустим, им надоело ждать.

– Скорее благоверному шииту надоест ждать конца молитвы, чем охотникам за деньгами Пехлеви надоело бы ждать газырь. И с чего вы вообще взяли, что он в ту ночь встречался с посланниками аятолл?

– Может, это были какие-нибудь другие иранцы, которым тоже нужен был газырь.

Она сбросила пепел.

– Искандер-джун, вашего отца убили не иранцы. Мне ведь тоже удалось кое-что узнать. Я нашла одного своего доброго знакомого, у которого тоже оказался добрый знакомый, который в 1996 году был в Иране. Вы извините меня, если я не смогу вспомнить его имя. Вы не представляете, как слаба стала моя память! – Я кивнул, я понимал, что имен она не выдаст. – Знакомый моего знакомого припомнил, что он как-то допрашивал одного из людей Хекматияра – был там такой полевой командир, который потом стал премьер-министром Афганистана. Так вот, этот человек Хекматияра признался, что за несколько лет до этого его люди убили американского сотрудника ЦРУ по имени Артем.

Я продолжал сидеть, упершись подбородком на руки.

– Никогда не слышал о каких-либо контактах моего отца с людьми Хекматияра.

Она затянулась сигаретой.

– В те годы иранцы в Афганистане оказались на одной стороне с американцами: и те, и другие поддерживали оппозицию против суннитов-талибов. Именно поэтому мой знакомый поделился этими сведениями с американскими коллегами. Поспрашивайте их.

– Мадам Мехди, помните, я по телефону просил вас попытаться что-нибудь узнать о Викторе фон Плейсте? Он тоже занимался скупкой «стингеров» в Кабуле вместе с моим отцом.

– Конечно, помню. Я никогда ничего не забываю, молодой человек. У меня память как у молодого слона. Я спрашивала своего знакомого дипломата, и он тоже задал вопрос каждому, кому имело смысл его задать. Никто из иранцев, бывших в то время в Кабуле, никогда не слышал о человеке по имени Виктор фон Плейст.

– Хм, это странно. Я ведь совершенно точно знаю, что Виктор там был. Ваш источник мог приплести Хекматияра только для того, чтобы обелить своих соотечественников.

Мадам пустила изящное кольцо дыма и холодно ответила:

– Иранцев слишком часто обвиняют в коварстве. Мы просто иначе ведем себя, мы стремимся не уронить ни своей, ни чужой чести.

Я понял, что окно возможностей стремительно закрывается.

– Мадам Мехди, пожалуйста, простите меня великодушно. Я очень ценю то, что вы сделали для меня. Очень.

Она смилостивилась, добавила:

– Вряд ли знакомый моего знакомого мог сам придумать, что людям Хекматияра Артема выдал совсем другой человек, даже не американец.

Я наклонился вперед:

– А он помнит, как звали этого другого?

Мадам Мехди кивнула, но все же наказала меня паузой, которая показалась мне бесконечной. Наконец она закончилась.

– К счастью, он помнил. Его звали Галиб.

– Галиб?

Я никогда не слышал этого имени. Все мои предположения оказались неверны, все теории, все подозрения рухнули. А мадам Мехди продолжала:

– Кстати, по поводу этих офшорных счетов и охоты за ними. Это все сказки тысячи и одной ночи, дорогой доктор.

Настала моя очередь поразить всезнающую собеседницу. Я откинулся на спинку дивана, заложил сцепленные ладони за голову. Если бы моей Самире выпало прожить много-много лет, через полвека она наверняка стала бы такой же влиятельной, холеной и умной старухой.

– Значит, мне повезло, что меня кормит медицина. Но сказки бывают удивительно занимательны и нередко весьма познавательны. Поэтому в знак симпатии и благодарности позвольте преподнести вам, дорогая мадам Мехди, небольшой подарок.

Я взял с дивана аккуратно упакованный сверток и положил на столик. Распрощался и вышел на темную улицу. Наверное, по каким-то правилам я должен был отдать этот ценный дар не вдове погибшего подрядчика, а ЦРУ. Но я не хотел. Наша семья достаточно пожертвовала этой организации, и я не чувствовал себя ничем ей обязанной. Зато я долго думал, не передать ли эту вещь кузине Самиры Назанин, и решил, что семейству Декхани хватило трупов дяди и племянницы. Каждый, кто попытался бы воспользоваться информацией из черного молескина, оказался бы в смертельной опасности. Справиться с таким знанием могла только такая стальная женщина, как Ясмин Мехди.

Но разговор с ней камня на камне не оставил от моей теории. Как отыскать этого Галиба двадцать пять лет спустя? Похоже, след навеки потерян. С размаху я пнул лаковым ботинком шину «Питера-турбо». Это не приблизило меня к разгадке, но оказалось больно и помогло справиться с бессилием.

Сентябрьский вечер был жарким и влажным. В траве бесчинствовали цикады, душно пахло розами. Я сорвал галстук-бабочку, закинул смокинг на пассажирское сиденье, опустил стекла. Включил радио – оттуда тянул душу джаз. Вечер был создан для любви. Мельком подумалось, что Екатерина, наверное, сейчас с Денисом. Впрочем, думать о них было унизительно и бесполезно. Я постарался выбросить их из головы.

Завтрашняя встреча с Томасом Петерсоном оставалась последней надеждой что-либо прояснить.

Бывший специальный посланник США в Афганистане принял меня у себя дома, в Джорджтауне. Он выглядел стареющим, но все еще весьма импозантным аристократом, с седой шевелюрой и прямой спиной. Крепко пожал руку, провел в кабинет, отделанный темным дубом. Нас окружали бесчисленные полки с книгами. Между глубокими кожаными креслами на солидном дубовом столе красовалась бутылка бурбона. Петерсон на треть наполнил тумблеры тягучим янтарным напитком и произнес несколько вежливых слов о том, как он рад, что у Артема Воронина вырос такой прекрасный и успешный сын.

Я сразу перешел к тому, ради чего прилетел. Рассказал обо всех происшествиях последних месяцев, поделился подозрениями. Он терпеливо выслушал, покивал благородной головой:

– Я чувствую себя обязанным Воронину. Он погиб, выполняя операцию, которую я поручил ему. Я расскажу, что смогу.

– Профессор, первый вопрос: знали ли вы в Афганистане местного приспешника Хекматияра по имени Галиб?

Петерсон поднял брови.

– Совершенно точно нет. А откуда вы взяли это имя?

– Судя по тому, что мне удалось узнать, отца убили люди Хекматияра, а вовсе не иранцы, и именно этот Галиб выдал его.

– Наверное, этот Галиб был местным агентом Воронина. Разведчики часто скрывают свои контакты, потому что эти люди рискуют собой, сотрудничая с нами. Он мог предать Воронина или оказаться двойным агентом. Мне он в любом случае неизвестен.

– Значит, отца действительно убили люди Хекматияра?

Петерсон пригладил волосы, почесал нос.

– С тех пор прошло как раз двадцать пять лет. В конце года вся информация о 1992 годе, хранящаяся в архивах ЦРУ, станет доступна широкой публике. Вы получите право ознакомиться со всеми материалами.

– Профессор Петерсон, к сожалению, я не могу ждать еще четыре месяца. Есть раненый, есть труп, и убийцы на свободе. Если отца убили из-за газыря, его убийство может быть связано с сегодняшними событиями. Мне необходимо понять это.

Петерсон пожевал сухие губы, вздохнул.

– Ладно, пара месяцев ничего не изменит. Действительно, нашим основным заданием была скупка «стингеров». В 1990 году Госдепартамент выделил 55 миллионов долларов, этого должно было хватить на триста ракет. Операцию проводило ЦРУ, и в Кабуле всеми действиями руководил Артем Воронин. Он привел с собой Виктора. Он с ним много лет работал в Берлине и доверял ему.

До сих пор Петерсон говорил то же самое, что я знал от Виктора.

– По нашим подсчетам, из тысячи «стингеров» в руках местных военных группировок оставалось еще около шестисот. Но многие полевые командиры не хотели с ними расставаться. Ракеты придавали им политический вес и статус. – Петерсон приподнял бутылку: – Вы ведь не за рулем?

Я кивнул, и он снова разлил «Джек Дениелс» по тумблерам.

– Тогда «стингеры» были единственными ракетами такого класса. Их хотели все, от арабских экстремистов до западных дипломатов. Хорватия, Шри-Ланка, Катар, Северная Корея, Пакистан. Разумеется, Иран тоже, у них же не было другой возможности приобрести американские ракеты. В нищем Афганистане «стингеры» оказались огромной ценностью, а наши усилия вернуть их только взвинтили цены на черном рынке. Это стало плодородной почвой для коррупции.

Итак, это ужасное слово «коррупция» прозвучало. Был порыв просто встать и уйти, не слышать этого больше о своем отце. Но я уже услышал достаточно, чтобы не знать покоя всю жизнь. Теперь нужно было разобраться с этим до конца. Петерсон раскрыл лежащую на столе записную книжку, принялся перелистывать страницы, нашел нужное место.

– Седьмого августа, перед моим очередным возвращением в Лэнгли, Воронин попросил о встрече. По давней привычке я сразу записал основные темы нашей беседы. Первое: Воронин слышал от своего местного источника, может, даже от этого Галиба, что кто-то приобретает «стингеры» у местных моджахедов по сто тысяч долларов за штуку и перепродает группировке Хекматияра по двести тысяч. – Я с облегчением выдохнул. – Воронин запросил добавочную информацию и надеялся вскоре получить ее. Тогда же Артем сказал, что иранцы предложили ему уступить нам партию «стингеров» в обмен на… – Петерсон запнулся, приблизил книжку к глазам, прочел по слогам: – «Га-зир». Ту самую вещицу, из-за которой у вас теперь все неприятности.

– Газырь. – Впервые за последние месяцы я с удовольствием выговорил это слово.

– Да, я так и сказал: газир. Я, естественно, поинтересовался, что это за штука и зачем персам ради нее отказываться от вожделенных ракет. Воронин предположил, что кто-то из иранцев является тайным почитателем династии Пехлеви и из сентиментальных соображений хочет иметь их семейную реликвию. Теперь, после всего, что вы сказали, я полагаю, что иранцы действовали без всяких сантиментов. Просто хотели заполучить вещь, которая могла помочь добраться до миллиардов шаха. Мы с Артемом договорились, что на обратном пути из Вирджинии в Кабул я полечу через Лос-Анджелес, миссис Воронин привезет мне газир в аэропорт, и я доставлю его Артему.

– А Виктор знал об этом?

– Да. По словам Воронина, о возможности обменять газир на «стингеры» из наших людей знали только мы трое: сам Артем, я и Виктор.

– Моя мать упрекает себя, что не успела передать вам газырь, и отец погиб из-за этого.

Петерсон отрицательно покачал головой:

– Газир тут ни при чем. – Он снова полистал тетрадку: – В тот вечер Артем ушел на встречу с людьми Хекматияра, не с иранцами.

– А что, если иранцы представились людьми Хекматияра, чтобы запутать следы или заманить отца в ловушку?

– Нет. С ним договаривался некий Рашид Омар, которого Воронин знал лично в качестве человека Хекматияра. Я знаю это точно, потому что Воронин сам сказал мне это в день перед встречей. Рашид предложил продать нам три «стингера». Предложение показалось мне подозрительным. Мы только что получили агентурные сведения, что эта группировка скупает «стингеры» по двойной цене, а тут вдруг один из их полевых командиров предлагает продать их нам. Но Воронин думал, что Рашид пытается лично, тайком нажиться на этом деле. Такое случалось сплошь и рядом. Рашид ждал Воронина на кабульском базаре, чтобы обсудить сделку. Я никогда не доверял никому из людей Хекматияра. Но Воронин твердо намеревался попробовать. Учитывая, с каким трудом мы добывали каждый «стингер», он был готов покупать у любого. Не забывайте, мы жили в постоянном страхе, что одна из этих ракет собьет гражданский самолет. И он надеялся узнать у Рашида, кто спекулирует «стингерами». На всякий случай мы договорились, что с ним вместе пойдет Виктор.

– Так.

Петерсон развел руками:

– Но Артем почему-то даже не предложил Виктору сопровождать его.

– Профессор, я был в Кабуле, я видел этот город. Там не ходят ночами поодиночке. Откуда вы знаете, что отец не предложил Виктору присоединиться?

Петерсон в который раз протер очки:

– Фон Плейст сказал мне.

– Это не вызвало у вас никаких подозрений?

Он сцепил руки, опустил голову. Наконец взглянул на меня:

– Я вас понимаю. Но фон Плейст совершенно точно не убивал Воронина. В ту ночь он даже не покидал базу. До утра он играл в бридж с двумя охранниками и с моим ассистентом. Он ждал Воронина. И именно он к утру начал бить тревогу.

Петерсон захлопнул книжку, снял очки. Я попытался как можно быстрее осмыслить сказанное:

– А Виктор знал, что вам и Артему известно, что кто-то спекулирует «стингерами»?

Петерсон растерянно пригладил шевелюру:

– Думаю, что да. Я не скрывал это от него. Уверен, что и Воронин не скрывал это от своего напарника.

– Когда вы упомянули об этом, как отреагировал Виктор?

– Никак. По нему нельзя было понять, слышал ли он об этом раньше. Но вы знаете Виктора, на его лице никогда ничего не прочтешь.

– А что стало с предложением Рашида Омара продать свои «стингеры» после гибели отца?

– Рашид Омар был убит на следующий день. Возможно, люди Хекматияра узнали, что он собирался продать «стингеры» ЦРУ, и убили обоих: и Рашида, и Воронина.

– Почему вы решили перевести Виктора в другое место?

Петерсон снял и тщательно протер очки:

– Мы решили, что будет слишком опасно оставлять его там. Мы уже потеряли Воронина и не хотели терять еще и Плейста. Он ведь даже не говорил по-персидски. Один, без Артема, он был там бесполезен.

– А как же сделка с иранцами? Почему вы не дали Виктору довести ее до конца?

Петерсон внимательно разглядывал бурбон в своем стакане. Я нагнулся к нему:

– Профессор Петерсон, мой отец погиб, выполняя ваше задание. Ответьте мне на этот вопрос. Все равно через четыре месяца я буду все знать.

Петерсон покачал головой:

– Нет, этого вы ниоткуда не узнаете. Это знал только я. – Он снова углубился в свою чертову книжку, пока не нашел нужную страницу. – После гибели Воронина мы стали гораздо осторожнее. Я велел Виктору для начала потребовать у иранцев серийные номера их «стингеров». Оказалось, что все полученные номера или принадлежали «стингерам», которые уже были в наших руках, или ракет с такими номерами вообще никогда не существовало. Я понял, что иранцы пытались обмануть нас. Обещание отдать «стингеры» в обмен на газырь было просто приманкой.

– Почему Виктор сказал моей матери, что отца убили иранцы?

Петерсон захлопнул тетрадку, в растерянности погладил ее дрожащими руками.

– Из ваших вопросов я понимаю, что вы подозреваете, что фон Плейст как-то связан с убийством вашего отца. Но у нас нет никаких улик. Он просто пожалел вас. Когда вы откроете архивы… Извините, что говорю вам такую тяжелую вещь, но вы уже и сами вот-вот узнаете. – Он поднял на меня старческие водянистые глаза. – Вскоре после гибели вашего отца группировка Хекматияра умудрилась перехватить семь «стингеров», о покупке которых Воронин договорился с моджахедами буквально накануне смерти. Люди Хекматияра откуда-то узнали место и время. Мы никогда не ставили это Воронину в вину. Вашего отца пытали, он выдал информацию. Это понятно. Так пришлось бы сделать каждому. Но Виктор не хотел, чтобы вы обнаружили прямую связь между гибелью вашего отца и утечкой информации.

Я вынужден был согласиться с профессором. Виктор и раньше щадил меня, не передавая тяжелых новостей.

Весь обратный полет я думал над тем, что услышал за последние дни от Виктора, матери, мадам Мехди и вот сейчас Петерсона.

Прямо из аэропорта я поехал в отделение полиции. Там я нашел детективов, занимавшихся расследованием убийства Самиры. Низенький, лысый и полноватый сержант Рассел и рослый черноволосый сержант Карпентер. Рассказал им все, что знал на тот момент. Оба слушали внимательно: коротышка Рассел без выражения, а Карпентер все время оборачивался на него, как бы проверяя впечатление напарника. Я изложил и то, что знал, и то, что только слышал от других, и то, что предполагал. О погоне за вывезенными шахом деньгами, о газыре, о появлении в моей жизни Самиры и Соболевой. Они задали очень много вопросов. Мы беседовали, если это можно назвать беседой, часа три. Под конец они стали настоящими экспертами по династии Пехлеви. Но я не смог убедить их. Рассел покачал головой:

– Ни один судья, основываясь на этом, не даст ордер на арест. И Большое жюри не согласится арестовывать на этих основаниях. У вас нет никаких улик, одни подозрения.

Он был прав, у меня не хватало доказательств. Но я боялся, что пока служители Фемиды будут добывать доказательства, стрясется новое несчастье. Зато у меня был план, который мог сдвинуть дело с мертвой точки. Для этого мне требовалось содействие Виктора.

Выйдя из полицейского участка, я тут же ему позвонил.

– Что-то случилось?

– Виктор Андреич, Соболева сегодня вечером улетает в Россию. Нельзя позволить ей вывезти газырь за границу. Но дело даже не в газыре. Думаю, это она стояла за похищением Самиры. Ее необходимо арестовать. Правда, у меня нет никаких конкретных улик, никаких доказательств, только все то, что мы с вами знаем. Я везу ее в аэропорт к шести часам. – Я старался не тараторить, но это удавалось с трудом. – С нами не будет Дениса, и раз она едет в аэропорт, значит, точно не будет вооружена. Зато газырь наверняка будет при ней. – О походе в полицию я умолчал – знал, что Виктору не понравится любая моя попытка действовать самостоятельно. – Виктор Андреич, это для ФБР, наверное, последняя возможность арестовать ее и вернуть газырь.

– Дай мне подумать.

– Я могу привезти ее на Национальное кладбище под предлогом, что давно хотел показать ей могилу отца. Прямо перед самым закрытием, между четырьмя и половиной пятого. В будний день в это время там никого нет.

Виктор колебался.

– Зачем именно на кладбище?

– Можно и у нее дома, но там Денис, а это значит, что будет перестрелка. И это позволит ей успеть избавиться от газыря. А на кладбище она окажется одна и без оружия. И потом, будет только справедливо вернуть мне газырь именно там.

Он все еще сомневался:

– Ты что, хочешь, чтобы ФБР арестовало ее на могиле Артема?

– Конечно, я не собираюсь вести ее прямо на могилу. Она там никогда не была. Могу привести ее куда вам будет удобно. Пусть ваши люди сами выберут удобное место.

– Хорошо. Давай сделаем так… – Он подумал. – Можешь привезти ее к 16.00 прямо под колоннаду колумбария?

– Конечно. Она пойдет за мной, куда я ее поведу.

Наконец-то я, а не Виктор диктовал повестку дня.

– Мы будем там.

Я долго ждал этого момента, но теперь он наступил. Оставалось позвонить Екатерине и договориться с ней в точности так, как я обещал Виктору. Я не сомневался, что она даже не подумает отказаться. И действительно, она тут же сказала:

– Саша, конечно, что за вопрос.

Ловушка была готова, и жертва охотно устремилась в нее.

По огромной зеленой поляне ровными рядами разбегались могильные памятники, похожие на поставленные на попа белые косточки домино. Как я и ожидал, после четырех на кладбище уже не было ни души. Людно здесь бывает только в День поминовения. Тогда в часовне служат молебны, играют оркестры, однополчане возлагают венки, на каждой могиле трепещут флаг, и все завалено цветами. А в будни огромное кладбище почти пустует. Заходят только те, кто хочет отметить дату гибели любимого человека. Но и они не остаются до самого закрытия.

Я галантно пропустил Екатерину вперед:

– Прошу вас, вон к тому зданию.

На ее гладких распущенных волосах играли солнечные блики. Она была в подвернутых джинсах, таких узких, что было видно, какие красивые и сильные у нее икры. И щиколотки у нее были тонкие, загорелые, с изящными косточками. Она шла спортивной походкой сильной и ловкой женщины. Кремовые туфли на низком каблуке уверенно ступали по гравию. На плече висела большая черная кожаная сумка. А вот фигуру, к сожалению, скрывали свободный льняной жакет и большой шелковый шарф. Меня кольнула совесть, но я тут же напомнил себе, что это был единственный способ арестовать убийцу.

Екатерина прошла несколько метров, потом неуверенно обернулась ко мне. В темных очках вспыхнули два солнца.

– Нам вон к тому зданию. Идите, Катя, прошу вас, мне приятно вами любоваться.

Походка многих девушек после такого признания одеревенела бы, но она только засмеялась милым, задушевным смехом, встряхнула каштановой гривой и пошла дальше, не оглядываясь, продолжая ступать легко и непринужденно. Это мне каждый следующий шаг давался все труднее.

Впереди белело здание колумбария, похожее на длинную испанскую асьенду. С фасада его обрамляла крытая колоннада. В такой яркий солнечный день, как сегодня, пространство под колоннадой снаружи казалось просто черными провалами. Я вспомнил нарисованную колоннаду на вилле Гетти. Здесь тоже был обман зрения. И не только зрения: с нашей стороны невозможно было заметить кого-то в этой густой тени, но я-то знал, что нас поджидала засада.

Я знал, что вот-вот появится вооруженный Виктор, и мое тело напряглось от ожидания. Когда я уговаривал его арестовать Екатерину, я не представлял, как тяжело окажется участвовать в этом, как пересохнет во рту и вспотеют руки в ожидании его появления. Я нервничал и невольно искал глазами людей в форме ФБР. Повторял себе, что делаю это ради Самиры. Вспомнил, как нашел ее тело, еще раз ощутил острое сожаление, горечь, вину. Но только сейчас, слишком поздно, я осознал, что, если погибнет Екатерина, это будет значить совсем другое. Одними угрызениями совести здесь не отделаешься. Да, я в полной мере испытаю все, о чем писали Гомер и Шекспир.

Тут же одернул себя. Никто не будет стрелять, Виктор всего-навсего собирается арестовать ее. А она, конечно, не станет убегать. Куда ей бежать, если сзади я, а снаружи ровные домино могил на пространстве, которое сплошь просматривается и простреливается?

– Сюда. – Я кивнул на проход. Она поднялась на несколько ступенек и вошла в густую тень. Я поднялся за ней и увидел Виктора. Он вовсе не прятался за колоннами, он шел нам навстречу по длинному проходу, неторопливо и уверенно.

Да и зачем ему было прятаться? Она же никогда его даже не видела. Он был в гражданской одежде, в джинсах, в голубой рубашке. Он пер на нее как танк, уверенный и громоздкий. Под левой подмышкой у него висела кобура. От резкого перехода в тень я плохо видел и сорвал с себя солнечные очки. Виктор был уже так близко, что я различал его каменное лицо, сжатые губы, пустые глаза. И понял, что Петерсон был не прав: по лицу Виктора я прочел, что сейчас он застрелит Екатерину.

Я привел ее на смерть. У меня перехватило дыхание, все тело мгновенно закололо. Рука Виктора потянулась к кобуре. Я успел крикнуть:

– Катя!

Прыгнул, схватил ее сзади за талию, рывком отшвырнул в сторону.

Уши заложил грохот выстрела. Виктор не промахнулся, он никогда не промахивался.

Тегеран, 1920 год

В маленькой гостиной тикали часы, солнце просачивалось сквозь кружево на домотканые половики. Комната оставалась все той же уютной, мещанской и провинциальной. Зато Елена Васильевна изменилась неузнаваемо. Она сидела на софе в невесомом платье без рукавов. Поэт поклялся бы, что платье соткано из облаков или морской пены, но невежественному в делах моды Воронину показалось, что оно сшито из марли для бинтов.

Это платье клялось, что женская грудь и талия – только выдумки корсета, а на самом деле женщины состоят из спинных позвонков, мускулистых предплечий и тонких щиколоток с изящными голеностопными суставами. Воронин изо всех сил старался на эти невозможные щиколотки не заглядываться, для этого приходилось не сводить взгляда с руки Елены, игравшей длинной ниткой бус. Сам он при этом пытался связно описать обстановку в городе:

– Прежнее правительство пало, новое объявило англо-персидское соглашение недействительным, британские советники уволены. Выборы в следующий меджлис отложены. Вся надежда Лионеля Денстервиля теперь только на то, что шах назначит Реза-хана командиром бригады, и тот защитит интересы Британии. Елена Васильевна…

– Елена. Пожалуйста, Саша, просто Елена.

Тряхнул головой:

– Елена-бану, королева моя, я непременно привыкну. Уж если я привык к тому, что женщины лишились талии и груди, а вместо этого обрели руки и ноги, то привыкну ко всему. Просто в последние дни произошло слишком многое. Но для меня главное, что убийца найден.

– Ты только думаешь, что найден. А на самом деле это, может быть, вовсе не он.

– Не думаю, а знаю. Это он.

– Откуда ты знаешь?

Воронин присел на подоконник. Чтобы собраться с мыслями, пришлось перевести взгляд с изменившейся Елены на старенький половичок.

– Прежде всего улики. Убийцу никто не видел, но улики остались. Их было много. Мы обнаружили, что первый выстрел из казацкой берданки ранил полковника в плечо – это раз, затем убийца прикончил несчастного выстрелом в упор – это два. – Потихоньку от Елены он загибал пальцы, чтобы не сбиться. – Две стреляные гильзы от кавалерийского карабина Бердана, которыми экипированы казаки бригады. Серебряный газырь неподалеку от тела. – Правая рука кончилась, в ход пошла левая. – С груди Турова сорван орден, шашка полковника в крови, но на теле сабельных ран не оказалось, зато от места убийства вел кровавый след. Значит, ранен был убийца. И вдобавок соседи слышали ссору по-русски. – Пальцы закончились. – Что бы ты заключила из этого?

– Что убийцей, по всей вероятности, был казак, владелец газыря. Он ранен, но неизвестно, насколько серьезно.

– В общем, я думал так же. Но чтобы начать искать убийцу, этого не хватало. В Тегеране слишком много казаков, и почти все они хоть немного говорят по-русски, а уж ругаются по-русски все поголовно. Но солдаты своего командира любили, и он как раз добивался, чтобы им выплатили жалованье. Не забудь, что казачьи казармы были заперты на ночь и охранялись часовыми. Один только Реза-хан явился туда после полуночи.

– Еще их ссора выдает, что убийца был личным врагом Владимира Платоновича. Если бы это был просто наемный или подосланный убийца, он не стал бы ругаться с ним. Убил бы и скрылся скорее.

– Верно. Ссора, по крайней мере на первый взгляд, доказывала, что это не был случайный грабеж или политическое покушение. Это было сведение личных счетов, убийца и Туров знали друг друга. Это опять же мог быть Реза-хан. Вот над этим я долго думал: зачем нападавший вместо того, чтобы поскорее прикончить жертву и бежать, тратил время на громогласную ссору, которую непременно должны были услышать? Ночь была тихая, первый выстрел многих разбудил. А тут крики по-русски. Убийца, правда, выбрал проулок с глухими стенами, так что его не видели, но все равно рисковал, ведь в любой момент кто-то мог появиться.

– Может, он хотел удостовериться, что это именно Туров?

– Он знал, что это Туров. Я же сам дал несчастному фонарь. Полковника было хорошо видно, а вокруг него как раз сгустилась тьма. Но убийца как будто нарочно хотел, чтобы их спор слышали. Этого я не мог объяснить. А то, что я не мог объяснить, тревожило меня сильнее всего.

– Саша, когда ты вот так говоришь о чем-то важном и волнуешься и вот так волосы отбрасываешь… Прости, продолжай, продолжай. Что еще тебе показалось странным?

Как птица, расправляющая крылья, Елена простерла обнаженные руки и положила их на спинку кушетки. Нет, эта новая мода на дневные платья без рукавов совершенно изменила ее. В прежних домашних платьях руки дамы были заняты каким-нибудь рукодельем и никогда бы не позволили себе таких размашистых, красивых и смелых жестов. Воронин снова заставил себя сосредоточиться.

– Еще я никак не мог понять, зачем убийца сорвал орден. Да не просто сорвал, а вырвал с мясом.

– Случайно, в драке. Он ведь наверняка спешил.

– Это понятно. Но зачем унес его, почему не бросил? Зачем ему было связываться с этой уликой, ведь сам по себе орден ничего не стоит? Словом, в убийстве было что-то странное. Мне показалось, что так вел бы себя убийца, которому хотелось, чтобы во всем обвинили казака. И не любого казака, а именно Реза-хана. Уж очень много улик указывало на сертипа. Вот хотя бы этот его газырь.

– Еще вероятнее, что это был сам Реза-хан. Он так никому и не объяснил, где был в тот вечер.

– Н-да. И нет. Реза-хан не оратор, он не стал бы тратить время на обвинительные филиппики. Он бы знал, что после первого выстрела для него уже нет возврата. Он застрелил бы Турова молча и не промахнулся при первом выстреле. Его меткость вошла в легенду. И уж точно он не бросил бы дорогой ему газырь в канаве.

– Может, он просто не заметил.

– Может. В том-то и дело, что наверняка я ничего не знал.

– В таких случаях проще всего спросить напрямую. Так много подозрений и страданий только из-за того, что люди просто не решаются спросить откровенно. Например: Елена Васильевна, неужто вы и в самом деле обручились со Стефанополусом? Вы, наверное, сказали это, только чтобы спасти меня? – Елена говорила баском, изображая вопросы, которые ей должен был задать собеседник. – А если так, не согласитесь ли вы составить мое счастье?

Александр хмыкнул:

– Совсем недавно я убедился, что стоит задать эти вопросы, и твоя жизнь совершенно изменится. Тебя перестанут воспринимать всерьез.

Елена засмеялась, вспорхнула с диванчика и оказалась в его объятиях. Он обнаружил, что бесформенное платье не лишило ее женской прелести. Но она тут же решительно высвободилась, задыхаясь, привела волосы в порядок и снова отсела на кушетку, запретив Воронину приближаться к себе.

– Я хочу, чтобы ты мне все рассказал, а так мы никогда не дойдем до конца истории.

– Да черт с ней, с историей!

– Нет-нет, Туров был мне близким человеком, и я хочу знать, как все случилось. Так что с Реза-ханом?

Воронин потряс головой, отгоняя дурман:

– На чем я остановился? Ах да. На следующий день я наткнулся на доктора Стефанополуса. Собственно, как я сейчас понимаю, он поджидал меня и не пожалел усилий, убеждая, что Лионель и Реза-хан убили полковника, чтобы завладеть так нужной им бригадой. По мнению доктора, убийцей был Реза-хан.

– Звучит очень логично. Ищи, кому это выгодно, или как это там на латыни.

– К сожалению, Владимир Платонович хоть и был прекрасным человеком, мешал многим. Какая-нибудь сволочь живет себе, и никому до нее нет дела, а Туров и британцам мешал, и Реза-хану. Даже самому словоохотливому Йоргусу он тоже, как мы знаем, перешел дорогу.

– Но Реза-хан пока фаворит.

– Да. У него имелись и мотив, и возможность. Поэтому я двинулся в «Кларидж», где обнаружил сертипа в обществе Лионеля Денстервиля. Они даже не особо скрывали, что что-то готовится. Заговор? Переворот? Военное положение? Новое назначение? Мне удалось задать Реза-хану вопрос о газыре, и он заявил, что газырь у него украли в бане еще до убийства.

– Ты ему поверил? Мне кажется, в глубине души ты сам не хотел, чтобы Реза-хан оказался убийцей Владимира Платоновича.

– Да, не хотел. Но никогда не стал бы покрывать убийцу Турова. Но здесь было больше, чем просто моя благодарность сертипу. Реза-хан – жестокий и беспощадный человек, но он казался мне офицером с чувством собственного достоинства. Он не был похож на того, кто темной ночью из-за угла нападает на боевого товарища. И еще я исходил из того, что Туров успел ранить убийцу, а Реза-хан не был ранен. Тогда же в «Кларидже» Зия-Табаки и Денстервиль предположили, что убийцей мог быть Рихтер. Но Стефанополус упомянул, что всю ночь провел у одра Рихтера, которого до рассвета терзала лихорадка. К тому же сам Реза-хан подтвердил, что видел Рихтера этим утром и тот не был ранен.

– Зачем он это сказал? Пусть бы думали на Рихтера.

– Это бы сразу выяснилось. А Реза-хан, по-моему, не верил, что кто-либо решится обвинить его в убийстве. Он даже не стал объяснять, где был в тот вечер. Из «Клариджа» я пошел в хаммам, попытаться узнать, кто мог украсть газырь.

– И ничего не узнал.

– Кое-что узнал, но это снова не дало ясного ответа. Реза-хан действительно был в хаммаме вечером перед убийством, но о пропаже заявил только на следующее утро. Якобы он только в казарме заметил, что газыря нет. Выходит, он мог говорить правду, а мог и выдумать кражу в бане, когда заметил, что оставил газырь на месте убийства. Зато банщик насплетничал, что из-за неудачного подпольного аборта скончалась служанка Рихтера.

– А Рихтер мог украсть газырь?

– Нет, не мог. Его в бане не было уже неделю. Зато был Стефанополус. – Александр замолчал: Елена взяла журнал с модными картинками. Поглядел на наручные часы: – Доскажу в другой раз, мне к моим старичкам пора.

Она отшвырнула журнал:

– Нет-нет, сначала доскажи! Я просто листаю, но очень внимательно тебя слушаю. Все, что касается несчастного Йоргуса, меня тоже интересует. В моду входят шляпы клош, знаешь, такие из фетра, колокольчиком, с крошечными опущенными полями. Прелесть эти клош. Так что Стефанополус?

– Он как раз был в хаммаме в тот вечер. Он мог украсть газырь.

– Один Йоргус Стефанополус оказывается способным на преступление из любви ко мне!

– Почему же? У тебя был еще один пламенный поклонник, Петя Шестов.

– Петя? Петенька совершенно безвредный человек, если, конечно, не считать его стихи. Строит из себя ниспровергателя и чуть ли не народовольца, а на самом деле мальчишка, воображающий себя разбойником Шиллера. Как ты мог на него подумать?

– Как я мог на него не подумать! Он хромал и был влюблен в тебя. Страсть – причина многих преступлений.

– Ты тоже был влюблен. Что доказывает, что это был не ты?

– Только то, что я не ранен. И потом, я-то всегда знал, что мне не надо убивать Турова, чтобы заполучить тебя.

– Ах вот как? – Елена вскочила, схватила со стола недоделанную шляпку и запустила в Воронина. Тот поймал и водрузил ее себе на макушку пером вперед. Елена расхохоталась и бросилась срывать с него трофей. После недолгой борьбы она плюхнулась обратно на кушетку со шляпкой в руках. – Уф! Выходит, по-настоящему меня любил только Стефанополус.

– Хм. Стефанополус, конечно, был бы рад гибели счастливого соперника, но у него имелась еще одна причина. Все началось с того, что алчный доктор согласился избавить служанку и любовницу Рихтера от нежелательной беременности, а она во время операции скончалась от потери крови. Рихтер принялся шантажировать доктора. Это по его указанию Стефанополус украл в бане газырь Реза-хана и передал его Карлу.

– Но зачем Рихтеру убивать Турова? Он был единственным не влюбленным в меня мужчиной в Тегеране и никогда не смог бы командовать бригадой.

– Представь, не все случается из-за женщины, даже если она Елена Прекрасная. Карл-Николай Рихтер был озлоблен: он много лет карабкался по служебной лестнице, и все это только чтобы обнаружить, что ему стало некому служить. Революция расстроила дипломатические отношения России с Персией и тем самым уничтожила его карьеру. Мало того, советское правительство прислало в Тегеран классово близкого Коломийцева, после чего Рихтер и вовсе остался не у дел. Он боялся, что его вот-вот отзовут в Москву или выставят из Персии. Возвращаться в советскую Россию он точно не хотел. Денстервиль проговорился, что Рихтер пытался заложить ему Коломийцева за убежище в Британии. Но генерал отказался. Тогда Рихтер обратился с таким же предложением к Турову, но тот тоже отказал. Тем не менее вскоре на пути из Москвы в Тегеран Коломийцев попал в руки белогвардейцев и был расстрелян. После этого большевики назначили Рихтера временным исполняющим обязанности советского представителя. Но Туров-то знал, что Рихтер пытался предать своего начальника.

– Неужели Карл убил Турова, чтобы скрыть свое предательство?

– Это веская причина. Но не единственная. Назначение Рихтера было временным и полуофициальным. Он обязан был добиться каких-то успехов. Советам выгоден хаос в Персии, так что целью Рихтера стала дестабилизация ситуации, подготовка краха власти – в надежде, что восстания и мятежи приведут к большевистской революции. В округе Гилан уже объявили социалистическую республику, осталось только направить прикаспийских повстанцев на Тегеран. Рихтер требовал расформирования Казачьей бригады, чтобы столицу некому было защищать. Ни премьер, ни шах его, разумеется, не слушали. Тогда он решил убрать командира бригады, который к тому же был убежденным монархистом. Причем убрать так, чтобы подозрение пало на Реза-хана, тоже деятельного и решительного офицера, способного занять место Турова. Это позволило бы лишить защитников города эффективного командования. Поэтому Рихтер и сорвал с груди своей жертвы орден святого Георгия, чтобы подбросить его Реза-хану.

– Может, Рихтер и придумал, как лишить Реза-хана алиби.

– Как?

– Вот ты не знаешь, а девушки все знают. Он мог, допустим, назначить ему свидание и не явиться.

– Вряд ли. Они даже не были знакомы.

– И что с того? На месте Рихтера я бы непременно так и сделала. Послала бы записку, но не от своего имени, чтобы он потом не выдал меня, а от чьего-нибудь чужого. Тех же людей Кучек-хана, например. Надо спросить Реза-хана.

– Ага. Если я когда-нибудь получу записку от Кучек-хана, буду знать, кто ее писал на самом деле. Нет, Реза-хана спрашивать не стоит. Если это так и было, из-за Денстервиля он не мог в этом признаться. Британский генерал был его основной поддержкой. Сертип не мог при нем подтвердить, что готов был тайком встречаться с представителем большевиков или с людьми Кучек-хана.

– Но если бы Стефанополус был заодно с Рихтером, он должен был подложить орден Реза-хану, а он подложил тебе. Почему?

– Потому что планы Рихтера не осуществились. Первое непредвиденное осложнение – Туров ранил Карла. Стефанополус провел всю ночь, пестуя рану. Он же предоставил Рихтеру алиби. Все последующие дни Стефанополусу пришлось ухаживать за Карлом, и я думаю, их отношения портились с каждым днем.

– Почему?

– Вот представь: Рихтер шантажирует и запугивает Стефанополуса, но Стефанополус все меньше его опасается, поскольку Рихтер теперь уже сам раненый, скрывающийся убийца, вне закона.

– Когда же ты все понял?

– К сожалению, слишком поздно, хотя с самого начала многое указывало именно на него. Даже когда Наиб Мансур, торговец оружием, признался, что продал берданку Рихтеру, я не знал, как объяснить тот факт, что и Стефанополус, и Реза-хан – оба уверяли меня, что на следующий день Рихтер был цел и здоров. На похоронах я был расстроен, говорил со многими людьми, думал о Турове, переживал, что мы с тобой поссорились. – За это признание он тут же был вознагражден сиянием глаз и улыбкой. – Вот-вот! Когда Стефанополус поймал один такой твой взгляд, он догадался, кому отдано твое сердце.

Елена только равнодушно откинулась на спинку кушетки и скрестила умопомрачительные ноги в щиколотках.

– Я смотрела на тебя? Да в тот момент я о тебе даже и не думала! Я думала только о Турове! Это ты подошел ко мне и молил не оставлять своей дружбой.

– Само собой, я подошел, из одной вежливости, конечно. Но Стефанополус уже понял, что ты потеряна для него навеки. Страсть и ревность победили в нем все остальные соображения. А Рихтера к этому моменту он и вовсе перестал бояться. Поэтому вместо того, чтобы подкинуть орден Реза-хану и тем самым сделать вину сертипа очевидной и доказанной, Стефанополус улучил момент и засунул его мне в карман.

– А почему ты смолчал?

– Я этого не заметил.

– Тогда откуда ты знаешь, что это он?

– Ты же сама сказала это комиссару!

– Боже мой, да я была готова сказать что угодно. Я даже заявила, что я невеста Стефанополуса!

– Хм. Но я-то точно знал, что мои карманы были пусты, когда я выходил из церкви. После этого меня обнимала только Вера Ильинична, а сразу вслед за ней Стефанополус. Мне гораздо приятнее подозревать Стефанополуса, чем будущую тещу.

– Твое счастье, что Низами-ага поверил мне. Сам ты вряд ли кого-нибудь убедил бы.

– Да, ты ужасный молодец, что пришла в назмие.

– Сначала я пришла к генералу Денстервилю. Он был сама британская учтивость. Интересовался моей семьей и вообще… мной. Но хлопотать о твоем освобождении отказался. Сказал, что это, мол, вопрос иранского правосудия и он не может вмешиваться.

– У британского генерала не было никакой причины пересматривать такое удобное для него предположение, что убийца – русский врач, а не его протеже.

– Тогда я пошла к самому Реза-хану, и Реза-хан меня выслушал. Сказал: «Вы понимаете, что до сих пор многие полагали, что убийца – это я?» Я поняла, что он хочет тебе помочь, но по понятным причинам опасается оказаться на твоем месте. Я сказала: «Сертип, я могу доказать, что это не вы». И призналась, что это доктор Стефанополус подложил тебе в карман эту улику.

Александр смахнул волосы со лба.

– Так ты видела, как он это сделал, или нет?

– Я это знала.

– Ты не могла этого знать, если не видела!

Елена вздохнула и проговорила терпеливо, будто растолковывала что-то очевидное малому ребенку:

– А ты сам видел, кто убил Турова?

– Конечно нет.

– Но тем не менее ты же знаешь, кто убийца? – Поправила низкий узел волос, добавила: – Наверное, мне придется коротко подстричься.

Александр потряс головой, запутавшись в цепи умозаключений:

– А это каким образом вытекает из всего сказанного?

– Прямо не вытекает, – подумав, призналась Елена. – Но человек, который умеет так хорошо, как ты, разгадывать путаные случаи, наверняка поймет, что это диктует мода на шапочки клош. Они хорошо садятся только на гладкие головки.

Воронин помолчал, потом покрутил головой:

– Да. Перед такой логикой я сдаюсь.

– Между прочим, мужская логика привела тебя в тюрьму, и там ты с ней и остался бы, если бы не я.

– Я действительно догадался только в тюрьме. В камере у меня оказалось много времени для размышлений, и я наконец сообразил, что в утро после убийства Реза-хан видел в городе целого и невредимого Петю, а вовсе не Рихтера. Он просто путал их.

– Как их можно спутать? Петя – такой милый мальчик, а этот Карл – отвратный тип!

– Удивительно, как красят мужчину даже дрянные стихи. Петру двадцать семь, и, объективно говоря, он не только не милый, но давно уже не мальчик. Они оба с Рихтером долговязые, бородатые, очкастые, русоволосые. Оба обожают рядиться во всякие тренчи и гимнастерки. И Реза-хан метко подметил: оба вышагивают, как аисты.

– Не нравится тебе Петя. Понятно: он и стихи пишет, и пылок, и романтик, вон Персеполис собирается откапывать. Смысл жизни твердо ведает. Мечтает о светлом будущем для всего человечества. А ты шаху клизмы ставишь.

– Хм, особо сильных чувств к Петруше я не питаю, но вообще ты права, я революционеров не люблю, даже комнатных теоретиков. А вот шаха я больше не лечу. Хватит.

Елена надкусила миндальное пирожное, вздохнула:

– Несчастный Йоргус Стефанополус. – Воронин удивленно поднял брови. – Да, мне его жаль. Он был, не знаю, потешный, нелепый. Маленький, кругленький, чванливый. А из-за страсти оказался способен на безумства!

– На безумства из-за страсти покамест оказался способен только я.

– Ты? На какие еще безумства? – Елена полюбовалась блестящим обручальным колечком на правой руке. – Это был твой самый разумный поступок за последнее время. А Стефанополус жизнью поплатился. Так что произошло после того, как я ушла из назмие?

– Мы поспешили к Рихтеру. Жандармам оставалось лишь убедиться, что он ранен, недаром уже несколько дней нигде не показывался. Но в его доме мы обнаружили только труп.

– Вот этого я тоже не понимаю. Зачем ему было убивать его?

– Чтобы он его не выдал. Или из мести за то, что доктор нарушил их план. Рихтеру это наверняка не понравилось. Если бы Йоргус выполнил указания Рихтера до конца, сертип не смог бы полностью обелить себя. Не знаю, рискнули бы судить Реза-хана, но казаки вряд ли бы стали беспрекословно слушаться человека, замаранного подозрением в убийстве Турова. Но из-за ревности Стефанополуса весь план Рихтера рухнул. И Рихтер наверняка опасался, что вышедший из повиновения сообщник попытается спасти себя, а значит, выдаст его полиции. Как бы там ни было, Стефанополус явился к Рихтеру, и между ними случилась ссора. Карл-Николай застрелил Джорджа-Йоргуса все из той же берданки и бежал из Тегерана. И берданка оказалась та самая, которую Наиб продал Рихтеру, – со слабой боевой пружиной. В его квартире мы нашли только окровавленные бинты, а среди его бумаг обнаружили карту с отмеченным последним маршрутом Ивана Коломийцева.

– Думаешь, Рихтер вернулся в Россию?

– Вряд ли. Там над ним висела бы угроза разоблачения гибели Коломийцева. Но он мог сбежать в Германию, например.

– Так его никогда не поймают?

– Боюсь, теперь уже не поймают. Персидское правосудие довольно беспомощно, а больше ни у кого нет особых резонов мстить за смерть Турова. Зато я слышал, что новое правительство чуть ли не первым делом постаралось улучшить отношения Ирана и России. Теперь в Тегеран прибудет полномочный советский посол. Постараюсь через него узнать что-то о матери.

– Ты помиришься с ней?

– Не знаю. По крайней мере, я перестал видеть в ней шекспировскую Гертруду. Мне стало жаль ее. После расстрела отца ей наверняка нелегко пришлось, иначе бы она не вышла замуж за такого человека. Вряд ли мы когда-нибудь увидимся, но я хотел бы знать, что она жива и здорова.

– Я рада, что ты ее простил. Но ужасно думать, что Рихтер так и останется безнаказанным.

– Мне тоже. Но тут уж ничего не поделаешь.

Елена задумалась. Александру хотелось надеяться, что она в эту минуту размышляет о настойчивости, уме и прозорливости своего жениха. Наконец она подняла на него влюбленные глаза:

– Саша, как ты думаешь, англичанки буду покупать мои шляпки?

– Э-э. Только если ты будешь их продавать.

– Я думаю открыть лавку европейских головных уборов. Ты не возражал бы, если бы твоя жена стала модисткой?

Нет, все-таки это не платье изменило Елену, платье – только симптом ее перерождения.

– Я был бы счастлив. Кто-то ведь должен обеспечивать семью! Если бы я знал, что ты умеешь делать шляпки, я бы давным-давно посватался. Но я, дурак, опасался брать на себя ответственность за прелестную и беспомощную барышню.

– Тебе очень повезло, что ты все-таки решился.

Он усмехнулся:

– О да, когда я лишился единственного платежеспособного пациента, я понял, что придется прибегнуть к последнему средству. Кто-то же должен кормить меня!

– Уверена, что ты легко найдешь новых пациентов.

– Леночка, я не собираюсь их искать. Пока не поздно, тебе лучше знать, что я решил полностью посвятить себя богадельне. – Ее лицо по-прежнему светилось радостью, и он решился добавить: – И я бы хотел открыть сиротский дом. Не могу больше видеть больных детей, побирающихся на улицах. Но это потребует твоей поддержки.

– О, Саша! Я всегда, всегда!.. Я все на свете ради тебя сделаю! – Нежный вихрь золотых волос, блестящих бус и развевающейся марли взвился с кушетки и окутал Александра теплым, родным, душистым, ласковым облаком.

Лос-Анджелес, 2017 год

Я лежал на диване. Все тело ломило, на груди был чудовищный синяк, при каждом вдохе и выдохе острая боль пронзала межреберье. На стеклянном столе стояла большая бутыль самого эффективного в моих обстоятельствах лекарства – «Barolo Faletto» 2008 года.

Мать устроилась в кресле напротив, подобрала ноги:

– Саша, как мы могли так долго обманываться?

Морщась от боли, я поправил диванную подушку.

– Мам, в музее Гетти я поразился оптической иллюзии фресок. Я тогда сказал Виктору, что мы часто видим то, чего не существует. А он усмехнулся и ответил: «Зато мы не видим того, что под носом». Мы оба оказались правы: я видел каких-то воображаемых иранцев там, где их не было, и не видел того, что было прямо перед глазами.

– Так иранцы вообще не имели никакого отношения ни к убийству в Кабуле, ни к нашим ограблениям?

– Никакого. Никакие секретные службы, ни иранские, ни русские, никакой ВЕВАК, никакое Министерство информации – никто из них не взламывал наши квартиры и не пытался выманить у нас газырь.

– Я почуяла неладное, как только ты сказал, что Виктор спрашивал, что такое газырь.

Я кивнул. Движение отозвалось болью.

– Да, он так старательно пытался отмежеваться от всего связанного с газырем, что перестарался. Жаль, что я так поздно сказал это тебе. После смерти отца он поверил, что газыря у тебя больше нет. И только из моего интервью случайно узнал, что газырь по-прежнему у нас. Он попытался найти его сначала в моем доме, а потом у тебя.

– Но как он мог попасть в мою квартиру без ключа? Дверь-то осталась не взломанной, и консьерж его не видел!

Я уже научился думать не хуже рецидивиста:

– Патрик носит твои ключи вместе со своими?

– Да, на одной связке, в кармане. Но они у него, никуда не делись.

– Если Виктор следил за ним, колоноскопия могла оказаться удачной возможностью. В клинике можно запросто выкрасть ключи из оставленной в палате одежды, успеть скопировать и вернуть.

– Хорошо, но как он мог проскочить незамеченным мимо консьержа?

– Это совсем просто. Вошел в гараж за машиной какого-нибудь жильца, а оттуда уже поднялся на лифте прямо на твой этаж. Но газырь он не нашел и у тебя, и тогда ему пришлось снова возникнуть в моей жизни. К этому времени я собрал страшных историй и городских мифов на длинный шведский сериал и вывалил ему все, что надумал об иранских охотниках за газырем.

– Ты был не так уж далек от правды. И газырь наш – самый настоящий.

– Да, только за ним никто, кроме самого Виктора и Самиры, не гонялся. Но нет прикрытия плотнее, чем дымовая завеса конспирации и секретных служб, и Виктор умело воспользовался этим. Сочинил, что ФБР расследует эти убийства, что в Бюро для этого создана специальная группа и поскольку это дело затронуло нас, он якобы воспользовался старыми связями и добился перевода в эту группу. Отговорил меня обращаться в полицию, уверил в помощи ФБР и сам стал моим контактом с Бюро. Это был прекрасный способ контролировать меня.

– Потому что ты сразу ему поверил!

– Я не мог ему не поверить. Мы всю жизнь знали его как друга отца, как кадровика ЦРУ, как дядю Витю. Это он научил меня кататься на горных лыжах, нырять, лазать по скалам, ходить в походы. И он умел манипулировать мной. Как только он чувствовал, что я выхожу из-под контроля, он напоминал о моем долге перед предками. Еще сказал, что при освобождении Самиры убили одного из агентов ФБР. Эта его гнусная ложь надолго лишила меня покоя. И с самого начала он велел ни о чем тебе не рассказывать, чтобы «не волновать». Видно, боялся, что ты вспомнишь что-нибудь из кабульских времен.

– Не рассказывать матери мог и не просить. Ты и так никогда ни о чем мне не рассказываешь.

– Мам, если бы я действительно ничего не рассказывал, твой Патрик до сих пор был бы лихим тангеро.

Мать всплеснула руками:

– Несчастный Патрик.

– Если бы он знал, сколько очков в твоих глазах прибавит ему это ранение, он попросил бы Виктора выстрелить в него.

– А это точно Виктор?

– Еще не доказано, но не сомневаюсь, что докажут. Хотя для нас это теперь имеет мало значения, но, конечно, убийство Самиры будут расследовать. Проведут баллистическую экспертизу, вычислят, кто мог звонить мне с указаниями, когда я ехал к хайвею Анджелес-Крест.

– Вряд ли Виктор звонил тебе с собственного мобильника.

– Это не важно. Достаточно, чтобы его зарегистрированный мобильник в момент каждого из этих разговоров оказывался в той же точке, что и звонивший мне.

– Он мог вообще выключить свой телефон или оставить дома.

– Мог. Но даже если его телефон именно в это время лежал выключенный, одно то, что с него все это время, пока я ездил освобождать Самиру, никто не заходил в сеть и не отвечал на звонки, тоже что-то доказывает. Сегодня о каждом можно узнать все, нужно только начать выяснять. Но я и так не сомневаюсь, что это был он. Кто, кроме него, знал, что именно сетевой магазин Донована мог достать этот газырь?

– А как он так быстро догадался, что Патрик выслал ему не тот газырь? Он же никогда не видел настоящий, а они почти неотличимы.

– Вы с Патриком оба прямо Лиса Алиса и Кот Базилио. Как только Виктор попытался воспользоваться полученным газырем, стало ясно, что он не подходит.

– Объясни.

– Допустим, на банковском сайте хранилась фотография правильного газыря с высоким разрешением. Чтобы получить доступ к информации, надо было предъявить фотографии собственного газыря. Дальше программа сверяла его со своей копией. Газырь служил чем-то вроде отпечатков пальцев, только в отличие от отпечатков его можно было передавать от одного человека другому.

– Но какая идентичность здесь может быть? Это же ручная работа! Каждый газырь уникальный.

– Наверняка во всех шестнадцати было что-то общее, чего не могло быть ни в одном другом газыре мира. Естественно, я сказал Виктору, что кто-то пытается купить газырь через Патрика и что Патрик предложил мне за него пятьдесят тысяч долларов. Кстати, – я налил себе вина, – Виктор предлагал Патрику сто тысяч. – С легким злорадством заметил, что мать смутилась. – Патрик, хитрый, жадный и недалекий, как папуас, выслал ему за эти деньги какую-то дешевку. Тогда Виктор решил убедить твоего кавалера в целесообразности честной сделки, и доводы его были в лучших традициях мафии. Подстреленный Патрик действительно внял голосу разума: еще валяясь на больничной койке, позаботился заменить свой газырь на мой. Но Виктор к этому моменту сам пал жертвой оптической иллюзии. Он был уверен, что настоящий газырь у Соболевой. Это спасло нашего ушлого Патрика от дальнейших внушений: таинственный love-of-Persia2017 знал, что он не способен добыть то, что требуется, потерял интерес к его магазину и испарился из Сети. Добытый с такими трудностями и жертвами газырь оказалось некому высылать.

– Представляю, как бедняга нервничал все это время!

От изумления я лишился дара речи. На ушлом Патрике уже пробу было негде ставить, но о какой бы его проделке ни зашла речь, мать только восхищалась им или жалела его. Я сдался:

– Но держался он молодцом. После похищения Самиры вообще вернул мой газырь. Это сообщение Патрика, что его покупатель исчез, позволило мне сложить все улики вместе. Это означало, что покупатель узнал что-то новое о судьбе газыря. К сожалению, я не сразу это сообразил. Только после того, как обнаружилось тело Самиры, я обратил внимание, что Патрика оставили в покое именно тогда, когда Виктор решил, что газырь у Кати.

– Ах, Самира, бедная, бедная девочка! Ее ужасно жаль.

– Да, очень. Виктор убил ее, потому что она слишком многое знала о счетах Пехлеви. Он с самого начала не собирался отпускать ее живой, он даже не скрывал от нее, кто он такой. Самира пыталась дать мне знать, кто ее похитил. Только слишком поздно понял, что она имела в виду под крестным отцом.

– Он и в самом деле был твоим крестным.

– Настоящий Вито Корлеоне.

– А откуда она так много знала о деньгах Пехлеви?

– Ее дядя был адвокатом Али Реза Пехлеви, сына Мохаммеда Пехлеви. Он не так давно погиб в автокатастрофе. Наверное, в семье остались какие-то бумаги, документы, и Самира на свое несчастье докопалась до них. Она страшно поплатилась за свои неумелые попытки достать газырь, когда столкнулась с профессионалом. – Я снова почувствовал острую боль в груди: наверное, дернулся. – Но за Самиру Виктор снова получил не тот газырь. Он был упорным охотником, ничто не могло остановить его.

– В конце концов остановило.

– Да, но для этого потребовался убийственный калибр. А тогда он вернул мне негодный газырь и попытался разузнать, что произошло.

– И ты ему все исправно доложил.

Я кивнул.

– Ага. Мы оба заподозрили Катю, а не прохвоста Донована.

Мать выпрямилась.

– Знаешь что, Саша? Еще одна колкость в адрес Патрика, и я уйду.

Я сразу сдался:

– Нет, не уходи. Прости, мам, ты что? Я же сам даже чашку чая себе налить не могу. Ни слова больше о честном, благородном и отважном Патрике, обещаю. К сожалению, в тот момент я еще доверял Виктору. Я продолжал не замечать того, что было перед глазами, и упорно видел картину, которую рисовал он. Так я вообразил, что Екатерина – сотрудница российских спецслужб.

– По-моему, с первого взгляда было очевидно, что она кристально честный и порядочный человек. Вообще необыкновенная девушка.

– Она была слишком необыкновенной. От среднестатистического резидента она отличалась на сто стандартных отклонений. И финансовые возможности необъяснимые, и хобби далеко не девичьи.

– Теннис и йога?

– Не только. Она и в тире тренировалась, и израильским рукопашным боем владела. А Виктор сумел убедить меня, что все, что необычно, подозрительно. И английский Соболевой был слишком хорош для девочки из Питера. Вдобавок этот ее парень, Денис, от которого на милю разит спецназом. Все вместе не укладывалось в моем воображении. Ясно, подмена газыря стала последней каплей.

– А ведь именно Катя умоляла тебя обратиться в полицию!

– Да. Но я не видел того, что не совпадало с моей картинкой. Как только Виктор узнал от меня, что газырь у нее, он взломал и ее квартиру, но, конечно, ничего не нашел. А я и тогда подумал на ФБР. Если бы не Денис, он, может, и Катю похитил бы. Но с Денисом даже Виктору не хотелось связываться.

– Денис этот и вправду… Честно, не понимаю, как такая необыкновенная девочка и с таким…

– Мама, пожалуйста, не надо. Я же молчу о твоем Патрике.

– Сравнил! Да таких, как Патрик, еще поискать. Мужественный, стойкий и верный друг.

Я даже не моргнул.

– А потом мы с Катей внезапно улетели в Панаму. А после Панамы я полностью изменил мнение о ней.

У матери прямо глаза загорелись:

– А что произошло в Панаме?

Гордиться той историей мне было нечего, поэтому все позорные подробности я по возможности опустил.

– Я видел, как она боролась за жизнь больного мальчика. Ей было по-настоящему жалко людей. – Небрежной скороговоркой добавил: – И она вытащила меня, когда я провалился в подводную яму.

– Хорошо же ты отблагодарил ее – поволок под пули Виктора! Хотела бы я знать, кто придумал этот ужасный план.

– План придумал я и убедил полицию его принять. Но у нас не было выхода. Судья не давал ордер на арест: Плейст все же был человеком ЦРУ, и все улики против него были косвенными. А ждать, пока следователи накопают достаточно улик для ареста, я не мог. Я боялся, что как только он узнает, что полиция расследует убийство Самиры, он совершит какой-то отчаянный поступок. Мы все могли чувствовать себя в безопасности только после того, как он окажется за решеткой. Поэтому я убедил следователей спровоцировать Виктора на что-нибудь явно незаконное, заставить его совершить на глазах у них какой-то неосторожный поступок, который позволит им арестовать его на месте.

– Например, убийство Кати?

Я закашлялся и тут же заскрипел зубами от боли.

– План состоял не в этом. Я сказал Виктору, что она улетает в Россию, и предложил устроить ловушку. На самом деле ловушка для Кати была ловушкой для Виктора. Но я страшно ошибся: я был уверен, что он продолжит прикидываться специальным агентом ФБР и инсценирует арест Соболевой, чтобы изъять у нее газырь. На кладбище нас всех уже ждали настоящие полицейские, и как только Виктор попытался бы арестовать ее, они с полным правом задержали бы его. Это уголовное преступление – прикидываться федеральным агентом.

– Почему же он не попытался ее арестовать? Почему сразу стрелял?

– Мам, он даже не собирался изображать арест. Наверное, понял, что никто, даже я, и тем более Соболева, не поверит, что агент ФБР осуществляет арест в одиночку, без удостоверения и без униформы. Но если даже ему удалось бы арестовать Екатерину, что делать с ней потом? Но и упустить газырь после стольких усилий и преступлений он уже не мог. Наверное, решил, что это самый подходящий момент закончить игру, – застрелить нас обоих, взять газырь и скрыться в какой-нибудь Панаме. Но я понял это только в последнюю секунду.

Мама помолчала, потом сказала:

– Но если ты не знал, что он будет стрелять, почему тогда вы оба были в бронежилетах?

– На этом полицейские детективы настояли. Сказали, мол, необходимая мера безопасности.

– Повезло вам, что полиция подоспела вовремя. Все могло закончиться еще ужаснее.

Я потер ноющую от прямого попадания грудь:

– Куда еще ужаснее? По-моему, они и так появились слишком поздно.

Она смотрела в окно и играла кольцом, а я пил вино и думал о Кате. Мать перебила мои мысли:

– Саша, как он мог так перемениться? Он же был лучшим другом Артема, он столько лет заботился о тебе!

– Никогда он не был отцу настоящим другом. Всю жизнь он оказывался позади Артема Воронина: он и в США вслед за ним переехал, и в ЦРУ с его помощью завербовался, и даже в Кабул попал только в качестве его помощника. Для такого себялюбивого человека, как фон Плейст, это было непереносимо. Сейчас мне кажется, он и меня хотел отнять у отца. Символически, конечно. Пытался стать тем, кто заменит мне его, лепил меня по собственному образу и подобию.

– Поэтому он в ту ночь не пошел с Темой?

Я не хотел, чтобы она узнала ту историю, боялся, что ей будет слишком больно. Но она настаивала, и я не мог отказаться. Речь шла не только о моем отце, но и о ее муже.

– Он не просто не пошел с ним. Он послал отца в западню, мам. В Кабуле речь шла о больших деньгах. Виктор стал спекулянтом, и отец вышел на его след. Зависть, страх перед разоблачением и алчность – гремучая смесь. Виктор договорился с теми, кому он загонял «стингеры», что они уберут отца. А нас уверил, что отца убили иранцы, чтобы увести подальше от истины.

– Это тебе Петерсон сказал?

Я покачал головой.

– Петерсон этого сам не понял. И я тоже запутался, когда мадам Мехди упомянула, что отца сдал кто-то местный по имени Галиб. Но пока летел назад, у меня было время подумать. Я сложил все, что узнал от разных людей, и наконец увидел настоящую картину.

Я пересказал беседу с Петерсоном, умолчал только о предположении, что отец под пытками выдал «стингеры» людям Хекматияра. Она и без этого плакала все время, пока я говорил.

– Теперь ты понимаешь, почему Виктор не мог пойти с отцом. Плейсту нужно было алиби. Поэтому он сказал отцу, что обязан быть на другой встрече, Петерсону – что отец и не просил с ним идти, а мне потом наплел, что предлагал отцу пойти с ним, но тот якобы отказался. Ему приходилось выдавать разным людям разные версии.

– Но почему он так спешил, почему даже не дождался газыря?

– Он не мог ждать – опасался разоблачения. И надеялся, что в любом случае получит газырь от тебя или от Петерсона. Конечно, сам Виктор не собирался менять газырь на «стингеры». Иранцы никогда даже не слышали о Викторе фон Плейсте. Он только хотел завладеть газырем. Но когда Петерсон потребовал дать номера «стингеров», которые иранцы якобы готовы обменять на газырь, весь замысел Виктора рухнул. А сразу после этого Петерсон убрал его из Афганистана.

– Саша, а все это насчет Афганистана можно доказать?

– Боюсь, что нет. Кто теперь этим станет заниматься? Столько лет прошло. Да и все улики косвенные: здесь Виктор наврал, там ты помнишь телефонный разговор, Петерсон что-то там в своей записной книжке накалякал. Поди теперь докажи, что это Виктор выдумал поддельные номера «стингеров». – Она плакала, и я постарался ее утешить: – Мама, не плачь. Возмездие все-таки свершилось, Виктор мертв, убит полицией и больше никогда никому не причинит горя.

– Он не только убил Тему, он еще зачем-то выкрал у меня его письма. По сравнению со всеми остальными его преступлениями это совершенная мелочь, но это какая-то бессмысленная жестокость.

– Может, и не бессмысленная. Может, он боялся, что в этих письмах есть что-то, что способно всплыть. Что-то, что Виктор очень хотел сохранить в тайне.

– Саш, Тема о Викторе писал только хорошее. Всегда.

– Там могло быть что-то необязательно негативное. Что-нибудь, что никогда не вызывало у тебя ни малейшего подозрения. Что-нибудь маленькое, неважное. Незапоминающееся. А сейчас это стало важно.

– Сейчас стало важно? Спустя двадцать пять лет?

– Да. – Я кивнул. – Помнишь, что случается через двадцать пять лет?

Ей было не до головоломок.

– Что?

– В этом январе рассекретят все, что имеется в архивах ЦРУ о 1992 годе. Вместе с письмами эта новая информация могла стать для Виктора опасной.

– Например?

– Например, в самых тайных папках ЦРУ написано, что есть такое арабское имя – Галиб. А в совершенно секретном грифе сказано, что «галиб» по-арабски значит «победитель».

– Не дурачься. Объясни нормально.

– Я же сказал, что отца людям Хекматияра выдал некий Галиб.

– И что это доказывает?

– В том-то и дело, что само по себе это ничего не доказывает. Другое дело, если бы сохранились отцовские письма, в которых бы упоминалось, что афганцы называли Виктора Галибом.

* * *

Спустя две недели раздался звонок. Это была мадам Мехди:

– Искандер-джун, вы подарили мне прекрасный сценарий. Прекрасный. Думаю даже частным образом поставить его на своей маленькой сцене. Я очень благодарна вам за него.

– Не за что. Один ваш соотечественник, знающий толк в сценариях, как-то сказал, что все хорошо придуманное непременно станет явью. Он оказался прав.

Она усмехнулась:

– В благодарность я хочу рассказать вам кое-что, что облегчит вам жизнь. Это по поводу газыря. – Она сделала паузу, я догадался, что она зажигает сигарету. – Искандер-джун, рано или поздно все попадает в Сеть. В руки хакеров каким-то образом попала программа, в которую были заложены тайные особенности наследственной газырии Пехлеви. Их сразу отчеканили такое количество, что теперь за этот шахский подарок и фунт фиников не получишь.

– Значит, прадедов газырь теперь не имеет никакой ценности?

– Увы, ни малейшей.

Я от души поблагодарил мадам Мехди за эту чудесную весть.

Вечером в ресторане мы с коллегами обмывали награждение Соболевой почетным званием «Лучший резидент 2017 года».

Я провожал ее из ресторана до машины. Небо было чистым, звездным, влажный воздух пах солью океана. Мне в этот вечер везло напропалую: Катина машина стояла далеко, и она шла, держась за мой локоть. Я невольно напрягал бицепс и старался идти прямо, хоть голова и кружилась от выпитого и от аромата ее горьковатых духов.

– Повезло мне, что сегодня нет твоего вечного Дениса.

– Денис не мой, Денис папин. У папы были какие-то совершенно безумные представления о моей здешней жизни. Он начитался о бандах вроде группировки Мара Сальватруча и был уверен, что в страшном Лос-Анджелесе постоянно идет перестрелка. Папа отпустил меня сюда только с условием, что со мной всюду будет телохранитель.

Я чуть с шага не сбился, узнав, что Денис, оказывается, не был моим счастливым соперником. Чуть заметно прижал ее руку к себе, радостно заявил:

– Денис – прекрасный телохранитель и отличный парень. И папа был прав, в тебя действительно стреляли. Мне просто повезло поймать эту пулю. Я до сих пор чувствую себя виноватым.

– Ты ни в чем не виноват. Я сама напросилась тебе помочь.

Мы дошли до ее «Рендж Ровера». Она остановилась у дверцы и подняла лицо. Ветер трепал ее волосы, она смотрела мне в глаза. Я не выдержал:

– Катя, если ты сейчас же не сядешь в машину и не захлопнешь дверь, у тебя будут все основания нажаловаться больничной администрации на мои домогательства.

В ответ она поднялась на цыпочки, обняла меня, и я впервые после Панамы снова почувствовал теплую нежность ее губ. Но на этот раз я неистово целовал ее. И она в ответ целовала меня так, что администрация была бы вынуждена призадуматься, кого из нас обвинять в сексуальном домогательстве. Я не мог перевести дыхание, меня трясло как мальчишку.

– Поедем ко мне.

Она кивнула. Я с трудом заставил себя пройти к пассажирскому сиденью.

Зато потом мы не отрывались друг от друга до понедельника. Если бы я умел говорить на фарси, я бы сказал, что ее сад оказался самым зачарованным, самым свежим и самым манящим. В нем текли самые сладкие родники, пели самые чарующие птицы, росли самые дивные плоды. Я горел, как подожженная газозаправка. И Катерина, тихоня, не уступала мне в безумии.

Конечно, я знал, что постель не самое подходящее место, чтобы взвесить чувства. Но я был уверен, что впервые в жизни встретил человека, с которым не хочу расставаться никогда.

Все ночи этой осени состояли из счастья, оглушительного, как морской прибой, ласкового, как солнечное тепло на коже, и незаслуженного, как привязанность пса. Катя делала меня счастливым не только ночью. Утром я просыпался в хорошем настроении оттого, что сегодня увижу ее в больнице. Я встречал ее взгляд у операционного стола и был готов воскрешать умирающих. Мы почти не расставались. По вечерам я возил ее в рестораны или на концерты, и счастье сидело между нами. А неизменный Денис тащился на «Рендж Ровере» позади.

25 ноября мы праздновали ее день рождения. В ресторане «Спаго» я выложил на столик коробочку от Тиффани. Я знал, что она согласится, и все равно волновался. Она открыла коробочку, и лицо ее озарилось так, как будто там лежал зажженный фонарик, а не бриллиантовое кольцо.

– Катя, да? Скажи: да. – Она улыбалась, глаза у нее блестели. – Катя! Ты сперла мой газырь, ты сексуально преследовала беззащитного, наглотавшегося воды утопленника, ты цинично использовала меня в качестве живого щита. Как честный человек ты теперь обязана выйти за меня замуж.

Она засмеялась, прижала ладони к щекам. Один этот счастливый взгляд в моей бухгалтерии делал меня ее вечным должником.

– Саша, только при двух условиях.

Какие-то условия меня ни капли не удивили и не испугали. Конечно, за Катю следовало совершать подвиги. Так было даже интереснее. С ней я чувствовал себя рыцарем на коне, тореадором на арене. Ради нее я был готов убить дракона, победить колдовство, привезти то не знаю что.

– Саш, папе очень важно, чтобы я венчалась в Казанском соборе.

Я даже не помнил, когда последний раз был в церкви. Как большинство врачей, я был неверующим, но, разумеется, крещеным. Наша семья уже четыре поколения трепетно хранила все, что связывало нас с Россией: язык, культуру, веру. Может, именно потому, что мы уже не могли чувствовать себя полноценными русскими просто по факту жительства, мы цеплялись за все прочие признаки русскости. Венчаться в Казанском соборе мне, конечно, не показалось подвигом. Это представлялось необычным и романтичным.

– Папе это важно, потому что там еще до революции венчалась моя прапрабабушка, и папа мечтает возобновить традицию, а, кроме меня, больше некому.

– Катя, конечно, все семейные традиции будут соблюдены. При одном условии с моей стороны.

– Каком?

– Все расходы на поездку, свадьбу, венчание, торжество – все-все-все я беру на себя.

– Думаю, папе будет приятно вручить руку своей единственной дочери так, как полагается. Он не допустит, чтобы ты разорился на его фантазии.

Я не уступал. Вряд ли папа реально представлял себе расходы, связанные со свадьбой на другом материке.

– Катюша, пожалуйста, я так буду чувствовать себя гораздо спокойнее.

– Пожалуйста, позволь папе сделать так, как он всегда мечтал. – Катя вложила пальцы в мою ладонь. За этот жест я был готов позволить ее папе венчать нас хоть в соборе Парижской Богоматери. – И потом, – она хитро улыбнулась, – ты еще не знаешь моего папу. Он непременно воспользуется случаем поразить своих деловых партнеров: вышлет в Швейцарию частный самолет, будет их возить по каналам, кабакам и Петергофам, кормить на убой и беспощадно развлекать. Папа непременно превратит мою свадьбу в незабываемое приключение.

Катины слова требовали пересмотра моих представлений о финансовых возможностях этого питерского биолога. Я сдался.

– Значит, с тестем мне повезло? Он – как это говорится – крутой?

– Ты даже не представляешь, как нам обоим с ним повезло. И вовсе не потому, что крутой, а потому, что он замечательный человек и самый прекрасный на свете папа!

– Самому лучшему на свете папе ты еще просто не родила, Катька.

Она сразу включилась в эту глупую игру счастливых обрученных:

– Ты будешь водить наших детей в горы, и учить кататься на лыжах, и нырять…

Я откинулся на стуле, смял салфетку.

– Только если они сами этого захотят, и только если им понравится.

Она сразу все поняла. У нее снова заблестели глаза и затрепыхались брови.

– Боже мой. Да, никто никогда не бросит нашего ребенка на верхушке горы перед штормом. У наших будут самые любящие родители и нормальное счастливое детство в Санкт-Петербурге! И в британскую закрытую школу их никто не отошлет!

Подошел официант и разлил по рюмкам Dom Perignon. Когда он удалился, я тупо переспросил:

– Где у наших детей будет счастливое детство?

Брови сразу взметнулись умоляюще:

– Саша, вот это второе. Я мечтаю открыть бесплатную детскую клинику в Санкт-Петербурге. Я для этого училась, все было для этого. Я хочу работать там. Мне это страшно важно. Здесь полным-полно врачей, а там я могу стать незаменимой.

– А как же я? Как же мы? Вся моя жизнь здесь.

Она заторопилась, принялась убеждать так сбивчиво, что было понятно, что она об этом уже давно думала:

– Ты, разумеется, найдешь себе работу! Или будешь прилетать ко мне. Мы оба будем летать. – Я был так поражен, что онемел на минуту. Она продолжала уговаривать: – Уверена, что мы сможем делить нашу жизнь между Питером и Эл-Эй.

– Кать, это невозможно. На мне висят долги за учебу, ипотека за дом. Я не могу бросить клинику, и я обязан работать в «Рейгане». Я только сейчас с неимоверным трудом выкроил три месяца в Нигерии с «Врачами без границ». Я мог бы приезжать в Санкт-Петербург пару раз в году на неделю, и то, если визу дадут. Но больше не получится.

– Я буду часто приезжать к тебе. – Она сжала мою руку: – Я буду часто-часто приезжать к тебе.

– Нет, я хочу тебя всегда со мной. Я не готов жить в постоянном ожидании. И дети, где будут жить дети?

– Тогда вернись в Россию со мной. Что тебе здесь? Светлана Сергеевна с Патриком. Моя больница даст тебе прекрасную зарплату.

– Спасибо. Я вижу, папа может купить и Казанский собор, и меня. Но это не так просто, Кать. Я четвертое поколение эмигрантов. Мне страшно приятно, когда все вокруг говорят по-русски, но вернуться насовсем – это как дельфину вернуться на сушу или слону в море.

Ужин прошел натянуто. Мне надо было как-то справиться с этой новостью. Почему я до сих пор был так уверен, что она собирается остаться в Америке? Конечно, я и не думал отчаиваться. Такая любовь, как наша, превозможет любые препятствия. Катя передумает.

Но она упорствовала, и все повисло в воздухе. Я думал об этом постоянно, и от этих мыслей мне физически становилось дурно. До сих пор мне казалось, что ради нее я готов своротить горы. Но даже ради нее я не мог бросить собственную жизнь и начать жить другой. Не мог. Это был вопрос верности самому себе. Я очень тяжело и долго боролся за право быть тем, кто я есть, и находиться там, где я был.

Для нее вопрос стоял так же. Каждый из нас сам выбрал свои обстоятельства. Каждый тянул на себя, надеясь, что другой не устоит и уступит.

Сначала она спрашивала, и я отделывался невразумительными ответами. Однажды даже напомнила о приюте, который открыл для сирот мой прадед. Я счел это ударом ниже пояса. Она перестала задавать вопросы, только сказала, что 22 декабря на две недели улетает в Питер – провести праздники вместе с родителями.

Нам обоим стало ясно, что решение должно быть принято до тех пор. Эта мысль тревожила, как позывные SOS. Тянуть дольше было невозможно. Обоим эта дыба страха и надежд выворачивала душу. Но по-прежнему никто из нас не сдавался.

В последний вечер перед ее отъездом мы поехали в оперу. Давали «Дидону и Энея». На сцене Дидона навеки прощалась с Энеем:

О, дай мне руку, дай мне руку.

Забудь судьбу мою,

Но помни, помни, помни меня…

Катя стиснула мне руку, лицо ее было мокрым от слез. Дидона рыдала, и Катины плечи дрожали.

Но клятву дай: любовь мою

На дне души храня,

Любовь, любовь мою, любовь не забывай[3].

Мы молча вышли на улицу. По дороге говорили о каких-то посторонних вещах. Мы оба надеялись, что другой не выдержит пытки и уступит.

Я еще надеялся убедить ее в постели. В ту ночь каждый из нас был коварным, как речь адвоката, страстным, как мольба о помиловании, и беспощадным, как Эней. Мы заснули только перед рассветом.

Катин рейс был ранним. Сквозь сон я слышал, как она встала, ушла в ванную. Зашумела вода в душе. Она должна была разбудить меня, я хотел отвезти ее в аэропорт вместо Дениса.

Дверь ванной открылась, пахнуло мылом и зубной пастой. Шуршала одежда. Тайком я приоткрыл один глаз и сквозь ресницы видел ее. Она причесывалась. Никогда раньше я не слышал такого женственного звука, как этот звук щетки, скользящей по ее мягким, душистым, длинным волосам.

Она повернулась, я поспешно закрыл глаза. Было тихо. Я знал, что она опустила руку с щеткой и смотрит на меня. Лежал и притворялся, что крепко сплю. У меня не хватило бы сил ни на что другое. Ждал. Сейчас она подойдет, поцелует, кожу защекочут кончики ее волос. Я обниму ее, и наша любовь восторжествует над всеми обстоятельствами.

Потому что сильна как смерть любовь.

Она едва слышно вздохнула. Что-то зашуршало, тихо стукнула закрывающаяся дверь. Катенька, Катюша, душа моя! Я даже не слышал, как она спустилась по лестнице, такими легкими были ее шаги, когда она покидала мой дом.

Я подтянул к себе ее подушку, пахнущую родным цитрусово-розовым ароматом. Приоткрыл правый глаз, взглянул на часы. До отлета еще три часа. Еще три часа до капитуляции. Телефон включен. Партия еще не проиграна, еще посмотрим, у кого первым сдадут нервы.

Тегеран, 1920 год

Снег на вершинах хребта Эльбурса с каждым днем отступал все выше. По нему Александр следил за тем, как к Тегерану приближается весна. Он запер деревянную дверь клиники и пошел через стылый сад к дому. Над головой кричали вороны, под ногами скрипел гравий, на голых ветвях сирени вылупились набухшие почки, с улицы доносился шум весеннего паводка в арыке.

За осень и зиму многое изменилось. Денстервиля сменил другой британский генерал, Эдмунд Айронсайд. В ноябре Айронсайд убедил Ахмад-шаха уволить последних русских офицеров Казачьей бригады, а когда повстанцы Кучек-хана вместе с подкреплениями Красной армии в самом деле собрались двинуться на столицу, Айронсайд поставил во главе бригады единственного сильного человека, способного, по его мнению, спасти Иран от большевистской опасности, – Реза-хана. К тому времени сертип уже стал генералом.

В феврале генерал Реза-хан ввел свою дивизию в Тегеран и установил военное положение. «Для спасения монархии и порядка» были произведены некоторые аресты среди политической верхушки. Ошалевший от смуты и страха перед интервенцией город воспринял новую власть как наименьшее из возможных зол, и Ахмад-шах беспрекословно назначил Реза-хана военным губернатором и главнокомандующим. Премьер-министром Реза-хана стал Зия ад-Дина Табатабаи, так и оставшегося прихвостнем Табакой. Но о том, чтобы Персия превратилась в колонию Британии, больше не было и речи. Реза-хан – теперь он носил титул сардар сепах – сумел подписать мирное соглашение даже с советской Россией. Реза-хан добился стабильности и потому в глазах всех, от британцев до шаха, выглядел спасителем Ирана.

В начале марта Воронин увидел его впервые после июньских событий. В тот день доктор вышел из лавки жены и под мелким дождем спешил по бульвару Фирдоуси. Рядом с ним со скрежетом затормозил «Форд» модели «Т», обдав веером грязной воды. В автомобиле сидел генерал, из-под блестящего козырька кепи торчали внушительный нос и жесткие черные усы. Шофер за рулем смотрел строго вперед. Реза-хан уже приобрел все атрибуты диктатора.

– Доктор Воронин, рад вас видеть, – сказал он с отеческой суровостью.

– И я вас, сардар сепах. – Воронин снял шляпу, хоть дождь уже хлестал вовсю.

Реза-хан сказал по-русски:

– Рихтер застрелен в Кабуле.

Он поднял тяжелый взгляд прямо на Александра, и в угольных глазах Александр узнал ответную радость.

– Собаке собачья смерть, – сказал он с облегчением.

Реза-хан кивнул, чуть заметно улыбнулся, взглянул на часы, сменил регистр на строго официальный:

– Искандер-джун, мне нужен знающий врач, на которого я могу положиться.

– Почту за честь, сардар сепах.

Реза-хан коротко кивнул, он и не ждал другого ответа. Снова помолчал. Он сидел сухой внутри машины, это Александр стоял под проливным дождем. Наконец прозвучало:

– Я вас до сих пор не поблагодарил.

– Вам не за что благодарить меня, сардар сепах.

– Не скромничайте, Искандер-джун, скажите, что я могу для вас сделать. – Голос был начальственный, строгий. – Пожалуйста, поскорее, я тороплюсь.

– Одного такого вашего намерения для меня более чем достаточно.

Реза-хан нетерпеливо махнул ладонью, обтянутой черной перчаткой.

– Бросьте этот тааруф.

Тааруф, бесконечный протокол персидской вежливости, требовал отказываться, даже когда ты хотел согласиться. Александр вспомнил залепленное мухами лицо мальчика у паперти.

– Если вы настаиваете, сардар сепах, помогите нам открыть сиротский дом при русской богадельне. Там будут и иранские дети.

Реза-хан молча смотрел перед собой. Дождь лил все сильнее, вода уже затекала за шиворот. Александр добавил:

– Мы будем заботиться и об осиротевших детях погибших солдат. Я знаю, что, как правило, родные берут детей, но все же солдатам будет легче на душе, если они будут знать, что их детям не придется побираться и для них существует приют.

– Я постараюсь изыскать средства, хотя сами знаете: денег нет и взять их пока неоткуда. Но я хочу сделать что-то для вас лично, Искандер-джун.

– Спасибо, сардар сепах. Мне ничего не нужно, правда.

Реза-хан нахмурился:

– Если я предлагаю вам что-либо сделать для вас, это значит, я хочу это сделать!

Видимо, его не устраивало быть обязанным своим оправданием кому-либо. Должно было быть ясно, кто здесь кого имеет право облагодетельствовать. Александр был бы рад возможности пользоваться книгами в личной библиотеке шаха и одалживать некоторые из них домой, среди них было множество интересных и иногда полезных медицинских трудов. Он мог бы попросить хороший цейсовский микроскоп. Но он молчал. Он спас Реза-хана от обвинения в убийстве его командира. Теперь Реза-хан стал спасителем Ирана и с каждым днем превращался во все более могущественного человека. Может, это было лучшим решением для Ирана, может – наименьшим злом. Но Воронин не хотел, чтобы Реза-хан заплатил ему за смерть Турова, за свое возвышение. Доктора Воронина все устраивало таким, как оно было.

– Спасибо, – ответил он вежливо, но твердо. – Когда-то в Реште вы отбили мой госпиталь от бандитов. Вы вызволили меня из назмие. Это я ваш должник.

Реза-хан откинулся на сиденье, «Форд» послушно тронулся, но через несколько метров остановился и дал задний ход. Из окна высунулась рука в черной лайке. Сардар сепах протянул Воронину маленький серебряный цилиндрик:

– Искандер-джун, возьмите этот газырь. Это не дорогая вещь, но ей нет цены. Моя семейная реликвия. Газырь Реза Пехлеви может получить только такой человек, которому Реза Пехлеви полностью доверяет. Храните его на память от меня. – Помолчал и без явной связи добавил: – Мой отец умер, когда мне не было и года.

После той встречи Воронин регулярно осматривал сардара сепаха, но никаких личных разговоров между ними больше не было. Врач следил, чтобы организм пациента функционировал исправно, а хозяин организма, Реза-хан Пехлеви, поднимался по ступеням власти и неуклонно вел Иран к централизации, милитаризации и индустриализации. И без осмотров было ясно, что Реза-хан уже давно не Маугли-сирота, а могущественный Шер-хан.

Александр прибавил шаг. Прошлой ночью прошел легкий дождь, земля была влажной и пахла по-весеннему, а воздух был сырым, прохладным и тревожным, с горьковатым запахом кипарисов. В окнах дома горел свет. Там ждала Елена с ужином. А после ужина он сядет в свое любимое кожаное кресло, обитое по краям латунными гвоздиками, из-под зеленого абажура на книгу ляжет круг теплого света, и пересыпом веков зашуршат страницы «Шахнаме».

Лос-Анджелес, 2017 год

Все документы в архивах ЦРУ за 1992 год были рассекречены 31 декабря 2017 года. Через несколько минут я уже был на их официальном сайте. Для меня не существовало лучшего способа распроститься с этим годом, чем потребовать предоставить мне согласно закону о свободе информации все документы, касающиеся деятельности организации в Афганистане в 1992 году.

Я читал и перечитывал бесконечные файлы, высылал все новые и новые запросы, копировал документы, написанные на пушту, урду, арабском, фарси, на всех языках этого региона, и пересылал их переводчикам. В стоге сена я искал иголку – письмо иранцев к американцам, в котором бы сообщалось, что некий Галиб помог людям Хекматияра заманить в ловушку и убить сотрудника ЦРУ по имени Артем.

Я так и не нашел такое сообщение. Зато спустя три недели нашел кое-что другое, что не оставляло сомнения, что мадам Мехди говорила чистую правду. Это было донесение местного коллаборанта, сообщавшего, что некий немец по прозвищу Галиб продавал людям Хекматияра «стингеры» по двести тысяч долларов за штуку.

Спустя четверть века некого было спрашивать, куда подевалось письмо иранцев и почему ЦРУ не занялось расследованием спекуляции «стингерами» еще в 1992 году. Может, немца Галиба не нашли, а может, и не искали. Может, голословное сообщение не вызывавшего доверие источника сочли недостоверным, а может, решили, что от расследования действий Хекматияра, вскоре ставшего премьер-министром Афганистана, выйдет больше вреда, чем пользы.

Виктора-Галиба уже не было на свете, бывшие полевые командиры лежали в земле или стали политическими деятелями, бывшие оперативники давно написали свои мемуары, иностранные агенты давно служили другим хозяевам. Четверть века спустя не было никакой надежды, что в стране, где уже сорок лет не утихает гражданская война, удастся поднять это дело.

Но я обелил имя своего отца, отвел от него все подозрения в слабости и не позволил его убийце топтать землю.

Газырь лежал перед фотографией цвета сепии, на которой лейб-медик иранского шаха Александр Воронин уже почти сто лет вглядывался в окуляр микроскопа, чуть поджав угол рта. Мне показалось, что прадед улыбается.

Сноски

1

Парламент.

2

«Тесла» – популярный спортивный электромобиль, спрос на который намного превышает предложение.

3

Перевод Юрия Димитрина.

Content

Мария Шенбрунн-Амор
Дар шаха

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Тегеран, 1920 год

Лос-Анджелес, 2017 год

Сноски